Жанр: История
Отрешенные люди
... Чтоб таких доверчивых, как я, за границу
слать? А мужики твои о том знают? Ясно, не знают, по глазам вижу. Значит, ты
тайный агент канцлера нашего в здешних местах. Понятно. Как же до меня,
дурня, сразу не дошло? Говори, что далее со мной сделать канцлер велел.
- Ему сообщить, - с трудом выговорил Нескоров.
- А потом? Когда я из Пруссии приеду, то что потом ты со мной сделать
должен?
- Властям сдать,- выдавил из себя Нескоров и опустил голову.
- Вот паразиты вы какие, оказывается, все заранее решили,- Иван подошел
к деревянной кадушке, зачерпнул из нее воды, попил, вылил остатки себе на
голову.- Выходит, я должен был короля прусского подтолкнуть на войну с нами,
а потом меня как их пособника в острог да на плаху! Вон оно как
получилось... Умники, нечего сказать. Чего же мне теперь делать? Как
выбираться из ловушки вашей?
- Поезжай, я тебя не трону,- предложил Нескоров.
- Ха, нашел дурака! В ближнем селении меня солдаты или иной кто
встретит и, если сразу не застрелят, то непременно в острог доставят, а уж,
как там дальше дело пойдет, то мне хорошо известно. Нет, умник, один я
никуда не поеду. Вели моих коней седлать, скажи, чтоб в дорогу еды какой
собрали, и поедем-ка вместе. Так оно лучше будет.
Примерно через час они выезжали на коляске, запряженной генеральскими
сытыми конями, за околицу селения. Иван правил, а Мирон сидел сзади, крепко
связанный. На всякий случай, на коленях Зубарев держал пистолет со
взведенными курками. Ночевали на лесной поляне в стогу. Иван старался
объезжать села и городки, правил полями и лесными дорогами. Но уже на третий
день пути с большака их заметила группа всадников и поскакала следом. Иван
что есть силы нахлестывал коней, которые неслись вскачь так, что ветер
свистел в ушах. Может, и удалось бы им уйти от погони, но неожиданно один из
коней запнулся, упал, поломались постромки, коляска перевернулась. Не успел
Иван вскочить на ноги, как на него навалились, связали и повезли в ближайший
городок. По разговорам своих конвоиров Иван понял, что это были украинские
казаки, посланные специально для его поимки по приказу из Петербурга. В
городке их ждала крытая повозка, куда поместили схваченного Зубарева и в нем
повезли через всю Украину в Москву, а оттуда в Петербург, где поместили в
особый острог Тайной канцелярии.
На первом же допросе он признался во всем: как бежал из-под стражи в
Москве, как уехал в старообрядческие селения, а оттуда в Пруссию, где
встретился с королем Фридрихом. На следующий день его доставили в кабинет к
начальнику Тайной канцелярии Александру Ивановичу Шувалову. Тот внимательно
выслушал Ивана и спросил, по чьему научению тот ездил к прусскому королю.
Чуть подумав, Иван ответил, что все вышло случайно и что бежал он из России
от врагов своих, которые хотели его извести и жизни лишить, а в Пруссии ему
предложили вступить волонтером в армию и даже дали офицерский чин.
- Чего же обратно в Россию возвернулся? - наклонив чуть вбок голову,
поинтересовался Шувалов.
- Того открыть не могу, а прошу дать мне встречу с канцлером.
- О чем ты? - не понял сразу Шувалов.- Уж не Алексея Петровича ли
Бестужева ты видеть желаешь?
- Именно его,- гордо подняв голову, заявил Иван.
- И для какой надобности тебе нужен великий канцлер?
- Сообщить ему хочу, что король Фридрих готовит войну против страны
нашей и мне велел в Архангельск пробраться и выкрасть принца Иоанна
Антоновича.
- Чего? - не поверил Шувалов и долго недоумевающе смотрел на Ивана,
словно не живой человек, а выходец с того света находился в его кабинете. Не
задав более ни одного вопроса, велел увести Зубарева обратно в камеру и
строго смотреть за арестантом, чтоб никто не вздумал заговорить с ним. А сам
немедленно направился во дворец для доклада императрице. Следствие длилось
недолго. Поступили сообщения, что прусские войска начали движение к русской
границе. Навстречу им отправили русскую армию. А вскоре и из Архангельска
пришло донесение от начальника местного порта о том, что некий фрегат без
опознавательных знаков хотел прорваться в порт и с него высадились
вооруженные люди, пытающиеся пробиться по реке Двине в глубь страны, в
сторону села Холмогоры. Императрица велела доверенным людям срочно
переправить принца Иоанна Антоновича тайно в Шлиссельбургскую крепость, а
его семейство оставить пока на прежнем месте. В армии и при дворе начались
срочные приготовления к войне с Пруссией, и о Иване Зубареве на время
забыли.
