Жанр: История
История Пендинниса, его удачи и злоключений, его друзей
...ждении своего верного друга и секретаря мистера
Уильяма Минза, которого он всюду возил с собой. Он не просидел в ложе и
десяти минут, как его августейшее присутствие было замечено, и Бингли и
остальные актеры стали играть в полную силу, всячески стараясь привлечь его
внимание. Возможно, что великий лондонский импресарио вызвал легкое
трепыхание даже в невозмутимом сердце мисс Фодерингэй. Роль ее была не
сложна, состояла она главным образом в том, чтобы быть красивой и стоять в
живописных позах, обнимая свое дитя и это мисс Фодерингэй проделала
восхитительно. Тщетно добивались другие актеры милости театрального султана.
Пизарро не удостоился ни одного хлопка. Бингли кричал, миссис Бингли ревела,
а мистер Долфин только нюхал табак из своей массивной золотой табакерки. И
лишь в последней сцене, когда Ролла входит, сгибаясь под тяжестью младенца
(Бингли уже не молод, а четвертый его сынок - Тальма Бингли - на редкость
крупный мальчик), когда Ролла, шатаясь, подходит к Коре, а она с воплем
бросается ему навстречу, восклицая: "О боже, он весь в крови!" - только тут
лондонский антрепренер стал аплодировать и громко крикнул: "Браво!"
А засим мистер Долфин хлопнул по плечу своего секретаря и сказал:
- Клянусь честью, Билли, это то, что нам нужно.
- Кто обучил ее этому фокусу? - спросил немолодой уже Билли,
отличавшийся саркастическим складом ума. - Я помню ее в "Олимпике", она так
терялась, что двух слов связать не могла.
Упомянутому "фокусу" ее обучил старенький оркестрант мистер Бауз.
Аплодисменты же услышали все актеры, и когда занавес опустился, они
обступили мисс Фодерингэй. и поздравляли ее, и ненавидели.
Теперь пришло время объяснить, как мистер Долфин очутился в этом
захолустном театре и вообще в Чаттерисе. Собственный его театр (который мы,
дабы не задеть чьих-либо чувств или интересов, назовем, с вашего позволения,
"Музеум") отнюдь не процветал, несмотря на все старания Долфина и
нескончаемый фейерверк успехов, сверкание талантов и триумфы доброй старой
английской комедии, значившиеся в его афишах прославленному антрепренеру
грозил крах. Великий Хаббард двадцать вечеров подряд играл у него лучшие
драмы всех веков и не пополнил казну театра, а лишь свою собственную мистер
и миссис Коудор - эта знаменитая пара - разыгрывали трагедию мистера
Кошемара и другие излюбленные ими пьесы, однако публику не привлекли. На
короткое время сборы поднял герр Навозер со своими тиграми и львами, но
затем один из последних откусил у укротителя кусок плеча, после чего в дело
вмешался лорд-камергер и наложил запрет на такого рода представления что же
до Грандиозной Лирической Оперы, поставленной с беспримерной роскошью с мсье
Диапазоном в теноровой партии и огромным оркестром, то она в своем
триумфальном шествии чуть совсем его не раздавила. Словом, как ни
многообразны были его таланты и ресурсы, теперь они явно истощились. Он
кое-как дотягивал: сезон на половинных окладах, коротких операх, слабеньких
заигранных водевилях и собственной балетной труппе н все ждали того дня,
когда имя его появится в "Газете".
