Жанр: История
Богомолье
...но. Домна Панферовна стала тут
барышне говорить, какие мы такие и какие у нас дома в Москве. А та нарвала
пригоршню красной смородины, потчует:
- Пожалуйста, не стесняйтесь, кушайте... и сами сколько хотите рвите.
А тут мальчишка, шустрый такой, кричит:
- А вот и Савка, прислуживать вам... хозяин заправиться велел! А на
ужин будет вам лапша с грибами.
Принес кувшин сухарного квасу со льду, чашку соленых огурцов в
капусте и ковригу хлеба, только из печи вынули. А барышня велела, чтобы
моченых яблоков нам еще, для прохлаждения. Прямо - как в рай попали!
Учтивая такая, все краснеет и книжкой машет, зубками ее теребит и
все-то говорит:
- Будьте, пожалуйста, как дома... не стесняйтесь.
Повела нас в беседку и давай нам штучки показывать на полках -
овечек, коровок, бабу с коромыслом, пастуха, зайчиков,
странников-богомольцев...- все из дерева резано. Рассказывает нам, что это
дедушка и прадедушка
ее резали, и это у них - как память, гостям показывают, из старых лет. А в
доме еще лучше... там лошадка с тележкой у них под стеклом стоит и еще
мужик сено косит, и у них даже от царя грамота висит в золотой рамке, что
очень понравились игрушки, когда-то прадедушка царю поднес. Горкин хвалит,
какая работа чистая,- он и сам вырезывать умеет,- а барышня очень рада,
все с полок поснимала - и медведиков, и волков, и кузнеца с мужиком, и
лисичку, и...- да как спохватится!..
- Ах, да что это я... устали вы, и вам ко всенощной скоро надо!..
И пошла под березку - книжку свою читать. А мы - за квас да за огурцы.
Глазам не верится, куда же это мы попали! Сад через стекла -
разноцветный: и синий, и золотой, и розовый, и алый... и так-то радостно
на душе, словно мы в рай попали. И высокая колокольня-Троица смотрит из-за
берез. Красота такая!.. Воистину сам Преподобный сюда привел.
Горкин ведет меня на гостиницу, к отцу. Скоро ко всенощной ударят, а
ему еще в баню надо, перед говеньем. На нем теперь синий казакинчик и
новые сапоги, козловые; и на мне все новенькое,- к Преподобному
обшмыгой-то не годится.
Я устал, сажусь у столбушков на краю оврага, начинаю плакать. В
овраге дымят сарайчики, "блинные" там на речке, пахнет блинками с луком,
жареной рыбкой, кашничками... Лежат богомольцы в лопухах, сходят в овраг
по лесенкам, переобувают лапотки, сушат портянки и онучи на крапиве.
Повыше, за оврагом, розовые стены Лавры, синие купола, высокая
колокольня-Троица - туманится и дрожит сквозь слезы. Горкин уговаривает
меня не супротивничать, а я не хочу идти, кричу, что заманил он меня на
богомолье - и мучает... нет ни бора, ни келейки.
- Какой я отрезанный ломоть... ка-кой?..
Он и сердится, и смеется, садится под лопухи ко мне и уговаривает,
что радоваться надо, а не плакать: Преподобный на нас глядит. Богомольцы
спрашивают, чего это паренек плачет - ножки, что ль, поотбил? Советуют
постегать крапивкой,- пооттянет. Горкин сердится на меня, кричит:
- Чего ты со мной мудруешь?! по рукам - по ногам связал!..
Я цепляюсь за столбушек, никуда не хочу идти. Им хорошо, будут ходить
артелью, а Саня-заика, послушник,
все им будет показывать... как у грешника сучок и бревно в глазу, и к
Черниговской все пойдут, и в пещерки, и гробок Преподобного будут точить
зубами, и где просвирки пекут, и какую-то рухлядную и квасную покажет им
Саня-послушник, и в райском саду будут прохлаждаться... а меня - на
гостиницу!..
- В шутку я тебе - отрезанный, мол, ты ломоть теперь, а ты
кобенишься! - говорит Горкин, размазывая мне слезы пальцем.- А чего
расстраиваться!.. Будешь с сестрицами да с мамашенькой на колясках по
богомолью ездить, а мы своей артелью, пешочком с мешочком... Небось уж
приехала мамашенька, ждет тебя на гостинице От родных грех отказываться...
