Жанр: История
Молодежь и ГПУ
...вам мимоходом, как выкручивался я (без штуцера), когда в
Одессe глаз ЧК (голова носорога) был совсeм рядом.
Как-то на работe по разборкe автомобильных кладбищ я стал замeчать
какое-то необычное вниманiе к себe каких-то подозрительных людей. А такая
внезапная любовь и дружба чужих людей в совeтской жизни всегда наводит на
нeкоторыя непрiятныя размышленiя. 110 Даже и в тe годы у меня начало
вырабатываться этакое чутье, "совeтскiй глаз и нюх", который позволяет
безошибочно опредeлять в окружающем все, что пахнет приближенiем милаго рога
— сердечнаго дружка — ЧК. И вот эта непрошенная любовь запахла чeм-то
нехорошим...
Нужно было, не ожидая удара, уйти в сторону, ибо ВЧК, как и носорог, в
тe времена была свирeпа, но немного слeпа. Уйдя во`-время с ея дороги, можно
было избeжать ея любви и гнeва...
Словом, я рeшил немедленно бросить работу на заводe и стал искать себe
новых пастбищ для прокормленiя.
Восьмипудовый спаситель
Как-то иду я по улицe и догоняю какую-то шкапообразную могучую фигуру,
медленно шествующую среди кучки почтительно выпучивших глаза мальчуганов.
"Словно линкор среди экскорта эсминцев", мелькнуло у меня шутливое
сравненiе. Но вот шкаф повернул голову, и рыжiе топорчащiеся усы направились
в мою сторону...
— Ба... Максимыч!..
Дeйствительно, это был "сам" Иван Максимыч Поддубный, краса и гордость
русскаго спорта, троекратный чемпiон мiра, страшный казак-борец, когда-то
кумир парижской толпы...
— Иван Максимыч! Каким вeтром занесло вас сюда?
— А... а... Это ты, Борис? Здравствуй, здравствуй... Какими вeтрами
спрашиваешь? Да этими проклятыми, совeтскими, что-б им ни дна, ни покрышки
не было...
Толстое лицо Максимыча было мрачно.
— Да что случилось, Иван Максимыч?
— Случилось, случилось, — проворчал гигант. — На улицу на старости
лeт выкинули. Вот что случилось... Буржуя тоже нашли, врага... И домик, и
клочек земли отобрали, сукины дeти... Сколько лeт деньгу копил. Вот, думаю,
хоть старость-то спокойно проживу. Довольно старику по мiру eздить, лопатки
гранить, ковры в цирках протирать... Да нeт, вишь... Буржуй, помeщик,
кровопивец, враг трудового народу. Всяко обозвали... А хиба-ж я сам не
хрестьянин, казак?.. "Катись, говорят, старый хрeн, к чортовой матери"...
Ну, и выгнали... 111
— Ну, а здeсь в Одессe-то вы как очутились?
— Да, вот, думаю чемпiонат соорудить. Надо-ж чeм-то жить...
— Слушайте, Иван Максимыч, спаситель мой возьмите меня к себe в
чемпiонат!
Максимыч удивленно покосился на меня.
— Тебя? Так ты же-ж интеллигент! Хоть ты парень здоровый и к борьбe
подходящiй, да развe-ж ты захочешь циркачем стать?..
Я превращаюсь в австралiйца
Через 2 недeли на тумбах для афиш висeли громадные плакаты:
"Настоящiй международный чемпiонат французской борьбы" и особо жирными
буквами, как особая приманка (послe имени Поддубнаго, конечно):
"Впервые в Россiи выступает чемпiон Австралiи, Боб Кальве, проeздом из
Сиднея в Москву".
Так, с помощью Максимыча я превратился в "чемпiона Австралiи" (да
простят мнe это жульничество настоящiе чемпiоны настоящей Австралiи).
В своем американском пальто, скаутской шляпe, золотых очках, я с важным
и надменным видом появлялся в театрe и с успeхом изображал знатнаго
иностранца, владeющаго толлько "австралiйским языком". Для переговоров со
мной из публики вызвали переводчика (в Одессe, портовом городe, многiе
владeли англiйским языком), и вся эта процедура переговоров с человeком,
который, как комета, явился сюда из чудесной дали и скоро безслeдно растает
за границей нашего маленькаго задавленнаго мiрка, — чрезвычайно интриговала
зрителей.