15
Императрица Елизавета Петровна вдруг осознала, насколько она одинока в
этой жизни, увидела, что вокруг нее увиваются одни льстецы, подхалимы,
мздоимцы, Заботящиеся лишь о пополнении собственной мошны. У нее на душе
стало не столько грустно, сколько противно и пакостно. Она увидела себя
стиснутой сотнями, если не тысячами, чужих тел, что с каждым годом все
плотнее и плотнее обступали ее, не давали спокойно жить. Да что жить -
дышать не позволяли без их разрешения!
Захотелось прогнать от себя всю эту суетящуюся мелюзгу, остаться хоть
ненадолго одной, вздохнуть полной грудью, а то и совсем уйти в монастырь,
уехать в самый дальний скит, где не будет бесконечных просителей,
жалобщиков, наушников. Но именно сейчас нельзя покидать столицу ни на час,
ни на минуту, особенно после того, как ей доложили о поимке сибирского
купеческого сына, (имя и прозвание его она не запомнила), пробиравшегося в
Холмогоры на выручку принца Иоанна Антоновича. И ведь каков подлец!
Столковался с ее злейшим врагом, с прусским королем Фридрихом, который, как
хитрый лис, в письмах к ней клянется в искренней дружбе и расположении, а на
деле засылает лазутчиков, мнит себя вершителем судеб всей Европы. Нет,
пришла пора показать и ему, и всем другим царственным особам, кто есть
истинный хозяин положения и в чьих руках сила. Батюшка ее расправился со
шведским Карлушей, хотя и ему поначалу несладко пришлось. И не пристало ей,
дочери Петра Великого, жаться по углам, боясь грозного окрика, ждать помощи
от разных там австрийцев, англичан и прочих государей, чьи владения размером
не более одной российской губернии. Надо только найти соответствующий
предлог для начала войны, чтоб потом не укоряли ее в вероломстве и нарушении
разных там мирных договоров, которым она счет потеряла.
Императрица, близоруко щурясь, поглядела на листки допроса Ивана
Зубарева и крупным, слегка наклоненным влево почерком, написала в верхнем
углу: "Судить по всей строгости. Передать дело в Сенат". Затем кликнула
дежурного офицера и велела пригласить к ней завтра на утро графа Воронцова,
Петра и Ивана Шуваловых и... чуть поколебавшись, - канцлера Бестужева.
У императрицы за последнее время возникло стойкое недовольство Алексеем
Петровичем и глухое раздражение всеми его словами и поступками. Мало того,
что он не упускал случая воспользоваться подношениями, чем щедро одаривали
его всевозможные иностранные посланники, но и еще, по глубокому убеждению
государыни, Бестужев вел двойную игру. И хотя никаких доказательств на сей
счет пока не находилось, да и неловко как-то устраивать слежку за вторым
лицом в государстве, императрица, что называется, нутром чуяла недомолвки и
хитрые уловки со стороны канцлера, чего она особенно не терпела и не могла
простить даже самому близкому ей человеку. К тому же, братья Шуваловы
ежедневно при каждом удобном случае доносили о неблаговидных поступках
канцлера, что вмешивается в их, шуваловские, дела, стар стал, иностранные
посланники на него жалуются, мол, ничего невозможно решить без подписи
Бестужева на самой незначительной бумаге. Но Елизавета Петровна пока
крепилась и терпела, хорошо понимая, что опыт и чутье старого вельможи
незаменимы, и ни один умник не в силах будет вести до конца ту политику,
которой придерживается она сама да и все российское государство. Бестужев
обладал из всех известных ей людей несомненным и ценным для государственного
мужа качеством: он не мог позволить, даже если ему лично будет светить
крупный прибыток, ни одной из дружественных России стран поиметь выгоду за
счет убытка родного отечества, а уж про врагов и говорить не приходится.
