Жанр: История
Молодежь и ГПУ
....
А это безусловно — вредный хфакт..." 186
Происходит соотвeтствующая "идеологическая дисскусiя", в результатe
которой:
"Она ему басом:
— Катись к своим массам!..
Не буду я сидeть в твоем клубе...
— Ах, ты, вредная гада,
Тибя менe не надо,
Я проживу и без тебe"...
Но, в концe концов, — "сердце не камень"... Оно разрывается от обиды:
"Товарищь, товарищь,
За что же мы боролись...
За что мы проливали нашу кровь?
За намазанныя губки?
За колeна ниже юбки?
За эту, за проклятую любовь?"
Мы были в восторгe. "Генерал" горделиво усмeхнулся.
— Он у нас чище Шаляпина... Как гдe на вокзалах — так монета и
сыпется...
— А что ты с деньгами-то дeлаешь? — спросил Боб.
— Как это что? — не понял вопроса Сенька. — Обыкновенно, что...
Теперь очередь не понять наступила у боцмана..
— Как это, обыкновенно?
— Ишь, ты, наивняк какой выискался! — фыркнул Сенька. — Ясно что --
пропиваю... А что-ж с ними больше дeлать-то?
Каракуль прервал дeловой разговор.
— Ладно, ладно... Заткнись, Сенька. А ну-ка, Манька, проскрипи ты что.
Манька, темнокожая дeвочка лeт 13, злобно сверкнула на Каракуля черными
глазами из под косм свeшивающихся на лицо волос.
— Ты, Ванька, своей голотой командуй, — обрeзала 187 она "генерала".
— А когда к нам лeзешь — сопли раньше утри...
— Да ты не кирпичись, Манька, — примирительно отвeтил Каракуль. — Я
вeдь так только. Спой, дружок, холера тебe в бок, для наших-то хозяевов...
Не ломайся!
Мы присоединились к просьбe. Манька секунду колебалась, но потом
кивнула головой.
— Ишь, ты, — шепотом сказал мнe Каракуль... — Вот чудеса-то!
Уговорили!.. Огневая она, да с норовом... Не зря ее "Манька — вырви глаз"
зовут?...
— Это почему ее так прозвали?
— Никому не спустит! Как что — так в глаза, как кошка, лeзет.
Говорят, какому-то красноиндeйцу так глазья и повыдергивала... Не поладили,
видно...
— Ш-ш, — зашишикали на нас, и в наступившей тишинe прозвенeл мягкiй
серебристый голосок, тихо и с громадным чувством начавши чудесную по
простотe и лирикe пeсенку "Кирпичики"...
"На окраинe гдe-то города
Я в убогой семьe родилась...
Горемыкою, лeт пятнадцати,
На кирпичный завод нанялась..."
Ах, эти "Кирпичики"!.. Как молнiеносно и стихiйно овладeли они всей
Россiей... Кто только не знал их и кто не пeл?.. Я помню, как в Москвe
нeсколько концертов подряд знаменитой артисткe Неждановой не давали пeть,
требуя "Кирпичиков". Она отговаривалась незнанiем слов. Тогда избрали
комиссiю, чтобы написать текст и все-таки, в концe концов, заставили ее
спeть "Кирпичики".
И никогда знаменитая пeвица не слыхала, вeроятно, таких апплодисментов,
как послe заключительных слов пeсенки:
...Так за Сеньку-то, за кирпичики
Полюбила я милый завод...
И сколько лeт пришлось всяким совeтским "культ-отдeлам" принимать мeры
для выкорчевыванiя этой "идеологически невыдержанной" пeсенки... 188
А звуки пeсенки льются и льются... И всe притихли и как будто
зачарованы голосом "Маньки — вырви глаз", поющей под аккомпанимент рокота
моря...
— Манечка, Манька... — раздались голоса послe конца пeсни... — А
ну-ка, "Мурку"... Спой, Манька, не ломайся, когда просят... А ну...
Манька, словно очнувшись, тряхнула головой, и снова в ея глазах блеснул
злобный огонек. Тамара наклонилась к ней и ласково сказала.
— Спойте, Манечка, мы всe просим... Пожалуйста, голубчик.
Манька как-то дико взглянула на Тамару, вздрогнула и отвернулась.
— Ладно, — отвeтила она.