как так - не пойду?.
Я цепляюсь за столбушек, не хочу на гостиницу. К папашеньке хочу... а
он завтра в Москву ускачет, а меня будут муштровать, и не видать мне
лошадок сереньких, и с Горкиным не отпустят... Он сердится, топает на меня:
- Да что ж ты меня связал-то!.. в баню мне надо, а ты меня
канителишь? Ну, коли так... сиди в лопухах, слепые те подхватят!..
Хочет меня покинуть. Я упрашиваю его - не покидай, выпроси, ради
Христа, отпустили бы меня вместе ходить по богомолью... тогда пойду. Он
обещается, показывает на "блинные" в овражке и сулится завтра сводить туда
- кашничков и блинков поесть.
- Только не мудруй, выпрошу. Всю дорогу хорошо шел, радовался я на
тебя... а тут - на вон! Это тебя он смущает, от святого отводит.
Глаза у меня наплаканы, все глядят. Катят со звоном тройки и парами,
везут со станции богомольцев, пылят на нас. Я прошу, чтобы нанял извощика,
очень устали ножки. Он на меня кричит:
- Да ты что, сдурел?! Вон она, гостиница, отсюда видно... и извощика
тебе нанимай?.. улицу не пройдешь? Всю дорогу шел - ничего, а тут!.. Вон
Преподобный глядит, как ты кобенишься...
Смотрит на нас высокая колокольня-Троица. Я покорно иду за Горкиным.
Жара, пыль, ноги едва идут. Вот широкая площадь, белое здание гостиницы.
Все подкатывают со звоном троицкие извощики. А мы еще все плетемся - такая
большая площадь. Мужики с кнутьями кричат нам:
- В Вифанию-то свезу!.. к Черниговской прикажите, купцы!..
Лошади нам мотают головами, позванивают золотыми глухарями. От
колясок чудесно пахнет - колесной мазью
и кожами, деревней. Девчонки суют нам тарелки с земляникой, кошелки
грибов березовых. Старичок гостинник, в белом подряснике и камилавке,
ласково говорит, что у Преподобного плакать грех, и велит молодчику с
полотенцем проводить нас "в золотые покои", где верховой из Москвы
остановился.
Мы идем по широкой чугунной лестнице. Прохладно, пахнет монастырем -
постными щами, хлебом, угольками. Кричат из коридора: "Когда же
самоварчик-то?" Снуют по лестнице богомольцы, щелкают у дверей ключами,
спрашивают нашего молодчика: "Всенощная-то когда у вас?" У высокой двери
молодчик говорит шепотом:
- Не велели будить ко всенощной, устамши очень.
Входим на цыпочках. Комната золотая, бархатная. На круглом столе
перед диваном заглохший самовар, белорыбица на бумажке, земляника, зеленые
огурчики. Пахнет жарой и земляникой и чем-то знакомым, милым. Вижу в углу,
у двери, наше кавказское седло - это от него так пахнет,- серебряную
нагайку на окошке, крахмальную рубашку, упавшую с кресла рукавами, с
крупными золотыми запонками и голубыми на них буквами, узнаю запах
флердоранжа. Отец спит в другой комнате, за ширмой, под простыней; видно
черную от загара шею и пятку, которую щекочут мухи. Слышно его дыханье.
Горкин сажает меня на бархатное кресло и велит сидеть тихо-тихо, а
проснется папашенька - сказать, что, мол, Горкин в баню пошел перед
говеньем, а после всенощной забежит и обо всем доложит.
- Поешь вот рыбки с огурчиком, заправься... хочешь - на диванчике
подреми, а я пошел. Ти-хо смотри сиди.
Я сижу и глотаю слезы. Под окном гремят бубенцы, выкрикивают
извощики. По белым занавескам проходят волны от ветерка, и показывается
розовая башня, когда отдувает занавеску. С золотой стены глядит на меня
строгий архиерей в белом клобуке, словно говорит: "Тихо смотри сиди!" Вижу
на картинке розовую Лавру, узнаю колокольню-Троицу. Вижу еще, в елках,
высокую и узкую келейку с куполком, срубленную из бревнышек, окошечко под
крышей, и в нем Преподобный Сергий в золотом венчике. Руки его сложены в
ладошки, и полоса золотого света, похожая на новенькую доску,
протягивается к нему от маленького Бога в небе, и в ней множество белых
птиц. Я смотрю и смотрю на эту небесную дорогу, в глазах мерцает...
