Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...не от руки неприятеля принять смерть, а от
своей озлобленной черни. Но как моя Вера, моя наивная, слабая, беззащитная
Вера?! Где укрыть ее, как оборонить от опасности?!
В первой половине октября установилась вдруг очень хорошая погода. Солнце
пригревало почти по-летнему. И вот в одно теплое лучезарное утро явилась к нам
делегация крестьян. Вызвали меня с женой. Мы вышли, остановились на ступенях
парадного подъезда. Я был в военной форме.
Мужиков - полтора десятка. Почти все пожилые, бородатые, они сгрудились плотной
толпой, выдвинув вперед бойкого крестьянина лет тридцати, с шальными блудливыми
глазами, с всклокоченными волосами. Одежда - старая солдатская гимнастерка и
шаровары - порвана в клочья, будто собаки драли, сквозь прорехи желтело грязное
тело. Мог бы хоть заштопать, латки пришить. Но он даже вроде бы рисовался,
гордился драньем и грязью, как рисовались юродивые, старавшиеся в самоуничижении
перещеголять один другого.
Заговорил крестьянин вполне здраво и даже с претензией на городской манер, и я
подумал, что это "отчаянная голова", какие есть в каждой деревне, которых
осторожные мужики выпускают на ударную позицию для разведки, для выяснения
обстановки. А сказал он примерно следующее:
- Барин и барыня, вы на нас не серчайте, мы к вам с добром пришли. Гля-ко, сколь
вашего брата вокруг пожгли и поубивали, а вы у нас милуетесь, как у Христа за
пазухой. Сами мы вам бед не чинили и другим не дозволяли, потому как на барыню
нам грех зуб точить, справедливая барыня. И ты, барин, от войны раны залечивал,
это мы с полным пониманием. Но теперича кончилось ваше время насовсем. Если не
мы, то другие вас раскурочат и добычей попользуются, а нам это невтерпеж, потому
как богатство в имении испокон веков нашим трудом наживалось. Вот и порешили мы
всем миром заявить мультиматом, - мужичонка оглянулся горделиво: какое слово
выдать сумел! И продолжал: - Примайте наш мультиматом без всякой ругани. Чтоб
через двадцать четыре часа... Берите два тарантаса, две пары коней. Вещи,
которые с собой поднимете, разрешаем... Разве это не по справедливости? -
мужичонка, лихо подбоченясь, глядел на меня, а лицо выдавало беспокойство и даже
страх. Что-то теперь будет? И остальные крестьяне замерли в тесной куче, будто
испуганные собственной смелостью.
Я не сразу осознал услышанное. Как-то нелепо, глупо все было. Такое чудесное
чистое утро - и напыщенная болтовня драного крестьянина, выгонявшего нас из
дома. Не укладывалось в голове, что лишаемся мы привычного пристанища, дорогой
нам обстановки, вещей. Нас просто вышвыривали. И кто? Безликое мужичье! Грохну
сейчас из револьвера поверх голов - и исчезнет, пропадет это стадо.
В ту секунду, когда рука сама потянулась за оружием, почувствовал я вдруг легкое
пожатие пальцев Веры, и сразу пресекся порыв: подумал, что станет с ней?
- Скажи им, завтра уедем, - попросила она. - Утром. Так будет лучше.
Я молчал, ошеломленный происходившим. И лишь после того, как Вера повторила свою
просьбу, шагнул к мужикам.
- Ну, благодарите барыню... Только ради нее... Завтра нас здесь не будет. А
теперь вон с глаз моих!
Крестьяне попятились, кланяясь, и ушли. А ближе к вечеру появились четверо
молодых мужиков в солдатских фуражках и с винтовками. Скорее всего - из
дезертиров. Они взяли под охрану конюшню и скотный двор, но в дом не входили.
Нет нужды описывать наш скорбный отъезд. Скажу только о том, какой умницей
оказалась моя милая Вера, открывшаяся мне в тот раз еще с одной стороны. Ведь ей
было, конечно, тяжелей, чем мне. Имение-то принадлежало Вере, здесь она выросла,
это было ее наследство, ее приданое.
