Жанр: История
История Пендинниса, его удачи и злоключений, его друзей
...и, а в ее отсутствие
лежит на диване в халате и зевает над каким-нибудь романом. Герой ее детских
лет, о котором она так часто и много разговаривала с Элен (когда он был в
школе, та не уставала приводить примеры его отзывчивости, храбрости и других
достоинств), сильно отличался от молодого человека, которого она теперь
знала, - этот был вылощенный и дерзкий, держался насмешливо и вызывающе и,
видимо, презирал простые радости, занятия и даже веру двух женщин, с
которыми жил под одной крышей и которых готов был покинуть под любым
предлогом.
История с мисс Фодерингэй (о которой Лора узнала сперва из шутливых
замечаний гостившего у них майора Пенденниса, а затем от клеверингских
соседей, которым было что порассказать ей на этот счет), тоже возмутила ее
до крайности. Чтобы человек, носящий фамилию Пенденнис, увлекся такой
женщиной?! Чтобы сын Элен изо дня в день носился верхом в Чаттерис унижаться
перед актрисой и пить вино с ее ужасным отцом! Чтобы он задумал ввести таких
людей в свой дом и поставить над родной матерью!
- Я бы убежала, маменька, хоть босиком по снегу, а убежала бы, -
заявила Лора.
- Значит, и ты меня бы покинула? - отвечала Элен, и тут Лора, конечно,
отказалась от своих слов, и они бросились друг другу в объятия с пылкостью,
присущей им обеим, как и еще многим женщинам. Но почему первая любовь Пена
так возмутила Лору? Может, ей было неведомо, что не одни мужчины порою дарят
своей любовью недостойных и что страсть так же необъяснима, как любая другая
склонность или антипатия? Может, ее неправильно осведомили соседи и прежде
всего миссис Портмен, которая была очень зла на Пена, - так нахально ведет
себя с пастором, да еще смеет курить сигары, пока в церкви идет служба! А
может, она просто ревновала но девицы, сколько известно, лишь очень редко
страдают этим пороком.
На Пена Лора сердилась, зато к матери его питала самые нежные чувства,
изливая на нее всю силу девической привязанности, какой женщины, чье сердце
не занято, дарят свою лучшую подругу. Это была преданность -
страсть-глупость нескончаемые ласки и милованье, о каких важным, бородатым
летописцам не пристало рассказывать. Но не будем мы, мужчины, презирать эти
чувства только потому, что сами неспособны их испытывать. Такие женщины были
созданы для нашего покоя и услаждения, джентльмены, - заодно с остальными
домашними животными.
Но как скоро мисс Лора узнала, что с Пеном случилось несчастье, весь ее
гнев испарился и его сменило нежное и неразумное сострадание. Словно
воротился прежний Пен - честный и ласковый, великодушный а отзывчивый. Когда
пастор Портмен стал возмущаться непростительными поступками Пена, она тотчас
приняла сторону Элея. Долги? Какие это долги? Есть о чем говорить! Дядюшка
велел ему водить дружбу с богачами, вот ему и пришлось тратить много денег,
чтобы не отставать от них. Позор, что не сдал экзамена? Да он, бедный, был
престо болея те же долги не давали ему покоя, вот он и не мог думать об
этой несчастной математике и еще, наверное, эти противные преподаватели
захотели пропустить вперед своих любимчиков, а его оттеснили. Ведь есть же и
другие, кто к нему и жесток и несправедлив. Так рассуждала эта молодая
девица, вся раскрасневшись, сердито сверкая глазами а потом схватила руку
Элен и тут же, при пасторе, поцеловала ее, словно бросая ему вызов и
спрашивая, как смеет он плохо говорить о сыне ее ненаглядной маменьки?
Когда священник удалился, сильно обескураженный и не переставая
дивиться тупому женскому упрямству, Лора с удвоенным пылом бросилась
обнимать и уговаривать Элен, которой ее доводы показались вполне
убедительными. Да, Пена, видимо, просто невзлюбили. Он чем-нибудь не угодил
экзаменаторам, и они ему подло отомстили - теперь она была в этом уверена.
