Жанр: История
Богомолье
...ерком. Мне видно
небо с мерцающими звездами Смотрю на них и, может быть, в первый раз в
жизни думаю - что же там?.. Приподымаюсь на подушке, заглядываю ниже:
светится огонек, совсем не такой, как звезды,- не мерцает. Это - в розовой
башне на уголку, я знаю. Кто-нибудь молится? Смотрю на огонек, на зрезды и
опять думаю, усыпающей уже мыслью - кто там?..
У ТРОИЦЫ
Слышится мне впросонках прыгающий трезвон, будто звонят на Пасхе.
Открываю глаза - и вижу зеленую картинку: елки и келейки, и Преподобный
Сергий, в золотом венчике, подает толстому медведю хлебец. У Троицы я, и
это Троица так звонит, и оттого такой свет от
неба, радостно-голубой и чистый Утренний ветерок колышет занавеску, и вижу
я розовую башню с зеленым верхом. Вся она в солнце, слепит окошками.
- Проспал обедню-то,- говорит Горкин из другой комнаты,- а я уж и
приобщался, поздравь меня!
- Душе на спасение! - кричу я.
Он подходит, целует меня и поправляет:
- Телу на здравие, душе на спасение - вот как надо.
Он в крахмальной рубашке и в жилетке с серебряной цепочкой, такой
парадный. Пахнет от него праздником - кагорчиком, просвиркой и особенным
мылом, из какой-то "травы-зари", архиерейским, которым он умывается только
в Пасху и в Рождество,- кто-то ему принес с Афона. Я спрашиваю:
- Ты зарей умылся?
- А как же,- говорит,- я нонче приобщался, великой день.
Говорит - в Лавру сейчас пойдем, папашенька вот вернется: Кавказку
пошел взглянуть; молебен отслужим Преподобному, позднюю отстоим, а там
папашенька к Аксенову побывает - и в Москву поскачет, а мы при себе
останемся - поглядим все, не торопясь. Рассказывает мне, как ходили к
Черниговской, к утрени поспели, по зорьке три версты прошли - и не видали,
а служба была подземная, в припещерной церкви, и служил сам батюшка-отец
Варнава.
- Сказал батюшке про тебя... хороший, мол, богомольщик ты, дотошный
до святости. "Приведи его,- говорит,- погляжу". Не скажет понапрасну...
душеньку, может, твою чует. Да опять мне. "Непременно приведи!" Вот как.
Я рад, и немного страшно, что чует душеньку. Спрашиваю - он святой?
- Как те сказать... Святой - это после кончины открывается. Начнут
стекаться, панихидки служат, и пойдет в народе разговор, что, мол, святой,
чудеса-исцеления пойдут. Алхеереи и скажут: "Много народу почитает, надо
образ ему писать и службу править". Ну, мощи и открываются, для
прославления. Так народ тоже не заставишь за святого-то почитать, а когда
сами уж учувствуют, по совести. Вот Сергий Преподобный... весь народ его
почитает, Угодник Божий! Стало быть, заслужил, прознал хорошо народ, сам
прознал, совесть ему сказала А батюшка Варнава - подвижник-прозорливец,
всех утешает... не такой, как мы, грешные, а превысокой
жизни. Стечение-то к нему какое... Завтра вот и пойдем, за радостью.
Приходит отец, велит поскорее собираться - у гостиницы ждут все наши.
Сердится, почему Горкин ни сайки, ни белорыбицы не поел, ветром его
шатает. Горкин просит - уж не невольте, с просвиркой теплотцы выпил, а
после поздней обедни и разговеется.
- Живым во святые хочешь? - шутит отец и дает ему большую просфору со
Святой Троицей на вскрышке.- Вынул вот за твое здоровье.
Горкин целует просфору и потом целуется с отцом три раза, словно они
христосуются. Отец смеется на мою новую рубашку, вышитую большими петухами
по рукавам и вороту: "Эк тебя расписали!" - и велит примочить вихры. Я
приглаживаюсь у зеркала, стоя на бархатном диване, и смеюсь, как у меня
вытянулось ухо, а Горкин с двумя будто головами,- и все смеемся. Извощики
весело кричат; "В Вифанию-то на свеженьких!.. к Черниговской прикажите!" -
нас будто приглашают. И розовая, утренняя Лавра весело блестит крестами.
