Жанр: История
Богомолье
...Антоний один в горе и отошел в селения праведных.
А копал девять лет, приняв такой труд для испытания плоти.
Выходим из пещерок, Горкин и говорит: "Что-то я не пойму, плохо монах
рассказывает". Ну, Федя и объяснил нам, что все это для пострадания плоти
и все-таки монах и разбойников рассеял, а атамана к покаянию привел
Спрашиваем монаха: а святой тот, кто гору копал? Монах подумал и говорит,
что это неизвестно и жития его нет, а только по слуху передают. Ну, нам
это не совсем понравилось, что нет жития, а по слуху мало ли чего
наскажут. Одно только хорошо, что гнездо разбойничье прекратилось.
Идем самыми страшными местами. Темные боры сдвинулись, стало глухо.
Дорога совсем пустая, редко - проедет кто. И богомольцы реже. Где отходят
боры - подступают березовые рощи, с оврагами. В перелесках кукушек слышно
- наперебой.
- Кукушечки-то раскуковались... перед грозой, пожалуй?..- говорит
Горкин, оглядывая небо.- Да нет, чисто все. А парит.
- Уж коли парит - где-нибудь туча подпирает...- говорит Антипушка.-
Кривая-то задотела! И березой как... чи-стые духи, банные. С овражков-то
как тянет... это уж дождю быть.
И любками стало пахнуть. А до вечера далеко; а они больше к ночи
пахнут, фиалочки ночные. А кукушки...- одна за другой, одна за другой -
прямо наперебой, спешат. Мы загадываем, сколько нам лет пожить. Горкину
вышло тридцать, а мне, - четыре, сбилась моя кукушечка. Говорят - она еще
считать не выучилась.
С нами и старушка с внучкой, так привязались к нам. И нам с ними
повеселей. Молодка тоже повеселела, стала чуть с Домной Панферовной
говорить. Та ее окликнет: "Параша!" - а молодка ей: "А-я?" А то: "Аюшки?"
Федя находит земляничку, дает Параше, а та ничего - скусит и улыбнется.
Все смеются на Федю: какой кавалер хороший, а в монахи все трафится. И
старушка очень удивилась - молодчик такой, красавчик, а под каблук под
черный! А он все Параше земляничку. Домна Панферовна ему и посмеялась:
- Найди такую себе кралечку в Москве - и женись, и будешь ее
земляничкой кормить... а эта чужая, муж есть.
Федя как будто испугался и убежал от дороги в лес. Насилу мы его
дозвались - страшно без него-то, места глухие... Кащеевка сейчас.
Проходим Кащеевкой, где зарезали щепетильщика. Спрашиваем у тамошних,
как зарезали щепетильщика, поймали ли? Говорят - и не слыхали даже. Был,
говорят, коробейник-щепетильщик намедни тут - на Посад пошел. А мужик вот
проезжий сказывал...- на Посаде один мужчина зарезался в трактире, в
больницу его свезли,- с того, может, слух и пошел. А тут место самое тихое.
И правда, совсем не страшно. Говорят, медведика видали в овсах, пошел
- запрыгал-закосолапил. А мы и не видали. Ну, говорят, может, еще увидите,
тут их сила.
Долго идем, а медведика все не видно. За Рахмановой сворачиваем с
дороги - на Хотьково. Места тут уж самые глухие. Третий час дня: как раз к
вечерням и попадем к родителям Преподобного. А дорога тяжелая, овраги.
Сильно парит, все истомились, Кривая запинается, И вот - будто за нами...
гром?..
- Никак громком погромыхивает?..- оглядывается Горкин.- Э-э...
гляди-ка, чего делается-то... к Москве-то как замолаживает! О-о-о... гроза
на нас гонит, братики, дойтить бы успеть только. Погоняй, погоняй Кривую,
Антипушка!.. ,
Мы с Анютой в тележке. Небо за нами темное, давит жаром. Вот
парить-то начало с утра - к грозе. С оврагов тянет медовыми цветами.
- Гляди, Кривая чего разделывает... ушками как стригет! это она
громка боится...- нукая, говорит Антипушка.- А ты, дурашка, не бойся...
дождичком-то помоет - будешь хорошая. Смокла как, запотела.
