Жанр: История
Отрешенные люди
...делю, задавали самые разные вопросы, не пытали, а все подробно записывали,
начиная от его поездки на Ирбитскую ярмарку и заканчивая присутствием в
лаборатории академика Ломоносова, когда тот делал пробы на серебро с
привезенных с башкирских земель руд. Иван ничего не скрывал, не таился, не
преминул помянуть, что тобольский губернатор Сухарев знал о его поисках,
обещал помощь, по его приказу направили с ним двух солдат, которые, правда,
самовольно сбежали ... Зубарева не перебивали, подробно записывая все, что
он считал нужным рассказать. Следствие шло чуть больше двух месяцев, в
камеру стал проникать теплый воздух, повеяло весной, а окончания своего дела
Иван пока не видел. Но все вдруг переменилось, когда он заявил, о чем
первоначально напрочь забыл, что на поиски руд в башкирских землях получил
разрешение в московском Сенате. Через десять дней его отправили в Москву для
дальнейшего следствия.
Это перемещение несказанно обрадовало Ивана, поскольку появилась
надежда на встречу с кем-то из братьев Корнильевых, что почти каждый год
наведывались в Москву по торговым делам. Но легко заронить надежду в
собственное сердце, гораздо труднее выполнить задуманное. К счастью, почти
нетронутыми остались деньги, зашитые в подкладку, хотя кое-что он истратил
по дороге на приобретение себе через конвоиров летней одежды и новых сапог.
Теперь надо как-то нащупать, найти нужного человека, кто согласился бы за
небольшую плату переслать записку на постоялый двор, где обычно
останавливались по приезде все тобольские купцы.
В Москве его опять поместили в одиночную камеру, где не с кем было и
словом перемолвиться, разве что с многочисленными мышами, в изобилии
прошмыгивающими днем и ночью по темным углам, обследуя тесную каморку на
предмет нахождения остатков скудной пищи. Иван пробовал заговорить то с
одним, то с другим из солдат, но обычно встречал недружелюбный окрик, мол,
вступать в разговоры запрещено, и он тут же умолкал, теша себя мыслью, что
рано или поздно найдет нужного ему человека.
Привыкнув вскоре к тюремным порядкам и обычаям, он свыкся с пребыванием
в остроге, к размеренному течению времени и тому, как день сменяется ночью
становился все менее подвижным, ленивым, постоянно позевывающим и
почесывающимся в опрелых местах арестантом. Уже не так часто посещали его
мысли о побеге, без всякого интереса шел на редкие теперь допросы, чего-то
там полусонно отвечал, признавался, уже не кричал, что будет писать к
государыне, сыщет управу на своих притеснителей, незаслуженно оговоривших
его, держащих в остроге без всякой на то причины.
Последним поразившим Ивана известием стало признание допрошенного на
Колыванском заводе Леврина (не поленились сгонять курьера в этакую даль!),
из которого следовало, будто бы он, Леврин, по сговору с ивановым - тестем,
Карамышевым, растопил серебряный крест и выдал его за рудное серебро,
полученное при пробах. Но уже через день и о том подлоге Иван вспоминал, как
о чем-то давнем и несущественном. Гораздо более занимало его теперь нынешнее
бытие, к примеру, когда поведут в баню, разрешат ли сходить к обедне или
заутрене в местный храм, что находился здесь же, в остроге, куда по
престольным праздникам некоторым из арестантов начальник караула разрешал
сходить вместе с кем-то из охранников.
Из острожного оцепенения вывела Ивана неожиданная встреча как раз в
бане, куда их довольно регулярно водили раз в две недели, во избежание
непредвиденных болезней, легко липших к арестантам, находящимся круглые
сутки в закрытом, затхлом без доступа свежего воздуха, помещении. В одно из
таких посещений, раздевшись и войдя в парную, Иван встретился глазами с
крепко сбитым мужиком, чья спина и бока носили следы изрядно прошедшегося по
ним кнута палача.