Одним из знатных покровителей театра "Музеум", облюбовавшим для себя
большую ложу на просцениуме, был джентльмен, чье имя уже упоминалось нами на
страницах другой повести, - просвещенный меценат и тонкий ценитель музыки и
драмы, маркиз лорд Стайн. Занятия государственными делами не позволяли его
светлости бывать в театре особенно часто и приезжать особенно рано. Но время
от времени он являлся туда к началу балета, и антрепренер встречал его с
величайшим почтением, а иногда и удостоивался приглашения зайти к нему в
ложу. Ложа эта сообщалась со сценой, и когда что-нибудь приходилось очень уж
по нраву высокородному маркизу: когда он замечал новую приму-балерину или
хорошенькая фигурантка с сугубой грацией и проворством исполняла
какое-нибудь па, - он посылал мистера Уэнхема, или мистера Уэга, или еще
кого-нибудь из своих адъютантов за кулисы, чтобы передать кому следует его
высочайшее одобрение, либо удовлетворить его любознательность или его
интерес к искусству драмы. Публике лорд Стайн не был виден, потому что он
скромно сидел за портьерой и смотрел только на сцену, - но о его присутствии
можно было догадаться по тем взглядам, которые бросали в сторону его ложи и
солистки и весь кордебалет. Я сам видел, как на эту ложу одновременно
устремлялась сотня глаз (например, в "танце пальм" из балета "Кук в
Полинезии", где вокруг капитана Кука танцевало целых сто двадцать прелестных
туземок в пальмовых листьях и фартучках из перьев), и только диву давался на
то, каким образом мадемуазель Пируэт или мадемуазель Скок (по прозвищу
"Гуттаперчевая малютка"), вознесенные на воздух и подрагивая, как поданы на
веревочке, умудрялись еще строить глазки в сторону ложи, где сидел
всемогущий Стайн. Временами хриплый голос из-за портьеры выкрикивал "браво,
браво" или две белые перчатки хлопали одна о другую. Пируэт или Скок,
спустившись на землю, низко приседали и улыбались этим рукам, а потом уже
удалялись в глубину сцены, запыхавшиеся и счастливые.
Однажды вечером великий самодержец находился в "Музеуме" с несколькими
избранными друзьями, и в ложе его стоял такой хохот и шум, что возмутился
весь партер и негодующие голоса стали громко требовать тишины, (Уэг даже
плечами пожал - чего смотрит полиция, выводить нужно таких скандалистов!)
Уэнхем веселил всю ложу выдержками из письма, полученного им от майора
Пенденниса, чей отъезд в деревню в разгар лондонского сезона не мог не
огорчить его друзей.
- Тайна раскрыта, - заявил мистер Уэнхем. - Здесь замешана женщина.
- Подите вы к дьяволу, Уэнхем, - сказал голос за портьерой, - он старше
вас.
- our le ame ie ee, l'amour e comte a le omre de aee
{Для возвышенных душ любовь не ведет счета годам (франц.).}, - игриво
возразил мистер Уэнхем. - Что касается меня, так я надеюсь до смертного часа
оставаться рабом амура и умирать от любви не менее раза в год. - Это должно
было означать: "Не вам бы говорить, милорд: я на три года вас моложе, а
сохранился вдвое лучше".
- Уэнхем, вы меня растрогали, - сказал маркиз, сопроводив свои слова
крепким ругательством. - Честное слово. Приятно видеть человека,
сохранившего до наших лет все иллюзии молодости... и столь горячее сердце.
Да, сэр, посмотришь на этакое доброе, простодушное создание - душа радуется.
Кто эта черненькая во втором ряду... с голубыми лентами, третья справа...
очень мила. Да, мы с вами натуры сентиментальные. Вот Уэг другое дело, у
него на первом месте не сердце, а желудок, верно, Уэг?
- Я люблю все, лишь бы было хорошее, - с широким жестом отвечал Уэг. -
Красоту и кюрасо, Венеру и виноград. Я не презираю голубей Венеры, даже
когда их жарят в "Лондонской Таверне" но... но расскажите же нам про
старика Пенденниса, мистер Уэнхем, - неожиданно попросил он, не закончив
шутки, ибо заметил, что его патрон не слушает. И в самом деле, Стайн, подняв
к глазам лорнет, разглядывал что-то на сцене.