Отец рад, что махнул с нами к Троице:
- Так отдохнул... давно так не отдыхал, как здесь.
- Как же можно, Сергей Иваныч... нигде так духовно не отдохнешь, как
во святой обители...- говорит Горкин и взмахивает руками, словно летит на
крыльях.- Духовное облегчение... как можно! Да вот... как вчера заслабел!
а после исповеди и про ногу свою забыл, чисто вот на крылах летел! А это
мне батюшка Варнава так сподобил... пошутил будто. "Молитовкой подгоняйся,
и про ногу свою забудешь". И забыл! И спал-то не боле часу, а и спать не
хочется... душа-то воспаряется!..
У гостиницы, в холодке, поджидают наши богомольцы, праздничные,
нарядные. Домна Панферовна - не узнать: похожа на толстую купчиху, в
шелковой белой шали с бахромками и в косынке из кружевцов, и платье у ней
сиреневое, широкое. Сидит - помахивает платочком. И Антипушка вырядился:
пикейный на нем пиджак с большими пуговицами, будто из перламутра, и
сапоги наваксены,- совсем старичок из лавки, а не Антипушка И Федя
щеголем, в крахмальном даже воротничке, в котором ему, должно быть, тесно
- все-то он вертит шеей и надувается,- новые сапоги горят. На Анюте
кисейное розовое платье, на шейке черная бархотка с золотеньким
медальончиком,- бабушка подарила! - на руках белые
митенки, которые она стягивает, и надевает, и опять снимает,- и все
оглядывает себя. Намазала волосы помадой, даже на лоб течет. Я спрашиваю,-
что у ней, зуб болит... морщится-то? Она мне шелчет:
- Новые полсапожки жгут, мочи нет... бабушке только не скажи, а то
рассердится, велит скинуть.
Извощики тащат к своим коляскам, суют медные бляхи - порядиться. С
грибами и земляникой бабы и девчонки, упрашивают купить. Суднышко из
соломы на земле, с подберезничками и подосиновичками. Гостинник с
послушником сваливают грибы в корзину. Домна Панферовна вздыхает:
- Ах, лисичек бы я взяла, пожарить... смерть, люблю. Да теперь
некогда, в Лавру сейчас идем.
Лисичек и Горкин съел бы: жареных нет вкусней! Ну да в блинных
закажем и лисичек.
Уже благовестят к поздней. Валит народ из Лавры, валит и в Лавру, в
воротах давка. В убогом ряду отчаянный крик и драка. Кто-то бросил целую
горсть - "на всех!" - и все возятся по земле, пыль летит. Лежит на спине
старушка, лаптями сучит, а через нее рыжий лезет, цапает с земли денежку.
Мотается головою в ноги лохматый нищий, плачет, что не досталось. Кто
жалеет, а кто кричит:
- Вот бы водой-то их, чисто собаки скучились!..
Грех такой - и у самых Святых Ворот! Подкатывается какой-то на
утюгах, широкий, головастый, скрипит-рычит:
- Сорок годов без ног, третий день маковой росинки не было!..
Раздутое лицо, красное, как огонь, борода черная-расчерная, жесткая,
будто прутья, глаза - как угли. Горкин сердито машет:
- Господь с тобой... от тебя, как от кабака... стыда нету!..
Говорят кругом:
- Этот известен, ноги пропил! Мошенства много, а убогому и не попадет
ничего.
Поют слепцы, смотрят свинцовыми глазами в солнце, блестит на высоких
лбах. Поют про Лазаря. Мы слушаем и даем пятак. Пролаз-мальчишка дразнит
слепцов стишком:
Ла-зарь ты, Ла-зарь,
Слепой, лупогла-зай,
Отдай мои де-ньги,
Четыре копей-ки!.
Жалуются кругом, что слепцам только и подают, а у главного старика
вон - "лысина во всю плешь-то!" - каменный дом в деревне. Старик слышит -
и говорит:
- Был, да послезавтра сгорел!
Кричат убогие на слепцов:
- Тянут-поют, а опосля пиво в садочке пьют!