Алексей Петрович не только им не позволял торговлю вести в самом захудалом
русском уездном городишке, но и нашим купцам запретил в те страны товары
вывозить. Заменить Бестужева было некем. Ни Воронцов, ни Трубецкой, ни иной
кто и месяца бы не просидели в кресле российского канцлера, не смогли бы с
той легкостью управлять неповоротливым и плохо слушающимся руля кораблем
внешней политики в туманных водах как ближних, так и самых отдаленных
государств. Нет, Бестужева, несмотря ни на что, приходилось терпеть до поры
до времени, а коль понадобится менять курс, то одновременно с тем сменить и
капитана. А пока... пусть крутит штурвал как ему вздумается, не выходя из
официального общепринятого фарватера.
Приглашенные государыней вельможи пришли в точно назначенный час и
молча расселись все в том же кабинете дворца, каждый на своем обычном месте.
Елизавета Петровна о чем-то сосредоточенно думала, легонько пощипывая нижнюю
губу двумя пальчиками. И хотя она давно решила, о чем пойдет речь: что
именно сейчас настало время принятия решения, которое круто может поменять и
ее собственную судьбу, и судьбу этих, сидящих в молчании, сановников, и еще
многих, многих тысяч подданных, но начинать было страшно.
- Допрашивал ли сам купецкого сына Зубарева? - подняла она глаза на
Алексея Петровича Шувалова, который неторопливо постукивал костяшками
пальцев по кромке стола.
- А как же, - мгновенно отозвался тот, словно ждал именно этого
вопроса,- считай, на всех допросах самолично присутствовал.
- На кого из сообщников показывал он?
- В том, государыня, не признается. Толкует, что его одного бес попутал
в Пруссию отправиться. Да и я сам так думаю: не было у него дружков, а то бы
давно под пыткой все и выложил.
- Хорошо... Может, и прав ты. Дело его в Сенате рассматривать будут.
Пусть они решают, как с тем перебежчиком поступить. Я на себя сей грех брать
не желаю.
- И не надо, матушка, - с готовностью поддакнул Петр Шувалов, - есть
пока у нас кому суд да расправу чинить. А что его к петле или плахе
приговорят, в том нисколечко не сомневаюсь.
- Злодей сей плахи не избежит, то верно. Но как быть с теми, кто
потакал ему, на подлое дело толкал?- спросил, ни к кому не обращаясь,
вице-канцлер Михаил Илларионович Воронцов.
- О чем ты? - заворчал Алексей Петрович Бестужев. - Или не слышал, что
один он на то дело решился? Не было у него, слава Богу, сообщников.
- А как же Фридрих прусский? Не он ли того мужика направил прямиком в
Холмогоры принца из темницы освобождать?
- Тебе-то, граф, откуда такие подробности известны? - ехидно
поинтересовалась императрица. - Сорока, что ли, на хвосте принесла?
- То уже не тайна, - развел руками вице-канцлер, - любая булочница
языком в лавке болтает - не запретить.
- Никакой строгости не стало. Хотела бы услышать насчет короля
прусского мнение ваше, - негромко проговорила императрица, опустив глаза на
паркетный пол, словно сам виновник их нынешних бед находился не иначе, как
под столом.
- Богохульник он и мерзопакостник,- первым высказался Бестужев.
- Тут я с Алексеем Петровичем согласен, - подхватил налету мысль того
Петр Иванович Шувалов, - наказать бы его примерно за все козни, да только
как то совершить...
- Гренадеров, что еще при Анне Иоанновне к нему на службу на небольшой
срок отданы были, отпускать от себя не желает, - напомнил граф Воронцов. - А
им ни причащаться, ни исповедоваться в той стране негде.
- Посланника нашего Гросса по важным делам принимать более года не
желал, и мной велено было ему на родину обратно возвращаться, чтоб
понапрасну деньги не просиживал,- сообщил канцлер Бестужев.
- Насколько мне ведомо, то и прусский посланник Варендорф из Петербурга
самовольно уехал, ни с кем не простившись? - осторожно спросил Александр
Иванович Шувалов, не желая показывать свою чрезмерную осведомленность.
- Выходит, полный разрыв меж нами?- слегка удивленно произнесла
императрица, которая, видимо, впервые слышала об отбытии из столицы
прусского посланника, но, в свою очередь, не желала выказать свое незнание в
государственных делах.
- Значит, война? - чуть не шепотом проговорил Петр Иванович Шувалов,
боясь громко произнести это страшное слово.
- Проучить надо пакостника,- хищно прищурил кустистые брови канцлер
Бестужев и шмыгнул носом, оглядев присутствующих.
- Не обмишуриться бы...- покрутил головой осторожный Воронцов, - а то
как бы вся Европа над нами смеяться не стала.