- И ты здесь? - полуутвердительно спросил тот, немало не смущаясь
следов пытки, а даже как бы выставляя их напоказ. Иван не захотел отвечать и
пошел в противоположный угол, но вдруг, что-то припомнив, остановился и
внимательно вгляделся в лицо мужика.
- Ванька?! Каин?! - спросил негромко и даже поразился сам себе,
обрадовавшись встрече.
- Каин, а то кто же, - сквозь зубы сплюнул тот на мокрый пол и подошел
ближе. - Нашел свое золото?
- Как видишь,- усмехнулся Зубарев, не представляя, как себя вести.
- Где держат? - спросил, Каин, оглядываясь на дверь, в которую в тот
момент заглянул караульный, проверяя, все ли ладно в парной.
- Одного, - сообщил Иван и вдруг понял, осознал, что лишь этот,
прошедший, судя по всему, огонь и воду человек, может хоть чем-то сейчас ему
помочь.
- Понятно, - кивнул патлатой, давно не стриженой головой Каин, -
видать, дело твое посерьезнее моего будет. Давно здесь?
— Месяца два, а то и больше прошло, не считал, - признался Иван.
-Помоги братовьям на свободу сообщить, что здесь сижу.
- Это можно, - небрежно согласился Каин, - а денежек они, братовья
твои, не пожалеют?
- О чем речь, - горячо зашептал Зубарев, поскольку на них начали
оглядываться остальные из находившихся здесь же, в парной, заключенные, -
они у меня купеческого звания, денежки у них водятся.
- То хорошо, - хмыкнул Каин, - купцов мы уважаем и завсегда им помочь,
услужить рады. Сейчас замолкни, а завтра к тебе подойдет горбатый сапожник,
будто бы сапоги подлатать, ему и передай все.
Обратно из бани Иван летел как на крыльях, и, хотя не было сделано ни
малейшего шага по его освобождению, да и на Каина никак нельзя было
надеяться,- обманет, как в прошлый раз,- но появился крохотный лучик
надежды, а значит, жизнь не потеряна, не заканчивается, и ... вдруг да и
выберется он из опостылевшего и ненавистного острога, вернется обратно в
родной Тобольск, а там... на людях и смерть не страшна.
Горбатый сапожник в длинном кожаном фартуке и с парой старых сапог под
мышкой появился в ивановой камере на другой день сразу после обеда. Он ловко
спрятал полтинник, заранее приготовленный Иваном, выслушал, где следует
искать братьев Корнильевых, если они только приехали нынче в Москву, и, не
сказав ни слова, исчез, предварительно для пущей убедительности осмотрев,
помяв в грубых, заскорузлых ладонях зубаревские сапоги. Но на них даже
подметки не успели пообтрепаться, а потому горбун оставил принесенную с
собой пару, хитро подмигнув ему при этом.
Через несколько дней он наведался еще раз. Опять молча принял полтинник
и лишь после того прошептал Ивану на ухо, что, как тот и предполагал, на
Калужской заставе на постоялом дворе их человек разыскал тобольского купца
Федора Корнильева, и тот, узнав о бедственном положении своего двоюродного
брата, обещал всячески помочь.
- Ванька Каин свою долю просит, - напомнил горбун.
- Скажи, что, как только выберусь на волю, то вмиг разочтусь за услугу
его, - ответил Иван, но горбун криво усмехнулся, заявив:
- Так среди нашего брата дело не делается: или пусть завтра твой братец
нашему человеку деньги выдаст, сто рублей серебром, или...- он скривился и,
быстро нагнувшись, выхватил из-за голенища кривой нож и приставил к горлу
Ивана, - хлопотать ему будет не о ком.
- Да ты что? - не на шутку струхнул Иван, ощутив на коже холодок
лезвия.- А вдруг да у него с собой свободных денег не окажется? Тогда как
быть?