Короче говоря, весть о злосчастном событии почти не огорчила обеих женщин.
Пен, изнывая в Лондоне от стыда и горя, терзаясь мыслью об ударе, который он
нанес матери, очень бы удивился, когда бы мог видеть, как легко она
переносила это несчастье. Да что там, женщина радуется несчастью, если оно
может возвратить ей утраченную любовь: если по вашей милости любовница ваша
ест сухие корки, - поверьте, она не станет роптать, она и от корки-то
отщипнет самую малость, лишь бы вы доели остальное в ее обществе.
Как только пастор Портмен ушел, Лора велела затопить камины в комнатах
мистера Артура и проветрить его постель к тому времени, как миссис
Пенденнис дописала нежнейшее письмо сыну, распоряжения эти уже были
выполнены, и девушка, с улыбкой взяв Элен за руку, повела ее в спальню Пена,
где весело пылал огонь и где они долго просидели, разговаривая все о том же.
Лора приписала к письму Элен несколько строк, в которых называла Пена милым
и дорогим и просила его немедля приезжать домой, дважды подчеркнув это
слово, к своей матушке и любящей сестре Лоре.
Среди ночи - спустя много времени после того как обе женщины, прилежно
начитавшись Библии и еще раз заглянув в комнату Пена, прошли к себе в
спальню, - среди ночи, повторяю, Лора, чья головка теперь нередко покоилась
на той самой подушке, в которую некогда вдавливался ночной колпак Джона
Пенденниса, вдруг громко спросила:
- Маменька, вы не спите?
Элен пошевелилась и отвечала:
- Не сплю.
Она и не засыпала еще, но, лежа неподвижно, часами глядела на ночник и
думала о Пене.
Тогда мисс Лора (а она тоже лишь притворялась спящей и, занятая своими
мыслями, лежала так же тихо, как брошка, в которой Элен хранила по прядке
волос Пена и Лоры, лежала на белой с оборками подушечке на туалетном столе)
принялась излагать миссис Пенденнис замечательный план, созревший в ее
неугомонной головке и позволявший быстро и без ущерба для кого бы то ни было
вызволить Пена из его затруднений.
- Вы же знаете, маменька, - сказала она, - я прожила у вас десять лет,
и вы за это время даже не притронулись к моим деньгам, а растили меня так,
словно я - приютская девочка. Мне это очень обидно, потому что я гордая и не
люблю принимать одолжений. Если бы я училась в школе - только я не захотела,
- это стоило бы не менее пятидесяти фунтов в год, значит, я должна вам
десять раз по пятьдесят фунтов. Я знаю, вы положили их в банк в Чаттерисе на
мое имя, но они вовсе не мои. Так вот, завтра мы поедем в Чаттерис и
повидаем этого симпатичного мистера Рауди с седыми усами, и пусть он нам их
отдаст - не усы, а пятьсот фунтов и, наверное, он согласится дать нам
взаймы еще двести, а мы их потом скопим и отдадим и пошлем эти деньги Пену
- пусть он заплатит свои долги, чтобы никто не остался в обиде, и все будет
хорошо.
Что отвечала на это Элен - не стоит рассказывать, ибо ответ ее состоял
из множества бессвязных восклицаний, поцелуев и прочей чепухи. Но после этой
беседы обе крепко уснули, а когда ночник затрещал и погас, и солнце озарило
лиловые холмы, и в голых деревьях и вечнозеленых кустах под окном весело
защебетали птицы, Элен тоже проснулась, поглядела на милое лицо девушки, чьи
губы улыбались во сне, щеки раскраснелись, а белоснежная грудь тихо
вздымалась, словно над нею проносились счастливые сны, и почувствовала
счастье и признательность, какие благочестивая женщина может выразить лишь в
словах, обращенных к источнику всяческой любви и милосердия, в честь
которого хвалебный хор неумолчно звучит во всем мире.