- Бог не выдаст - свинья не съест, - подвел итог Алексей Шувалов.
- Кого над войсками поставим? - спросила императрица.
- Тут хорошо подумать надо, - вновь заосторожничал Воронцов, - во время
похода своего с нашим корпусом генерал-фельдмаршал Репнин, слышал я, изрядно
Фридриха напугал...
- Только обратно ни с чем вернулся, - быстро перебил вице-канцлера Петр
Иванович Шувалов. - Тут поопытнее кого-то надо ставить...
- Опытнее Степана Федоровича Апраксина нам никого не сыскать, - пытливо
оглядел всех канцлер Бестужев. - У него и чин самый подходящий, и с младых
ногтей при армии состоит. Сколько им сражений выиграно, и не счесть.
- Если у Степана Федоровича нынче со здоровьем все ладно, то и ломать
голову нечего, - кивнул Петр Шувалов, - по всем статьям он для этого дела
подходит.
- Так оно, - согласился и Александр Шувалов.
- Стар больно, - попытался возразить граф Воронцов.
- И что с того? - живо заступился за своего старого друга,
генерала-фельдмаршала Апраксина, Алексей Петрович Бестужев. - Старый конь
борозды не испортит...
- Но и глубоко не пашет, - хихикнул Воронцов.
- Что ему там, в пятнашки, что ли, играть? - широко улыбнулась
императрица, сняв общее напряжение. - Все когда-нибудь старыми сделаемся.
Степан Федорович Апраксин устраивал практически всех, поскольку
благодаря своему благодушию и незлобивому нраву почти никогда ни с кем из
высоких сановников не ссорился, дружбу водил, как с канцлером Бестужевым,
так не чурался и братьев Шуваловых. И хотя ему давно перевалило за полсотни
годков, он оставался бодр и подвижен, правда, страдал тучностью из-за
особого пристрастия к чревоугодию и винопитию. Но петербургское общество
благоволило старому служаке, редко показывающемуся в столице, но если уж он
приезжал, то закатывал по этому случаю такой бал, о котором потом вспоминали
едва ли не целый год, восхищаясь хлебосольством Апраксина, пышными
фейерверками, обильными столами.
Сойдясь на его персоне, и решив, посылать ли Фридриху посланца с
объявлением о начале военных действий, совещаться закончили, облегченно
вздохнув, как будто наконец сбросили с плеч тяжелую ношу, что тяготила всех
долгие годы. Больше всех радовался канцлер Бестужев, не подозревая, как
плохо скажется именно на нем принятое сегодня решение.
В Сенате уже через неделю разобрали дело о злом умысле Ивана Зубарева
против государыни и единодушно приговорили его к казни через повешенье, как
предателя и лазутчика. Бумагу с сенатским решением подали на подпись
императрице, но она то ли за делами в связи с предстоящей войной, то ли по
иной причине забыла про нее, отложив куда-то с прочими ежедневно
поступающими бумагами, копившимися в ее кабинете не по дням, а по часам.
Вскоре те бумаги служитель снес в специальный чулан, где они должны были
находиться на всякий случай, ежели потребуется сыскать что-то важное. Но
обычно такой случай наступал раз в сто лет, и... Иван Зубарев продолжал
содержаться в остроге, всеми забытый и никуда не востребованный. Через
одного из караульных ему удалось передать на волю весточку о помощи и
милосердии, в которой он обращался к поручику Кураеву, моля в очередной раз
выручить его из беды.
Гаврила Андреевич, прочтя записку от своего многострадального друга,
хотел было сжечь ее и никогда больше не вспоминать, но что-то подсказало
ему, что Иван может заинтересовать кого-то из высокопоставленных людей,
вдруг да чем пригодится, и он направился на встречу с канцлером Бестужевым,
прихватив с собой и зубаревское послание.
- Интересно все обернулось,- хмыкнул Алексей Петрович, брезгливо
топорща губы и вчитываясь в каракули арестанта, - чуть ли не по его вине
армию против Фридриха собираем, благое дело свершить готовимся, а он сидит в
остроге, смерти ожидает.
- Жалко парня, по горячности собственной и глупости пострадал, -
попробовал заступиться за него Кураев.
- Глупости говоришь? Кто его заставлял на допросе все выкладывать? Мог
бы и получше что придумать. Ладно, хоть про тебя смолчал.
- За то я ему премного благодарен.
