Жанр: История
История Пендинниса, его удачи и злоключений, его друзей
...аже сказать, царское содержание и взрастил
вокруг себя такой богатый урожай долгов, что сжать его будет нелегкой
работой, ибо нет другого растения, которое, однажды пустив корни,
разрасталось бы столь быстро.
Может быть, потому, что мать его была так добра и снисходительна, Пен
смертельно боялся, чтобы она не узнала о его прегрешениях.
- Я не могу ей рассказать! - в отчаянии твердил он мистеру Баку. - Ах,
сэр, я поступил с ней как негодяй... - И он терзался раскаянием, и сетовал,
что нельзя все начать сызнова, и вздыхал, зачем, зачем дядюшка внушил ему,
что надобно водиться со знатными людьми, и какая ему теперь польза от его
именитых приятелей?
Они не сторонились его, но ему это чудилось, и в последний семестр он
сам от них отдалился. На вечеринках он теперь бывал мрачен, как могильный
склеп, и вскоре его перестали приглашать. Все знали, что Пенденнис
"запутался". Студенты поговаривали, что виновник его несчастья - этот
Блаундел, который никому не платил и вынужден был после трех семестров
покинуть университет. Один, в помятой шапке и рваной мантии, Пен
меланхолически бродил по пустынным дворам колледжей. Он, всего год тому
назад бывший гордостью университета, он, которому завидовали все новички,
был теперь предметом разговоров на ужинах первокурсников, поминавших его имя
с удивлением и ужасом.
Наконец подошли выпускные экзамены. Многие из молодых людей,
поступивших в одном году с Пеном, которых он высмеивал за грубые сапоги, чьи
лица или платье изображал на своих карикатурах, - многие из тех, которых он
презрительно обрывал на занятиях или подавлял своим красноречием в клубе, -
многие из ближайших его приятелей, вдвое его глупее, но проявившие в учении
немножко методичности и упорства, закончили курс с высокими отличиями, либо
просто сдали экзамены вполне порядочно. А где же оказался в списках Пен
великолепный, Пен - остряк и денди, Пен - поэт и оратор? Где сказался Пен,
баловень и единственная гордость бедной вдовы? Скроем лицо свое и перевернем
страницу! Списки вывесили, и по университету разнеслась страшная весть:
Пенденнис от Бонифация провалился.
Глава XX Поражение и бегство
За то время, что Пен провел к Оксбриджском университете, он сильно
вырос в глазах своего дядюшки. Майор стал гордиться Артуром, - ведь у юноши
были непринужденные манеры, приятная наружность и джентльменская повадка.
Старому лондонскому холостяку нравилось видеть Пена в обществе молодых
университетских патрициев, и он, никогда не принимавший у себя (скупость его
была притчей во языцех среди клубных зубоскалов, которые завидовали его
связям, а бедность его не принимали в расчет), устраивал на своей квартире
уютные обеды для племянника и юных лордов и угощал их хорошим кларетом и
лучшими своими словечками и анекдотами, из коих иные пострадали бы в
пересказе (поскольку майор излагал их весьма изящно и пристойно), пересказ
же других никому не пошел бы на пользу. В лице этих молодых людей он
воздавал почести их семействам и даже в некотором роде самому себе. Он
несколько раз побывал в Оксбридже, где товарищи Пена с удовольствием
устраивали торжественный обед или завтрак - отчасти, чтобы позабавиться на
его счет, отчасти, чтобы его почествовать. Он пичкал их анекдотами. Он
молодел и расцветал в обществе юных лордов. Он пошел на диспут в клубе,
чтобы послушать Пена, и, пораженный мылким красноречием племянника, вместе
со студентами кричал, смеялся и стучал тростью об пол.
Он уже видел в нем нового Питта. Он проникся к Пену почти отеческими
чувствами. Он писал ему письма, полные шутливых советов и столичных
новостей. Он хвалился Артуром в своих клубах и норовил помянуть его, в
беседе, говоря, что куда, мол, старикам до нынешней молодежи, что вот
посмотрите - молодой лорд Плинлиммон, друг моего племянника, молодой лорд
Вольнус Хартиерс, товарищ моего повесы и проч. еще заткнут за пояс своих
отцов. Он просил разрешения привезти Артура на парадный прием в Гонт-Хаус
ликовал в душе, глядя, как Пен танцует с сестрами вышеупомянутых молодых
вельмож и в дальнейшем так старался раздобыть для племянника
пригласительные билеты в лучшие дома Лондона, словно был не отставной
военный в парике, а маменька с дочерью на выданье. И повсюду он хвастал
талантами племянника, его поразительным ораторским искусством и тем, как
блистательно он окончит курс. Он писал невестке, что лорд Раннимид
непременно зачислит Пена в свое посольство либо что герцог выставит его
кандидатуру в парламент от одного из своих избирательных округов она,
разумеется, готова была верить всякому, кто хорошо отзывался о ее сыне.