Стоял январь, и довольно холодный, но раскаяние мистера Пена было столь
искренне, а намерение экономить столь твердо, что он взял место не внутри
дилижанса, а на крыше, где знакомый проводник, помнивший его былую щедрость,
предложил ему для утепления несколько шинелей. Когда он слезал на землю у
ворот Фэрокса, колени у него дрожали - то ли от холода, то ли от
предвкушения встречи с той, кого он так жестоко отблагодарил за ее любовь.
Старый Джон ждал у ворот, чтобы забрать хозяйский багаж, но одет он был уже
не в желтую с синим ливрею, а в бумазейную куртку.
- Я теперь и за садовника, и за конюха, и живу при воротах, - пояснил
он, как бы стесняясь и приветствуя Пена беззубой улыбкой но едва Пен
свернул на дорожку, откуда уже не видна была карета, перед ним появилась
Элен, и сияющее ее лицо излучало любовь и прощение, - ибо для таких женщин
нет большего счастья, как прощать обиды.
Помня о своей заветной цели, вдова, конечно, уже успела написать Пену о
милом, благородном, великодушном предложении Лоры и не поскупилась в письме
на благословения обоим своим детям. Верно, потому, что Пен помнил об этой
услуге, он густо покраснел при виде Лоры: она поджидала его в сенях и на сей
раз, и только на сей раз, нарушила упомянутое нами соглашение, которого и
она и Артур придерживались в последние годы однако о поцелуях в этой главе
и без того уже говорилось предостаточно.
Итак, блудный сын воротился домой, и для него закололи жирного тельца,
и две бесхитростные женщины по мере своих сил старались скрасить ему жизнь.
В первое время не было ни разговоров о его неудаче в Оксбридже, ни
расспросов о его планах на будущее. Но Пен много и тревожно думал об этих
предметах наедине, у себя в комнате, где подолгу предавался размышлениям.
Спустя несколько дней по приезде он отправился в Чаттерис верхом, а
воротился на империале дилижанса. Он сообщил матери, что лошадь оставил в
городе на продажу, а когда эта сделка совершилась, вручил ей чек, что она (а
возможно, и сам Пен) расценила как необыкновенное самопожертвование, а Лора
- как поступок вполне правильный, но и только.
Он редко заводил речь о займе, который вдова, впрочем, приняла с
известными оговорками но два раза все же помянул о нем, мучительно
запинаясь, и поблагодарил Лору. То, что он оказался в долгу у
девушки-сироты, больно ранило его самолюбие. Он спал и видел, как бы
расплатиться с нею.
Он отказался от вина и пил теперь виски с водой, притом очень умеренно.
Отказался от сигар правда, последние годы он с таким же, если не с большим
удовольствием курил трубку, так что эта жертва была не так уж велика.
Он часто задремывал после обеда, сидя с матерью и Лорой в гостиной, и
обычно был угрюм и печален. Он тоскливым взглядом провожал дилижансы,
прилежно ходил в Клеверинг читать газеты, обедал у всех, кто его приглашал
(вдова бывала рада, когда он мог немного развлечься), и подолгу играл в
крибедж с капитаном Гландерсом.
Пастора Портмена он избегал, а тот, встречаясь с Пеном, очень строго
поглядывал на него из-под своей черной шляпы. Но в церковь он ходил с
матерью безотказно и по ее просьбе читал молитвы для всех домочадцев. Слуг в
Фэроксе и всегда-то было немного, а теперь хозяйство стало еще скромнее: всю
работу по дому делали две служанки серебряные крышки для блюд вовсе не
извлекались на свет. По воскресеньям Джон еще надевал ливрею, чтобы не
уронить свое достоинство в церкви, но это никого не могло обмануть. Он был
теперь и садовником и привратником. В кухне редко разводили огонь, и
вечерами Джон и служанки пили там пиво при свете одной-единственной свечи.