- Займет пусть или украдет, то нас не касается, - горбун спрятал нож
обратно за голенище. - Знай, с кем играть садишься, а то и головы лишишься,-
закончил горбун иносказательно и достал пузырек с чернилами и осьмушку
бумаги.- Пиши брату письмо, мол, непременно сто рублей тебе нужны завтра, и
пущай их нашему человеку передаст прямо на месте.
- Хорошо, - вздохнул Иван, понимая, что другого выхода у него просто
нет, и быстро написал записку Федору Корнильеву, сообщив в ней о ста рублях,
требуемых для освобождения.
- То еще не все, сокол мой ясный, - усмехнулся горбун, просмотрев
записку,- не мечтай, будто бы тебя запросто так выпустят. В твоем деле, как
нам известно стало, большие люди замешаны, а потому из острога, может, тебя
и переведут в иное место, где содержание получше этого будет, но домой твою
милость запросто так никто отпускать не собирается.
- Как?! - вскрикнул Иван и кинулся на горбуна, но тот выставил перед
собой нож, что совершенно незаметно для глаз вновь оказался в его руке, и
попятился, прихрамывая, из камеры, сообщив свистящим шепотком:
- А будешь, голубь сизокрылый, еще рыпаться, самолично кишки тебе на
пол выпущу, и маму родную вспомнить не успеешь. Прощевай покудова, а Ванька
Каин просил кланяться, - и, нехорошо хихикнув на прощание, исчез в полутьме
караульного помещения.
Горбун, однако, не обманул, и на третий день Ивану сообщили, что его
велено перевести из самого острога по распоряжению лекаря в более сухое
помещение, каковым в остроге являлась лишь деревянная караульня в
обер-офицерском корпусе. Зубарев даже глаза раскрыл от изумления, поскольку
никакого лекаря за все время своей отсидки ни разу не видел, и как тот мог
сделать подобное заключение, для него оставалось совершенной загадкой. Но
благоразумно промолчал и в тот же день оказался переведенным в сухую светлую
комнатку, впрочем, закрывающуюся на толстенную дубовую дверь, в конце
корпуса, где жили младшие караульные офицеры. А еще через день ему разрешили
свидание с Федором Яковлевичем Корнильевым прямо в его новых апартаментах
- А мы уж думать не знали что, - крепко сжал он в объятиях Ивана,
охлопывая по спине, - жив ты, нет ли...
- Да чего мне сделается, - с напускной небрежностью отвечал тот,
разглядывая брата с невольным любопытством и отмечая некоторые перемены,
произошедшие в нем. Во-первых, стал он держаться несколько сутуло, опустив
вниз плечи и время от времени покашливая. Во-вторых, кафтан на нем был сшит
из богатого сукна, которое не на каждом вельможе в Москве или Петербурге
увидишь. И, наконец, цвет лица у него принял несколько землистый оттенок,
что наводило на мысли о нездоровье Федора.
- Не болеешь, случаем? - поинтересовался Иван, и тот несколько смущенно
ответил:
- Есть немного, кашлять начал сильно, простыл в дороге прошлой зимой.
- Братья как? Все живы-здоровы?
- Да все, слава Богу, живем, покуда Бог дает.
- Торговля, как погляжу, в гору пошла?- кивнул Иван на богатый федоров
кафтан.
- Грех жаловаться, но сидеть особо некогда. Лучше ты расскажи, как и за
что в острог угодил? Опять набедокурил чего?
- И в мыслях не было, - заверил его Иван, - приехал в столицу да царице
прошение подал, то все и закрутилось, завертелось. До сих пор ума не
приложу, в чем моя вина.
- Так обвиняют в чем?
- Черт их знает, - ругнулся сердито Иван, - не поймешь: сегодня об
одном спрашивают, завтра о другом...
- Слыхали мы от губернатора нашего, будто и его к допросу по делу
твоему призывали.
- Самого господина Сухарева? - не поверил Иван. - Быть того не может!