А народ дает и дает копейки. Горкин дает особо, "за стих", и говорит,
что не нам судить, а обманутая копейка - и кошель, и душу прожгет -
воротится. Подаем слабому старичку, который сидит в сторонке: выгнали его
из убогого ряда сильные, богатые.
В Святых Воротах, с Угодниками, заходим в монастырскую лавку, купить
из святостей.
Блестят по стенам иконки, в фольге и в ризах. Под стеклами на
прилавке насыпаны серебряные и золотые крестики и образочки - больно
смотреть от блеска. Висят четки и пояски с молитвой, большие кипарисовые
кресты и складни, и пахнет приятно-кисло - священным кипарисом. Стоят в
грудках посошки из можжевелки, с выжженными по ним полосками и мазками. Я
вижу священные картинки: "Видение птиц", "Труды Преподобного Сергия",
"Страшный суд". Все покупают крестики, образочки и пояски с молитвой -
положим для освящения на мощи. Отец покупает мне образ Святыя Троицы, в
серебряной ризе, и говорит:
- Это тебе мое благословление будет.
Я не совсем это понимаю - благословение... для чего? Горкин мне
говорит, что великое это дело...
- Отца-матери благословение - опора, без нее ни шагу... как можно!
Будешь на него молиться, папеньку вспомянешь - помолишься.
Покупаем еще колечки с молитвой, серебряные, с синей и голубой
прокладочкои, по которой светятся буковки молитвы - "Преп. отче Сергие,
моли Бога о нас" Покупаем костяные и кипарисовые крестики с панорамкой
Лавры, и "жития".
Красивый чернобровый монах, с румяными щеками, выкладывает пухлыми
белыми руками редкости на стекло: крестики из коралла, ложки точеные, из
кипариса, с благословляющей ручкой, с написанной на горбушке Лаврой;
поминанья кожаные и бархатные с крестиками из золотца на вскрышке,
бархатные мешочки для просвирок, ларчики из березы, крестовые цепочки,
салфеточные кольца с молитвою, вышитые подушечки - сердечком,
молитвеннички, браслетки с крестиками, нагрудные образки в
бархате...- всякие редкостные штучки. Говорит мягко-мягко, молитвенным
голоском, напевно:
- На память о Лавре Сергия Преподобного... приобретите для обиходца
вашего, что позрится... мальчику ложечку с вилочкой возьмите,
благословение святой обители, для телесного укрепления... висячий кармашек
для платочка, носик утирать, синелью вышит...
Не хочется уходить от святостей.
Отец покупает Горкину складень из кипариса - Святая Троица,
Черниговская и Преподобный Сергий. Горкин всплескивает: "Цена-то...
черы-ре рубли серебром!" И Антипушке покупает образок Преподобного на
финифти. И Анюте с Домной Панферовной - серебряное колечко и сумочку для
просвирок. А Феде - картинку, "Труды Преподобного Сергия в хлебной":
- В бараночной у себя повесишь - слаще баранки будут.
И еще покупает, многое - всем домашним.
- Маслица благовонного возьмите, освященного, в сосудцах с образом
Преподобного, от немощей...- выкладывает монах из-под прилавка зеленоватые
пузыречки с маслом.
Пахнет священно кипарисом, и красками, и новенькими книжками в тонких
цветных обложках; и можжевелкой пахнет - дремучим бором - от груды
высыпанных точеных рюмочек, баульчиков, кубариков и грибков, от крошечных
ведерок, от бирюлек...
- Ерусалимского ладанцу возьмите, покурите в горнице для ароматов...
Монах укладывает все в корзину, на которой выплетены кресты. Все
потом заберем, на выходе.
Еще прохладно, пахнет из садиков цветами. От колокольни-Троицы
сильный свет - видится все мне в розовом: кресты, подрагивающие блеском,
церковки, главки, стены, блистающие стекла. И воздух кажется розовым, и
призывающий звон, и небо. Или - это теперь мне видится... розовый свет от
Лавры?..- розовый свет далекого?.. Розовая на мне рубашка, розоватый
пиджак отца... просфора на железной вывеске, розовато-пшеничная - на
розовом длинном доме, на просфорной; чистые длинные столы, вытертые до
блеска белыми рукавами служек, груды пышных просфор на них, золотистых и
розовато-бледных... белые узелки, в белых платочках девушки ..