- В Вифанию-то свезу!..
Я вздрагиваю и просыпаюсь. На меня смотрит архиерей: "Ти-хо смотри
сиди!" Кто-то идет по коридору, напевает:
...при-шедше на за-а-а-лад со-олнца...
Солнышко уползает с занавесок. Хлопают двери в коридоре, защелкивают
ключи,- ко всенощной уходят. Кто-то кричит за дверью: "Чайку-то уж после
всенощной всласть попьем!" Мне хочется чайку, а самовар холодный.
Заглядываю к отцу за ширмы - он крепко спит на спине, не слышит, как
ползают мухи по глазам. Смотрю в окно.
Большая площадь золотится от косого солнца, которое уже ушло за
Лавру. Над стенами - розово-белыми - синие, пузатые купола с золотыми
звездами и великая колокольня-Троица. Видны на ней колонки и кудерьки и
золотая чаша, в которую льется от креста золото. На черном кружке часов
прыгает золотая стрелка. В ворота с башней проходят богомольцы и монахи.
Играют и перебоями бьют часы - шесть часов. А отец спит и спит.
В зеркале над диваном вижу...- щека у меня вытянулась книзу и
раздулась и будто у меня... два носа. Подхожу ближе и начинаю себя
разглядывать. Да, и вот - будто у меня четыре глаза, если вот так
глядеться...- а вот расплющилось, какая-то лягушачья морда. Вижу -
архиерей грозится, и отхожу от зеркала. Ем белорыбицу и землянику... и
опять белорыбицу, и огурцы, и сахар. Считаю рассыпанные на столе
серебряные деньги, складываю их в столбик, как всегда делает отец.
Липнут-надоедают мухи. Извощики под окном начинают бешено кричать:
- Ваш степенство, меня рядили... в скит-то свезу! в Вифанию
прикажите, на резвых!.. к Черниговской кого за полтинник?..
Заглядываю к отцу. Рука его свесилась с кровати. Тикают золотые часы
на тумбочке. Ложусь на диван и плачу в зеленую душную обивку. Будто
клопами пахнет?.. Вижу - у самых глаз сидят за тесьмой обивки, большие,
бурые... Вскакиваю, сажусь, смотрю на келейку, на небесную светлую
дорогу...
Кто-то тихо берет меня... знаю - кто. Стискиваю за шею и плачу в
горячее плечо. Отец спрашивает: "Чего это ты разрюмился?" Но я плачу
теперь от радости. Он подносит меня к окну, отмахивает занавеску на кольчиках.
спрашивает: "ну, как, хороша наша Троица?" дает бархатный кошелечек с
вышитой бисером картинкой - Троицей. В кошелечке много серебреца - "на
троицкие игрушки!". Хвалит меня: "А здорово загорел, нос даже облупился!"
- спрашивает про Горкина. Говорю, что после всенощной забежит - доложит, а
сейчас пошел в баню, а потом исповедоваться будет. Отец смеется:
- Вот это так богомол, не нам чета! Ну, рассказывай, что видал.
Я рассказываю про райский сад, про сереньких лошадок, про игрушечника
Аксенова, что велит он нам жить в беседке, а тележку забрал себе. Отец не
верит:
- Это что же, во сне тебе?..
Я говорю, что правда,- Аксенов в гости его зовет. Он смеется:
- Ну, болтай, болтушка... знаю тебя, выдумщика!
Принимается одеваться и напевает свое любимое:
Кресту-у Твое-му-у... поклоня-емся, Влады-ы-ко-о-о...
Ударяют ко всенощной. Я вздрагиваю от благовеста, словно вкатился в
комнату гулкий, тяжелый шар. Дрожит у меня в груди, дребезжит ложечка в
стакане. Словно и ветерок от звона, пузырит занавеску,- радостный холодок,
вечерний. Важный, мягкий, особенный звон у Троицы.
Лавра светится по краям, кажется легкой-легкой, из розовой с золотцем
бумаги: солнце горит за ней. Монах поднимает на ворота розовый огонек -
лампаду. Тянутся через площадь богомольцы, крестятся у Святых Ворот.