Вещи наши были уложены в две повозки (мизерная часть того, что хотелось бы
захватить), мы уже готовы были тронуться в путь, когда из деревни хлынули мужики
и бабы и, не дождавшись нашей отправки, распространились по всей усадьбе, начали
дикий, алчный грабеж. Я старался не смотреть по сторонам, не обращать внимания
на восторженные вопли, стук топоров, мычание испуганных коров; торопил конюха,
уезжавшего с нами, но у него, как на грех, что-то не ладилось.
- Коля, подойди, здесь очень интересно, - позвала Вера.
Я подумал, что она отвлекает меня, видя мое взвинченное состояние.
- Оставь, пожалуйста... Нам придется перепрягать лошадей.
- Ты все же взгляни, - попросила она. - Это совершенно неповторимо.
Я поспешно направился к ней. Да, черт возьми, безобразие невероятное! Доброе
милое гнездо наше выворачивали наизнанку грубые, нахальные руки. Возле клумбы,
прислоненное к стволу старого клена, стояло большое венецианское зеркало в
массивной резной раме из черного дерева: шедевр итальянских мастеров середины
восемнадцатого века, с большими предосторожностями доставленное когда-то в
Россию и высившееся у нас в гостиной от пола почти до потолка. Как только
умудрились вытащить его из дома: вероятно, через большое арочное окно.
- Посмотри, посмотри, пожалуйста, - настаивала Вера.
Я увидел в зеркале ее усталое, бледное лицо, резче проступила на нем черная
родинка над правым глазом, ближе к виску. Грустно и извиняюще улыбнулась жена.
- Надо спешить, - сказал я ей, - покончить со всем этим.
- Милый, ты не на меня гляди. Ты посмотри, всмотрись, - повторила она последнее
слово. - Это же картина в раме.
Что там еще? Огромный простор вмещало зеркало. Синее небо, желтый белоколонный
фасад нашего дома, склон холма, уголок леса, необъятные дали, дорога к
деревне...
- Великолепное историческое полотно, - горечь и восхищение звучали в голосе
Веры. - Если бы это остановить, запечатлеть... На дороге-то что творится! А
жанровые сценки! Ты оцени, милый, это же для кисти великого мастера!
А, вот она о чем! О мужиках и бабах, муравьиной цепочкой растянувшихся по дороге
от холма до самой деревни. Вели наших лошадей, гнали коров, коз, несли кур и
гусей, и все это с вороватой поспешностью, с опаской, как бы не отняли те, кто
сильней. И доски тащили, и двери, и оконные рамы, какие-то мешки, ящики, узлы. А
фон - чистейшей синевы небо. И рама, с четырех сторон отсекающая "кусок жизни".
Впрочем, картина была бы неполной, если бы я ограничил свое перечисление, не
сказав о "переднем плане", отражавшемся в зеркале.
Две бабы мутузили друг друга, вцепившись в волосы - не поделили перину: вокруг
вихрился пух. Пьяный распоясанный мужик с ночным горшком на голове нес в одной
руке японскую этажерку из бамбука, а в другой - бронзовый подсвечник. У крыльца
самодовольно улыбалась круглощекая девка, напялив поверх сарафана кружевной
пеньюар.
Нет, просто невыносимо было терпеть этот вандализм. Все, что десятилетиями со
вкусом, обдуманно собиралось в доме и вместе представляло большую ценность,
начиная от библиотеки и коллекций до венецианских зеркал, сейчас ломалось,
рассыпалось, растаскивалось по мелочам, было обречено на уничтожение. И видеть
это в красивой раме было особенно горько и стыдно.
- Разбить? - спросил я жену.
- Зачем? - успокаивающе улыбнулась она. - Пусть сами на себя смотрят. По-моему,
некоторым из них становится совестно.
Для нее это имело значение?!
Скорей бы уехать! Я боялся, что не выдержу, сорвусь. В тарантасе у меня лежали
гранаты и карабин. А Вера, угадав мое состояние, взяла меня за локоть, чуть
прижалась ко мне, заглянула в глаза, спросила:
- Знаешь, милый, почему я не очень волнуюсь?