И в наступившем напряженном молчанiи полилась пeсенка о любви вора к
"Муркe"... В этой любви и страсть, и ненависть, и боль... И звонкiй голосок
пeвуньи с замeчательной выразительностью передавал эти примитивныя чувства
вора. Я оглянулся... Безпризорники сидeли неподвижно, не отрывая глаз от
лица Маньки. Кулаки у многих были сжаты и от волненiя прерывалось дыханiе и
раскрывались рты...
"Мурка" оказалась предательницей... Любовь вора и сладкое "блатное"
житье она промeняла на "лягашку"17... И вот наступает возмездiе:
"Шел я на малину18, встрeтились мнe урки...
Вот один из них мнe говорит:
"Мы ее вспороли... В кожаной тужуркe
Там, за переулочком, лежит..."
И рыдающим аккордом вырываются из губ поющей дeвочки послeднiя слова:
"Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая...
Здравствуй, дорогая... И прощай..."
И я вижу, как по щекe удалого Каракуля ползет слеза...
17 Сотрудник уголовнаго розыска.
18 Воровской притон.
189
Кончилась пeсенка, но молчат всe. Сколько у этих дeтей
сентиментальности и романтичности под внeшней корой наплевательскаго
отношенiя ко всему в жизни... И не разберешь, что здeсь больное,
издерганное, а что душевное и мягкое ...
Каракуль первым встряхнул головой.
— Вот, стерва, — одобрительно произнес он, стараясь скрыть свое
волненiе. — Аж до сердца достало!.. Тебe бы Манька, в звeринец, ты бы
бегемотов, вот, как в пeснe, в слезу бы вогнала. Фу... Ну, это не дeло --
так разнюниваться... А ну-ка, Шлемка, запузырь ты что повеселeе... Хоть бы
про свадьбу!
Худой высокiй мальчик озлобленно оглянулся.
— Пошел к чорту, — мрачно буркнул он.
— Ишь, ты, какой гордый, что твой Троцкiй! — вспыхнул Сенька. — Как
дельфина-то, небось, жрал, а как сгрохать что, так и морду воротишь... Раз
компанiя — так уж нечего разсусоливать. Добро бы еще не умeл...
— Спойте, Шлема, — попросил я, с интересом вглядываясь в его
характерное еврейское лицо с тонкими чертами, красиво очерченными блeдными
губами и чахоточными пятнами на щеках... — Я очень люблю еврiйскiя пeсенки.
А вы сами откуда?
Щлема исподлобья взглянул на меня.
— Я? С Голты.
— Ага — это который в "Первомайск" переименован? Я бывал там...
Лицо Шлемы мгновенно прояснилось...
— Бывали? Правда? А давно?
— Да в 1922 году.
— А-а-а-а, — разочаровано протянул Шлема. — Давно... Тогда еще люди
жили. А теперь там — уй, не дай Бог, что дeлается...
— А ты-то почему уeхал?
Тонкiя губы Шлемы болeзненно искривились:
— Почему?... И отец умер, и мать умерла, и сестра умерла. Я и ушел...
— Да будя там слезы точить, — вмeшался Каракуль. — Чего ушел? Ясно
чего — не сдыхать же с 190 голодухи... Им вeдь, жидюкам, может, хуже нашего
пришлось! Мужик — он на землe хоть что найдет, корешок какой выкопает, а им
совсeм каюк. Ну, да ладно! Таких исторiй не переслушаешь... Вали, Шлемка,
своего Шнеерзона. Нечего там! А мы, ребята, покеда для него оркестр
сварганим.
И улыбающiеся безпризорники начали подмывающе веселый мотив "Свадьбы
Шнеерзона".
— Ну, ну, Шлемка... Гоп, ца, ца, ца... Гоп, ца, ца, ца...
На блeдном лицe Шлемы промелькнул отсвeт борьбы с самим собой, но потом
губы его скривились в невеселой усмeшкe. Он покорно встал и, балансируя в
такт "оркестру", плавным речитативом начал чудесную пeсенку об еврейской
свадьбe.
...Большущiй шум ув домe Шнеерзона,
"Ес титсах хойшех" — прямо дым идет.
Он женит сына, Соломона,
Который служит ув Губтрамот".19
Еще нeсколько строф и Шлемка улыбается уже весело и задорно, его глаза
начинают подмигивать, и тeло все живeй движется в такт пeсенкe.