Все это было делом рук мистера Пена, и такое положение не прибавляло ему
бодрости.
Поначалу Пен уверял, что никакая сила не заставит его снова попытать
счастья в Оксбридже но однажды Лора, краснея, сказала ему, что, на ее
взгляд, ему следовало бы наказать себя за... за свою лень: съездить в
университет и получить эту несчастную степень, если это в его силах и
мистер Пен поехал.
Невесело в университете человеку, провалившемуся на выпускных
экзаменах: у него нет товарищей, никто не признает его своим. От дешевой
славы, завоеванной Пеном в годы его успехов, не осталось и следа. Он почти
не выходил из своего колледжа, каждое утро бывал в церкви, а вечерами
запирался у себя в комнате, подальше от студенческих сходок и ужинов.
Кредиторы уже не толпились у его двери - все их счета были оплачены, - и
редко кто заходил в гости: его однокурсники давно разъехались Со второго
раза он сдал экзамен без труда и, только надев мантию бакалавра,
почувствовал некоторое облегчение.
По пути домой он наведался в Лондоне к дядюшке, но тот принял его очень
холодно, едва протянул два пальца. Он зашел еще раз и услышал от Моргана,
что майора нет дома.
Пен воротился в Фэрокс, к своим книгам, и безделью, и одиночеству, и
отчаянию. Он начал несколько трагедий, написал много стихов, сугубо мрачного
свойства. Раз за разом намечал себе курс чтения и ни разу его не закончил.
Он подумывал о вступлении в армию - об Испанском легионе - о какой-нибудь
профессии. Он рвался на волю и проклинал собственное безделье, обрекшее его
на плен. Элен с грустью наблюдала его состояние, говорила, что он совсем
изведется. Как скоро будут деньги, ему нужно поехать за границу, поехать в
Лондон - избавиться от скучного общества двух глупых женщин. Да, ему здесь
скучно, очень скучно. Обычная меланхолия вдовы словно углублялась, переходя
в болезненную мрачность и Лора с тревогой замечала, что ее дорогая подруга
выглядит еще более утомленной и вялой и бледные ее щеки все больше желтеют и
блекнут.
Глава XXII Новые лица
Так обитатели Фэрокса влачили однообразное, полусонное существование, а
тем временем большой дом на холме, на том берегу речки Говорки, просыпался
от сна, в который он был погружен по воле двух поколений своих владельцев, и
проявлял несомненные признаки возвращения к жизни.
Как раз в то время, когда Пен, после своей осечки, был так поглощен
горем, что не замечал ничего, что касалось бы до людей менее для него
интересных, чем Артур Пенденнис, в местных газетах появилась новость,
всполошившая все графство, все городки и деревни, дома помещиков,
священников и фермеров на много миль вокруг Клеверинг-Парка. На рынке в
Клеверинге на ярмарке в Кэклби на съезде судей в Чаттерисе посреди
пустынного поля, где коляска помещика повстречалась с одноконной тележкой
пастора и оба остановили лошадей, чтобы перекинуться словом у ограды
тинклтонской церкви, когда звонил колокол и по зеленому лугу сюда стекались
на воскресную службу белые блузы и алые накидки в сотнях гостиных по всей
округе - везде шли разговоры о том, что в Клеверинг-Парке снова будут жить
хозяева.
Лет за пять до того газеты графства сообщили, что во Флоренции, в
британской миссии, сочетались законным браком Фрэнсис Клеверинг, эсквайр,
единственный сын сэра Фрэнсиса Клеверинга, баронета, из Клеверинг-Парка, и
Джемайма Огаста, дочь Сэмюела Снэлла, эсквайра, из Калькутты и вдова
покойного Дж. Амори, эсквайра. В графстве передавали из уст в уста, что
Клеверинг, уже давно разорившийся, женился на богатой вдове из Индии.