Почти 2 мeсяца играл я роль австралiйца, успeшно избeгая щупальцев ЧК и
не возбуждая ничьих подозрeнiй, но все же, в концe концов, ошибся...
Что-ж дeлать — "конь о четырех ногах и то спотыкается"...
На рингe
Горячая, помню, была схватка! Сошлись почти равныя силы, подстегнутыя
самолюбiем и жаждой побeды. 112 Мой противник, "Чемпiон мiра легкаго вeса"
Канеп, допустил недавно в отношенiи меня нетоварищескую выходку, и свeдeнiя
о нашей стычкe неуловимыми путями проникли в среду любителей борьбы.
В афишах громадными буквами стояло: "Реванш Канеп--Кальве", и в тот
день зал был полон. И когда, в результатe напряженной борьбы, на 49 минутe,
поддалась под моим нажимом живая арка тeла моего противника, рeзко прозвучал
свисток арбитра и под грохот апплодисментов я, пошатываясь, направился за
кулисы, грузная лапа Максимыча восторженно шлепнула меня по спинe:
— Вот эта да... Молодец, Боб. Поздравляю. Tour de hanche, что надо. Ей
Богу, здорово!..
Я взглянул в его добродушную физiономiю с торчащими усами и... забыл,
что я австралiец и что кругом меня любопытныя уши.
— Спасибо, Максимыч, на добром словe, — отвeтил я на чистeйшем
русском дiалектe. — Ваша похвала — высокая марка! Спасибо...
Тайна моего "австралiйскаго происхожденiя" была выдана.
Эта оплошность стоила мнe лишняго ареста, к счастью, закончившагося
только нeсколькими часами тревоги...
"Не зeвай", сказано в Писанiи...
Из австралiйца я превращаюсь в американца
В хроникe мeстной газеты появились строчки:
"В Одессу прieхал представитель американской организацiи помощи русским
голодающим. В ближайшее время предполагается открытiе спецiальных
учрежденiй"...
Я прочел эту замeтку с живeйшим интересом. Как раз недавно я вернулся с
поeздки с групной борцов по селам Украины, но привезенные мной запасы
продовольствiя уже изсякали. Нужно было думать, "крутить голову", как
говорят в Одессe, над дальнeйшими перспективами.
На слeдующiй день, отдeтый в лучшее платье, какое 113 только я смог
достать у сосeдей, я важно входил в подъeзд гостильницы.
— Вам куда, товарищ? — с подозрeнiем глядя на меня, спросил какой-то
субъект, явно чекист<с>каго вида, дежурившiй в вестибюлe.
— У меня дeло к Mr. Nobody! — отвeтил я по англiйски с
наивозможнeйшей небрежностью и с самым американским акцентом, который только
мнe удалось съимпровизировать.
— Нельзя, товарищ! Возьмите пропуск в ГПУ! — рeшительно по русски
заявил чекист.
— Я не понимаю ваших дурацких правил, — по-прежнему по англiйски, но
уже раздраженным тоном отвeтил я, продолжая двигаться вперед.
Чекист заслонил мнe дорогу.
— Сказано, нельзя. Значит, нельзя. Мнe без пропуска не ведено пущать.
Тогда я инсценировал вспышку бeшенства. Лицо у меня исказилось. Из
кармана я выхватил приготовленную книжечку в новом переплетe, похожем на
иностранный паспорт, и, махая им перед носом растерявшагося чекиста и фыркая
ему в лицо, кричал:
— Что вы тут мнe говорите! Я американец. Видите? Чорт бы драл ваши
дурацкiя правила. Американец, понимаете, американец!
Слово "американец" вмeстe с переплетом книжки и моим напором ошеломили
моего цербера. Он невольно посторонился, и я шагнул вперед. Когда я
собирался постучать в двери комнаты, занятой американцем, оттуда
стремительно вышел высокiй человeк, чисто выбритый, с розовыми щеками и
спокойными властными глазами. Весь облик этого человeка говорил, что это не
липовый австралiец моего типа, а настоящiй иностранец.
— Вы — M-r Hynes? — спросил я.