Отец говорит, что сейчас приложит меня к мощам, а завтра оставит с
Горкиным.
- Он тебе все покажет.
Мамаша не приедет, прихворнула, а его ждут дела. Он опрыскивает
любимым флердоранжем свежий, тугой платок, привезенный в верховой сумочке,
дает мне его понюхать, ухватывая за нос, как всегда делает, и, прищелкивая
сочно языком, весело говорит:
- Сейчас теплых просфор возьмем, с кагорчиком угощу тебя. А на
ужин... закажем мы с тобой монастырскую солянку, троицкую! Такой уж не
подадут нигде.
Он ведет меня через площадь, к Лавре.
Розовые ее стены кажутся теперь выше, синие купола - огромными.
Толсто набиты на них звезды. Я смотрю на стены и радостно-затаенно думаю -
что-то за ними.
там!.. Бор... и высокая келейка, с оконцем под куполком? Спрашиваю -
увидим келейку? Отец говорит - увидим, у каждого там монаха келья. На нем
верховые сапоги, ловкая шапочка-верховка,- все на него любуются. Богомолки
называют его молодчиком.
Перед Святыми Воротами сидят в два ряда калеки-убогие, тянутся
деревянными чашками навстречу и на разные голоса канючат:
- Христа ра-ди... православные, благоде-тели... кормильцы... для
пропитания души-тела... родителев-сродников... Сергия Преподобного... со
присвятыи Троицы...
Мы идем между черными, иссохшими руками, между падающими в ноги
лохматыми головами, которые ерзают по навозу у наших ног, и бросаем в
чашки копеечки. Я со страхом вижу вывернутые кровяные веки, оловянные
бельма на глазах, провалившиеся носы, ввернутые винтом под щеки, култышки,
язвы, желтые волдыри, сухие ножки, как палочки... И впереди, далеко, к
самым Святым Воротам,- Машут и машут чашками, тянутся к нам руками, падают
головами в ноги. Пахнет черными корками, чем-то кислым.
В Святых Воротах сумрак и холодок, а дальше - слепит от света: за
колокольней - солнце, глядит в пролет, и виден черный огромный колокол,
будто висит на солнце. От благовеста-гула дрожит земля. Я вижу церкви -
белые, голубые, розовые - на широком просторе, в звоне. И все, кажется
мне, звонят. Ясно светят кресты на небе, сквозные, легкие. Реют ласточки и
стрижи. Сидят на булыжной площади богомольцы, жуют монастырский хлеб.
Служки в белом куда-то несут ковриги, придерживая сверху подбородком,-
ковриг по шесть. Хочется есть, кружится голова от хлебного духа теплого -
где-то пекарня близко. Отец говорит, что тепленького потом прихватим, а
сейчас приложиться надо, пока еще не тесно. Важно идут широкие монахи,
мотают четками в рукавах, веет за ними ладаном.
Я высматриваю-ищу - где же келейка с куполком и елки? Отец не знает,
какая такая келейка. Спрашиваю про грешника.
- Какого такого грешника?
- Да бревно у него в глазу... Горкин мне говорил.
- Ну, у Горкина и надо дознаваться, он по этому делу дока.
Направо - большой собор, с синими куполами с толстыми золотыми
звездами. Из цветника тянет свежестью - белые служки обильно поливают
клумбы,-
пахнет тонко петуньями, резедой. Слышно даже сквозь благовест, как остро
кричат стрижи.
Великая колокольня - Троица - надо мной. Смотрю, запрокинув голову,-
креста не видно! Падает с неба звон, кружится голова от гула, дрожит земля.
Народу больше. Толкают меня мешками, чайниками, трут армяками щеки. В
давке нечем уже дышать. Трогает кто-то за картузик и говорит знакомо:
- Наш словно паренек-то, знакомый... шли надысь-то!..
Я узнаю старушку с красавочкой-молодкой, у которой на шее бусинки.
Она - Параша? - ласково смотрит на меня, хочет что-то сказать как будто,
но отец берет на руки, а то задавят. Под высокой сенью светится золотой
крест над чашей, бьет из креста вода; из чаши черпают воду кружками на
цепи. Я кричу:
- Из креста вода!.. чудо тут!..