И всю эту любовь и гордость близких людей Пен втоптал в грязь своим
мотовством и бездельем! Не завидую я ему, когда представлю себе, что он
переживал, думая о содеянном. Он проспал, и черепаха пришла первой. Он в
зародыше погубил свои блестящие возможности. Он бездумно черпал из кармана
великодушнейшей матери подло, злодейски расплескал ее маленький сосуд. Да,
только подлая рука злодея могла поразить и ограбить это нежное создание! И
если Пен чувствовал, сколько зла он сделал другим, можно ли предположить,
что молодой джентльмен, столь суетный и тщеславный, как Пен, не чувствовал
еще сильнее, какой позор он навлек на самого себя? Нет горше раскаяния, нет
стонов более жалобных, чем стоны уязвленного себялюбия. Подобно приятелю Джо
Миллера, тому студенту, что милостиво кланялся публике из своей ложи, потому
что случайно появился в театре одновременно с королем, бедный Артур -
правда, не столь же самодовольно - воображал, что вся Англия заметит
отсутствие его имени в списках окончивших университет и будет судачить о его
несчастье. Оскорбленный наставник, все кредиторы, слуга и уборщица в
колледже, студенты его выпуска и моложе, которых он дарил своим
покровительством или презрением - как ему теперь смотреть им в глаза? Он
убежал к себе, заперся и написал наставнику письмо, полное изъявлений
благодарности, уважения, раскаяния и отчаяния, прося вычеркнуть его имя из
списков колледжа и намекая о единственном своем желании и надежде - чтобы
смерть не замедлила положить конец страданиям опозоренного Артура
Пенденниса.
Потом он украдкой выскользнул из дому, сам не зная куда и зачем, однако
же бессознательно углубился в пустынные уголки на задах колледжей, а
выбравшись из университетских владений, спустился к безлюдному берегу реки -
как шумно здесь бывало во время лодочных гонок, когда у пристани теснились и
кричали толпы студентов! - и шел все дальше и дальше, пока не очутился в
нескольких милях от Оксбриджа, где его и увидел старый знакомый, уезжавший
из этого города.
Пен поднимался в гору, и мелкий январский дождик хлестал ему в лицо, и
рваная мантия развевалась за ним по ветру - он так с утра и не переоделся, -
а по дороге в это время мчалась карета с лакеем на козлах, в которой,
высунувшись из окошка, сидел молодой джентльмен с сигарой в зубах и громко
подгонял кучера. То был наш давнишний бэймутский знакомый мистер Спэйвин -
он окончил курс и с победой возвращался домой в своей желтой карете. Вдруг
он завидел какого-то человека, который поднимался в гору, неистово
жестикулируя, и, когда карета поравнялась с ним, узнал бледное, с
провалившимися глазами лицо Пена.
- Стой! - заорал мистер Спэйвин кучеру, и лошади круто остановились,
обогнав Артура на сотню шагов.
Тот услышал, что его окликают, и увидел верхнюю половину мистера
Спэйвина, который, еще дальше высунувшись из окошка, делал ему энергичные
знаки приблизиться.
Пен остановился в нерешительности, но потом яростно затряс головой и
указал вперед, как бы предлагая вознице не задерживаться. Он молчал, но лицо
его, надобно полагать, было страшно, потому что Спэйвин сначала уставился на
него в недоумении, а затем выскочил из кареты, с протянутой рукой подбежал к
нему и, схватив его за руку, сказал:
- Эй, старина, что с тобой? Куда ты собрался?
- Туда собрался, где мне место, - с проклятием отвечал Пен.
- Так ты ошибся дорогой, - улыбнулся мистер Спэйвин. - Это шоссе на
Фенбери. Полно тебе, Пен, не расстраивайся. Ну, срезался, так что ж из
этого? Привыкнешь. Я вот три раза срезался, первый раз обидно, а потом
ничего. Сейчас я, правда, рад, что отделался. В следующий раз проскочишь.