— Да. В чем дeло? — быстро отвeтил высокiй человeк.
— Я слыхал, что здeсь, в Одессe будет отдeленiе АРА. Хотeл бы
предложить свои услуги в качествe сотрудника. 114
Быстрые глаза американца скользнули по моей фигурe и лицу.
— А кто вы такой?
— Я начальник русских скаутов и борец.
— Ладно, — коротко сказал он. — Koblenz, — повернулся он к
низенькому человeчку, появившемуся за ним. — Запишите...
Фея-спасительница
Через 2 недeли я получил письмо со штампом American Relief
Administration.
"Мистер Солоневич приглашается зайти в контору, Пушкинская 37, к 12
часам дня."
Ровно в 12 часов я был в конторe, а еще через 5 минут — сотрудником
АРА.
Исторiя уже достаточно освeтила громадную роль ARA в спасенiи миллiонов
русских людей от голодной смерти.
Общественное мнeнiе великаго народа не осталось равнодушным к
страданiям и гибели человeческих существ. Перед ужасами голода на заднiй
план отошли политическiя причины бeдствiя. Пусть неизмeримо виновна
совeтская власть в разрухe и неурожаe, но мысль о десятках миллiонов
умирающих людей всколыхнула лучшiя чувства других миллiонов, живших в иных
условiях на другой половинe земного шара... Люди послe безсмысленных ужасов
мiровой бойни на миг вспомнили, что они братья...
И помощь пришла.
Нам, жившим в городe, гдe мертвецы валялись на улицах и о трагической
судьбe многих семей узнавали только тогда, когда зловонiе от трупов
достигало сосeдних квартир, нам — молнiеносное развертыванiе громадной
работы, широкая благотворительность, помощь дeтям и больным — все это
казалось подлинным чудом, появленiем феи-спасительницы на краю пропасти...
И имя АРА русскiй народ всегда будет вспоминать с глубоким
благоговeнiем и благодарностью... 115
Самопомощь
Дeятельность АРА все расширялась. Один за одним приходили из-за океана
большiе пароходы с драгоцeнным продовольствiем, и наши склады и конторы жили
кипучей жизнью. Для нас это не была только "служба". В условiях совeтской
жизни — это была дeятельность, доставлявшая моральное удовлетворенiе, и
каждый из "арiйцев" вкладывал в работу всю свою энергiю.
С помощью сына Молчанова, Али, удалось из скаутов и соколов
сорганизовать спецiальную артель по перевозкe посылок на дом, и в конторах
разом до нуля упало воровство и пропажа чудесно прибывающих продуктов.
Потом, учтя, что совeтская оффицiальная почта доставляет извeщенiя о
прибытiи посылок получателям только через нeсколько дней, мы создали свою
скаут-почту на велосипедах.
Ребята отдались своей работe с энтузiазмом. Развозя эти извeщенiя АРА
во всe уголки города, они имeли возможность непосредственно сталкиваться с
вопiющей нуждой и сигнализировать о ней.
Появленiе велосипедиста с повeсткой о полученiи почти всегда являлось
спасенiем от голода. И часто скауты, с трудом найдя требуемый адрес,
заставали там умирающих от голода людей. Не раз бывали трагическiе случаи,
когда радостное извeщенiе уже опаздывало. В квартирe лежали мертвецы...
Исполняя директиву АРА, скауты напрягали всe свои "слeдопытскiя"
наклонности в отысканiи умирающих от голода людей и рапортовали об этом
директору. И какое было торжество, когда они могли сообщить погибающим людям
о неожиданной помощи!
Как радостно было работать и знать, что этот неустанный труд несет с
собой помощь и поддержку несчастным!
И скауты были вeрными помощниками феe-спасительницe — АРА... 116
Нeчто "характерное"
— Алло, мистер Солоневич. Будьте добры, покажите нашим ребятам город.
Они только что прибыли на миноносцe и хотят проeхать посмотрeть что-нибудь.
Низенькiй, минiатюрный американец Гаррис глядит на меня умоляюще.
— Сами понимаете — гости. А я занят дьявольски... Уж, пожалуйста...
На Пушкинской улицe у входа в контору АРА стоит большой Ролл-Ройс.