Я хочу рассказать про чудо, но отец даже и не смотрит, говорит -
после, а то не продерешься. Я сижу на его плече, оглядываюсь на крест под
сенью. Там все черпают кружками, бьет из креста вода.
У маленькой белой церкви, с золотой кровлей и одинокой главкой, такая
давка, что не пройдешь. Кричат страшные голоса:
- Не напирайте, ради Христа-а... зада-вите!.. ой, дышать нечем...
полегше, не напирайте!..
А народ все больше напирает, колышется. Отец говорит мне, что это
самая Троица, Троицкий собор. Преподобного Сергия мощи тут. Говорят кругом:
- Господи, и с детями еще тут... куды еще тут с детями! Мужчину вон
задавили, выволокли без памяти... куды ж с детями?!.
А сзади все больше давят, тискают, выкрикивают, воздыхают, плачутся:
- Ох, родимые... поотпустите, не передохнешь... дыхнуть хоть разок
дайте... душу на покаяние...
Сцепляются мешками и чайниками, плачут дети. Идет высокий монах в
мантии, благословляет, махает четками:
- Расступитесь, дорогу дайте!..
Перед ним расступаются легко, откуда только берется место! Монах
проходит, благословляя, вытягивая из толпы застрявшую сзади мантию. Отец
проносит меня за ним.
В церкви темно и душно. Слышно из темноты знакомое - Горкин, бывало,
пел:
Изведи из темницы ду-шу мо-ю-у!..
Словно из-под земли поют. Плачут протяжно дети. Мерцает позолота и
серебро, проглядывают святые лики, пылают пуки свечей. По высоким столбам,
которые кажутся мне стенами, золотятся-мерцают венчики. В узенькие оконца
верха падают светлые полоски, и в них клубится голубоватый ладан. Хочется
мне туда, на волю, на железную перекладинку, к голубку: там голубки
летают, сверкают крыльями. Я показываю отцу:
- Голубки живут... это святые голубки, Святой Дух?
Отец вздыхает, подкидывает меня, меняя руку. Говорит все, вздыхая:
"Ну, попали мы с тобой в кашу... дышать нечем". На лбу у него капельки. Я
гляжу на его хохол, весь мокрый, на капельки, как они обрываются, а за
ними вздуваются другие, сталкиваются друг с дружкой, делаются большими и
отрываются, падают на плечо. Белое его плечо все мокрое, потемнело. Он
закидывает голову назад, широко разевает рот, обмахивается платочком. На
черной его шее надулись жилы, и на них капельки. Подо мной - головы и
платки, куда-то ползут, ползут, тянут с собой и нас. Все вздыхают и
молятся: "Батюшка Преподобный, Угодник Божий... родимый, помоги!.."
Кричит подо мной баба, я вижу ее запавшие, кричащие на меня глаза:
- Ой, пустите... не продохну... девка-то обмерла!..
Ее голова, в черном платке с желтыми мушками, проваливается куда-то,
а вместо нее вылезает рыжая чья-то голова. Кричит за нами:
- Бабу задавили!.. православные, подайтесь!..
Мне душно от духоты и страха, кружится голова. Пахнет нагретым
флердоранжем, отец машет на меня платочком, но ветерка не слышно. Лицо у
него тревожное, голос хриплый:
- Ну, потерпи, голубчик, вот подойдем сейчас...
Я вижу разные огоньки - пунцовые, голубые, розовые, зеленые...- тихие
огоньки лампад. Не шелохнутся, как сонные. Над ними золотые цепи. Под
серебряной сенью висят они, повыше и пониже, будто на небе звездочки. Мощи
тут Преподобного - под ними. Высокий, худой монах, в складчатой мантии,
которая вся струится-переливается в огоньках свечей, недвижно стоит у
возглавия, где светится золотая Троица. Я вижу что-то большое, золотое,
похожее на плащаницу - или высокий стол, весь окованный золотом,- в нем...
накрыто розовой пеленой. Отец приклоняет меня и шепчет: "В главку целуй".
Мне страшно. Бледный палец высокого монаха, с
черными горошинами четок, указывает мне прошитый крестик из сетчатой
золотой парчи на розовом покрове. Я целую, чувствуя губами твердое что-то,
сладковато пахнущее миром. Я знаю, что здесь Преподобный Сергий, великий
Угодник Божий.