- Думаешь, это ненадолго, скоро вернемся сюда?
- Нет, Коля, совсем нет, - застенчиво улыбнулась она и, приподнявшись на
цыпочки, сообщила тихо и радостно: - У нас будет ребенок!
Если бы весь холм с домом и парком взлетел бы вдруг на воздух с треском и дымом,
я не поразился бы так, как поразился в тот момент словам милой моей Веры! И едва
схлынуло потрясение, первой четкой мыслью было: не ошиблась ли она?
- Ты совершенно уверена?
- Да, Коля, да! Пока были сомнения, я молчала.
- Я просто не знаю... Я не могу выразить...
- Не совсем ко времени, - сказала она, - но тут уж ничего не поделаешь.
- Какая ты умница! - поцеловал я ее хрупкую, почти невесомую руку. - Сейчас это
наоборот гораздо важнее, чем когда-либо.
- Почему, Коля?
- У нас появилась цель, появился ориентир.
- И не надо принимать близко к сердцу все остальное, разные неприятности,
правда? - словно убеждая себя, сказала она. - Ты согласен?
- Конечно, - ответил я голосом, обретшим привычное уверенное звучание. - Теперь
мы будем думать о будущем. Теперь у нас есть будущее!
3
Меня поймут люди, которые, несколько лет находясь в супружестве, хотели иметь
ребенка и не имели его, сами испытали непроизвольное нарастающее беспокойство и
даже страх: вдруг у нас с любимой женщиной ничего не сможет получиться? Чья
вина? И что же нам делать? Признаюсь, я не раз задумывался об этом. И Вера
потом, когда мы уже приехали в Москву, сказала мне: очень угнетало ее то, что
никак не может понести ребенка, усиливалось ощущение неполноценности,
пустоцветности. Теперь в этом отношении все стало на место - забота о Вере,
тревога о ее здоровье отодвинули на задний план другие события, переживания.
Теперь в этом отношении все стало на место - забота о Вере, тревога о ее
здоровье отодвинули на задний план другие события, переживания. Может быть,
чрезмерное беспокойство о Вере как раз и привело к ужасной трагедии, может, надо
нам было жить рядом, не разлучаясь, вместе переносить трудности, не ища
лучшего?! Но очень уж я любил Веру, очень хотел, чтобы не испытывала она
неудобств и стеснения.
В Москве было холодно и голодно. Очень голодно. Рабочим выдавали хоть небольшой,
но все же паек. Изворотливые дельцы, торгаши пользовались услугами спекулянтов.
Хуже всех было таким, как мы, то есть людям, не привыкшим заботиться о себе и
вдруг оказавшимся на обочине жизни. Мы были, если и не обязательно врагами, то,
во всяком случае "чужими" для новой власти, наши знания, наш опыт (в том числе и
военный) словно бы вообще не требовались ей. А ловчить, изворачиваться,
унижаться ради куска хлеба мы не умели, да и достоинство не позволяло. Пользуясь
этим, какие-то темные личности увивались возле развенчанных аристократов,
перепродавали, меняли на продукты, на дрова их ценности, безбожно обманывая при
этом непрактичных людей.
Знакомых в Москве оказалось мало, да и жили они замкнуто, занятые своими бедами
и заботами. Чувствовали мы себя одинокими и очень обрадовались, встретив здесь
Матильду Васильевну. Как и прежде, активность, жажда деятельности били в ней
через край. К происходившим вокруг событиям она относилась с насмешкой.
Революция? Ни одна порядочная страна не обошлась без таких потрясений. Во
Франции этим революциям счет потеряли. Постреляют, побесятся, посуетятся - и все
возвращается "на круги своя". Частичное перераспределение богатств и привилегий
в пользу новых энергичных людей - вот что это такое. Надобно не терять голову и
не лезть в драку, если не знаешь точно, за что следует драться. А таким, как мы
(подразумевалась беременность Веры), вообще следует спокойно жить-поживать гденибудь
в богоспасаемом захолустье, ожидая прибавления семейства.