19 Губернскiй транспортно-механическiй отдeл.
Ax, эта веселая Одесса, создавшая изумительные шедевры бодрых,
смeшливых пeсенок. "Одесса-мама" — разгульная, неунывающая, искрящаяся
жизнерадостностью. Кто из одесситов не любит глубоко своей Одессы и кто не
стыдится внeшне этой любви?
— Скажите, вы с Одессы?
Оскорбленный отвeт:
— Сами вы сволочь!
Еврейская свадьба в голодной Одессe. Шлемка ее своим акцентом
подчеркивает каждый штрих описанiя. Вот непревзойденный блик: "музыкальное
оформленiе" свадьбы:
"А на столe стоят три граммофоны...
Один "Дубинушку" сибe поеть,
Другой увертюрит из "Миньоны",
А третiй "Яблочку" ореть..." 191
Дружный хохот сопровождает каждый стих. И оркестр с особенным жаром
подхватывает залихватскiй мотив.
Безпризорники на случайной работe по переноскe ящиков.
Я вглядываюсь в покрытое красными пятнами лице Шлемы, еврейскаго
мальчика, вмeстe с тысячами других валяющагося под заборами и трубами.
Сколько евреев — 192 и сeдых "буржуев", и подростков — пришлось встрeчать
мнe за рeшетками двух десятков пройденных мной тюрем, в твердынях
Соловецкаго монастыря, за проволокой лагерей, в глуши сибирской ссылки, в
"труд-коммунах" ГПУ, этапах — словом, на днe совeтской жизни.
Тяжело досталось похмeлье революцiи еврейской массe. Может быть, даже
тяжелeй, чeм другим.
— Вот это, да! — восторженно заорал Каракуль послe конца пeсенки. --
Вот это, удружил! Ну, Шлемка, за мной пол-литра! Молодец ты, обрeзанная твоя
душа! Ей Богу, молодец! Ну, а теперь давай, ребята, напослeдок нашу,
безпризорную, жалостную. Ну-ка-сь! Хором, как слeдовает, как взрослые.
Разом! Ну...
И сиплые надорванные голоса, потерявшiе свою звучность в мятелях
сeвера, под морозами уличных закоулков, в пыли вагонов, в углe кочегарок,
затянули любимую пeсню безпризорника:
"Во саду на рябинe
Пeсни пeл соловей...
А я мальчик на чужбинe
Позабыт от людей"...
Сиротливой жалобой прозвучали первыя слова этой пeсни, словно души этих
маленьких человeчков, брошенных в тину и грязь жизни, протянули к нам,
взрослым, свою боль и свой упрек... Словно весь смeх и недавнее веселье были
только наигранным способом скрыть свою боль. А вот, теперь эта боль
прорвалась...
"Позабыт, позаброшен
С молодых, юных лeт...
Я родился сиротою,
Счастья, доли мнe нeт"...
Сколько искренняго чувства в этих срывающихся голосках! Сколько
наболeвшей жалобы в звуках этой простой протяжной мелодiи. Сколько жуткаго
смысла в этих нехитрых словах!..
И на фонe нестройнаго, словно рыдающаго и захлебывающагося, хора тонкiе
голоса Маньки и Сеньки выписывают горькiя слова: 193
"Как умру, похоронят
И зароют меня,
И никто не разскажет,
Гдe могилка моя..."
А сверху сiяет солнце, рокочет море, мягко цeлует всeх ласковый
вeтерок. Сколько радости в мiрe!..
Но темная тeнь безпредeльнаго человeческаго горя, только одна капля
котораго выражена с таким отчаянiем в этой пeсенкe, туманит всю красоту
картины Божьяго мiра...
Боже мой! Боже мой! Вот таких маленьких человeчков, лишенных крова,
семьи, ласки, уюта, участiя, дружбы, — их миллiоны! Миллiоны маленьких,
исковерканных жизней и сломанных ростков...
Живая пыль на дорогe революцiи... Кто положит их слезы, их кровь, их
жизни на чашку вeсов против перспектив "царства счастья"?
Путь к душe
Минутка бесeды у костра... Почти невидимыми огоньками вспыхивает
приготовленный заранeе костер. По старой привычкe укладываются скауты у
костра послушать, как в старину, разсказы "дяди Боба"... Безпризорники тоже
незамeтно проникаются важностью момента и затихают...