Около него четверо американских морских офицеров — высоких, широкоплечих,
румяных, чисто выбритых... От них несет духами и запахом хорошаго коньяка.
За рулем машины мой хорошiй прiятель, отчаянная голова, Скрипкин. Он,
знаю, прокатит на славу..
— Так что-ж вам, господа, показать?
— Да что-нибудь экстраординарное... — небрежно растягивает слова
капитан, вынимая золотой портсигар. — Что-нибудь характерное для вашей
совeтской страны...
Что для него, этого капитана, — наша страна, наши бeдствiя, наш голод
и смерти? Он здeсь проeздом. Турист, который хочет видeть "самое
характерное".
Злобная мысль мелькает у меня. Ладно!...
Я усаживаюсь вмeстe с шоффером.
— Ну, Скрипкин, — газуй, брат, на кладбище... Туда, с задняго хода!..
Скрипкин сперва недоумeвающе смотрит на меня, а потом злорадно
ухмыляется.
— Вот это да... Для протрезвленiя буржуйских мозгов? Это дeло!..
На дворe градуса два мороза. Стекла машины запотeли. Впрочем, офицеры и
не смотрят на мелькающiя картины...
Умeло и точно проeзжает машина на узеньким тропинкам. Послeднiй мягкiй
толчок.
Я раскрываю дверцы.
— Пожалуйста, господа!
"ИЗДЕРЖКИ РЕВОЛЮЦIИ" Из архива Foto UdSSR (Nibelungen Verlag)
Перед нами безформенная груда сотен человeческих тeл, сложенных чeм-то
вродe штабелей. Обнаженные 117 118 трупы покрыты тонким слоем снeга,
раскиданные воронами и собаками. Желтыя и синiя руки и ноги высовываются из
кучи во всe стороны. Ближе к нам из под снeга каким-то жестом отчаянiя и
проклятья торчит темная рука с судорожно растопыренными пальцами...
Американцы неподвижно глядят на эту страшную картину, и румянец их щек
блeднeет. Нeсколько секунд всe молчат. Потом капитан рeзко поворачивается, и
всe так же молча усаживаются в машину.
— Теперь куда? — спрашиваю я.
— В порт, — коротко командует капитан. Молча мы eдем в порт. Там
офицеры, как-то не поднимая глаз, молчаливо прощаются и eдут на катерe на
корабль.
Через нeсколько часов миноносец снимается с якоря.
Удар
Как дeло измeны, как совeсти рана
Осенняя ночка темна...
Темнeе той ночки встает из тумана
Видeнiем мрачным — тюрьма...
Однажды лeтом...
Незамeтно, но все крeпче запутывались тенета ЧК около меня, и ея
тяжелая лапа уже поднималась для удара. Долго и успeшно выскальзывал я из ея
сжимающих пальцев, но вот, наконец, пришел момент и ея торжества.
Однажды, поздней весной 1922 г., в разгар кипучей работы, когда я
просматривал кипу принесенных документов, меня кто-то окликнул по имени
из-за барьера.
Я поднял голову. Острые глаза незнакомаго человeка пристально
оглядывали меня. Незнакомец был прилично одeт и, видимо, сильно взволнован.
— Это вы, т. Солоневич?
— Я.
— Знаете — я только что с Малаго переулка, — возбужденно сказал он.
— Там пожар!.. Ваша квартира дотла сгорeла... 119
— Неужели? — вскочил я и вдруг вспомнил, что Юрчик оставался дома
один. И брат, и его жена, и я — всe мы трое ушли на работу, оставив дома
маленькаго мальчика одного. Совeтская жизнь безпощадна...
— А что с моим племянником случилось — не знаете?
Незнакомец чуть-чуть растерялся, словно этот вопрос застал его
врасплох.
— С племянником? — Он на секунду замялся. — Его успeли к сосeдям
взять... Идите же скорeе туда!..
По совeсти говоря, я ни на миг не усумнился в правдивости сообщенных
мнe извeстiй. Мало ли что, дeйствительно, могло случиться?
Я нерeшительно оглядeл пачку бумаг, нетерпeливую очередь получающих
посылки, их истомленныя и радостныя лица и отвeтил:
— Ну, большое спасибо, товарищ, за сообщенiе. Я приду немного позже,
послe конца работы.