Гром теперь ясно слышен, раскатами. Синее к Москве, за нами, и черное
из-за лесу, справа. Я вижу молнию, и Анюта видит,- будто огненная веревка,
спуталась и ушла под тучу. Скорее бы до Хотькова дотянуться. Гром уж будто
и впереди,- словно шары катают.
- Ка-ак раскатилось-то!..- говорят.- Круговая гроза идет, страшная,
не дай Бог!.. О-о-о, отовсюду нахлобучивает!..
И опять я вижу золотую веревочку на туче - мигнула только. Встречный
мужик в телеге кричит:
- А вы поторапливайтесь! покос вон монастырский, сено монашки
убирают-спешат... к сарайчику добирайтесь! У, грозища идет, совсюду
нахлобучивает как... не дай Бог, град!..
Он вытаскивает из-под себя рогожу и накрывается.
- Неужто с градом, холодом как подуло?..- Антипушка снимает шапку и
крестится.- Гляди-ка, туча-то с бородой... как бы не подмела.
Едем березами, чистой рощей. Кукушки и там, и там - кукуют, как
очумелые, от грозы. Густо пахнет березой, сеном, какими-то горькими
цветами. Кривая сама торопится, грозы боится. Вон и покос, лужайка.
Монашки быстро мотают граблями, сгребают сено в валы и копны. Совсем
стемнело: черная над нами туча, с белыми клочьями - "с бородой". С клочьев
стегают молнии, бьют в березы. Анюта тычется головой, кричит:
- Ой, бабушка, боюсь!..
Совсем нависло, цепляет за березы, сухо трещит, словно ворох лучины
бросили... и вот - оглушает громом, будто ударило в тележку. Все крестятся
и шепчут "Свят-свят-свят, Господь-Саваоф..." Катится долго гром, и опять
вспыхивает-слепит, и опять грохает, до страху. Набегает за нами шорохом -
это ливень. Нам машут с луга монашки - скорей, скорей! Первые капли
падают, крупные, как градины. На выкошенном лугу рядами темнеют копны,
синеют-белеют трудницы: синие на них платья и белые платочки. Рысью мы
доезжаем до навеса, бежим укрыться. Дождь припускает пуще. Старушка
монахиня приветливо говорит:
- Перегодите дождичок-то, спаси вас Господи.
Горкин спохватывается: мешки-то в телеге смокнут! Федя бежит к
телеге, схватывает мешки - весь мокрый Кривая стоит под ливнем, развесив
уши, вся склизкая. Будто болото под телегой. Антипушка доволен - ничего,
поосвежит маленько, для Кривой это хорошо, погода теплая.
С веселым криком бегут трудницы по лугу, как будто в сетке.
- Сороки-то мои, глупые... ах, глупые!..- смеется старушка монахиня.
Будто летят в дожде бело-синие птицы по лугу. Уж не ливень, а
проливень - леса совсем не видно. Блещет, гремит и льет. Огромная лужа у
навеса - зальет, пожалуй, и куда мы тогда все денемся, надо на крышу лезть
Хочется, чтобы подольше лило. Трудницы выскакивают под ливень, умываются
дождиком и крестятся. Грохает прямо над сараем. Монахиня говорит, крестясь:
- Свят-свят-свят... Ах, благодать Господня... хорошо-то как стало,
свежо, дышать легко!.. Свят-свят...
Гром уже тише, глуше. Пахнет душистым сеном и теплым лугом, парок
курится. Слышно под уходящий ливень, как благовестят в монастыре к
вечерням.
- Уж заночуйте у родителей Преподобного,- говорит нам монахиня,-
помолитесь, панихидку по родителям отслужите, схимонаху Кириллу и
схимонахине Марии.
И услышит вашу молитву Преподобный. У нас хорошо, порядливо... под
Покровом Владычицы обитаем. Родители-то у нас под спудом... кутьицей
сытовой родителей помяните, спаси вас Господи. Рукодельица наши поглядите,
кружевки, пояски... деткам мячики подарите лоскутные с вышивкой, нарядные
какие...
В Хотькове мы ночуем.
Утро, тепло и пасмурно. Дали смутны. Мы - "у Креста", на взгорье. В
часовне - великий крест. Монах рассказывает, что отсюда, за десять верст
до Троицы, какой-то святой послал поклон и благословение Преподобному, а
Преподобный духом услышал и возгласил: "Радуйся и ты, брате!" Потому и
поставлен крест. Рассказывает еще, что видят отсюда, кого сподобит,
троицкую колокольню, будто розовую свечу, пасхальную.