Она, конечно, во многом была права, но легко ей было рассуждать о
"перераспределении" богатств, имея капиталы, вложенные в кофейные плантации
Бразилии и какие-то рудники в Африке. Там ничего не "перераспределяли".
Матильда Васильевна и прежде относилась к нам с большим расположением, а теперь,
прочувствовав наши трудности, прониклась такой заботливостью, что мне
становилось просто неловко от ее хлопот. То, что я сделал когда-то по ее просьбе
для Джугашвили, не шло ни в какие сравнения с тем, что делала она для нас. Такая
уж это была увлекающаяся натура, ее всегда бросало из одной крайности в другую.
А тут еще воспоминания о собственной московской молодости, об утраченном ребенке
- это притягивало ее к нам. Для нас же, не имевших родственников, забота
старшей, знающей женщины представлялась ценной во всех отношениях. Тогда я еще
не понимал, что чрезмерной предприимчивости, энергичности надобно опасаться не
меньше, чем бездеятельности и равнодушия.
Когда-то в начале зимы, когда клонился к концу хмуренький снегопадный день,
Матильда Васильевна явилась к нам в неурочный час весьма веселая и возбужденная.
Прямо с порога сообщила: завтра утром отправляется поезд на юг, к Ростову-наДону.
Несколько вагонов идут с особой охраной, в них едут семьи французских
дипломатов и коммерсантов. Пришлось изрядно похлопотать, чтобы получить два
места в купе (о том, каких денег ей это стоило, Матильда Васильевна даже не
упомянула). А Ростов - это благословенный край. Во всяком случае оттуда рукой
подать до тихого изобильного Новочеркасска, где поддерживает твердый порядок
донской атаман Каледин и куда отправилось уже много хороших семей. А если не
Новочеркасск, то Кавказ, где у нее есть гостеприимные родственники. Куда бы ни
ехать, везде будет теплей, сытней и безопасней, чем в Москве, и, конечно же,
она, Матильда Васильевна, ни на минуту не оставит Веронику без своего внимания.
- А что же я? Останусь здесь?
Матильда Васильевна ответила, что мне лучше не рисковать. Теперь офицеры
стремятся на Дон, к Каледину. Большевики стараются воспрепятствовать этому. И
солдатня совсем распоясалась, офицеров выбрасывают из вагонов, даже убивают.
Очень опасно. А с женщин какой спрос? Тем более, что вагон-то дипломатический. Я
же приеду на юг при первой возможности, как только поулягутся страсти
разбушевавшейся черни, и большевики или какая-то другая власть покончат с
анархией и беспорядком.
Не хотелось мне расставаться с Верой, да и ей со мной тоже, но доводы Матильды
Васильевны представлялись нам разумными. Тем более, что жить в Москве
становилось невыносимо. С едой мы еще перебивались, кое-как расплачиваясь
фамильными драгоценностями, но холод в доме стоял невозможный, наш верный конюх
Игнат, оставшийся с нами, при всем старании не мог разыскать достаточно дров.
Сказалось и мое отношение к генералу Каледину. Я знал его как человека
порядочного, рассудительного, твердого в своих убеждениях, не способного кривить
душой. Помня о том, что генерал всегда высказывал мне свое расположение, я
написал ему коротенькое письмецо с просьбой, поелику возможно, принять участие в
судьбе моей жены, находящейся теперь в особенном положении. И добавил, что при
первой же возможности последую за ней и сочту за особую честь представиться
уважаемому генералу.
С тем и отпустил я Веру вдаль, в неизвестность. А сам, помучившись первые дни
одиночеством, задумался над дальнейшей своей участью. Надо было как-то
определяться, но я совсем потерялся в хаосе событий и не способен был понять,
где правда, где кривда, в каком строю мое место. Тогда и пришла мысль: разыскать
человека, чей разум, чьи скромность и порядочность ценил я несравнимо высоко,
чьи полководческие способности считал самыми совершенными - Алексея Алексеевича
Брусилова.