Незнакомец рeзко повернулся и ушел, но мнe показалось, что на его лицe
промелькнуло выраженiе досады.
Привычка свыше нам дана...
Сидeвшая рядом со мной машинистка испуганными глазами смотрeла на меня.
— Почему же вы не бeжите домой?
Я еще раз посмотрeл на столпившихся у барьера людей, на лихорадочную
работу наших рабочих и пожал плечами.
— Да зачeм?
— Может быть, что-нибудь еще спасете... Да и Юрчик ваш...
— Эх, Тамара Ивановна... Что у меня там спасать-то? Все мое имущество
и вы одной рукой подняли бы... А Юрчик вeдь спасен и так. И брат уже там.
Дeвушка нервно повела плечами и пыталась барабанить на машинкe дальше.
Потом она не выдержала.
— Деревянный вы какой-то, Борис Лукьяныч! — нервно воскликнула она.
Очевидно, ей, дeвушкe на зарe возмужалости, непривычны были такiя
"сильныя ощущенiя". Свeдeнiями 120 о пожарe она была выбита из колеи, --
взволнована и потрясена. Я казался ей безчувственным и нелeпым... И ея
взгляд был полон невысказаннаго обвиненiя.
— Ну, почему же деревянный? — мягко отвeтил я. — Что-ж — так, вот,
сорваться, бросить работу, сдeлать заминку в выдачe посылок, прибeжать на
мeсто пожара, увидeть здоровехонькаго мальчика и ходить, да охать около
всего этого?.. Так, что ли?
Дeвушка немного смутилась.
— Все-таки, на вашем мeстe я бы...
— Все это, милая Тамара, — нервы... Не бывали вы, видно, в
перепалках... А что все сгорeло — развe мнe в первый раз все терять?..
Мы оба наклонились к своей работe. Через нeсколько минут дeвушка тихо
спросила:
— А как же вы теперь будете без... без всего?
— Ну, вот еще... Не пропадем!..
— Если... если нужна будет помощь — не забудьте про меня.
"Пожалуйте бриться"
Часа через два, закончив работу, с группой "арiйцев" я вышел из
конторы.
Когда простившись с товарищами, я скорым шагом свернул в переулок,
сзади меня вдруг раздался голос:
— Эй, гражданин! Одну минуту!
Я с удивленiем обернулся. Двое каких-то незнакомых людей в военных
шинелях, но без военных фуражек спeшили ко мнe. Помню, что мнe сразу
бросилось в глаза, что правыя руки обоих были опущены в карманы.
Подойдя ко мнe, один из них остановился в нeскольких шагах и медленно
сказал, не спуская глаз с моих рук.
— Тов. Солоневич! Вы арестованы!
О, эта "милая" знакомая фраза! Сколько раз звучала она в моих ушах! Я
оглянулся, надeясь, что мои товарищи по АРА еще гдe-нибудь недалеко и через
них можно будет дать знать домой об моем арестe, но с другой ст<о>роны уже
стоял со злорадной усмeшкой тот человeк, который недавно сообщил мнe вeсть о
пожарe. 121
Я теперь понял, что значил разговор о пожарe. Чекистам просто нужно
было поскорeй выманить меня на улицу, ибо в АРА они не рeшались
"оперировать"...
— Кто вы такiе?
— Мы агенты ВЧК.
— А ордер на арест у вас есть?
— Вот наши ордера, — насмeшливо улыбнулся один из агентов, вытаскивая
из кармана револьвер. — Идите вперед. Шаг в сторону — будем стрeлять.
Так, под наведенными стволами трех револьверов, я торжественно
прослeдовал в тюрьму ЧК.
Звякнула рeшетка тюремных ворот, и я был пойман. На этот раз, кажется,
крeпче прежняго...
В подвалe
Полутемный подвал с мокрыми заплeснeвeлыми стeнами. Вверху — небольшое
рeшетчатое окно. Цементный, холодный, как лед, и тоже постоянно мокрый пол.
Послe ночи, проведенной без тюфяка и постели на этом полу, кажется, что не
только все тeло, но даже и всe кости промерзли и хрупки, как лед. И кажется,
что тeло никогда уже не сможет согрeться и перестать все время дрожать
мелкой судорожной дрожью...