Мы стоим "у Креста" и смотрим: синие, темные боры. Куда ни гляди -
боры. Я ищу колоколенку - розовую свечу, пасхальную. Где она? Я
всматриваюсь по дали, впиваюсь за темные боры и вижу... вижу, как
вспыхивает искра, бьется-дрожит в глазах. Закрываю глаза - и вижу: золотой
крест стоит над борами, в небе. Розовое я вижу, в золоте,- великую розовую
свечу, пасхальную. Стоит над борами, в небе. Солнце на ней горит. Я так ее
ясно вижу! Она живая, светит крестом - огнем.
- Вижу, вижу! - кричу я Горкину.
Он не видит. И никто не видит. Не видит и Анюта даже.
- Где ж увидать, пасмурь кака...- говорит Горкин из-под ладони,
невесело,- да и глаза не те уж.
Монах говорит, что это - как сподобит. Бывает - видят. Да редко
отсюда видно, поближе надо. А я-то видел. Говорю, что розовая свеча, до
неба, и крест золотой на ней. Но мне не верят: помстилось так. Я стараюсь
опять увидеть, закрываю глаза...- и слышу:
- Нагнал-таки!..
Отец!.. Скачет на нас, в белой своей кургузке, в верховке-шапочке,
ловкий такой, веселый. Спрыгивает с Кавказки - и не может стоять, садится
сразу на корточки,-
так устал. Сидит все и разминает ноги. Я кидаюсь к нему, от радости.
Он вскидывает меня, и я кричу ему в дочерна загоревшее лицо, что видел
сейчас свечу... розовую свечу, пасхальную! Он ничего не понимает - какую
еще свечу! Я рассказываю ему, что это кого сподобит... видят отсюда
колоколенку - Троицу,- "как розовая свеча, пасхальная!" Он целует меня,
называет выдумщиком и кому-то кричит, за нами:
- Эй, девчонка... земляника у тебя, что ли?..
И покупает целое лукошко земляники, душистой, спелой. Мы сидим прямо
на траве, хотя еще очень сыро, и все едим землянику из лукошка. Отец
кормит меня из горсти, шлепает по щекам - играет. Пахнет от его рук
поводьями, черным, сапожным варом и спелой земляникой,- чудесно пахнет!
Рассказывает, как проскакал-то лихо: в половине шестого из Москвы выехал,
а сейчас девять только. Все удивляются. Покупает еще лукошко, угощает и
ест горстями; катятся землянички по пиджаку. Говорит о Звенигороде, что
успел побывать у Саввы Преподобного, застал обедню... о рощах у
Васильчиковых в Коралове: "Такие-то рощи взял!" Полтораста верст проскакал
- устал.
- Ну, поскачу поспать. В монастырской гостинице найдете...- И
скачет на взмыленной Кавказке.
Будто прошло виденьем.
- О-гонь!..- всплескивает руками Горкин,- и был, и нет!..
Я смотрю на грязную дорогу, на темнеющие боры по дали. Ни отца, ни
розовой колоколенки, ни искры.
- Дай-ка, я те вытру... весь лик у те земляничный, папашенька как
уважил...- смеется Горкин и вытирает меня ладонью.- И был, и не был!
Я смотрю на лукошко с земляникой...- будто прошло виденьем.
ПОД ТРОИЦЕЙ
Троица совсем близко. Встречные говорят:
- Вон на горку подняться - как на ладоньке вся Троица!
Невесело так плетутся: домой-то идти не хочется. Мыто идем на
радость, а они уж отрадовались, побывали-повидали, и от этакой благодати -
опять в мурью*. Что же, пожили три денька, святостью подышали,- надо и
другим дать место. Сидят под елками - крестики, пояски разбирают, хлебца
от Преподобного вкушают,- ломтем на дорожку благословил. На ребятках новые
крестики надеты, на розовых тесемках,- серебрецом белеют.
Спрашиваем: ну, как... хорошо у Троицы, народу много? Уж так-то,
говорят, хорошо... и надо бы быть лучше, да некуда. А какие поблаголепней
- из духовного причитают:
- Уж так-то благоуветливо, так-то все чинно-благоподатливо да
сладкогласно... не ушел бы! А народу - полным-полнехочко.