Давно подмечено, что у людей особых, незаурядных, жизнь складывается необычно,
во всем выделяя их из мельтешащей массы. Обязательно то в одном, то в другом
повернет их судьба противу стандартов и правил. Алексей Алексеевич десятки лет
провел на военной службе, сражался с турками в передовых отрядах, всю германскую
находился на фронте и ни разу не был ранен, контужен или хотя бы поцарапан пулей
или осколком, кои во множестве проносились мимо него! А теперь, в декабре 1917
года, я с большим трудом разыскал Брусилова в лечебнице Руднева, прикованным к
постели после сложной операции.
Зачесанные назад волосы его стали совсем седыми, как и усы. Высокий, выпуклый
лоб придавал вид мудреца. Глаза очень внимательные, живые: в них сразу
отражалось настроение Алексея Алексеевича; они засветились радостно, когда он
увидел меня.
В небольшой палате генерал лежал один, и мы могли беседовать с полным
откровением. Улыбаясь, Брусилов говорил мне, что во время войны его не оставлял
вопрос: когда же получу свое? Даже неловкость испытывал: столько людей погибло,
столько искалечено было при исполнении его приказов, а он, их начальник, словно
заговоренный. Право, неудобно. А уж когда взял отставку и поселился в Москве,
думать о своей порции металла перестал. Но в ноябре дом его, что неподалеку от
штаба Московского военного округа, оказался в центре боевых действий. Стреляли
из винтовок красные, а белые - даже из пулемета. Повышибали стекла. А вечером 2
ноября мортирный снаряд пробил три стенки и разорвался в коридоре, который делил
квартиру на две части. Осколки перебили Алексею Алексеевичу правую ногу ниже
колена.
- Чей был снаряд? - спросил я.
- Какое это имеет значение? Важно то, что я все-таки получил порцию и буквально
с доставкой на дом, - он засмеялся. - Поверьте, очень мучительно было, да и
сейчас болит и заживать будет долго, но на душе, ей-богу, спокойнее стало. Я
свое получил, - повторил Брусилов.
- Во время этих боев вы не выходили из квартиры?
Алексей Алексеевич понял подоплеку моего вопроса, строгость появилась в глазах.
- Нет. Я твердо решил не примыкать ни к той, ни к другой стороне. Вам известно,
что я всегда был противником излишнего и бессмысленного кровопролития, даже на
войне. Тем более, если льется наша славянская кровь... И еще - мое звание, мое
положение недавнего Верховного Главнокомандующего. Ко мне являлись офицеры и
генералы, являлись представители офицерских организаций. Им нужен мой авторитет,
чтобы повести за собой колеблющихся. От моего неверного шага могли пострадать
сотни людей. А я против междоусобицы, я остаюсь в стороне, нисколько не
заботясь, что об этом подумают другие. Мне важен результат. Больше того, я
пытаюсь мысленно приблизиться к рабочим и крестьянам, к нынешним революционерам,
чтобы понять их.
- Какие-то выводы уже сделаны?
- Нет, - сказал Брусилов. - Понять их мне трудно. Я не сочувствую тем, кто
разжигает братоубийственную борьбу. Но я считаюсь с интересами народа и твердо
знаю: кто выступает против него, под любыми лозунгами и любыми фразами, - тот
авантюрист. Правда, в конечном счете, всегда за народом, этому учит история.
- А мы с вами, вот вы, я, наши родные, знакомые - разве мы не народ? - Я всегда
раздражался, если о народе говорили, подразумевая лишь необразованные, темные,
безликие массы и оставляя за пределами этого понятия людей моего круга, нашу
многочисленную интеллигенцию, военных, предпринимателей. Ванька-сапожник - это
представитель народа. Тот же самый смекалистый Ванька, открывший сапожную
мастерскую, заслуживший уважение всего квартала, - это уже не народ, а
эксплуататор...
Брусилов ответил, подумав:
- Мы с вами принадлежим к очень небольшой части населения, которая, в силу
разных обстоятельств, руководила, направляла жизнь государства, вырабатывала
политику. Причем в последние десятилетия делала это настолько скверно, что
завела страну в военный и экономический тупик. Против этого утверждения вы не
возражаете?