вереницы гусиных перьев, которыми пишут на исподцах за упокой и за
здравие, шорох и шелест их, теплый и пряный воздух, веющий от душистых
квашней в просфорной...- все и доныне вижу, слышу и чувствую. Розовые
сучки на лавках и на столах, светлых, как просфоры; теплые доски пола,
чистые, как холсты, с пятнами утреннего солнца, с отсветом
колокольни-Троицы, с бледными крестовинами окошек; свежие лица девушек,
тихих и ласковых, в ссунутых на глаза платочках, вымытые до лоска к
празднику; чистые руки их, несущие бережно просвирки... добрые, робкие
старушки, в лаптях, в дерюжке, бредущие ко святыням за сотни верст, чующие
святое сердцем...- все и доныне вижу.
У Золотого Креста пьют воду богомольцы, звякают кружками на цепочках,
мочат глаза и головы. Пьем и мы. Смотрим - везут расслабленного, самого
того парня, которому отдал свои сапоги Федя. У парня руки лежат крестом, и
на них, на чистой рубахе из холстины, как у покойника,- новенький образок
Угодника. И сапоги Федины в ногах! Приехали, целым-целы.
Старуха узнает нас и ахает, словно мы ей родные. Парень глядит на
Федю и говорит чуть слышно:
- Сапоги твои... вот надену...
Глаза у него чистые, не гноятся. В народе кричат:
- Пустите, болящего привезли!
Старухе дают кружку с оборванной цепочкой. Она крестится ею на
струящийся блеск креста, отпивает и прыскает на парня. Он тоже крестится.
Все кричат:
- Глядите, расслабный-то ручку поднял, перекрестился!..
Велят поливать на ноги, и все принимаются поливать Парень дергается и
морщится и вдруг - начинает подниматься! Все кричат радостно:
- Гляди-ка, уж поднялся!.. ножками шевелит... здо-ро-вый!..
Приподнимают парня, подсовывают под спину сено, хватают под руки,
крестятся. И парень крестится, и сидит! Плачет над ним старуха. Все
кричат, что чудо живое совершилось. Парень просит девчонку:
- Дунька, водицы испить...
Попить-то и не дали! Суют кружки, торопят:
- Пей, голубчик... три кружки зараз выпей!.. сейчас подымешься!..
Иные остерегают:
- Много-то не пей, не жадничай... вода дюже студеная, как бы не
застудиться?..
Другие кричат настойчиво:
- Больше пей!.. святая вода, не простужает, кровь располирует!..
Горкин советует старухе:
- К мощам, мать, приложи... и будет тебе по вере.
И все говорят, что - бу-дет! Помогают везти тележку, за нею идет
народ, слышится визг кол„сков. У колокольни кто-то кричит под благовест:
- Эй, на-ши... замоскварецкие!..
Оказывается - от Спаса-в-Наливках дьякон, которого встретили мы под
Троицей. Теперь он благообразный, в лиловой рясе. И девочки все нарядные,
как цветы. И певчие наши тут же. Все обнимаемся. Дьякон машет на
колокольню и восторгается:
- Что за глас! Сижу и слушаю, не могу оторваться... от младости так,
когда еще в семинарии учился.
Говорят про колокола и певчие - все-то знают:
- Сейчас это "Корноухий" благовестит, маленький, тыща пудов всего. А
по двунадесятым -"Царь-Колокол" ударяет, и на ногах тут не устоишь.
Дьякон рассказывает, что после обедни и "Переспор" услышим: и
колоколишка-то маленький, а все вот колокола забьет-накроет. Певчие хвалят
"Лебедя":
- За "Славословием"-то вчера слыхали? Чистое серебро!
Дьякон обещает сводить нас на колокольню - вот посвободней будет,-
отец звонарь у него приятель, по всем-то ярусам проведет, покажет.
Надо спешить в собор.
Народу еще немного, за ранними отмолились. В соборе полутемно; только
в узенькие оконца верха светят полоски солнца, и, вспыхивают в них
крыльями голубки. Кажется мне, что там небо, а здесь земля. В темных рядах
иконостаса проблескивают искры, светятся золотые венчики. По стенам -
древние святые, с строгими ликами. На крылосе вычитывают часы, чистый
молодой голос сливается с пением у мощей:
Преподобный отче Се-ргие...