Подвал набит до отказа. Кого нeт здeсь, в этом чекистском изоляторe? И
старики, и юноши, почти дeти... Профессора и священники, рабочiе и
интеллигенты, военные и воры, бандиты и крестьяне. Рeшетка и подвал уравняли
всeх...
Мы почти ежедневно слышим ночные выстрeлы во дворe, у гаража, и звуки
этих выстрeлов спаивают нас в одну семью живых существ, загнанных в западню
и забывших свою старую вражду или отчужденность. Перед угрозой смерти — всe
равны...
Или — или
Насмeшливые глаза моего слeдователя спокойны. Он похож на кошку,
наслаждающуюся видом загнанной жертвы. 122
— Мы обвиняем вас, т. Солоневич, — медленно и вeско говорит он, — в
организацiи бeлых боевых скаутских банд и подготовкe возстанiй на Дону и
Кубани.
— Откуда у вас взялось такое дикое обвиненiе?
— Откуда? — насмeшливо переспрашивает чекист, молодой человeк почти
юноша, с худым издерганным лицом. — Откуда? Это уж наше дeло. Мы в с е
знаем...
— Что это "все"? — возмущаюсь я.
— Да уж будьте спокойны, — язвительно улыбается слeдователь. — Все
знаем — и ваше прошлое, и работу на Дону и Кубани и в Крыму, и связь с
заграницей под видом муки... Все... Вы уж лучше сами по добру разскажите нам
свои контр-революцiонные замыслы. Тогда мы, может быть, и смягчим вашу
участь. А иначе... — он дeлает длинную паузу и рeзко отрубает свистящим
шепотом: — вам грозит неминуемый разстрeл...
Никаких фактических данных у слeдователя нeт... Я выясняю это очень
скоро и категорически отрицаю и связь с заграницей, и связь с бeлыми
офицерами, оставшимися в Россiи, и свою переписку с молодежью, и свои
разговоры о политикe, и свою борьбу за независимыя спортивныя и скаутскiя
организацiи, и противодeйствiе комсомолу и все то немногое, что реально мог
пронюхать аппарат ЧК.
Губы слeдователя растягиваются в презрительной усмeшкe.
— Отрицайте — дeло ваше. От вашего отрицанiя нам — ни холодно, ни
жарко... Однако, — значительно говорит чекист, пристально глядя на меня, --
вы могли бы в е с ь м а с и л ь н о облегчить свое положенiе, если бы
согласились нам помочь...
— В чем?
— В чем? — Голос чекиста звучит все мягче. — Видите ли, нам нужна
нeкоторая информацiя по линiи работы АРА...
"Так вот оно в чем дeло!" мелькает у меня в головe...
— Можете не продолжать, т. слeдователь. Я вполнe понимаю, что в
государственном организмe нужны и шпiоны, и палачи, но эти обязанности не
для меня.
Лицо чекиста вспыхиватет, и он угражающе приподнимается. 123
— Ax, так? Ну, хорошо же! В гаражe вы еще вспомните меня. Я не я буду,
если я вас не разстрeляю.
Встрeча
В один из сiяющих ярким солнцем лeтних дней, когда даже в наш подвал
проникала узенькая полоска солнечнаго свeта, когда откуда-то издали звучали
трубы оркестров, дверь нашей камеры заскрипeла, пропуская фигуру испуганнаго
юноши. Круглыми от ужаса глазами он оглядeл копошащуюся на полу массу
сидящих и лежащих обитателей камеры, и по его лицу видно было, что он
недалек от рыданiй.
— Ба, Костя! Это вы?
Костя — один из молодых соколов, вздрогнул и шагнул ко мнe.
— Борис Лукьянович... Это вы... вы? — запинаясь, сказал он, внезапно
просiяв облегченной улыбкой и, переступая через лежащих людей, заспeшил в
мой угол... Губы его еще дрожали, но увидeв знакомое лицо, юноша ободрился.
Я устроил его рядом с собой на половинкe своего плаща и спросил:
— За что это вас забрали, Костя?
— Да, ей Богу, не знаю, Борис Лукьяныч. Если за то, что мнe сказали в
комендатурe, — так даже смeшно повторить. Навeрное, за что-нибудь иное.