- Да, эту шутку насчет голубей Венеры и "Лондонской Таверны" я уже
слышал - вы повторяетесь, мой бедный Уэг. Придется мне поискать нового шута,
- сказал Стайн, опуская лорнет. - Ну, Уэнхем, что же пишет старик Пенденнис?
- "Дорогой Уэнхем, - прочел тот, - уже три недели как моя репутация в
Вашей власти, и Вы, конечно, не преминули меня изничтожить, а посему
полагаю, что разнообразия ради Вы согласитесь оказать мне услугу. Дело это
тонкое, etre ou, ue affaire de coeur {Между нами говоря - дело сердечное
(франц.).}. Одного молодого человека, моего знакомого, свела с ума некая
мисс Фодерингэй, актриса здешнего театра, очень красивая и, на мой взгляд,
весьма талантливая. Играет Офелию, леди Тизл, госпожу Халлер и прочее в
таком роде. По чести скажу, она мне напомнила Жорж в лучшую ее пору, а на
нашей сцене, сколько я знаю, нет сейчас никого, кто мог бы с нею сравниться.
_Мне нужен для нее лондонский ангажемент_. Не могли бы Вы уговорить Вашего
приятеля Долфина побывать здесь - посмотреть ее - и увезти? Наш высокородный
друг (Вы меня понимаете) мог бы оказать нам неоценимую помощь одним своим
словом, и ежели Вы заручитесь для меня поддержкой Гонт-Хауса, я обещаю
сделать для Вас все, что в моих силах, ибо большей услуги мне оказать
невозможно. Прошу Вас, сделайте это для меня, я же всегда говорил, что у Вас
доброе сердце а взамен требуйте чего угодно от преданного Вам
_А. Пенденниса"_.
- Все ясно, - сказал мистер Уэнхем, дочитавши письмо. - Старик
Пенденнис влюбился.
- И, видимо, желает видеть свою пассию в Лондоне, - подхватил Уэг.
- Посмотрел бы я, как Пенденнис стоит на коленях, с его-то ревматизмом,
- сказал мистер Уэнхем.
- Или дарит возлюбленной прядь "своих" волос, - добавил Уэг.
- Вздор, - сказал Стайн. - У него есть в деревне родня. Он поминал
какого-то племянника, даже прочил его в парламент. Ручаюсь, что в племяннике
и дело. Юноша запутался. Я по себе знаю... когда был в Итоне, в пятом
классе... дочка огородника... клялся, что женюсь. Как я ее любил... Бедная
Полли! - Тут он умолк, и, может быть, на мгновение перед маркизом Стайном
воскресло прошлое и мальчик Джордж Гонт, еще не безвозвратно погибший. -
Однако, судя по тому, что пишет Пенденнис, этой женщиной стоит заняться.
Давайте-ка спросим Долфина, знает он такую или нет.
При этих словах Уэнхем опрометью выбежал из ложи, миновал служителя,
охранявшего проход к сцене и почтительно его приветствовавшего, и, будучи в
театре своим человеком, без труда нашел антрепренера, который в эту минуту,
как впрочем, и во многие другие, был занят тем, что ругательски ругал девиц
из кордебалета за нерадивость.
Едва он завидел мистера Уэнхема, как брань замерла на его устах, а
сжатая в кулак рука, чуть не касавшаяся лица одной из провинившихся
танцовщиц, протянулась вперед в сердечном приветствии.
- Мистер Уэнхем, мое почтенье! Как здоровье его светлости? Выглядит он
нынче превосходно. - Все это мистер Долфин произнес с такой улыбкой, точно
он в жизни своей ни на кого не сердился и, конечно же, он с радостью
последовал за гонцом лорда Стайна, дабы лично засвидетельствовать почтение
этому вельможе.
Следствием их беседы и была поездка в Чаттерис, откуда мистер Долфин
прислал его светлости письмо: он-де имеет честь сообщить маркизу Стайну, что
видел ту леди, о которой говорил милорд, поражен как внешностью ее, так и
талантом и заключил с ней ангажемент, так что в скором времени мисс
Фодерингэй будет иметь честь играть перед лондонской публикой п его,
Долфина, просвещенным покровителем.