Пен смотрел на него - на человека, который три раза срезался, был
временно исключен, совсем недавно научился читать и писать без ошибок и
который, несмотря на это, все же окончил куре. "Такой человек сдал экзамен,
- думал он, - а я нет!" Это было невыносимо.
- До свиданья Спэйвин, - сказал он. - Рад за тебя. Не буду тебя
задерживать. Я спешу... мне надобно нынче попасть в Лондон.
- Врешь, - сказал мистер Спэйвин. - Так в Лондон не попадешь. Говорю
тебе, это шоссе на Фенбери.
- Я как раз собирался поворотить обратно.
- Дилижансы переполнены, ведь студенты разъезжаются. - Пен болезненно
поморщился. - За десять фунтов - и то места не получишь. Полезай ко мне я
тебя тадвезу до Мадфорда, а там у тебя есть шанс попасть в почтовую карету.
Шляпу и пальто я тебе дам, у меня много. Ну, влезай же... Трогай!..
Таким-то образом Пен очутился в карете мистера Спэйвина и доехал с ним
до гостиницы "Баран" в Мадфорде, в пятнадцати милях от Окебриджа почтовая
карета из Фенбери меняла там лошадей, и Пен получил в ней месте до Лондона.
На следующий день в колледже св. Бонифация царило великое смятение:
разнесся слух (повергнувший в ужас Ненова учителя и поставщиков), что
Пенденнис, в отчаянии от своей неудачи, покончил с собой на третьей миле по
дороге на Фенбери, подле водяной мельницы, нашли помятую студенческую шапку
с едва различимыми буквами его фамилии на подкладке, а также печатку с его
гербом - орел, глядящий на угасшее теперь солнце! и целые сутки, пока от
него не пришли письма с лондонским штемпелем, все были уверены, что
несчастный Пен утопился.
Карета прибыла в Лондон в пять часов утра, и по темным, унылым улицам
он поспешил в гостиницу в Ковент-Гардене, где обычно останавливался и где
вечно бодрствующий коридорный отвел ему комнату. Пен внимательно посмотрел
на него, стараясь угадать, знает ли этот человек, что он провалился? Он лег,
но не мог уснуть. Он ворочался в постели, пока не забрезжил серый лондонский
день, тогда вскочил и пешком пошел к дядюшке на Бэри-стрит служанка, мывшая
крыльцо, подняла голову и подозрительно оглядела его - небритого, в несвежем
белье. Он решил, что она тоже знает о его несчастье.
- Мистер Артур? О господи, сэр, что случилось? - вопросил лакей Морган,
который только что расположил у дверей майоровой спальни вычищенное платье и
сапоги и нес ему парик.
- Мне нужно поговорить с дядюшкой, - произнес Артур замогильным голосом
и опустился на стул.
Морган в изумлении и страхе попятился от бледного, видимо, готового на
все молодого человека и скрылся за дверью спальни.
Майор, надев парик, тотчас высунул голову из двери.
- Ну что? Экзамены позади? Первый и по математике и по древним? Сейчас
выйду. - И голова исчезла.
- Они ничего не знают! - простонал Пен. - Что же теперь будет?
Когда майор обратился к племяннику, тот стоял спиной к окну, да и не
очень светло бывает на Бэри-стрит в туманное январское утро, так что он не
увидел на лице Пена выражения мрачного отчаяния, которое заметил даже мистер
Морган.
Но когда он вышел из своей гардеробной, наряженный и сияющий,
распространяя вокруг себя легкий аромат магазина Делкруа, где покупал духи
для своего парика и носовых платков, и протянул было Пену руку, готовясь
заговорить с ним своим бодрым, чуть скрипучим голосом, он наконец разглядел
лицо племянника и, выпустив его руку, произнес:
- Боже мой, что случилось?
- За завтраком прочтете в газете, сэр, - сказал Пен.
- Что прочту?
- Моей фамилии там нет, сэр.
- А зачем, черт возьми, ей там быть? - спросил майор, ничего не
понимая.
- Я все потерял сэр, - простонал Пен. - Честь моя погибла, мне нет
спасенья я не могу возвратиться в Оксбридж.
- Что?! - взвизгнул майор. - Не сберег честь? Боже милостивый! Ты что
же, показал себя трусом?
Пен горько рассмеялся.
- Не в том дело, сэр. Пуля меня не страшит. Я был бы рад, кабы кто меня
застрелил. Я не окончил курса. Меня... меня провалили.
Майор слышал это слово, но смысла его не знал и смутно представлял
себе, что это - род телесного наказания для непокорных студентов.