Кое-кто даже встречал новобрачных на континенте. Семейство Киклбери видело
их в Италии: Клеверинг снял во Флоренции палаццо Поджи, устраивал приемы,
жил в свое удовольствие... но в Англию возвратиться не мог. Еще через год
юный Перегрин из Кэклби, путешествуя во время, летних вакаций, обнаружил
Клеверингов уже на озере Муммель, где они снимали замок Шинкенштейн. В Риме,
в Лукке, в Ницце, на водах и в игорных домах на Рейне и в Бельгии - всюду
они попадались на глаза любопытным, и слухи об этой достойной чете как бы
порывами долетали до родового гнезда Клеверингов.
Последним их местопребыванием был Париж, - там они, видимо, жили в
большой роскоши после того, как известие о кончине Сэмюела Снэлла, эсквайра,
из Калькутты дошло до его осиротевшей дочери.
О прошлом сэра Фрэнсиса Клеверинга трудно рассказать что-нибудь для
него лестное. Сын банкрота, проживавшего в изгнании в мрачном старом замке
близ Брюгге, этот джентльмен предпринял слабую попытку начать свою карьеру
офицером драгунского полка, но в самом же начале оступился. Пристрастие к
игорному столу его сгубило прослужив в армии года два, он принужден был
покинуть полк, некоторое время провел во Флитской тюрьме ее величества, а
затем был отправлен в Остенде, поближе к своему подагрику родителю. В
дальнейшем сей незадачливый, общипанный повеса несколько лет подвизался в
Бельгии, в Германии и во Франции - околачивался на курортах, в бильярдных и
игорных домах, танцевал на балах в пансионах и брал барьеры на чужих
лошадях.
В одном из пансионов, в Лозанне, Фрэнсис Клеверинг и "подцепил", по его
собственному выражению, вдову Амори, только что возвратившуюся из Калькутты.
Вскоре после этого умер его отец, вследствие чего супруга стала именоваться
леди Клеверинг. Этот титул так обрадовал мистера Снэлла, что он удвоил
высылаемое дочери содержание, а вскоре умер и сам, оставив ей и ее детям
состояние, по слухам - прямо-таки баснословное.
До этого события о леди Клеверинг не то чтобы шла худая молва, но
передавались кое-какие неприятные отзывы. Знатные английские путешественники
избегали завязывать с ней знакомство манеры у нее были не самые изысканные,
происхождение - до обидного низкое и сомнительное. Отставные Служащие
Ост-Индской компании, каких можно найти в изрядном количестве в большинстве
европейских городов, посещаемых англичанами, с презрением и гневом
отзывались о ее папаше - мало почтенном старом стряпчем, промышлявшем
незаконно торговлей индиго, и о первом ее муже, Амори, бывшем помощником
капитана на корабле, на котором мисс Снэлл прибыла к отцу в Калькутту. Ни
отец, ни дочь не были приняты в калькуттском обществе, а в доме у
генерал-губернатора о них и не слыхали. Старый сэр Джаспер Роджерс, в
прошлом - верховный судья в Калькутте, помянул однажды своей жене, что мог
бы рассказать кое-что интересное о первом муже леди Клеверинг, но, к великой
досаде леди Роджерс и их молоденьких дочерей, так и не открыл этой тайны,
сколько его ни просили.
Однако зимою 183* года, когда леди Клеверинг сняла особняк Буйи на
улице Гренелъ в Париже, все с радостью устремились на ее приемы. Она
оказалась звездой сезона. Все Сен-Жерменское предместье с ней носилось. Наш
уважаемый посол виконт Бэгуиг подчеркнуто оказывал ей знаки внимания. Принцы
королевской крови бывали в ее гостиных. Самые чопорные английские леди,
проживавшие во французской столице, признавали ее и поддерживали:
добродетельная леди Элдербери, чопорная леди Рокминстер, почтенная графиня
Саутдаун и прочие дамы, прославившиеся строгостью нравов и незапятнанной
нравственной чистотой, - столь благотворное влияние оказал на репутацию леди
Клеверинг годовой доход в десять (а кто говорил, и двадцать) тысяч фунтов.