Объявление о новом ангажементе мисс Фодерингэй Пен прочитал в той самой
газете, в которой он так часто воспевал ее чары. Редактор не поскупился на
хвалы ее красоте и таланту и пророчил ей громкий успех в столице. Бннгли
стал писать на афишах "Прощальный спектакль мисс Фодерингэй". Бедный Пен и
сэр Дерби Дубе проводили в театре все вечера: сэр Дерби из ложи у сцены
бросал букеты и ловил взгляды Пен один занимал остальные ложи, бледный,
исхудавший, донельзя несчастный. Никого не волновало, уезжает мисс
Фодерингэй или остается, - никого, кроме них двоих, да, пожалуй, еще одного
человека - оркестранта мистера Бауза.
Этот последний появился однажды в ложе, где тосковал Пен, протянул ему
руку и предложил пройтись. По озаренной луною улице спустились они к реке, а
потом долго сидели на мосту и говорили о ней.
- Не диво, что мы сидим рядом, - сказал Бауз, - мы с вами давно
товарищи по несчастью. Не вас одного эта женщина лишила разума. А у меня нет
и ваших оправданий: я старше, и я лучше ее знаю. Она бесчувственна, как вот
этот камень, на котором лежит ваша рука и камень ли упадет в воду и пойдет
на дно, или вы, или я - ей хоть бы что. Впрочем, нет - обо мне она бы
пожалела, потому что я должен ее обучать: без меня ей не справиться, она
меня и в Лондон вытребует, А если б не это... У ней нет ни сердца, ни ума,
ни чувств, ни соображения, ни горя, ни забот. Я хотел добавить "ни
радостей", но это неверно: она любит вкусно поесть, и ей приятно, когда ею
восхищаются.
- А вы восхищаетесь? - спросил Пен, невольно забыв о себе, - так его
заинтересовал этот хилый, невзрачный, хромой человек.
- Привычка! Все равно что нюхать табак или выпивать по маленькой, -
отвечал тот. - Я уже пять лет как ее принимаю и не могу без нее обойтись.
Своим успехом она обязана мне. Если она не пошлет за мной, я сам поеду. Но
она пошлет. Я ей нужен. Когда-нибудь она выйдет замуж и бросит меня, как я -
вот этот окурок.
Красный кончик сигары коснулся воды и погас а Пен, возвращаясь в ту
ночь домой, впервые за долгое время думал не о себе.
Глава XV Счастливая деревня
Майор Пенденнис принял решение: не отводить гарнизон из Фэрокса, пока
неприятель не отступит на безопасную дистанцию. Он как будто и не следил за
племянником и ни в чем не стеснял его, однако постоянно держал его под
наблюдением либо своим, либо своих лазутчиков. И все, что делал юный Пен,
становилось известно бдительному опекуну.
Среди читателей этого, да и всякого другого романа едва ли найдется
человек, не испытавший когда-нибудь неудачи в любви - либо волею судьбы и
обстоятельств, либо из-за женского непостоянства, либо но собственной вине.
Так пусть каждый вспомнит, что он пережил в то время, и этой памятью измерит
страдания мистера Пена. Ах, эти томительные ночи, эта снедающая душу
лихорадка! Эти безумные порывы, разбивающиеся о несокрушимый гранит помех
или равнодушия! Если бы можно было нынче ночью сосчитать стоны, мысли,
проклятия несчастливых любовников, какой длинный получился бы список!