- Что я, вру, что ли? - чуть надул тонкие губы Федор. - Он Михаилу
потом еще заявил, что, ежели встретит тебя когда, то запрет в каторжные
работы, куда Макар телят не гонял.
- Неужели так и сказал?
- Воистину так.
- Широко берут, дьявольское отродье,- снова ругнулся Иван. - Не иначе,
как большие люди в том деле замешены, через меня хотят иного кого, что
высоко сидит, достать.
- И мне так думается, - поддержал его Федор. - Пробовал вчера в Сыскной
приказ сунуться, да куда там! И слушать не желают. Ладно хоть уговорил до
тебя допустить, и за то хорошую денежку взяли. Сто рублев от меня получил? -
вспомнил он вдруг.
- Да те деньги не мне достались,- опустил голову Иван.
- Разве не ты писал, чтоб дал наличными сто рублей? - не сразу дошло до
Федора. - И посыльный говорил: мол, тебе в острог надо, на нужды разные. Да
что это такое творится? Кругом обман в этой самой Москве!
- Не ори, а то услышит кто, - остановил его Иван. - Выберусь коль
отсюда, разочтусь.
- Чем разочтешься? Приисками своими? Пропади они пропадом. У Михаила
чуть лавку не отобрали за долги отца твоего. Васька Пименов всем раструбил,
будто бы ты у него чуть не тыщу рублей взаймы взял. Было такое?
- Было, - еще ниже склонил голову Иван. - Он мне их сам предложил...
- А ты и уши развесил. Эх, ты! О себе не думаешь и нас замарать хочешь,
даром, что одной крови. Как был шалопут ты, Ванька, так им и помрешь,
видать.
- Да ты за этим, что ли, явился, чтоб уму-разуму меня учить? - не
выдержал Иван и вскочил на ноги. - Братовья называетесь, а каждой копеечкой
попрекнуть лишний раз спешите.
- Копеечкой?! - возвысил голос Федор.- Если бы то копеечки были, а то
все рубли да сотенки.
- Я так головы не пожалел, когда тебя в степь выручать ездил, а ты меня
теперь до конца жизни попрекать станешь, коль беда на меня незнамо откуда
пришла такая. Сказал бы лучше, как там Антонина живет?
- То мне и подавно неизвестно. Живет, поди... Ладно, чем еще помочь
тебе могу? Гостинцев тут тебе принес, - кивнул он на большой, плетеный из
ивовых прутьев, короб с крышкой сверху, стоящий у двери на полу, -
отъедайся, а то кожа да кости остались.
- Спасибо, Федя, себя береги, - глядя куда-то в сторону, ответил Иван.
- Постараюсь, - ответил тот, закашлявшись. - Через пару недель домой
поеду, коль что... знаешь, где меня искать. Только это... насчет ста
рублей... боле не проси, не смогу дать таких денег в другой раз, извини,
коль можешь.
- И ты меня извини, - ответил Иван.
Вечером того же дня к нему неожиданно явился все тот же горбатый
сапожник и доверительно сообщил, чтоб Иван попросил офицера, фамилия
которого Вахрушев, что заступит завтра на караул, отпустить его в город с
кем-то из солдат для покупки себе пропитания или чего другого. Офицер
меняется каждые два дня, и Иван может во всякое его дежурство спокойно
отпрашиваться в город.
- А сколь ему платить требуется, тому офицеру?
- Вахрушеву? - не сразу понял горбун.- За все ему давно уплачено. Твое
дело - в каждое его дежурство в город отпрашиваться и возвращаться обратно,
когда велено будет.
- За что вдруг милость такая? - удивился Зубарев, видя, что горбун явно
чего-то не договаривает.- Кто так обо мне заботится?
- Каину спасибочки за то говори, - хитро сощурился сапожник.- Все понял
или повторить? - недобро сверкнул он на прощание маленькими глубоко
посаженными глазками.
- Понял...- растерянно пожал плечами Иван.