Моли Бога о на-ас!..
Под сенью из серебра, на четырех подпорах, похожих на часовню,
теплятся разноцветные лампады-звезды, над ракой Преподобного Сергия.
Пригробный иеромонах стоит недвижимо-строго, как и вчера. Непрестанно поют
молебны. Горкин просит монаха положить на мощи образочки и крестики.
Желтые огоньки от свечек играют на серебре и золоте. Отец берет меня на
руки. Я рассматриваю лампады на золотых цепях, большие и поменьше,
уходящие в глубину, под сень. На поднятой створе раки, из серебра, я вижу
образ Угодника: Преподобный благословляет нас. Прикладывается народ:
входит в серебряные засторонки, поднимается по ступенькам, склоняется над
ракой. И непрестанно поют-поют:
Преподобный отче Се-ргие...
Моли Бога о на-ас!..
Поет и отец, и я напеваю внутренним голоском, в себе. Слышится позади:
- Пустите... болящего пустите!..
Пригробный иеромонах показывает пальцем: сюда несите. Несут мужики
расслабного, которого обливали у креста. Испуганные его глаза смотрят под
купол, в свет.
Иеромонах указывает - внести за засторонку. Спрашивает -
как имя? Старуха кричит, в слезах:
- Михайлой, батюшка... Михайлой!.. помолись за сыночка... батюшка
Преподобный!..
Иеромонах говорит знакомую молитву,- Горкин меня учил:
"...скорое свыше покажи посещение...
страждущему рабу Михаилу, с верою притекающему..."
Горкин горячо молится. Молюсь и я. Старушка плачет-
Родимый наш... прибега, и скорая помога... помоли Господа!..
Иеромонах смотрит в гроб Преподобного и скорбным, зовущим голосом
молится:
"...и воздвигни его во еже пети Тя..."
- Подымите болящего...
Болящего подымают над ракой, поворачивают лицом, прикладывают.
Иеромонах берет розовый "воздух", возлагает на голову болящего и трижды
крестит. Старуха
колотится головой об раку. Мне делается страшно. Громко поют-кричат:
Преподобный отче Се-ргие...
Моли Бога о на-ас!..
Все поют. Текут огоньки лампад, дрожит золотыми огоньками рака,
движется розовый покров во гробе...- живое все! Я вижу благословляющую
руку из серебра на поднятой накрышке раки.
Прикладываемся к мощам. Иеромонах и меня накрывает чем-то, и трижды
крестит:
"...во еже пети Тя... и славити непрестанно..."
Эти слова я помню. Много раз повторял их Горкин, напоминал. Чудесными
они мне казались и непонятными. Теперь - и чудесны, и понятны.
Тянется долгая обедня. Выходим, дышим у цветника, слушаем колокольный
звон, смотрим на ласточек, на голубое небо. Входим опять в собор. Тянет
меня под тихие огоньки лампад, к Святому.
Отец привозит меня к Аксенову на Кавказке и передает на руки молодцу.
Встречает сам Аксенов, говорит: "Оченно приятно познакомиться",- и ведет
на парадное крыльцо. Расшитая по рисункам барышня, в разноцветных бусах,
уводит меня за ручку в залу и начинает показывать редкости, накрытые
стеклянными колпаками: вырезанную из белого дерева лошадку и тележку,
совсем как наша,- игрушечную только,- мужиков в шляпах, как в старину
носили, которые косят сено, и бабу с ведрами на коромысле. И все
спрашивает меня: "Ну, что... нравится?" Мне очень нравится. Молодчик,
который вчера нас гнал, ласково говорит мне:
- Знаю теперь, кто ты... московский купец ты, зна-ю! А фамилия твоя -
Петухов... видишь, сколько на тебе петухов-то!..
И все смеется. Показывают мне органчик, который играет зубчиками -
"Вот мчится тройка удалая"*, угощают за большим столом пирогом с рыбой и
поят чаем. Я слышу из другой комнаты голоса отца, Аксенова и Горкина. И он
там. В комнатах очень чисто и богато, полы паркетные, в звездочку, богатые
образа везде. Молодчик обещается подарить мне самую большую лошадь.