— А что вам в комендатурe сказали?
— Да видите ли, дядя Боб, сегодня революцiонный праздник, какой-то
юбилей, что ли. Парады, конечно, оркестры, ну, и конечно, — митинги. Ну,
вот. На митингe как раз какой-то оратор говорил о ЧК — как это он назвал
ее... Да — "карающiй меч пролетарiата", что ли. Кажется, так. Послe митинга
мы и разговорились в кучкe молодежи. Потолковали о ВЧК — как это она
жестоко казнит всeх. Я и сказал, что это только временный террор. Он только
теперь нужен, потому что гражданская война только что закончилась. А потом
— зачeм и казнить-то будет, когда все мирно пойдет? Ну, вот... — Костя
немного замялся. — Ну, признаться, я назвал ЧК временным органом, который
скоро отомрет. Вeдь вeрно 124 же, Борис Лукьяныч? Вeдь так же и во всeх
политических учебниках пишут.
— Ну, ну... Пишут, Костя, много, да не всему вeрить-то нужно. Ну, а
что дальше-то было?
— Я только отошел от группы, гдe спорил, а тут двое — "пожалуйте,
гражданин за нами"... — "А вы кто?" спрашиваю. "Мы из ЧК". Тут я и
обомлeл...
— А что вам в комендатурe сказали?
— Да смeшно повторить. Комендант спрашивает:, "Это вы, гражданин,
назвали ЧК умирающим учрежденiем?" Я признаться растерялся и говорю по
глупости: "Я." А тот расхохотался во все горло. "Ладно, говорит, мы покажем
вам это у м и р а ю щ е е учрежденiе. Кто раньше умрет — это мы еще
посмотрим". И послали сюда. Вот и все.
Я не мог удержаться от смeха. Костя посмотрeл на меня с упреком.
Испуганное выраженiе еще не сошло с его лица.
— Простите, Костя. Дeйствительно, уж очень все это нелeпо. Но ничего,
дружище, не бойтесь. Вeроятно, подержат вас немного здeсь для "учебы"...
— Да за что же, Борис Лукьянович? — с отчанiем спросил юноша.
— За то, что совeтским книгам вeрите.
Туман юношескаго идеализма
Поздно вечером, прижавшись лежа друг к другу в полутемном углу подвала,
мы разговорились. Костя разсказал мнe послeднiя новости города. Оказалось,
что нажим на свободу молодежных организацiй усиливается с каждым днем. Сокол
уже закрыт. Вмeсто него создан "Первый Государственный Спорт Клуб", и
комиссаром туда назначен какой-то Майсурадзе, молодой, но заслуженный
чекист. Та же участь постигла и прекрасный нeмецкiй спорт-клуб.
Закрыто было и "Маккаби", которому еще раньше не без издeвки передали
для спорт-клуба помeщенiе закрытой синагоги. Синагога, как спортивный зал,
пустовала, и потом ее превратили в склад... 125
Плохiя новости были и в скаутской жизни. Ожиданiя Владимiра Ивановича
сбылись: Комсомол запретил скаутам работу в прiютах.
— Ну, и как там теперь?
— Да паршиво... Ребята почти всe уже разбeжались. Завeдующая ихняя,
помните, сeдая такая, — разсказывал Костя, — так ее тоже вышибли, за
"чуждое происхожденiе". Какую-то щирую комсомолку назначили. Да развe-ж ей
справиться?
— По дурацки все это вышло... И не поймешь сразу, для чего это все
нужно...
— А того комсомольца, который там когда-то скандал устроил, так его на
улицe с проломанной головой нашли. Кирпичем кто-то чебурахнул...
Я вспомнил рeшительное и мрачное лицо Митьки и подумал:
"Этот дeйствительно, не простит!"...
Мы помолчали. Я оглядeл нашу камеру.
Вверху, над дверями тускло горeла лампочка, а в окнe подвала на
темно-синем фонe южнаго неба четким мрачным силуэтом вырисовывалась толстая
рeшетка. Кругом нас десятки людей уже спали тяжелым сном. Скрючившись на
цементном полу, прикрывшись пиджака
...Закладка в соц.сетях