- Да вы,- говорят,- не тревожьтесь, про всех достанет. А чуть нестача
какая - похлебочки ли, кашки,- благословит отец настоятель в медном горшке
варить, что от Преподобного остался,- черпай-неочерпаемо!
Радостная во мне тревога. Троица сейчас... какая она, Троица? Золотая
и вся в цветах? Будто дремучий бор, и большая-большая церковь, и над нею,
на облачке, золотая икона - Троица. Спрашиваю у Горкина, а он только и
говорит: "А вот увидишь".
Погода разгулялась, синее небо видно. Воздух после дождя
благоуханный, свежий. От мокрого можжевельника пахнет душистым ладаном.
Домна Панферовна говорит - в Ерусалиме словно, кипарисовым духом пахнет.
Там кипарис-древо, черное, мохнатое, как наша можжевелка, только выше
домов растет. Иконки на нем пишут, кресты из него режут, гробики для
святых изготовляют. А у нас духовное дерево можжевелка, под иконы да под
покойников стелют.
Веселые луговинки полны цветов - самая-то пора расцвета, июнь месяц.
В мокрой траве, на солнце, золотятся крупные бубенцы, никлые от дождя,
пушистые, потрясешь над ухом - брызгают-звенят. Стоят по лесным лужайкам,
как тонкие восковые свечки, ночнушки-любки, будто дымком курятся,-
ладанный аромат от них. И ромашки, и колокольчики... А к Вифании, говорят,
ромашки...- прямо в ладонь ромашки!..
Анюта ползает по лужкам в росе, так и хватает любки. Кричит, за
травой не видно:
- Эти, бабушка, какие в любовь присушивают, в запазушку кладут-то?..
А Домна Панферовна грозится:
- Я тебя, мокрохвостая, присушу!
Не время рвать-то, Троица сейчас, за горкой. Кривая все на лужки
воротит. И Горкин нет-нет - и остановится, подышит:
- Ведь это что ж такое... какое же растворение! Прямо-те не
надышишься... природа-то Господня. Все тут исхожено Преподобным, огляжено.
На всех-то лужках стоял, для обители место избирал.
Федя говорит, как Преподобный, отроком когда был, лошадку
потерял-искал, а ему старец святой явился и указал: "Вон пасется твоя
лошадка!" - и просвиркой благословил. Антипушка и говорит:
- Ишь, с лошадкой тоже хозяйствовал, не гнушался.
- Как можно гнушаться,- говорит Горкин радостно,- он и с топориком
трудился, плотничал, как и мы вот. Поставит мужичку клеть там, сенцы ли -
денег нипочем не возьмет! "Дай,- скажет,- хлебца кусочек, огрызочков каких
лишних, сухих... с меня и будет". Бедных как облегчал, сердешный был. С
того все и почитают, за труды-молитвы да за смирение. Ну до чего ж
хорошо-то, Господи!..
Федя идет босой, сапоги за спиной, на палочке. Совсем обезножел,
говорит. И скучный. И сапоги у него разладились - подметки с дождя, что
ли, отлетели. Поутру в Хотькове Горкину говорил, что у Троицы сапоги
покупать придется, босого-то к архимандриту, пожалуй, не допустят - в
послушники проситься. Горкин и пошутил:
- А ну-ка скажет архимандрит - ай сапоги-то пропил?
А Домна Панферовна и говорит тут:
- С чего ты это по сапогам соскучился? ай есть кому на тебя смотреть,
пощеголять перед кем?
А это она - потом уж сама сказала - над Федей пошутила, что внучке
старушкиной земляничку все набирал. Вот он и заскучал от утра, что
сапоги-то, не миновать, надо покупать. А старушка с молодкой в Хотькове
поотстали, иеромонах там взялся отчитывать над внучкой, для поправки. За
дорогу-то попривыкли к ним, очень они приятные,- ну, и скучно. Смотрит на
лужок Федя - и говорит:
- Эх, поставить бы тут келейку да жить!
А Домна Панферовна ему, в шутку:
- Вот и спасайся, и сапог лаковых не надо. А поодаль еще кому
поставишь, земляничку будешь носить, ради души спасения.
Федя даже остановился и сапоги уронил.
- Грех вам, Домна Панферовна,- говорит,- так про меня думать. Я как
сестрице братец... а вы мысли мои смущаете.