И точно. На другой день он попросил позвать к нему караульного офицера,
и тот незамедлительно явился, осведомился, зачем он нужен заключенному.
- Разрешите, ваше благородие, в город сходить, в торговые ряды, чтоб
рубаху себе новую купить, а то эта вся, как есть, сносилась до дыр, - лихо
отрапортовал ему Иван.
- Чтоб к ужину на месте был, - согласился тот.- Но одного не пущу, а
пойдет с тобой Алексашка Сергеев присмотреть.
- Спасибо, признателен весьма, - чуть не до полу поклонился Иван, и
кинулся собираться, все еще не веря, что сейчас выйдет из острога на
свободу, пусть и при конвоире, но ... на свободу! А там - как Бог даст.
И на следующее дежурство офицер вновь разрешил ему отправиться в город
все с тем же солдатом, твердо наказав вернуться дотемна. Иван торжествовал.
Он стал уже присматриваться, бродя по Москве, глухое место, где спрятаться,
хотя бы на время от солдата. Таких мест было множество, и его так и
подмывало стремглав кинуться через забор или меж торгующих, но всякий раз
сдерживал себя, словно кто-то подсказывал ему, что пока рано.
Перед третьим его выходом в город, когда завтра вновь должен был
заступить на дежурство столь любезный Вахрушев, в караульню к Ивану снова
бочком проковылял горбатый сапожник и, поманив к себе пальцем, прошептал на
ухо:
- Завтра, как отпросишься в город, то солдата при тебе не будет...
- А ты откуда знаешь? - не поверил Иван. - Так они меня без охраны и
пустят, держи карман шире.
- Помолчи, петух драный! Не твоего ума дело. Слушай меня и не встревай.
Как тебя в город отпустят, то сразу не уходи, а поболтайся во дворе, будто
дело у тебя какое. Дождешься, когда на работу других арестантов поведут из
камер, и поменяешься одеждой с тем, кто к тебе подойдет.
- А дальше? - голос у Ивана внезапно охрип, и губы пересохли, словно
после соленой пищи.
- Дальше он заместо тебя пойдет в город, а ты со всеми на работу. Все
понял? А то смотри у меня, - на всякий случай горбун поиграл перед лицом у
Ивана ножом и лишь после этого заковылял обратно.
Едва дождавшись утром смены караула, Иван с замиранием сердца постучал
в дверь. Вскоре ее открыл Вахрушев, и по напряженности во взгляде Зубарев
понял, что тот знает про сговор и, наверняка, сам в нем участвует.
- Опять в город? - не глядя на Ивана, спросил он. - Сегодня один
пойдешь, а солдат тебя чуть позже, у заставы, нагонит. Выходи...- распахнул
он дверь.
Иван вышел во двор и зажмурился от- того, что сегодня солнце светило
необычайно ярко, и в воздухе жужжали толстые мохнатые шмели, вспархивали с
белесой поленницы дров бабочки-капустницы, задорно чирикали на заборе
взъерошенные воробьи - словом, мир предстал перед ним во всей своей земной
красоте, и жалко было ее терять, возвращаться обратно в караульное
помещение.
Он терпеливо дождался, бесцельно слоняясь по двору, когда из больших
полукруглых дверей выведут колонну арестантов, предназначенных к работе, и,
как только они попарно ступили из сумрачной арки дверей на солнечный дворик,
то в первой паре увидел Ваньку Каина, неотрывно глядящего в его сторону. Он
еще чуть постоял, посмотрел, как четверо караульных солдат пересчитали их,
спросив имя каждого, и, не дожидаясь, прошел через острожные ворота мимо
двух часовых, расступившихся перед ним, и неторопливо пошел к центру кипящей
страстями и делами Москвы, не оглядываясь, зная, что уже никогда не вернется
обратно и за ним с адским скрипом не закроются окованные железом ворота, не
брякнет тюремный засов.