Потом барышня ведет меня в сад и угощает викторийкой. В беседке пьют
чай наши, едят длинные пироги с кашей. Прибегает Савка и требует меня к
папаше: "Папаша уезжает!" Барышня сама ведет меня за руку, от собак.
На дворе стоит наша тележка, совсем пустая. Около нее ходят отец с
Аксеновым, Горкин и молодчик, и стоит в стороне народ. Толстый кучер
держит под уздцы Кавказку. Похлопывают по тележке, качают головами и
улыбаются. Горкин присаживается на корточки и тычет пальцем - я знаю куда
- в "аз". Отец говорит Аксенову:
- Да, удивительное дело... а я и не знал, не слыхивал. Очень, очень
приятно, старую старину напомнили. Слыхал, как же, торговал дедушка
посудой, после французов в Москву навез, слыхал. Оказывается,
друзья-компаньоны были старики-то наши. Вот откуда мастера-то пошли,
откуда зачалось-то, от Троицы... резная-то работка!..
- От нас, от нас, батюшка... от Троицы...- говорит Аксенов.-
Ребятенкам игрушки резали, и самим было утешительно, вспомнишь-то!..
Отец приглашает его к нам в гости, Москву проведать. Аксенов
обещается побывать:
- Ваши гости, приведет Господь побывать. Вот и родные будто, как
все-то вспомнили. Да ведь, надо принять во внимание... все мы у Господа да
у Преподобного родные. Оченно рад. Хорошо-то как вышло, само открылось...
у Преподобного! Будто вот так и надо было.
Он говорит растроганно, ласково так, и все похлопывает тележку.
- Дозвольте, уж расцелуемся, по-родному...- говорит отец, и я по его
лицу вижу, как он взволнован: в глазах у Него как будто слезы.
- Дедушку моего знавали!... Я-то его не помню...
- А я помню, как же-с...- говорит Аксенов.- Повыше вас был и
поплотней, веселый был человек, душа. Да-с... надо принять во внимание...
Мне годов... да, пожалуй, годов семнадцать было, а ему, похоже, уж под
ваши годы, уж под сорок. Ну-с, счастливо ехать, увидимся еще, Господь даст.
И они обнимаются по-родному. Отец вскакивает лихо на Кавказку, целует
меня с рук Горкина, прощается за руку с молодчиком, кланяется красивой
барышне в бусах, дает целковый на чай кучеру, который все держит лошадь,
наказывает мне вести себя молодцом - "а то дедушка вот накажет" - и лихо
скачет в ворота.
- Вот и старину вспомнили...- говорит Горкину Аксенов,- как вышло-то
хорошо. А вы, милые, поживите, помолитесь, не торопясь. Будто родные
отыскались.
Я еще хорошо не понимаю, почему - родные. Горкин утирает глаза
платочком. Аксенов глядит куда-то, над тележкой,- и у него слезы на глазах.
- Вкатывай...- говорит он людям на тележку и задумчиво идет в дом.
Все спят в беседке: после причастия так уж и полагается - отдыхать.
Даже и Федя спит. После чая пойдем к вечерням, а завтра всего посмотрим.
Денька два поживем еще - так и сказал папашенька: поживите, торопиться вам
некуда.
Барышня показывает нам сад с Анютой. Молодчик с пареньками играет на
длинной дорожке в кегли. Приходят другие барышни и куда-то уводят нашу.
Барышня говорит нам:
- Поиграйте сами, побегайте... красной вот смородинки поешьте.
И мы начинаем есть, сколько душе угодно. Анюта рвет и викторийку и
рассказывает мне про батюшку Варнаву, как ее исповедовал.