Ее щедрость и отзывчивость не знали предела. Во всяком благотворительном
начинании можно было рассчитывать на ее помощь. Благочестивые француженки
получали от нее деньги на свои школы и монастыри она ставила свое имя в
подписном листе и армянского патриарха, и патера Барбароссы, прибывшего в
Европу собирать пожертвования на свой монастырь в Афоне жертвовала на
баптистскую миссию в Квошибу и на православное население Фифофу, самого
большого из Каннибальских островов. Известно даже, что в тот самый день,
когда мадам де Крикри получила от нее пять наполеондоров на поддержку
бедных, затравленных иезуитов, бывших в то время во Франции не в чести, -
леди Бьюдлайт, со своей стороны, заручилась ее помощью для его преподобия
Дж. Рэмшорна, которому было видение, повелевшее ему обратить папу Римского в
протестантскую веру. Более того, миледи не обходила своими милостями и
мирян: ее обеды, ее балы и ужины были в том сезоне самыми великолепными во
всем Париже.
И в эту же пору добросердечная дама, видимо, расплатилась с кредиторами
своего мужа в Англии, потому что сэр Фрэнсис возвратился на родину, не
опасаясь ареста. "Морнинг пост" и газета графства сообщили, что он поселился
в отеле Мивар и настал день, когда взволнованная старушка домоправительница
в Клеверинг-Парке увидела, как коляска четверной, подъехав к дому по длинной
аллее, остановилась у замшелых ступеней огромного негостеприимного крыльца.
В коляске сидело трое. Спиной к лошадям помещался наш старые знакомый,
мистер Тэтем из Чаттериса, а на почетных местах - видный, дородный
джентльмен в усах, бакенбардах, шнурах и меховом воротнике и рядом с ним -
бледный, тайного вида мужчина, который неловко выбирался из коляски еще
долго после того, как низенький стряпчие и господин в мехах проворно
соскочили на землю.
Они поднялись по широким ступеням к парадной двери, и заморского вида
слуга с серьгами в ушах и в шапке с золотым шитьем изо всех сил дернул ручку
колокольчика, торчавшую из облупленной стены. Звон громко разнесся по
огромному пустому дому. В сенях простучали по мраморному полу шаги двери
распахнулись, и на крыльцо вышли экономка миссис Бленкинсоп, ее подручная
Полли и сторож Смарт.
Смарт подергал прядь соломенного цвета волос, свисавшую на его
загорелый лоб, лягнул левой ногой, словно его кусала за икры собака, и
склонил голову в поклоне. Старая миссис Бленкинсоп низко присела. Маленькая
Полли тоже присела и быстро-быстро поклонилась несколько раз кряду, после
чего миссис Бленкинсоп произнесла дрожащим от волнения голосом:
- Добро пожаловать, сэр Фрэнсис! Вот и сподобилась я, старая, опять
увидеть своих господ.
И эта речь, и поклоны обращены были к дородному джентльмену в мехах и
шнурах, который так лихо сдвинул шляпу набекрень и так горделиво подкручивал
усы. Но он расхохотался и сказал:
- Ошиблись адресом, почтеннейшая! Я - не сэр Фрэнсис Клеверинг, вновь
посетивший замок предков. Друзья и вассалы, вот ваш законный правитель!
И он указал на бледного, томного джентльмена, а тот промолвил:
- Не валяйте ду'гака, Нэд... Да, миссис Бленкинсоп, я - сэр Фрэнсис
Клеверинг. Я вас отлично помню. А вы меня небось забыли? Ну, зд'гавствуйте.
- И он пожал трясущуюся руку экономки и дружелюбно глянул в ее изумленное
лицо.
Миссис Бленкинсоп стала клясться, что узнала бы сэра Фрэнсиса где
угодно, что он - вылитый сэр Фрэнсис, его батюшка, и вылитый сэр Джон, его
дедушка.