11
Первым порывом, когда Иван Зубарев вышел, не чуя под собой ног, за
острожные ворота, было отправиться на постоялый двор к Федору Корнильеву,
где можно укрыться до поры, а потом, по возможности, уехать с ним в
Тобольск. Но чем ближе подходил он к Калужской заставе, тем более сомнения
овладевали им: как только объявят розыск, а в этом он ничуть не сомневался,
то наверняка вспомнят о брате, посещавшем его в остроге, найдут его место
жительство и... Нет, твердо решил он, на постоялый двор дорога ему заказана.
Нужно искать другое прибежище.
Переходя с одной улицы на другую, он незаметно для себя уходил все
дальше и дальше от центра города и, наконец, оказался на самой окраине
Москвы, вышел на небольшую, покрытую толстым слоем пыли дорогу, вьющуюся меж
засеянных рожью полей. Не задумываясь, куда она может привести, Иван смело
пошел вперед, правда, постоянно при том оглядываясь, словно из-за поворота
могла выскочить пущенная по его следам погоня.
Навстречу ему изредка попадались крестьянские телеги с мирно
подремывающим возницей, лениво взмахивающим кнутом. Они почтительно
кланялись, завидя издали Зубарева, стягивали с голов шапки, видно, принимая
того если не за барина, то за богатого купца. Иван молча кивал им в ответ,
но заговорить не решался, полагая, что, коль начнут поиски, то могут
расспрашивать и окрестных крестьян, которые по простоте душевной непременно
выложат все как на духу.
Но один из возчиков остановился сам, натянув вожжи, спрыгнул на землю и
принялся подтягивать подпругу, дожидаясь, когда Иван подойдет к нему
поближе.
- Здоровьица вам, - поклонился он, держа в руке валяную поярковую
шапку.
- Мое почтение, - чуть кивнул Зубарев, собираясь пройти мимо и не
вступать в разговор.
- Ищите кого? - с любопытством поинтересовался мужичок, чтоб как-то
завязать разговор. Был он из породы тех людей, что могут говорить часами без
умолку, лишь бы рядом оказался кто-то из слушателей. - Может, чем помочь
смогу, вы только скажите, мы завсегда рады с превеликим удовольствием...
- Что за деревня там виднеется? - спросил Иван, чтоб хоть как-то
поддержать разговор.
- Эта-то? Слобода при фабрике. Недавно выстроились, - с готовностью
пояснил тот. - А дале село Преображенское будет. Вам, чай, туда требуется? Я
бы подвез, да спешу, вот ежели дождетесь, когда обратно возвертаться стану,
то с превеликим удовольствием.
- Спасибо на добром слове, но сам помаленьку доберусь, тут недалече.
- В слободу, значит? Не к Абраму Рукавишникову, случаем? А то он
сказывал, будто ждет кого из города.
- К нему и иду, - согласился, чтоб как-то отвязаться от навязчивого
мужика, Иван.
- От меня поклон передайте, скажите, мол, на обратном пути заверну к
нему непременно кваску попить. Квас у него знатный, - без умолку сообщал тот
все новые и новые ненужные подробности, но Иван уже не слушал его, а
неторопливо пошел дальше.
Слобода прилепилась вдоль большого, с глинистыми берегами пруда,
перегороженного близ речки плотиной. По верху плотины стоял длинный рубленый
сарай, почти без окон, с выглядывающим из-под него мельничным колесом, что
тихо поскрипывая, медленно вращалось под неослабевающим напором воды. Едва
Иван дошел до первого дома, как из подворотни выскочила взъерошенная
собачонка с комками репьев на загривке и злобно залаяла, сообщая о появлении
в селении нового человека. Из калитки высунулась женская голова в сером
домотканом платке и тут же спряталась обратно.
- Где Абрам Рукавишников живет? - крикнул Иван наудачу, надеясь
напроситься у того на квартиру, сославшись на встреченного им мужика.
- Тама, - ответили ему из-за ограды,- к плотине ближе дом, на взгорке
стоит, а сам он на фабрике сейчас быть должен.