Интересно, какая часть мужского населения столицы будет завтра, в три-четыре
часа утра метаться без сна, прислушиваясь к печальному бою часов и ворочаясь
с боку на бок в бреду, в тревоге, в смертельной тоске? Что за мука! Я,
правда, не слышал, чтобы кто-нибудь умер от любви, но я знал человека,
который весил раньше одиннадцать пудов, а потерпев любовное фиаско - всего
восемь пудов и двадцать пять фунтов другими словами, погибла почти
четвертая его часть, а это немало. Впоследствии он восполнил эту потерю,
даже с лихвой: должно быть, новая привязанность уютно обволокла его сердце и
ребра, - и юный Пен тоже утешится, как и все мы, грешные. А говорим мы это
для того, чтобы женщины не вздумали оплакивать его раньше времени или очень
уж описаться за его жизнь. Миссис Пенденнис - та сильно за него опасалась,
но каких только страхов не порождает материнская любовь!
- Поверьте, дорогая, - любезно уговаривал ее майор Пенденнис, - мальчик
поправится. Дайте мне только удалить ее из здешних мест, и мы увезем его
куда-нибудь, развлечем. А пока не терзайтесь выше меры. Теряя женщину,
мужчина страдает столько же от любви, сколько от уязвленного самолюбия.
Конечно, когда женщина тебя бросает, это не сладко, но подумайте только, с
какой легкостью мы сами их бросаем!
Вдова не знала, что отвечать. Из своего скромного опыта она не
почерпнула никаких суждений на этот счет. Разговоры об этом предмете были ей
неприятны: сердечное злоключение собственной юности она выдержала стойко и
излечилась чужие страсти, пожалуй, даже вызывали у ней досаду, если не
считать, разумеется, Пена, чьи страдания она ощущала как свои и, вероятно,
переживала его хвори и горести куда тяжелее, нежели он сам. Теперь она
приглядывалась к сыну молча, с затаенным ревнивым сочувствием, хотя он, как
уже было сказано, не делился с ней своим горем.
Нужно отдать должное майору: он проявил похвальное долготерпение и в
полной мере доказал свои родственные чувства. Для человека, вхожего чуть ли
не во все лондонские гостиные и привыкшего за один вечер появляться на трех
приемах, жизнь в Фэроксе была неимоверно скучна. Изредка - обед у пастора
или у кого-нибудь из соседей-помещиков унылая партия в триктрак с
невесткой, всячески старавшейся его развлечь, - вот к чему сводились его
утехи. Он с жадностью накидывался на почту, вечернюю газету прочитывал от
слова до слова. Кроме того, он прилежно лечился, считая, что после
лондонских пиршеств тихая жизнь пойдет ему на пользу. По утрам и к обеду он
тщательно одевался и регулярно совершал моцион на террасе перед домом. Так,
с помощью своей трости, туалетных принадлежностей, аптечки, шашек и газет
сей мудрый и суетный человек спасался от скуки если он и не трудился
день-деньской, как те пчелки, что летали в саду миссис Пенденнис, то хотя бы
коротал день за днем, по мере сил стараясь скрасить свое заточение.
Пен вечерами тоже садился иногда за триктрак, а не то слушал, как мать
играет на фортепьяно простенькие пьесы, но он по-прежнему был беспокоен и
удручен известно даже, что он порою вставал на рассвете и отправлялся в
Клеверинг-Парк, к темному пруду среди шепчущего камыша и зеленой ольхи, в
котором при дедушке последнего баронета утопилась скотница, - ее призрак,
как говорят, доныне посещает эти места. Пен, однако, не утопился в этом
пруду, хотя мать, возможно, и подозревала его в таком намерении. Он удил там
рыбу и думал, думал, между тем как поплавок чуть подрагивал от набегавшей
ряби. Удачная ловля не оставляла его равнодушным, и он, случалось, приносил
домой карпов, линей или угря, а майор собственноручно жарил их на
французский манер.