Мы сидим у длинного розового дома на скамейке. Мне дают пить из
кружки чего-то кисленького и мочат голову. Отец отирается платком, машет и
на себя, и на меня, говорит - едва переводит дух,- чуть не упал со мной у
мощей, такая давка. Говорят - сколько-то обмерло в соборе, водой уж
отливали. Здесь прохладно, пахнет политыми цветами, сырой травой. Мимо
проходят богомольцы, спрашивают - где тут просвирки-то продают. Говорят:
"Вон, за уголок завернуть". И правда: теплыми просфорами пахнет. Вижу на
уголке розового дома железную синюю дощечку; на ней нарисована розовая
просвирка, такая вкусная. Из-за угла выходят с узелками, просвирки видно.
Молодой монашек, в белом подряснике с черным кожаным поясом, дает мне
теплую просфору и спрашивает, нагибаясь ко мне:
- Н-не у-у...знал м-меня? А я Са-саня... Юрцо...цов!
Я сразу узнаю: это Саня-заика, послушник, нашего Трифоныча внучек.
Лицо у него такое доброе, в золотухе все; бледные губы выпячиваются
трубочкой и дрожат, когда он силится говорить. Он зовет нас в квасную, там
его послушание:
- Ка-ка...каваску... на-шего... ммо... мона-стырского, отведайте.
И Федя с нами на лавочке. Он в новых сапогах, в руке у него
просвирка, но он не ест - только что исповедовался, нельзя. Рассказывает,
что были с Горкиным у Черниговской, у батюшки-отца Варнавы
исповедовались... а Горкин теперь в соборе, выстоит до конца. Что-то
печален он, все головой качает. Говорит еще, что Домна Панферовна сама по
себе с Анютой, а Антипушка с Горкиным, и ему надо опять в собор.
Саня-послушник говорит отцу:
- Ка-ка...васку-то... мо-мо...пастырского...
Ведет нас в квасную, под большой дом. Там прохладно, пахнет душистой
мятой и сладким квасом. Маленький старичок - отец квасник - радушно
потчует нас "игуменским", из железного ковшика, и дает по большому ломтю
теплого еще хлеба, пахнущего как будто пряником. Говорит: "Заходите
завтра, сладким-сыченым угощу". Мы едим хлеб и смотрим, как Саня с другим
моиашком
помешивают веселками в низких кадках - разводят квас. И будто в
церкви: висят на стене широкие иконы, горят лампады. Квас здесь особенный,
троицкий,- священный, благословленный, отец квасник крестит и кадки, и
веселки, когда разводят, и когда затирают - крестит. Оттого-то и пахнет
пряником. Отец спрашивает - доволен ли он Саней. Квасник говорит:
- Ничего, трудится во славу Божию... такой ретивый, на досточке спит,
ночью встает молиться, поклончики бьет.
Велит Трифонычу снести поклончик, хорошо его знает, как же:
- Земляки с Трифонычем мы, с-под Переяславля... у меня и торговлишка
была, квасом вот торговал. А теперь вот какая у меня закваска... Господа
Бога ради, для братии и всех православных христиан.
Такой он ласковый старичок, так он весь светится - словно уж он
святой. Отец говорит:
- Душа радуется смотреть на вас... откуда вы такие беретесь?
А старичок смеется:
- А Господь затирает... такой уж квасок творит. Да только мы
квасок-то неважный, ки-ислый-кислый... нам до первого сорту далеко.
Оба они смеются, а я не понимаю: какой квасок?.. Отец говорит:
- Плохие мы с тобой молельщики, на гостиницу пойдем лучше.
Несет меня мимо колокольни. Она звонит теперь легким, веселым
перезвоном.
За Святыми Воротами все так же сидят и жалобно просят нищие. Извощики
у гостиницы предлагают свезти в Вифанию, к Черниговской. Гостинник ласково
нам пеняет:
- Что ж маловато помолились? Ну, ничего, с маленького не взыщет
Преподобный. Сейчас я самоварчик скажу.
В золотых покоях душно и вязко пахнет согревшейся земляникой и чем-то
таким милым... Отец дает мне в стаканчике черного сладкого вина с кипятком
- кагорчика. Это вино - церковное, и его всегда пьют с просвиркой. От
кагорчика пробегает во мне горячей струйкой, мне теперь хорошо, покойно, и
я жадно глотаю душистую, теплую просфору. За окнами еще свет.