- Бабушка говорит - от него не укроешься, наскрозь все видит. Вот, я
тебе расскажу, сама бабушка мне рассказывала, она все знает... Вот, одна
барыня приезжает, а в Бога не верила... ну, ее умные люди уговорили
приехать, поглядеть, какой угодный человек, наскрозь видит. Вот она,
приехамши, говорит.. села у столика: "И чего я не видала, и чего я не
слыхала! - А она все видала и все слыхала, богатая была.- Чегой-то он мне
наболтает!" - про святого так старца! Ну, он бы мог, бабушка говорит, час
ей смертный послать, за такие богохульные слова. Только он жалостливый до
грешников. А она сидит у столика и ломается из себя: "И чегой-то он не
идет, я никогда не могу ждать!" А он все не идет и не идет. И вот тут
будет самое страшное... только ты не бойся, будет хорошо в конец. Вот, она
сидела, и выходит старец... и несет ей стакан пустого чаю, даже без
сахару. Поздоровался с ней и говорит: "И вот вам чай, и пейте на
здоровье". А барыня рассерчалась и говорит: "И чтой-то вы такое, я чаю не
желаю",- от святого-то человека! Как бы радоваться-то должна, бабушка
говорит, а она так, как бес в ней: "Не желаю чаю!" А он смиренно ей
поклонился...- святые ведь смиренные... бабушка говорит,-
поклонился ей и приговаривает еще: "А вы не пейте-с, вы не
пейте-с... а так только ложечкой поболтайте-с, поболтайте-с!.." И ушел.
Вон что сказал-то! - поболтайте ложечкой. Ушел и не пришел. А она сидела и
болтала ложечкой. Понимаешь, к чему он так? Все наскрозь знал. Вот она и
болтала. Тут-то и поняла-а... и про-няло ее. Потом покаялась со слезьми и
стала богомольной, уважительной... бабушка сама ее видала!..
Она много еще рассказывает. Говорит, что, может, и сама в монашки
уйдет, коли бабушка загодя помрет... "А то что ж так, зря-то, мытариться!"
Так мы сидим под смородинным кустом, играем. Савка приносит самовар -
чай пить время, к вечерням ударят скоро. За чайком Горкин рассказывает
всем нам, почему с тележкой такое вышло.
- Словно вот и родными оказались. А вот как было, Аксенов сам нам с
папашенькой доложил. Твой прадедушка деревянной посудой торговал,
рухлядью. Французы Москву пожгли, ушли, все в разор разорили, ни у кого
ничего не стало. Вот он загодя и смекнул - всем обиходец нужен,
посуда-то... ни ложки, ни плошки ни у кого. Собрал сколько мог деньжонок,
поехал в эти края и дале, где посуду точили. И встретил-повстречал в
Переяславле Аксенова этого папашу. А тот мастер-резчик, всякие штуковинки
точил-резал, поделочное, игрушки. А тут не до игрушек, на разоренье-то!
Бедно тот жил. И пондравились они друг дружке. "Давай,- говорит
прадедушка-то твой,- сбирать посудный товар, на Москву гнать,
поправишься!" А Аксенов тот знаменитый был мастер, от него, может, и
овечки-коровки эти пошли, у Троицы здесь продают-то, ребяткам в утеху
покупают... и с самим митрополитом Платоном* знался, и тому
резал-полировал... и горку в Вифании, Фавор-то, увидим завтра с тобой,
устраивал. Только митрополит-то помер уж, только вот ушли французы...-
поддержка ему и кончилась. А он ему, Платону-то, уж тележку сделал,
точь-в-точь такую же, как наша, с резьбой с тонкой, со всякими украсами. И
еще у него была такая же тележка, с сыном они работали, с теперешним вот
Аксеновым нашим, дом-то чей, у него-то мы и гостим теперь. Ну, хорошо. И
все дивились на ихние тележки. А тогда, понятно дело, все разорены, не до
балушек этих. Вот твой прадедушка и говорит тому: "Дам я тебе на разживу
полтысячки, скупай для меня посуду по всем местам, и будем, значит, с
тобой в конпании орудовать". И зачали они таким делом
посуду на Москву гнать. А там - только подавай, все нехватка. Люди-то с
умом были... Аксенов и разбогател, опять игрушкой занялся, в гору пошел. И
игрушка потом понадобилась, жисть-то как поутихла-посветлела. Теперь они,
Аксенов-то, как работают! Ну, хорошо. Вот и приходит некоторое время, и
привозит Аксенов тот долг твоему прадедушке. И в подарок - тележку
новенькую... не свою, а третью сделали, с сыном работали, на совесть. С
того и завелась у нас тележка, вон откуда она пошла-то! А потом и тот
помер в скорости, и другой... старики-то. И позабыли друг дружку
молодые-то. А тележка... ну, ездил дедушка твой на ней, красным товаром
торговал... а потом тележка в хлам и попала. И забыли про нее
...Закладка в соц.сетях