- Нет.
- Следовательно, должны прийти новые руководители, более отвечающие духу
времени. Кто? Этого я не знаю.
Алексей Алексеевич откинулся на подушки. Разговор утомил его, и я почел за
должное откланяться, пообещав вскорости вновь навестить генерала. Уже у самой
двери услышал неловкое покашливание и оглянулся. Казалось, он хочет сказать еще
что-то.
- Слушаю вас.
- Николай Алексеевич, голубчик, не сочтите за труд, проведайте моего Алешу. Помоему,
у него плохо.
- Разве он здесь ? - обрадовался я. - Где живет?
Брусилов назвал адрес.
Сложные взаимоотношения Алексея Алексеевича с его единственным сыном всегда были
не очень понятны мне. Видел только, что они доставляли Брусилову серьезные
огорчения. Это представлялось тем более странным, что оба они - и отец и сын -
были людьми добропорядочными, сердечными, бескорыстными.
С чужих слов я знал, что Алексей Алексеевич горячо любил свою первую жену и был
с ней совершенно счастлив. Но, имея слабое здоровье, она часто и подолгу болела,
а затем скончалась, оставив Брусилова-старшего с ребенком.
Второй раз женился Алексей Алексеевич поспешно и странно. В молодости когда-то
нравилась ему совсем еще юная девица Надя Желиховская. Запало в память первое
чувство: года через три после смерти жены разыскал генерал Брусилов в Одессе
Надежду Владимировну и обвенчался с ней. Но семьи у них, по-моему, не
получилось. Для себя, для собственного удовольствия жила Надежда Владимировна,
мало заботясь о душевном состоянии и бытовом устройстве нашего талантливого
полководца. Купаясь в лучах его славы, занималась благотворительностью,
госпиталями, пожертвованиями, любила быть на виду, порхать среди людей своего
нового круга. Дорвалась одесская заурядная дама до высокого общества и утратила
чувство меры. И с Алешей Брусиловым-младшим общего языка не нашла. Впрочем - и
не искала, стараясь лишь отдалить его от отца.
Алеша Брусилов окончил Пажеский корпус, стал корнетом лейб-гвардии
конногренадерского полка и одно время по молодости лет вел жизнь беззаботную,
легкую, как, впрочем, почти все гвардейские офицеры такого возраста. Скромный же
его отец огорчался. Особенно, когда Алексею из-за разных неприятностей пришлось
даже на некоторый срок оставить военную службу: ведь Брусилов видел в сыне
наследника и продолжателя своих дел.
Мы с Алешей встречались в Петербурге, были коротко знакомы, и потому я
обрадовался возможности вновь увидеть приятеля. И не только Алешу, но и его
избранницу хотел посмотреть. Совсем недавно Матильда Васильевна с явным
огорчением рассказывала нам с Верой о том, как сын знаменитого генерала,
блестящий жених перед самой революцией взял да и обвенчался вдруг с девицей
молодой, смазливой, но чужого круга, к тому же очень строптивой, кичливой,
несдержанной. Небось не только на красоту польстился, но и на богатство семьи
Котляровских-Остроумовых. Ну, а тем лестно было породниться с полководцем
Брусиловым, с Верховным-то Главнокомандующим, извлечь из этого выгоду. Такое
пристрастие звучало в словах Матильды Васильевны, что мне казалось: был у нее
какой-то интерес, переживала она за кого-то, кто потерпел фиаско в этой истории.
С женитьбой Алеше не повезло: я в этом убедился сразу, едва пришел к нему. Мы
обнялись, расцеловались по-братски, и не знаю, чего было больше - радости или
горечи. Не ахти как выглядел я в штатском пальто с чужого плеча, в фуражке без
кокарды, исхудавший, кое-как выбритый за неимением горячей воды. И у Алеши лишь
выправка осталась от бравого гвардейца-кавалериста. Обмякшим, растерянным
показался он мне, а в глазах - тоска. Одет скверно: какой-то сюртук на нем,
поношенные брюки, давно не стрижен. В комнате голо: диван, стул да книги на
столе.