А она на язык вострая, не дай Бог:
- Нонче сестрица, а завтра - в глазах от нее пестрится! Я тебя от
греха отвела, бабушке пошептала, чтоб отстали. И кралечка-то заглядываться
стала... на твои сапоги!
Горкин тут рассердился, что не по этому месту такие разговоры
неподобные, и скажи:
- Это ты в свахах в Москве ходила - и набралась слов, нехорошо.
И стали ссориться. Антипушка и говорит, что отощали мы от пощенья, на
одних сухариках другой день, вот и расстроились. А на Домну Панферовну бес
накатил, кричит на Антипушку:
- Ты еще тут встреваешься! На меня командеров нет!.. Я сто дней на
одних сухариках была, как в Ерусалим ходила... и в Хотькове от грибной
похлебки отказалась, не как другие... во святые-то просятся!
Горкин ей говорит, что тут во святые никто не просится, а это уж как
Господь соизволит... и что и он от похлебки отказался, а копченой селедки
в уголку не грыз, как люди спать полегли.
Ну, тут Домна Панферовна и приутихла.
- И нечего спориться,- Горкин-то говорит,- кто может - тот и вместит,
в Писаниях так сказано. А поговеем, Господь сподобит,- в "блинных" у
Троицы заправимся, теперь недолго.
И все мы повеселели, и Федя даже. Мы с Анютой рвем для Кривой
цветочки, и она тоже рада, помаргивает - жует. А то бросит жевать и
дремлет, висят на губе цветочки. А то присядем - и слушаем, как тихо,
пчелки только жужжат-жужжат. Шишечка упадет, кукушка покукует - послушает.
И вот будто дал„ко...- звон?..
- Благовестят, никак... слыхал?..- прислушивается Горкин и
крестится.- А ведь это у Троицы, к "Достойно"* звонят... горкой-то
приглушает?.. У Троицы. Самый ее звон, хороший такой, ва-жный...
Нет, только кукушку слышно, голосок ей дождем обмыло,- такая гулкая.
А будто и звон?.. За горкой сейчас откроется.
Федя уже на горке, крестится...- Троицу увидал? Я взбегаю и вижу...-
Троица?.. Блеск, голубое небо - и в этом блеске, в голубизне, высокая
розовая колокольня с сияющей золотой верхушкой! Верхушка дрожит от блеска,
словно там льется золото. Дальше - боры темнеют. Ровный, сонный как будто,
звон.
Я слышу за собой тяжелое дыханье, вздохи. Горкин, без картуза,
торопливо взбирается, весь мокрый, падает на колени, шепчет:
- Тро-ица... ма-тушка... до-шли... сподобил Господь...
Потирает у сердца, крестится, с дрожью вжимая пальцы. Я
спрашиваю его, где Троица? Его голова трясется, блестит от поту; надавка
от картуза на лбу кажется темной ниткой.
- Крестись, голубок...- говорит он устало, слабо,- вон Троица-то
наша...
Я крещусь на розовую колокольню, на блистающую верхушку с крестиком,
маленьким, как на мне, на вспыхивающие пониже искры. Я вижу синие куполки,
розовые стены, зеленые колпачки башенок, домики, сады... Дальше - боры
темнеют.
Все вздыхают и ахают - Господи, красота какая! Все поминают Троицу. А
я не вижу, где Троица. Эта колокольня - Троица? блистающая ее верхушка?
Я спрашиваю - да где же Троица?! Горкин не слышит, крестится.
Антипушка говорит:
- Да вон она, вся тут и есть Троица!
Я тяну Горкина за рукав. Он утирает слезы, прихватывает меня,
радуется, плачет и говорит-шепчет:
- Дошли мы с тобой до Троицы, соколик... довел Господь. Троица... вон
она... вся тут и Троица, округ колокольни-то, за стенами... владение
большое, самая Лавра-Троица. Во-он, гляди... от колокольни-то в левой
руке-то будет, одна главка золотенька... самая Троица тут Живоначальная
наша... соборик самый, мощи там Преподобного Сергия Радонежского, его
соборик. А поправей колокольни, повыше-то соборика, главки сини... это
собор Успенья. А это - посад, домики-то под Лаврой... Сергиев посад
зовется. А звон-то, звон-то какой, косатик... покойный, ва-жный... Ах,
красота Господня!..
Я слышу ровный, сонный как будто, звон.