Сегодня я говорю именно для них, наших гостей, "нашего балласта", как
добродушно-шутливо называет ребятишек наш боцман...
Я разсказываю легенду о св. Георгiи Побeдоносцe, о подвигах рыцарей в
борьбe со злом, о стремленiи вперед к свeту и добру... Сказки смeняются
шутками, исторiя великих людей — правилами гигiены, наши скаутскiе законы
— загадками...
Сгрудившись у костра, ребятишки жадно слушают разсказы о другой, лучшей
и болeе свeтлой жизни, чeм их оси, подвалы, вагоны и водосточныя трубы.
Пробeжит по рядам смeх, и опять внимательны глазки этих дeтей... Вeдь
что ни говори — это еще дeти 194 под грубой коркой преждевременной
троттуарной зрeлости... И как дeти, они непосредственно впитывают
впечатлeнiя разсказа — то блеснут глаза, то жалобно раскроются рты, то
гнeвно сожмутся кулаки... А появленiе страшнаго, кровожаднаго дракона,
который поeдал дeвушек, было встрeчено незамeтно для самих слушателей градом
таких ругательств, от которых он издох бы, вeроятно, еще до удара копьем...
Это, кстати, были единственныя в теченiе дня ругательства, которыя прошли
незамeченными "генералом" и остались ненаказанными...
И я говорю с размягченным сердцем, сам изволнованный мыслями и
образами. Хочется расправить скомканныя крылья желанiй их больных душ,
хочется влить в них надежду на лучшее будущее, на кусочек счастья в этом
холодном мiрe и для них, мельчайших песчинок, погибающих под колесами
безжалостной "колесницы соцiализма".
Молодые всходы
Вeтер крeпчает. Валы с сeдыми гребнями плавно качают шлюпку, острая
верхушка паруса, как маятник, чертит дуги на синем небe...
Ребята сжались у ног Тамары и слушают ея разсказы о том, как работает
ея прiют. В их вопросах уже нeт недовeрiя и вызова. За эти часы, проведенные
вмeстe, мы как-то сблизились, сроднились, словно эти оборванныя дeтишки --
наши младшiе скауты, маленькiе братья...
Боцман круто поворачи<в>ает, и наша шлюпка лихо влетает в бухту. Вeтер
свистит и здeсь, и мы быстро приближаемся к берегу.
— Руби мачту, — звучит команда Боба, и наши гости испуганно
оглядываются. Моряки успокаивают их, и вынутая мачта мирно укладывается на
банки. Еще нeсколько взмахов весел, и шлюпка плавно подходит к пристани.
Поход окончен...
— Ну, пассажиры, вылeзай! — шутит боцман. — Да при выходe не забудь
билеты предъявить, а то в слeдующiй раз не возьмем.
— А когда в слeдующiй раз-то поeдем? — живо спрашивают нeсколько
голосов. 195
— Ишь, ты, как понравилось! Не так-то это просто! Мы, брат, стараемся
организованный элемент катать. А вы вeдь — фить — махнул хвостом и
смылся... Вот, поступайте в прiют к Тамарe — каждое воскресенье катать
будем.
— Вeрно, ребятки, — звучит спокойный голос Тамары. — Кто хочет --
идем ко мнe в прiют! Вмeстe и жить, и играть, и в походы ходить будем. А
кому не понравится, я обeщаю — отпущу, кто когда захочет!
Но старое недовeрiе к совeтским прiютам еще свeжо в памяти у всeх.
Бездушная казенщина, полуголодное существованiе, пренебреженiе к дeтским
интересам и запросам. Но вeдь в э т о м прiютe, куда, вот, зовут, э т а,
вот, дeвушка, простая и сердечная, и ея друзья — вот, тe, с которыми так
замeчательно было на берегу...
И маленькiй кудрявый безпризорник, уже два раза eздившiй с нами,
рeшительно берет Тамару за руку.
— Я, тетя, пойду с тобой. Мамка у меня померла, так я к тебe...
Дeвочки тоже дeлают шаг вперед.
— Вы тоже со мной? — мягко спрашивает Тамара.
— Пойдем, что-ли дeвчата? — обращается к другим старшая. — С ей
хорошо будет, она добрая. Она, видать, не обманет...