Перезванивают в стемневшей Лавре; вздуваются занавески от ветерка.
Я просыпаюсь от голосов. Горит свечка. Отец и Горкин сидят за
самоваром. Отец уговаривает:
- Чаю-то хоть бы выпил, затощаешь!
Горкин отказывается: причащаться завтра, никак нельзя. Рассказывает,
как хорошо я шел, уж так-то он мной доволен - и не сказать. Говорит про
тележку и про Аксенова: прямо чудо живое совершилось. Отец смеется:
- Все с вами чудеса!
Думал - завтра после ранней обедни выехать, пора горячая, дела не
ждут, а теперь эта канитель - к Аксенову! Горкин упрашивает остаться,
внимание надо бы оказать: уж шибко почтенный человек Аксенов, в обиду ему
будет.
- Не знаю, не слыхал... Аксенов? - говорит отец.- Как же это
тележка-то его к нам попала? Дедушку, говоришь, знал... Странно, никогда
что-то не слыхал. И впрямь Преподобный словно привел.
Горкин вдумчиво говорит:
- Мы-то вот все так - все мы знаем! А выходит вон...
И начинает чего-то плакать. Отец спрашивает - да что такое?
- С радости, недостоин я...- в слезах, в платочек, срывающимся
голосом говорит Горкин.- Исповедался у батюшки-отца Варнавы... Стал ему
про свои грехи сказывать... и про тот мой грех, про Гришу-то... как
понуждал его высоты-то не бояться. А он, светленький, поглядел на меня,
поулыбался так хорошо... и говорит, ласково так: "Ах ты, голубь мой
сизокрылый!.." Епитрахилькой накрыл и отпустил. "Почаще,- говорит,-
радовать приходи". Почаще приходи... Это к чему ж будет-то - почаще? Не в
монастырь ли уж указание дает?..
- А понравился ты ему, вот Что...- говорит отец.- Да ты и без
монастыря преподобный, только что в казакинчике.
Горкин отмахивается. Лицо у него светлое-светлое, как у отца
квасника, и глаза в лучиках - такие у святых бывают. Если бы ему золотой
венчик,- думаю я,- и поставить в окошко под куполок... и святую небесную
дорогу?..
- А Федю нашего не благословил батюшка-отец Варнава в монастырь
вступать. А как же, все хотел, в дороге нам открылся - хочу в монахи!
Пошел у старца совета попросить, благословиться... а батюшка Варнава
потрепал его по щеке и говорит: "Такой румянистый-краснощекой - да к нам,
к просвирникам... баранки
лучше пеки с детятками! когда, может, и меня, сынок, угостишь". И не
благословил. "С детятками",- говорит! Значит, уж ему открыто. С
детятками,- чего сказал-то. Ему и Домна-то Панферовна все смеялась,-
земляничкой молодку все угощал.
Беседуют они долго. Уходя, Горкин целует меня в маковку и шепчет на
ухо:
- А ведь верно ты угадал, простил грех-то мой!
Он такой радостный, как на Светлый день. Пахнет от него банькой,
ладаном, свечками. Говорит, что теперь все посмотрим, и к батюшке-отцу
Варнаве благословиться сходим, и Фавор-гору в Вифании увидим, и сапожки
Преподобного, и гробик. Понятно, и грешника поглядим, бревно-то в глазу...
и Страшный суд... Я спрашиваю его про келейку.
- Картинку тебе куплю, вот такую...- показывает он на стенку,- и
будет у тебя келейка. Осчастливил тебя папашенька, у Преподобного подышал
с нами святостью.
Отец говорит - шутит словно и будто грустно:
- Горка ты, Горка! Помнишь...- делов-то пуды, а она - туды? Ну вот,
из "пудов"-то и выдрался на денек.
- И хорошо, Господа надо благодарить. А кто чего знает...- говорит
Горкин задумчиво,- все под Богом.
В комнате темно. Я не сплю Перебился сон, ворочаюсь с боку на бок.
Перед глазами - Лавра, разноцветные огоньки. Должно быть, все уже спят, не
хлопают двери в коридоре. Под окнами переступают по камню лошади, сонно
встряхивают глухими бубенцами. Грустными переливами играют часы на
колокольне. Занавески отдернуты, и в комнату повевает вет
...Закладка в соц.сетях