- Не понимаю, как ты можешь смотреть мне в глаза после такого
бесчестья, - сказал он. - Не понимаю, как ты, джентльмен, стерпел это.
- А что я мог поделать, сэр? Работы по древней литературе я написал
неплохо, подвела чертова математика, я ее всегда запускал.
- И это... это произошло публично?
- Что?
- Ну... вот, когда тебя проваливали, - сказал майор, тревожно
заглядывая Пену в лицо.
Пен понял, что его опекун - жертва смешного недоразумения, и, как он ни
был несчастен, слабая улыбка прошла по его лицу, и разговор продолжался уже
не на столь трагической ноте. Пен объяснил дядюшке, что держал экзамены и не
выдержал. На это майор заметил, что хоть он и ожидал от племянника большего,
но это еще не бог знает какое горе, и бесчестья он в этом не усматривает, а
нужно попробовать еще раз.
"Чтобы я опять поехал в Оксбридж! - подумал Пен. - После такого
унижения!" Он чувствовал, что если когда еще и появится в этом городе, то
лишь затем, чтобы сжечь его дотла.
Однако когда он рассказал дядюшке о своих долгах, тот не на шутку
разгневался и наговорил Пену много горьких слов. Пен выслушал их стоически -
он твердо решил признаться во всем без утайки и уже составил полный список
своих обязательств как в университете, так и в Лондоне. Выглядел этот список
примерно так:
Портному в Лондоне Виноторговцу в Лондоне
" в Оксбридже " в Оксбридже
За сорочки и перчатки За гравюры
Ювелиру Книгопродавцу
Повару Переплетчику
Крампу за десерты Парикмахеру
Сапожнику Гостиницы в Лондоне
За лошадей Разное
Эти статьи читатель волен дополнить по своему усмотрению - подобные
списки изучались родителями многих и многих студентов. Как выяснилось, счета
мистера Пена составили в общей сложности около семисот фунтов, а кроме того,
было подсчитано, что с отъезда в Оксбридж он получил на руки вдвое больше.
Все эти деньги он растратил, а что толку?
- Не бейте лежачего, сэр, - угрюмо сказал Пен. - Я сам знаю, каким
показал себя бездельником и негодяем. Матушка не захочет моего позора, -
продолжал он дрогнувшим голосом, - я знаю, она оплатит эти счета. Но больше
я у нее денег просить не буду.
- Дело ваше, сэр, - сказал майор. - Вы совершеннолетний, я умываю руки.
Но жить без денег нельзя, а вы, сколько я понимаю, зарабатывать их
неспособны, зато тратить умеете как нельзя лучше так что скорее всего вы
будете продолжать в том же духе и лет через пять доведет вашу матушку до
полного разорения. Прощайте. Мне пора идти завтракать. Я очень занят, так
что едва ли смогу уделить вам много времени, пока вы будете в Лондоне.
Матушке своей вы, надо полагать, сообщите новости, которыми только что
порадовали меня.
И майор Пенденнис, дрожащей рукой нахлобучив шляпу, вышел из дому, не
дожидаясь племянника, и, удрученный, направился в клуб, к своему всегдашнему
столику. В утренних газетах были напечатаны списки окончивших Оксбриджский
университет, он мрачно прочел их с начала до конца, мало что понимая. В
течение дня, в разных клубах, он посоветовался кое с кем из старых знакомых:
с Уэнхемом, с одним духовным лицом, с несколькими чиновниками некоторым он
показывал сумму долгов, которые наделал племянник, - она была записана у
него на визитной карточке, - и спрашивал, что же теперь делать? Ведь это
ужасно, это просто чудовищно! Что делать? Выходило, что делать нечего, нужно
платить. Правда, Уэнхем и кто-то еще рассказали майору о молодых людях,
которые задолжали вдвое больше... в пять раз больше, чем Артур, а платить им
решительно нечем. Все эти собеседования, мнения и расчеты несколько утешили
майора. В конце концов, платить-то предстояло не ему.