Еще двое мальчиков присоединяются к Тамарe, и лицо послeдней сiяет: ей
удается вырвать из пасти улицы еще нeсколько молодых жизней.
— Ну, а вы ребята как? — спрашивает боцман остальных.
— Мы-то? — нерeшительно оглядывается на других Каракуль. — Мы-то
покеда подождем... Над нами не каплет. Нам и в трубах подходяще... Потом,
может, к зимe... Вот, если бы еще разик покататься, да поразсказать что, --
тянет он. — Как ребята? — оборачивается он к другим за поддержкой. — Еще
поeдем, что-ль?
В кучкe безпризорников одобрительный гул.
— Ну, что-ж, пожалуй, в слeдующее воскресенье, еще, съeздим, — словно
уступает Боб. Он по опыту прошлаго знает, как постепенно и осторожно надо
подходить к этим дикарятам и как боятся они дома, как дикое животное клeтки.
— Но только вот что, "генерал". В воскресенье мы, вeроятно, прiют
будем катать. Так ты вот что сдeлай: этак в среду, зайди, брат, вот, к
инструкторшe, Тамара ее зовут. Видишь, вон там, на горe бeлый дом под
черепицей, там наш прiют. Она тебe и скажет, когда и сколько ребят взять.
— А там меня не арестуют? — спросил Каракуль.
— Нeт, нeт, не бойся, — успокоила его Тамара. — Скажешь, что ко мнe
пришел. А я тебe там прiют покажу, как мы живем и чeм занимаемся. Ладно?
— Ладно, — с прояснившимся лицом отвeтил Каракуль. — Зайду. А мы
здeсь всe будем ждать.
Рукопожатiе
Мы собираемся уходить. В группe безпризорников в это время наростает
какое-то движенiе и шум. Слышны подавленныя ругательства и яростные вскрики.
Наконец, из толпы выталкивается Каракуль.
— Иди, иди, чорт паршивый. Что дрейфишь, дерьмо совeтское? --
раздаются сзади дружескiя подбадриванiя, поддержанныя пинками.
Вид у Каракуля чрезвычайно смущенный, и это так не идет к его обычно
самоувeренному поведенiю. В руках он мнет какой-то небольшой предмет, в
котором я, к крайнему моему удивленiю, узнаю свои запасные очки в
металлическом футлярe.
— Откуда у тебя мои очки?
"Генерал" мнется. Потом, осeненный внезапной догадкой, он радостно
выпаливает:
— Да вот, один наш... нашел... На пескe, там, гдe купались. Ну, вот,
мы, значит, и возвращаем, чтобы вы не подумали, как будто мы слямзили. Мы же
не сволочи какiе. Мы тоже понимаем.
Он протягивает мнe футляр и, запинаясь, выдавливает:
— Потом, вот еще какая штукенцiя. Как наши ребята, значит, выбрали
меня ихним "генералом", так, значит, они... как это... ну в общем, чтобы я
поспасибовал вам за все. Спасибо, одним словом.
— Добре сказано, "генерал", — говорит боцман. — Давай сюда свою
лапу!
Он протягивает свою руку Каракулю. Тот нерeшительно, 197 колеблясь,
дeлает шаг вперед и с радостно раскраснeвшимся лицом долго трясет руку
нашему Бобу.
— И им тоже, — командует боцман, показывая на нас. И мальчик с
серьезным лицом, при торжественном молчанiи всeх остальных безпризорников,
крeпко по мужски пожимает нам руку.
Для нас, скаутов, он не безпризорник, не вор и не убiйца. Он для нас --
просто русскiй мальчик, по неокрeпшему тeлу и душe котораго прошло тяжелое,
безжалостное колесо революцiи.
Чeм виноват он и тысячи других, таких же, как он, в трагедiи своей
маленькой жизни?..
Риск и подвиг
Монотонно стучат колеса поeзда. Вагоны вздрагивают и качаются на
неровном полотнe дороги. Иногда кажется, что вагон — вот, вот — сойдет с
рельс, но он со скрипом и стоном выпрямляется и с лязгом и грохотом несется
дальше.
Я вынимаю из кармана свой очередной "мандат":
— "Дано сие военному моряку такому-то в том, что он командируется в г.
Киев для участия в конференции по вопросам военно-физической подготовки.