У этого пруда, под раскидистым деревом, Пен сочинил немало стихов,
подходящих к его душевному состоянию (перечитывая их впоследствии, он
краснел и недоумевал, как он мог выдумать такую чушь). А что касается до
дерева, то настал день, когда в то самое дупло, где хранилась у него
жестянка с червями и прочая рыболовная снасть, он... но не будем забегать
вперед. Достаточно сказать, что он писал стихи и находил в том великое
облегчение. Когда муки любви достигают этой точки, они могут быть
громогласны, но большой опасности уже не таят. Когда мужчина ломает голову,
подыскивая к слову "слезы" иную рифму, чем "розы" или "грезы", он и не
воображает, как недолго ему осталось страдать. Так было и с Пеном. Но пока
его по-прежнему бросало в жар и в холод, и долгие дни угрюмой
раздражительности, тупого уныния и покорности судьбе сменялись приступами
неистовой ярости, когда он, оседлав Ребекку, носился по округе или мчался в
Чаттерис, размахивая руками, как помешанный, и, к удивлению встречных
возчиков и сторожей у заставы, выкрикивая имя коварной изменницы.
В эту пору частым и желанным гостем в Фэроксе стал мистер Фокер, чья
живость и чудачества всегда веселили майора и Пена, а вдову и маленькую Лору
повергали в изумление. Его коляска цугом вызвала переполох на рыночной
площади Клеверинга, где он опрокинул лоток с товаром, стегнул пуделя миссис
Падбус по выбритой части спины и выпил в "Гербе Клеверингов" стакан
клубничной настойки. Все видные обитатели городка узнали, кто он такой, и
стали разыскивать его в "Книге пэров". Он был так молод, а справочники их
так стары, что его там не оказалось, а матушка его, женщина уже в летах,
значилась среди потомства графа Рошервилля еще как леди Агнес Милтон. Но имя
его, и состояние, и родословная все же очень скоро стали известны в
Клеверинге, где, можете в том не сомневаться, обсуждался на все лады и роман
бедного Пена с актрисой из Чаттериса.
Старинный городок Клеверинг-сент-Мэри, если посмотреть на него с
лондонской дороги в том месте, где она проходит мимо ворот Фэрокса, и
окинуть взглядом быструю искристую Говорку, выбегающую из городка и вьющуюся
вдоль лесов Клеверинг-Парка, и древнюю колокольню и острые крыши домов над
зеленью деревьев и старыми стенами, позади которых тонут в солнечной дымке
холмы, что тянутся от Клеверинга на запад, к морю, - городок этот выглядит
таким веселым, уютным, что, должно быть, не один путешественник всей душой
потянулся к нему с крыши дилижанса и подумал, что вот в таком тихом,
приветливом уголке ему хотелось бы на закате дней отдохнуть от жизненных
бурь. Том Смит, кучер дилижанса "Поспешающий", указывал, бывало, кнутом на
прибрежное дерево, от которого открывался особенно красивый вид на церковь и
город, и сообщал пассажиру, оказавшемуся рядом с ним на козлах, что "вон под
тем деревом всегда сидят художники, когда срисовывают церковь. В прежние-то
дни, сэр, это был монастырь...". И в самом деле, вид настолько хорош, что я
очень советую мистеру Стэнфилду или мистеру Робертсу наведаться сюда в
следующую свою поездку.
Подобно Константинополю, когда смотришь на него с Босфора подобно
миссис Ружмон в театральной ложе, когда любуешься ею из ложи напротив
подобно многому, к чему мы стремимся и чем начинаем восхищаться задолго до
того, как достигнем цели, - Клеверинг издали лучше, нежели вблизи. Городок,
на расстоянии полумили казавшийся таким веселым, уныл и скучен. На улицах,
кроме как в базарные дни, не встретишь ни души. Стук деревянных подошв
отдается на целый околоток, и в полной тишине можно услышать, как скрипит на
столбе ржавая вывеска перед "Гербом Клеверингов". В собрании не было ни
одного бала с тех пор, как клеверингские волонтеры чествовали своего
полковника, старого сэра Фрэнсиса Клеверинга конюшни, некогда вмещавшие
большую часть лошадей этого блестящего, но канувшего в вечность полка, стоят
теперь пустые и заброшенные: лишь по четвергам здесь останавливаются
фермеры, и задранные кверху оглобли их телег и двуколок создают видимость
оживления да мировые судьи собираются на свои заседания в бывшей карточной
комнате полкового клуба.