Но горько было думать о том, сколько планов он строил для племянника,
мечтая сделать из него человека, сколько принес жертв и какое потерпел
разочарование. И он отписал о прискорбных событиях пастору Портмену, прося
его, в свою очередь, оповестить о них Элен. Ибо старый рутинер, во всем
соблюдая установленный порядок, полагал, что правильнее "оповещать" человека
о чем-нибудь дурном через посредника (пусть даже неловкого и равнодушного),
нежели просто писать об этом ему самому. Итак, майор написал к пастору
Портмену, а затем отправился обедать, и печальнее его не было в тот день
обедающего во всем Лондоне,
Пен тоже написал письмо, а потом до вечера слонялся по улицам,
воображая, что все на него смотрят и говорят ДРУГ другу на ухо: "Это
Пенденнис от Бонифация, он вчера провалился". Его письмо к матери полно было
раскаяния и нежности он пролил над ним немало горьких слез, и страстное
покаяние немного успокоило его.
В кофейне гостиницы он увидел кучку веселящихся молодых франтов из
Оксбриджа и опять убежал на улицу. Он рассказывал мне, что запомнил гравюры,
которые рассматривал под дождем в окне у Акермана, и книгу, которую читал у
лотка, неподалеку от Темпла а вечером он пошел на дешевые места в театр и
видел мисс Фодерингэй, но в какой пьесе - хоть убей не помнит.
На второй день он получил письмо от мистера Бака: наставник очень
доброжелательно и серьезно писал о постигшей Пена неудаче и убеждал его не
вычеркивать свое имя из списков колледжа, а исправить беду, причина которой,
как всем известно, исключительно в его нерадивости: один месяц прилежных
занятий - и экзамен будет сдан. Мистер Бак распорядился, чтобы слуга собрал
в чемоданы часть Пенова гардероба, и чемоданы эти в положенное время прибыли
- со вложением новых экземпляров всех неоплаченных счетов.
На третий день пришло письмо из дому. Пен прочел его в своей комнате, а
прочитав, упал на колени, зарылся головой в постель и сотворил смиренную
молитву после чего спустился вниз, съел тройной завтрак и пошел к гостинице
"Бык и Пасть" на Пикадилли заказывать место в вечернем дилижансе на
Чаттерис.
Глава XXI Возвращение блудного сына
Получив письмо майора, пастор Портмен, разумеется, тут же поспешил в
Фэрокс, как поступил бы всякий добрый человек, имеющий сообщить неприятные
новости. Ему хотелось покончить с этим как можно быстрее. Очень жаль, но que
voulez-vou? {Что поделаешь? (франц.).} Больной зуб нужно вырвать, и врач
усаживает вас и работает щипцами с отменной отвагой и силой. Будь это его
зуб, он, возможно, не обнаружил бы такого проворства но ведь он исполняет
свой долг. И доктор Портмен, прочитав письмо жене и дочери и щедро снабдив
его нелестными примечаниями по адресу молодого повесы, неуклонно катящегося
в пропасть, предоставил своим дамам распространять великую новость среди
клеверингского общества (что они незамедлительно и проделали с обычной своей
исполнительностью), а сам зашагал в Фэрокс, оповещать вдову.
Ей все уже было известно. Она прочла письмо Пена, и у нее почему-то
отлегло от сердца. Уже много, много месяцев ее не оставляло предчувствие
близкой беды. Теперь она все узнала, и ненаглядный ее мальчик возвращался к
ней, раскаявшийся и любящий. Чего же ей больше? Никакие слова пастора (хоть
они и были подсказаны здравым, смыслом и она давно привыкла их уважать) не
могли заставить Элен разгневаться или сильно огорчиться, разве что за сына,
который так несчастен. Зачем нужна Пену эта ученая степень, о которой они
столько кричат? Зачем было доктору Портмену и майору непременно отсылать
мальчика в университет, от которого одни соблазны и никакой пользы? Зачем не
оставили они его дома, у матери? А долги - долги, конечно, следует уплатить.
Да какие это долги? Разве деньги отца - не его деньги, разве они не волен их
тратить? Так возражала Элен праведному доктору Портмену, и стрелы его
негодования не достигали ее нежного сердца,
Уже довольно давно Пен и его сестричка Лора по обоюдному согласию
отказались от некоего, освященного веками способа выражать друг другу свою
родственную любовь, к которому в детские годы прибегали довольно часто.
Однажды, когда Пен возвратился из колледжа после нескольких месяцев
отсутствия, он вместо девочки, провожавшей его, увидел высокую, стройную,
миловидную девушку, которую почему-то оказалось невозможно приветствовать
привычным поцелуем и которая сама встретила его церемонным реверансом и
протянула ему руку, причем на, щеках ее, как раз там, где Пен обычно
запечатлевал братский поцелуй, заиграл яркий румянец.