- Еще бы, а то болтался сейчас на дыбе в застенке рядом с дружком
своим. А?
- Какой он мне друг? - удивленно пожал плечами поручик, -. Случайно
встретились, только и всего.
- Не скажи-не скажи, то судьба вас вместе свела и, видать, дальше
придется еще долго по жизни идти. Долг платежом красен. Тот купецкий сын нам
изрядно помог, и теперь не дело для благородного человека в беде его
оставлять, выручать как-то надо пленника из острога. Согласен со мной?
- Вам виднее, ваше сиятельство, - покорно вздохнул Гаврила Андреевич,
хорошо понимая, что Бестужев просто так ничего не делает. Раз он решил
вызволить Ивана Зубарева, значит, имеет на него какие-то свои планы, и
спорить или разубеждать канцлера не имело смысла: от своего он не отступит,
не таков человек.
- Повезло этому сибиряку, что матушка-императрица у нас - женщина
забывчивая, и за делами своими о нем не вспомнит. Это можно как перст
судьбы, опять же, расценить. Коль так все складывается, то сам Бог велел
помощь ему посильную оказать.
- И куда же он денется, когда из острога освободится? В прошлый раз к
прусскому королю в лапы угодил, а нынче, может, к шведам или австрийцам
пожалует? - криво усмехнулся Гаврила Андреевич, которого отнюдь не радовала
перспектива опекать и дальше Зубарева, быть при нем нянькой, а добром это
рано или поздно не кончится, и тот опять попадет в какую-нибудь переделку.
- Вот-вот, чтоб ничего подобного более не случилось, и свезешь его
обратно в Сибирь. Может, там он до поры до времени отсидится, а как
понадобится, то будем знать, где его найти. Документы новые справишь
купецкому сыну, человека своего приставишь, чтоб приглядывал, и живи дале
спокойно. Уразумел?
- Как не уразуметь, ваше сиятельство, - хмуро отозвался Кураев. -
Значит, в Сибирь сызнова ехать?
- А чего не съездить-то? - похлопал его по плечу канцлер и легонько
подтолкнул к выходу. - Чай, не за свои деньги поедешь, а я тем временем иное
дело для тебя подыщу. Войну вот объявили, скоро армия в поход двинется, а
мне там свои люди ой как нужны. Так что жду...
Кураев поклонился, щелкнул каблуками и вышел из кабинета графа,
раздумывая, как ему подготовить побег Ивана Зубарева из острога, к кому
обратиться за помощью, где укрыть на время, как изготовить нужные документы.
Хлопоты намечались изрядные, а впереди, как сулил граф Бестужев, их
предстояло еще больше.
В темницу к Ивану Зубареву, который уже потерял счет дням, проведенным
в одиночестве, неожиданно наведался священник.
- Не желаете ли приобщиться святых тайн? - тихим, мягким голосом
спросил он.- Только поначалу извольте исповедоваться.
- Прямо здесь, что ли? - удивился Иван, поскольку при остроге была
небольшая церковка, куда заключенных обычно водили по воскресным и
праздничным дням. Правда, последние несколько месяцев его даже в баню не
пускали, не говоря о церковной службе.
- Любое место на земле угодно для слова Божия. В узилище человек о
многих грехах вспоминает, раскаивается. Особенно когда с вечной жизнью
рядышком оказался.
Иван перекрестился, поцеловал руку батюшки, Евангелие, крест, что тот
держал, и опустился на колени, зашептал негромко:
- Как есть, раскаиваюсь в грехах своих: и в том, что отца и мать родных
плохо почитал, не слушал, и в том, что жену законную одну, как есть, дома
оставил, а сам по белу свету пустился счастье искать, и в том, что против
императрицы, государыни нашей, злой умысел поимел...
- Что за умысел? - настороженно поинтересовался священник. - Скажи
подробнее. Коль дело жизни государыни касается, должен буду епитимью на тебя
самую строгую наложить.
- Не о том вы, батюшка, подумали, - горячо возразил Иван. - Совсем даже
на здоровье или жизнь государыни я и не покушался, а искушение великое имел
-помочь узнику тоже царственных кровей, что в Холмогорах томится.
- Кто тебя на такое предерзкое дело надоумил? - строго спросил
священник, и голос его заметно посуровел.
- Король прусский, Фридрих, - не задумываясь, брякнул Иван.
- Как сказал? - дрогнула рука священника, которую он держал на голове
исповедуемого. - Прусский король? Тот самый, с которым у нас нынче война
началась? Не болен ты случаем?