Не поблагодарив, он пошел в указанную сторону, замахнулся на
провожавшую сиплым лаем собаку, отчего та моментально шмыгнула в подворотню
и оттуда, осмелев, залилась и вовсе неистово, как будто перед ней был
злейший враг всей собачьей породы.
Абрам Рукавишников оказался долговязым мужиком со смоляными кудрями и
тонкой щеточкой усов на верхней губе. Он придирчиво оглядел Ивана Зубарева и
поинтересовался, откуда он его знает. Не пожелав ссылаться на встреченного
им возницу, Иван тут же, с хода, присочинил, будто бы в Москве на торгах
слышал о бумажной фабрике близ Преображенского села и решил поглядеть, как
она устроена.
- Купить, что ли, хочешь? Не темни, я в тебе купца сразу признал, -
фыркнул Абрам. - Я хоть и не хозяин ей, а всего лишь старший мастер, но
кое-что в жизни понимаю, не вчерась родился.
- Купить мне ее не с руки, но, как чего устроено, поглядеть не мешало
бы. Может, сумею такую же у себя выстроить.
- Дурное дело нехитрое, были бы голова да руки, а там не помрешь со
скуки. Сам-то откуда будешь?
- С Перми, - соврал в очередной раз Иван.
- А -а -а... Пермяк соленые уши! Неужто у вас таких фабрик не имеется,
что сюда поперся?
- Нет, - убежденно затряс головой Иван. - Откуль им взяться? А пожить у
вас недельку-другую будет где?
- Хочешь, так к себе могу определить на время. Изба у меня добрая,
поместимся.
Так Иван нечаянно-негаданно занял небольшую комнатку в доме мастера
бумажной фабрики вблизи Москвы. Абрам Рукавишников несколько раз водил его
посмотреть, как производится бумага, подробно разъяснял, из чего
складывается процесс ее получения, и уже через неделю Ивана знали все
работники, гостеприимно здоровались с ним, и даже пополз слух, якобы он
собирается купить со временем все бумажное производство.
Меж тем Иван постоянно оставался в страхе, что вдруг в слободу приедут
солдаты с розыском, и на всякий случай подробно порасспросил своего хозяина,
где и какие деревни находятся поблизости, узнал какие тропки и дороги ведут
туда.
- А верстах в двадцати от нас генерал проживает, - разоткровенничался
Рукавишников, видя, как Ивану интересны все подробности.
- Что за генерал? - на всякий случай спросил Иван, хотя ему не было
никакого дела, кто бы там ни жил.
- Самой императрицы нашей ближайший родич, Иван Симонович Гендриков.
Раз видел его в колясочке - красавец из себя!
- Гендриков? - переспросил Иван, чуть не выдав себя дрогнувшим голосом
от подобного сообщения.
- А чего, знаком он тебе, что ли?
- Да откуда, - поспешил заверить мастера Зубарев, - слышал где-то, а
так с чего мне с ним знакомство водить?
Уже через несколько дней после их разговора Иван выпросил у
Рукавишникова лошадь и коляску, якобы для поездки в Москву, и отправился в
имение Гендрикова, не имея ни малейшего представления, что он сообщит тому,
если только удастся встретиться с генералом. Добравшись до загородной
усадьбы двоюродного брата императрицы, с которым его познакомил в свое время
поручик Кураев, Иван по дороге решил рассказать ему без утайки о своих
злоключениях и попросить хотя бы совета, если не помощи. Памятуя о том, как
граф собственноручно перевязывал ему рану, он решил, что вряд ли тот побежит
доносить в полицию о беглом арестанте, не с руки графу такое.
При въезде в усадьбу Зубарева долго выспрашивали, кто он такой да по
какому делу явился к графу, который, на его счастье, оказался как раз в
имении. Ему не оставалось ничего другого, как отрекомендоваться знакомым
поручика Кураева, после чего он был пропущен и проведен во внутренние покои
...Закладка в соц.сетях