Я не мастер описывать женскую красоту, да и не так уж ценю ее (полагая,
что добродетельность в молодой девице куда важнее), а посему не буду
распространяться о том, как выглядела мисс Лора Белл в шестнадцать лет. К
атому времени она уже достигла теперешнего своего роста - пять футов и
четыре дюйма, - так что иные особы, из тех, что предпочитают женщин
поменьше, называли ее долговязой, а другие - Майским Шестом. Но если она к
была Майским Шестом, то его украшали чудесные розы, и доподлинно известно,
что многие юноши не прочь были поплясать вокруг нее. Она была бледная, с
чуть заметным румянцем но при случае щеки ее вспыхивали, и розы цвели на
них еще долго после того, как прогоркло волнение, вызвавшее к жизни эти
прекрасные цветы. Глаза у ней, как уже упоминалось, с детства были большие и
такими остались. Добрые критики (женского пола) уверяли, что она вечно
строит глазки и мужчинам и женщинам но дело в том, что этот манящий взгляд
и блеск были делом рук самой Природы, и глаза ее просто не могли не манить и
не блестеть, как не может одна звезда не быть ярче других. Вероятно, затем,
чтобы приглушить этот блеск, глаза мисс Лоры снабжены были занавесями в виде
густых и длинных черных ресниц, так что, когда она опускала глаза, те же
критики уверяли, что она нарочно выставляет напоказ ресницы думается мне,
что во сне она выглядела неотразимо.
Цвет лица у ней был почти столь же ослепительный, как у леди Капкан,
притом, в отличие от миледи, без помощи пудры. Нос ее представляем
вообразить самому читателю рот был великоват (так утверждает мисс Пимини, о
которой, если бы не всем известный ее аппетит, можно было подумать, что она
не способна проглотить ничего, превосходящего размерами пуговицу), зато
улыбка обворожительная, открывавшая жемчужные зубки, а голос такой приятный
и звучный, что напоминал нежную музыку. Оттого, что она носила длинные юбки,
люди, конечно, уверяли, что у нее большие ноги но, возможно, они как раз
подходили к ее росту, а из того обстоятельства, что миссис Жмут всегда
норовит показать свою ножку, еще не следует, что и все прочие дамы должны
выставлять ноги для общего обозрения. Словом, мисс Лора Белл в шестнадцать
лет была прелестна. Будем надеяться, что тысячи подобных ей обитают в
Англии, где нет недостатка в женской добродетели, скромности, целомудрии и
красоте.
Надобно сказать, что мисс Лора, с тех пор как научилась думать (а за
последние два года она сильно развилась не только внешне, но и внутренне),
не вполне одобряла поведение Пена. Матери он стал писать редко и мало.
Напрасно вдова напоминала ей, как много он занимается и сколько у него еще
дел.
- Лучше не получить отличия, чем забывать о матери, - говорила Лора. -
Да и не вижу я, маменька, чтобы он получал много отличий. А почему он не
приезжает домой на каникулы, а все гостит у своих важных друзей? Там никто
не будет любить его как... как вы.
- Только я, Лора, - вздыхала миссис Пенденнис.
Лора заявила, что ни капельки не любит Пена, раз он пренебрегает своим
сыновним долгом и никакие уговоры Элен не могли убедить ее в том, что
мальчику надобно привыкать жить в свете что дядя считает для него
необходимым знакомство с людьми, чья благосклонность может ему впоследствии
пригодиться что у мужчин много дел и обязанностей, которых женщинам не
понять, и проч. Возможно, Элен верила в эти доводы не более, чем ее приемная
дочь, но она пыталась верить, что верит, убаюкивала себя своей материнской
любовью. Не один мужчина, вероятно, задумывался над этим чудом: ведь что бы
мы ни делали, женщина, однажды нас полюбившая, никогда не разлюбит нас,
никогда не откажет нам в ласке и прощении.
И еще - в речах и манерах Артура появилась за последнее время какая-то
несдержанность, чтобы не сказать вольность, которая смущала и отталкивала
Лору. Не то чтобы он когда-нибудь оскорбил ее грубостью выражений или
произнес слово, которого ей не подобало услышать: как-никак мистер Пен был
джентльменом и по природе и воспитанию учтив с женщинами любого звания но о
женщинах вообще он отзывался неуважительно, на деле был менее внимателен,
чем на словах, манкировал мелкими житейскими услугами. Мисс Лору оскорбляло,
что он курит свою противную трубку в комнатах что отказывается ходить с
матерью в церковь и сопровождать ее на прогулки и в гост
...Закладка в соц.сетях