- Истину говорю, зачем мне в обман вас вводить. Из-за него, Иуды, и в
острог попал, всяческим жестоким пыткам подвергся.
— Кто же тебя свел с прусским королем?
- Судьба, батюшка, свела. И сам не думал, что так выйдет. А против
императрицы нашей ничего худого не мыслил, головой клянусь.
- Велика цена твой голове, - усмехнулся священник. - Знаешь ли, что
правительственный Сенат приговорил тебя к смертной казни?
- Откуда мне знать,- внутренне сжался Иван, - мне о том не передавали.
Неужто, правда?
- Как Бог свят, правда. Только за тебя высокие господа хлопочут, помочь
желают. Вот меня и попросили узнать: сумеешь ли ты язык за зубами держать,
если на свободе окажешься. Что скажешь на то?
- Никому ни словечка не скажу! Так и передайте тем господам! - Иван
схватил руку священника и принялся целовать ее, не замечая, как слезы сами
полились из его глаз. - Раскаиваюсь во всем содеянном и готов прощение всей
жизнью своей дальнейшей заслужить.
- Погоди, сын мой, исповедь не окончена, а ты вновь за клятвы принялся,
- вырвал свою руку священник. - Оставляю тебе молитвослов, чтоб вычитал по
нему канон Пресвятой Богородице и Спасителю нашему Иисусу Христу. Завтра
велю начальству, чтоб в храм для причастия тебя допустили. А пока
прегрешения твои прощаю, кайся достойно, - и он, быстро перекрестив Ивана,
вышел вон из темницы.
Иван долго после его ухода не вставал с колен, а, повернувшись к
небольшому образку Николая Чудотворца, что висел в углу камеры, шептал
молитву Ангелу-хранителю, потом открыл молитвенник и принялся читать
указанные священником каноны, крестясь и низко кланяясь.
На другой день рано утром брякнул засов на двери камеры, и заспанный
солдат велел Зубареву идти следом за ним.
- Далеко ли идти? - поинтересовался Иван. - Чай, сегодня воскресенье -
на допросы не зовут.
- В храм тебя велено свесть, - недружелюбно ответил тот. - Но-но, без
разговоров, пошевеливайся, - тут же спохватился он.
В храме оказалось не больше десятка арестантов: видно, острожное
начальство не особо баловало арестантов посещением службы, чтоб тем самым
избежать лишних хлопот с их препровождением и охраной. Службу вели
старенький священник, которого Ивану приходилось видеть раньше, и тот, что
вчера приходил к нему в камеру. Прислуживали им два диакона и совсем седой
арестант, следивший за зажженными у образов свечами и лампадками. Именно он,
когда служба заканчивалась и все готовились приобщиться Святых даров, чуть
прихрамывая, подобрался к Ивану вплотную и прошептал в самое ухо:
- Как приобщишься, то иди смело через боковую дверь в самый алтарь и
жди там, чего скажут.
- Хорошо, - кивнул Иван, и сердце его учащенно забилось в преддверии
чего-то необычайного. Особых сил ему стоило под настороженными взглядами
караульных солдат, которые находились здесь же в храме, после принятия
причастия сделать на негнущихся ногах несколько шагов к маленькой дверце,
которая вела внутрь алтарной части храма. Он все ждал властного окрика,
готов был броситься бежать, но никто не закричал, не кинулся к нему, и он,
обливаясь липким потом, затворил дверь за собой, прижался спиной к
прохладной каменной стене и перекрестился. Через некоторое время в алтарь
вошел священник, исповедовавший его накануне, по-свойски кивнул головой и
достал откуда-то из-за цветастой занавеси черный подрясник и легкую
монашескую шапочку-скуфейку.
- Одевайся быстро, а потом иди за мной, - приказал он.
Иван не помнил, как напялил на себя одежду, опасаясь, как бы она не
оказалась чересчур тесной, чтоб тем самым не выдать себя, но подрясник
пришелся впору, а шапочка налезла до самых глаз.
Вместе со священником они прошли мимо позевывающих солдат, стоящих на
выходе из храма, пересекли мощеный булыжниками тюремный двор и подошли к
главным острожным воротам.
- Благословите, батюшка, - кинулся к идущему впереди Ивана священнику
один из солдат, низко опустив голову. Иван сжался, но, присмотревшись,
заметил, что солдаты в карауле изрядно навеселе, несмотря на ранний час.
- Господь простит, - н
...Закладка в соц.сетях