На южной стороне рыночной площади стоит старая церковь с высокими
седыми башнями, и солнце озаряет ее замысловатую каменную резьбу, зажигает
золотом окна и флюгера и резко прочерчивает тени огромных контрфорсов.
Изображение покровительницы монастыря было выломано из портала много веков
тому назад статуи святых, что в эту пору разрушений во славу божию
оказались доступны камням и молотам, стоят обезглавленные, искалеченные до
других добраться не удалось, но их имена и история известны только доктору
Портмену, ибо помощник его - плохой знаток старины, а мистер Симкоу (супруг
достопочтенной миссис Симкоу), строитель и священник новой церкви в нижней
части города, не видит в них ничего, кроме мерзости запустения.
Дом священника при старой церкви - крепкий, широкоплечий, кирпичный -
построен еще при Анне. Через одну калитку можно выйти прямо к церкви, через
другую - на рыночную площадь, у начала Тиссовой улицы, на которой
расположены также классическая школа (директор - его преподобие Уопшот),
Тиссовый домик (мисс Флатер), скотобойня, старинный сарай или пивоварня
времен монастыря и пансион для молодых девиц, руководимый сестрами
Финьюкейн. Обеим школам были отведены в церкви скамьи на хорах, справа и
слева от органа, но когда часть прихожан отхлынула в новую, еретическую
церковь и в старой стало пустовато, пастор Портмен уговорил сестер Финьюкейн
рассаживать своих воспитанниц внизу, где их шляпки приятно оживляли темные
ряды скамей. За барьером, отделяющим места семейства Клеверингов, нет
никого, только статуи почивших баронетов и их супруг: сэр Пойнте Клеверинг,
рыцарь и баронет, в квадратной бороде, и жена его в высочайшем кружевном
воротнике стоят на коленях друг против друга очень толстая дама горельефом,
леди Ребекка Клеверинг, возносится на небо с помощью двух ангелочков,
которым, как видно, приходится нелегко, - и так далее. Как крепко, на всю
жизнь запомнились Пену эти скульптуры, как часто он разглядывал их в юности,
пока пастор Портмен бубнил с кафедры проповедь, а за налоем склонялась над
огромным молитвенником смиренная голова Сморка с кудрей на лбу!
Фэрокс был верен старой церкви слуги Пенденнисов имели там свою
скамью, так же как и прислуга пастора, Уопшота и пансиона сестер Финьюкейн -
три горничные и миловидный молодой человек в ливрее. Столь же преданным было
многочисленное семейство Уопшотов. Исправно посещали церковь и Гландерс с
детьми, и один из аптекарей. Миссис Пайбус ходила по очереди то в монастырь,
то в нижний город в монастырь же, разумеется, водили детский приют. Питомцы
Уопшота весело шумели, шаркали ногами, входя в церковь и поднимаясь на хоры,
и громко сморкались во время богослужения. Словом, паства собиралась, по
нашим временам, вполне порядочная. В старой церкви была великолепная завеса,
множество гербов и надгробий. Пастор, горячо к ней привязанный, тратил на
украшение ее изрядную часть своего дохода он пожертвовал ей в дар
чудеснейший витраж, купленный в Нидерландах, и орган, по размеру своему
годный для собора.
Однако, несмотря на орган и витраж, а очень возможно, что как раз из-за
этого витража, вывезенного из католического храма и сплошь заполненного
изображениями всяческого идолопоклонства, новая церковь в Клеверинге
процветала просто до неприличия, и многие прихожане доктора Портмена
перекинулись к мистеру Симкоу и его достопочтенной супруге. Их стараниями
зачахла и сектантская молельня, в которую до приезда Симкоу набивалось
столько
...Закладка в соц.сетях