Подбегает мальчик с оладушком, кричит нам:
- Папаша вас зовет в гости!.. на дачу!..- И убежал.
Какой папаша? Смотрим - а это от Спаса-в-Наливках дьякон, со всей
своей оравой. Машет красным платком из елок, кричит, как в трубу,
зычно-зычно:
- Эй, на-ши, замоскворецкие!.. в гости ко мне, на дачу!..
Надо бы торопиться, а отказаться никак нельзя: знакомый человек, а
главное - что лицо духовное. Смотрим - сидят под елками, как цыганы, и
костерок дымится,
и телега, огромная, как барка. И всякое изобилие закусок, и квас
бутылочный, и даже самоварчик! Отец дьякон - веселый, красный, из бани
словно, в летнем подряснике нараспашку, волосы копной, и на нем ребятишки
виснут, жуют оладушки. Девочки все в веночках, сидят при матери. Дьяконица
такая ласковая, дает мне оладушек с вареньем, велит девочкам угощать меня.
Так у них хорошо, богато, белорыбицей и земляникой пахнет, жарятся грибы
на сковородке - сами набрали по дороге,- и жареный лещ на сахарной бумаге.
Дьякон рассказывает, что это сами поймали в Уче, с пушкинским батюшкой, по
старой памяти бредешком прошлись. Лошадь у них белая, тяжелая, ломовая, у
булочника для богомолья взяли. Едут уж третий день, с прохладцей, в лесу
ночуют, хоть и страшно разбойников. А на случай и лом в телеге.
Дьякон всех приглашает закусить, предлагает "лютой перцовки", от
живота,- всегда уж прихватывает в дорогу, от холеры,- но Горкин покорно
благодарит:
- Говеем, отец дьякон... никак нельзя-с!
И ни лещика, ничего. Дьякон жмет-трясет Горкина, смеется:
- А-а, подстароста святой... прежде отца дьякона в рай хочешь?
Вре-ошь!
И показывает за елки:
- Вон грешники-то самые отчаянные, как их пораскидало... любимые-то
твои! Ну-ка, пробери их, Панкратыч. В Пушкине мужики за песнопения так
заугощали. На телегах помчали, а тут и свалили, я уж позадержал. А то
прямо к Троице везти хотели, из уважения.
А это наши васильевские певчие в елках спят, кто куда головой,- под
Мытищами их видали: Ломшаков и Батырин с Костиковым. Дьякон шутит:
- На тропарях - на ирмосах* так и катятся всю дорогу, в рай прямо
угодят!
Дьяконица все головой качает и отнимает у дьякона графинчик:
- Сам-то не угоди!
Пожалели мы их, поохали. Конечно, не нам судить, а все-таки бы
посдержаться надо. Ломшачок только-только из больницы выписался - прямо у
смерти вырвался Дьякон Горкину белорыбицы в рот сует, кричит:
- Нипочем без угощенья не отпущу!
Уж дьяконица его смирила:
- Да отец... да народ ведь смотрит! да постыдись!..
Только бы уйти впору, а она расспрашивает, не случилось ли чего в
дороге,- вон, говорят, у Рахманова щепетильщик
купца зарезал, и место они видали, трава замята,- лавочник
говорил. Ну, мы ей рассказали, что это неправда все, а в Посаде один
зарезался. А она все боялась, как в лесу-то заночевали, да дождик еще
пошел. Дьякон-то хоть и очень сильный, а спит как мертвый: за ноги
уволокут - и не услышит. И что же еще, оказывается. Говорит - двух воров в
Яузе парень один топил, лаковы сапоги с сонного с него сняли... ну,
нагнал, отбил сапоги, а их в Яузу покидал, насилу выплыли. Народ по дороге
говорил - видали сами.
Ну, мы ей рассказали, как было дело, что это самый вот этот Федя
богохульников в речке наказал, а лаковы сапоги расслабному пареньку
пожертвовал. Дьяконица стала его хвалить, стала им любоваться, а Федя ни
словечка не выговорит. Дьякон его расцеловал, сказал:
- Быть тебе ве-ли-ким подвижником!
Будто печать на лице такая, как у подвижников. А тут и певчие
пробудились, узнали нас, ухватились за Горкина и не отпускают: выпей да
выпей с ними!