Начштаба Военморсилчерноазморей" (подпись).
Я читаю и улыбаюсь. Чeм-то мнe еще на моем совeтском пути придется
быть?... И куда еще, как мяч на футбольном полe, будет бросать меня
неугомонная судьба по матушкe-Россiи?..
Я — в военной формe. Смeшно и странно. Но против большевицких
мобилизацiй не пойдешь. Недавно меня вызвал к себe начальник гарнизона и
сообщил, что я снимаюсь с физкультурной работы в школах и перебрасываюсь во
флот.
Начгар — массивный мрачный артиллерiйскiй полковник. С ним не
поспоришь. Он сухо объявляет мнe об этих новостях и заканчивает:
— Явитесь завтра в 8 часов к комиссару Флота. Можете идти. 198
И, не сказав за эту аудiенцiю ни одного слова, я поворачиваюсь и
выхожу.
И теперь я eду в Кiев. Ну что-ж! Камуфляж вышел неплохой! Под военной
формой в СССР много легче фигурировать. Многих смогу я увидeть и много
сдeлать под этой защитной от ГПУ окраской...
Я вынимаю из кармана открытку: "Дорогой Б. Л. Если будете как-нибудь
проeзжать через М., телеграфните — есть дeло. Женя."
В памяти встает создавшiйся по перепискe образ молодого скаутмастора --
горячаго, смeлаго энтузiаста, Что у него за дeло?...
Уже спускались сумерки, когда, громыхая по стыкам стрeлок, поeзд тихо
подошел к перрону. Я вышел из вагона и стал всматриваться в толпу
пассажиров, суетящихся у поeзда.
Какой-то юноша, подойдя ко мнe, молча отсалютовал и протянул лeвую
руку... Я отвeчаю. Зачeм нам иныя рекомендацiи, когда во всeх странах мiра
наш привeт одинаков?
Женя — худощавый, высокiй юноша, с мечтательными глазами и нервным
лицом, торопливо докладывает:
— Времени-то, Борис Лукьянович, мало: поeзд стоит только 10 минут. Я
коротко... Мнe хочется знать ваше мнeнiе о таком проэктe: Сейчас всe отряды
закрыты, журналов скаутских нeт... Мало кто может eздить по Россiи, вот, как
вы. А каждому интересно знать, как живут скауты в других мeстах. Связь между
нами нужна, ох, как нужна! Так я и надумал: создать такой, вот, вродe центра
переписки, наладить связь между ребятами, которые интересуются всякими
вопросами — техническими, культурными, самообразовательными, информацiей о
нашей жизни и т. п. Пусть учат языки, эсперанто и переписываются на этих
языках. Пусть сообщают друг другу новости об учебe, о ВУЗ'ах... Пусть,
наконец, просто-спрашивают о чем угодно — постараемся наладить отвeты. Мой
отец, вот — доктор, потом инженер один знакомый есть. Они уже согласились
помочь совeтами. Вы, надeюсь, тоже не откажете. Потом — книги: знаете, каю
трудно их сейчас доставать — все вeдь совeтское и совeтское, 199 а
серьезных старых книг нигдe нeт. Вот и у меня есть большая
научно-техническая и скаутская библiотека. Пусть ребята мeняются книгами. Я
увeрен, что и другiе тоже предложат. Вeдь вeрно? Видите, Борис Лукьянович,
порядочная переписка у меня и сейчас есть, но все-таки я хотeл с вами
посовeтоваться перед расширенiем этого дeла. Каково ваше мнeнiе?
Благословите?
Глаза Жени с ожиданiем и тревогой устремлены на меня...
Что сказать мнe этому энтузiасту? Мнe не трудно доказать ему, что эта
работа связана с рядом опасностей, почти неминуемых. Да он и сам знает это,
но эти перспективы не пугают его. Он вeрит в пользу своей работы и... он
прав...
— Ну, что-ж, Женя, ваша идея прекрасна. Но вы даете себe отчет, что
этим вы подвергаете себя большим опасностям?
— Это пустяк, Борис Лукьянович, — нервно прерывает юноша. — Не во
мнe дeло. Если только эта работа нужна и полезна...
— Ну, конечно, и полезна, и нужна. Вы, собственно, ждете от меня
одобренiя или утвержденiя?