- С сентября без должности и без денег, конечно, - развел он руками. - А им
прежде всего деньги нужны, - кивнул Алеша на стенку. - Для них весь смысл в
деньгах, а зачем они теперь?
Заглянула в дверь пожилая полная дама со строгим, каменным лицом, постояла,
раздумывая, отвечать ли на мой поклон, и удалилась.
Донеслось ее презрительное определение: "Такой же нахлебник, как наш".
Алеша покраснел, смутился, начал торопливо говорить, что он найдет себе работу,
он теперь усиленно изучает бухгалтерию и уверен, что сумеет получить место...
Осекся, пристально посмотрев на меня, и произнес другим тоном, резко:
- Думаешь, нужда у них? Сундуки полные. Жратвы на пять лет по кладовым
рассовано. Буржуи проклятые! Вот семейка! Не могу я здесь больше, Коля!
- Уйди.
- Трудно. Так я к ней привязался, - показал он фотографию над столом. -
Красавица-то какая, а? Одной лишь улыбкой искупает день неприятностей... Но ты
прав, я сбегу. Давай вместе?! - по-мальчишески загорелся Алеша.
- Куда?
- В армию. В войска.
- Нет теперь просто войск, есть белые, есть красные. Ты к каким?
- Отец говорил, не надо братского кровопролития... Есть же какие-то части,
которые держат германцев, не пускают их сюда.
- Части, может, и есть, да нам в них не место. Они своих офицеров повыгоняли.
Привычных. А тут мы явимся неизвестно откуда. Подполковник и гвардейский корнет.
- Да, - втянув голову и выставив острые плечи, вздохнул Алексей, - но я все
равно сбегу. На тебя надеюсь. Если узнаешь что-нибудь, сразу сообщи мне.
Я пообещал и ушел от него с тяжелым сердцем. А едва добрался до дома, старый
конюх, совмещавший теперь все обязанности при мне и по дому, подал измятый,
затертый конверт, пахнущий потом, кислятиной полушубка и едва заметно - духами.
Каким чудом добрался до меня пакет, по каким дорогам, по чьим карманам и
запазухам его мотало, - затрудняюсь сказать. Но это была, наконец, долгожданная
весточка с юга. Матильда Васильевна писала, что пользуется открывшейся вдруг
оказией и поспешно отправляет несколько строк. Доехали они сносно. Вера бодра, и
все у них хорошо. Квартира спокойная, с едой нет никаких затруднений.
Постарайтесь, мол, при первой возможности присоединиться к нам, тем более, что
она, Матильда Васильевна, весной намеревается уехать за границу.
И еще сообщала заботливая женщина, что встретила в Новочеркасске много знакомых,
в том числе капитана Давниса и подпоручика Оглы, которые по-прежнему неразлучны.
Они постоянно находятся в городе и бывают у них в гостях... Наверное, успокоить
меня хотела этим сообщением Матильда Васильевна: среди своих, дескать, мы.
Однако новость эта принесла такую тревогу, что я не заснул всю ночь.
Представлялось наглое, сладострастное лицо Давниса, вспомнился плотоядный
взгляд, каким взирал он на Веру: взгляд жестокого хищника, затаившегося в
засаде. И они, эти двое, теперь там, возле моей слабой, беззащитной жены!
К утру я твердо решил любыми способами, хоть пешком, но обязательно добраться до
Новочеркасска.
Большими и малыми фронтами исполосована была Южная Россия весной 1918 года.
Красные, белые, немцы, казаки, анархисты, повстанцы-самостийники, просто
бандиты: всюду своя власть, свои порядки. Причем каждая власть, даже вчера
родившаяся и величиной с уезд, считала себя самой главной, самой справедливой, а
в каждом постороннем видела врага, которого надо либо убить, либо запрятать в
кутузку. Любая власть имела свою охрану, свои дозоры, сторожевые посты, и
...Поділитися у соцмережах