- Ты,- говорят,- самый наш драгоценный, тебе цены нет... выпьем все
за твое здоровье, да за отца дьякона, да за матушку дьяконицу и тебе
любимое пропоем - "Ны-не отпущаеши раба Твоего"...* и тогда отпустим!
Никак не вырвешься. И отец дьякон за Горкина уцепился, на колени к
себе голову его прижал - не отпускает. Дьяконица уж за нас вступилась,
заплакала, а за ней девочки в веночках заплакали.
- Что же это такое... погибать мне с детьми-то здесь?!
Ну, стали мы ее утешать, Горкин уж листик белорыбицы за щеку положил,
съел будто, и перцовки для виду отпил - зубы пополоскал и выплюнул. Очень
они обрадовались и спели нам "Ныне отпущаеши". И так-то трогательно, что у
всех у нас слезы стали, отец дьякон разрыдался. И много народу плакало из
богомольцев, и даже копеечек наклали. А которые самые убогие...- им отец
дьякон сухариков отпускал по горсти, "из бедного запасца": целый мешок на
телеге был у него, для нищих. Хотели еще свежими грибками угощать и
самовар ставить - насилу-то вырвались мы от них, чтобы от греха подальше.
Горкин и говорит, как вырвались да отошли подальше:
- Ах, хороший человек отец дьякон, ду-ша человек. Знаю его, ни
одного-то нищего не пропустит, последнее
отдаст. Ну, тут, на воздухе, отдыхает, маленько разрешает... да Господь
простит.
А Домна Панферовна стала говорить: как же это так, лицо духовное, да
еще и на богомолье...- напротив Горкину. А Горкин ей объясняет, через чего
бывает спасение: грех не в уста, а из уст!
- Грех, это - осудить человека, не разобрамши. И Христос с грешниками
пировал, не отказывал. А дьякон богадельню при церкви завел, мясника
Лощенова подбил на доброе дело. И певчие люди хорошие, наянливы* маленько
только... а утешение-то какое, народ-то как плакал, радовался! Прости Ты
им, Господи. А мы не судьи. Ты вон и женский пол, а на Рождестве как
наклюкалась... я те не в осуду говорю, а к примеру.
Сказал от души, а он-то уж тут как тут.
Домна Панферовна закипела и Давай, давай все припоминать, что было.
То, да то, да это, да вот как на свадьбе гробовщика Базыкина, годов
пятнадцать тому, кого-то с лестницы волокли... Горкин задрожал было на нее
так руками - потом затряс головой и закрылся, не видеть чтобы. И так его
жалко стало, и Домна Панферовна стала махать и плакаться, и богомольцы
стали подходить. И тут Федя заплакал и упал на коленки перед нами - и всех
тут перепугал. Говорит, в слезах:
- Это от меня пошел грех, я вас смутил-расстроил... земляничку
собирал, с того и разговор был давеча... а у меня греха в мыслях не
было... простите меня, грешного, а то тяжело мне!..
И - бух! - Горкину в ноги. Стали его подымать, а он и показывает
рукой вперед:
- Вот какой пример жизни!..
Глядим - а меж лесочками, как раз где белая дорога идет,
колокольня-Троица стоит, наполовину видно,- будто в лесу игрушка. И
говорит Федя:
- Вот, перед Преподобным, простите меня, грешного!
Так это нас растрогало - как чудо! Будто из лесу-то сам Преподобный
на нас глядит, Троица-то его. И стали все тут креститься на колоколенку, и
просить прощенья у всех, и в ноги друг дружке кланяться, перед говеньем. А
тут еще богомольцы поодаль были. Узнали потом, почему мы друг дружке
кланялись, и говорят:
- Правильные вы, глядеть на вас радостно. А то думалось, как
парень-то упал,- вора, никак, поймали, старичка,
что ли, обокрал, босой-то, ишь как прощенья просит! А вы вон какие
правильные.
Позадержались так-то, а Кривая пошла себе, насилу-то мы ее догнали.
А тут уж и Посад виден, и Лавра вся открывается, со всеми куполами и
стенами. А на розовой колокольне и столбики стали обозначаться, и колокола
в пролетах. И не купол на колокольне, а большая золотая чаша, и течет в
нее будто золото от креста, и видно уже часы и стрелки. И городом уж
запахло, дымком от кузниц.
Горкин говорит - сейчас первым делом Аксенова надо разыскать, свой
дом у него в Посаде -
...Закладка в соц.сетях