- Да, да, конечно... благода'гствуйте... очень вам обязан... и все
такое, - сказал сэр Фрэнсис, рассеянно оглядывая сени. - Унылое местечко,
верно, Нэд? Я и был-то здесь всего газ, в двадцать т'гетьем году, когда мой
годитель поссорился с моим дедом.
- Унылое? Да это просто великолепие!.. Отрантский замок! Удольфские
тайны! - воскликнул господин, которого назвали Нэдом. - А какой камин! В нем
впору слона зажарить. А галерея! Не иначе как Иниго Джонс!
- Верхний этаж - Иниго Джонс, - пояснила домоправительница. - Нижний
был переделан знаменитым голландским архитектором Вандерпутти при Георге
Первом, по распоряжению сэра Ричарда, четвертого баронета.
- Вот как! - сказал сэр Фрэнсис. - Ей-богу, Нэд, вы все знаете.
- Кое-что я знаю, Фрэнк, - отвечал Нэд. - Знаю, что вон там, над
камином, - не Снайдерс: бьюсь об заклад, что это копия. Мы ее
подреставрируем, мой милый. Пройтись лаком - и картина заиграет. Вон тот
старикан в красной мантии, верно, и есть сэр Ричард?
- Шериф графства, сэр, и член парламента в царствование королевы Анны,
- сказала миссис Бленкинсоп, дивясь осведомленности незнакомца. - А справа -
Теодозия, супруга Харботла, второго баронета, кисти Лели, изображена в виде
Венеры, богини красоты, и рядом с ней - ее сын Грегори, третий баронет, в
виде Купидона, бога любви, с луком и стрелами дальше - сэр Руперт, титул
получил на поле боя от Карла Первого, имение его было конфусковано по
приказу Оливера Кромвеля...
- Благодарствуйте, миссис Бленкинсоп, можете не продолжать, - сказал
баронет. - Мы сами обойдем дом. Ф'гош, дайте мне сига'гу. Сига'гу желаете,
мистер Тэтем? - Маленький мистер Тэтем закурвл сигару, которую подал ему
слуга сэра Фрэнсиса, и закашлялся. - Вы нас не п'говожайте, миссис
Бленкинсоп. Вы... как вас... Смарт, нако'гмите лошадей да обмотайте им
мо'гды. Мы ско'го. Пошли, Стронг, я знаю до'гогу, был здесь в двадцать
третьем, незадолго до смерти деда. - И сэр Фрэнсис с капитаном Стронгом (так
величали его друга) пошли из сеней в парадные комнаты, а разочарованная
миссис Бленкинсоп удалилась через боковую дверь в свои покои - единственный
обжитой уголок в этом давно не обитаемом доме.
Дом был такой огромный, что никто не решался его снять сэр Фрэнсис и
его друг переходили из комнаты в комнату, любуясь их размерами и печальным,
пустынным великолепием. Справа от сеней шла анфилада гостиных, слева - малая
и парадная столовые, дубовая комната и библиотека, в которой некогда рылся
Пен. По трем сторонам сеней тянулась галерея, куда выходили двери спален,
тоже больших и роскошных. Третий этаж представлял собою лабиринт тесных,
неудобных чердачных клетушек, предназначенных для прислуги. Думается мне,
что самый обнадеживающий признак возросшей гуманности можно усмотреть при
сравнении теперешней нашей архитектуры с жилищами наших предков: насколько
же лучше заботятся сейчас о слугах и бедняках, нежели в те дни, когда милорд
и миледи спали под парчовым балдахином, а слуги лежали у них над головой в
помещениях более душных и грязных, чем нынешние конюшни!
Пока оба джентльмена осматривали дом, владелец его ни словом, ни видом
своим не выражал особенной радости по поводу того, что ему принадлежат эти
хоромы зато капитан разглядывал все с так
...Закладка в соц.сетях