— И того, и другого.
— Но вeдь утверждать я могу не как старшiй друг, а как начальник. Вeдь
так?
— Ну, конечно.
— Так, значит, я в ваших глазах, несмотря на то, что оффицiально нашей
организацiи не существует, являюсь начальником?
Юноша серьезно всмотрeлся в мое лицо и твердо отвeтил:
— Да.
— И, значит, я могу приказывать?
Так же твердо звучит отвeт:
— Да.
— Ладно. В таком случаe, Женя, я ставлю одно жесткое условiе в вашей
работe.
— Условiе? Какое условiе? — напряженно переспросил Женя.
— Чтобы адреса, списки и письма не хранились у 200 вас дома и, в
случаe несчастья с вами, были бы уничтожены.
Юноша в раздумьи кивнул головой.
— Да, да. Я понимаю. Чтобы в ЧК не попалось?
— Конечно. Мы с вами можем рисковать своей головой, но не имeем
моральнаго права подвергать лишним опасностям других.
— Значит, вы одобряете?
— Значит, вы согласны?
— Ну, конечно.
Мы крeпко пожимаем друг другу руки. Несется гул послeдняго звонка.
— Ну, а скажите, Женя. А если бы я не одобрил и не разрeшил, вы
подчинились бы?
Юноша смущен.
— Отвeчайте откровенно.
— Откровенно говоря, нeт, — отвeчает Женя, подняв голову и прямо
глядя в мои глаза.
— Почему же?
— Да я подумал бы, что вы, как многiе другiе взрослые друзья и
начальники, ушли от нас, дезертировали в самый тяжелый момент, когда нам так
нужно бороться.
— И вы продолжали бы работать?
— Конечно...
Я еще раз молча пожимаю ему лeвую руку.
— Всегда готов! — просто отвeчает он, и его голос тонет в низком
звукe гудка трогающагося паровоза...
В Кiевe
В перерывe между двумя засeданiями я отправляюсь к начальнику мeстной
дружины. Адрес заучен на память. Я давно уже перестал записывать адреса и
имена своих друзей. Сколько лишних тревог и трагедiй случилось на
матушкe-Руси в перiод властвованiя ВЧК от неосторожной привычки записывать
адреса и сохранять старыя письма. Для ЧК, подозрительно видящей вездe и
всюду заговоры классовых врагов, такiе матерiалы — основанiе 201 для новых
и новых арестов и репрессiй... А в моем положенiи такой справочник, взятый
при арестe, был бы прямо кладом для ЧК...
— Могу я видeть Ледю?
Пожилая бeдно одeтая дама с безпокойством отступает в переднюю.
Незнакомый человeк в военном костюмe в Совeтской Россiи всегда вызывает
опасенiя.
Я вижу ея безпокойство и спeшу сказать:
— Пожалуйста, не безпокойтесь, мадам. Мы с Ледей — старые друзья.
Дама облегченно вздыхает и приглашает меня войти.
Через минуту в дверях показывается юноша низенькаго роста, с копной
черных волос на головe и умными веселыми глазами.
Увидeв меня, он на секунду удивленно останавливается, и на лицe дамы
опять мелькает тeнь безпокойства.
Я салютую по скаутски, и молодой человeк радушно отвeчает тeм же.
— Я — скаутмастор Солоневич.
— Вы — Солоневич? — радостно восклицает Ледя.
— Очень, очень рад. Я давно уже знаю вас. Еще в 1919 году вы были
здeсь, парад вмeстe с доктором Анохиным принимали, но я как раз болeл и вас
не видeл. Но я, пожалуй, узнал бы вас и по описанiям...
Через полчаса я — в курсe мeстных скаутских дeл. Картина та же, что и
вездe: закрытiе отрядов сопровождалось разгромом штаб-квартир, реквизицiей
инвентаря, хулиганством, арестами — словом, полным аккордом "комсомольской
активности"...
— Ну, а теперь-то как живете?
— Да не унываем. Создали, вот, нeсколько кружков натуралистов,
спортсменов, туристов и продолжаем собираться. Малышей-то, конечно, пришлось
распустить.
— Правильно, — одобрительно киваю я головой. — Опасности-то вeдь
продолжают грозить?
— Ну, еще бы! — спокойно отвeчает Начальник Д
...Закладка в соц.сетях
