Жанр: История
Богдан Хмельницкий
...перемерли от голода!
Наконец, подъехал к окопам и сам Хмельницкий.
- Не губите себя, панове! - закричал он. Я вам зла не желаю, пришлите
кого-нибудь для переговоров, да поскорее, пока не двинулись на вас татары.
Потоцкий собрал в своей палатке совет.
- Что делать, панове? - спросил он.
- Что тут делать, - заговорили паны, - надо посылать кого-нибудь для
переговоров. Того и гляди нагрянут татары, а от них нечего ждать спасения.
- Кого же послать?
- Позвольте мне ехать, панове! - вызвался Чарнецкий. - Я надеюсь
уговорить Хмельницкого и склонить его на выгодные условия.
- Смотрите, смотрите! Посол едет! - пронеслось по казацкому табору,
когда Чарнецкий в сопровождении трубача, с белым значком приблизился к
стоянке казаков.
Кто-то затянул шутовскую песню о ляхах, но Хмельницкий, вышедший из
палатки, грозно сверкнул очами на столпившихся казаков и велел им
разойтись. - Милости прошу, пан Чарнецкий! - приветливо встретил он посла.
- Рад видеть у себя дорого гостя. Прошу не побрезговать на угощении, -
прибавил он, вводя его в палатку, - мы живем по походному, по-казацки. Но
от горилки пан, как храбрый воин, не откажется?
В палатку набралось несколько знатных казаков и началось угощение.
- Не лучше ли нам приступить к делу? - возразил Чарнецкий.
- Поспеем еще, - успокаивал Богдан.
- Други и товарищи! - обратился он к казакам. - Будем чествовать
храброго вождя и знаменитого вояку.
Чарки загремели, всякий спешил сказать что-либо приятное Чарнецкому.
Но лишь только он заикался о переговорах, его тотчас же перебивали и
заговаривали о другом. В самом разгаре пира Богдан потихоньку сделал знак
Брыкалку и вместе с ним вышел из палатки.
- Сейчас же скачи к Туга-Бею! - сказал он. - Сообщи ему все, скажи,
что посол польский сидит у меня, и я его не выпущу, затяну переговоры, как
можно дольше, на сутки, на двое, а он тем временем, чтобы не дремал. Когда
я поляков выпущу из лагеря, пусть идет за ними следом и расправится, как
знает.
Брыкалок поскакал к мурзе, а Богдан вернулся к пирующим и снова стал
угощать Чарнецкого. До поздней ночи продолжался пир. Чарнецкий не решился
заговорить о деле и оставил эти переговоры до утра.
На другой день он вошел к Хмельницкому. На столе снова стояли горилка
и закуска.
- Не угодно ли пану опохмелиться? - предложил Богдан.
- Нет, уж благодарю, пан Богдан, в другой раз, а теперь поговорим о
деле, - настойчиво возразил Чарнецкий.
- Поговорим, поговорим, пане, отчего же не поговорить, - небрежно
отвечал Хмельницкий. - Чего же собственно пан желает?
- Пан Богдан знает, что я прислан для переговоров. Какие условия ему
угодно поставить нашему войску?
- Какая же мне необходимость ставить условия? Да и как я могу с паном
Чарнецким толковать о делах казацких, когда в польском лагере нет ни
сенатора, ни уполномоченного от сейма? Кому я заявлю наши претензии и
объясню причины, побудившие казаков взяться за оружие?
- Но тогда зачем же пан требовал кого-нибудь для переговоров? - с
досадой возразил Чарнецкий.
- Мне жаль вас, панове! - с лукавой улыбкой сказал Хмельницкий,
потрепав Чарнецкого по плечу. - Что будет, если придет Туга-бей? Мне татар
не сдержать, они ляхов разгромят...
- Чего же пан хочет от нас? - спросил Чарнецкий.
- Немногого! - отвечал Хмельницкий. - Отдайте нам пушки и тогда идите
с Богом домой.
Чарнецкий задумался.
- Не знаю, - отвечал он нерешительно, - я передам это требование
панам...
- О, пану Чарнецкому нечего беспокоится, я могу отправить в польский
лагерь казаков.
- Но почему же? - с удивлением спросил Чарнецкий. - Я не пленник.
- Пан посол понимает, что в польском лагере есть казацкие заложники.
Кто мне поручится, что они невредимо возвратятся в табор?
Чарнецкий закусил губу и нетерпеливо схватился за эфес шпаги.
- Пан Хмельницкий имеет дело с благородным шляхетством!
- Не горячись, пан посол! - со смехом отвечал Хмельницкий. - Ничего
нет мудреного, что казаки не доверяют панам: благородное шляхетство
достаточно их обманывало.
Чарнецкий сдержался и замолчал, а Хмельницкий позвал нескольких
казаков и послал их с предложением в польский лагерь.
Панам некогда было раздумывать, они то и дело ждали, что нагрянут
татары, и готовы были выполнить всякое условие, лишь бы выиграть время и
отступить.
- Дайте клятву, что вы не обманете нас! - сказал Потоцкий казацким
послам.
Казаки поклялись. Тогда Потоцкий отдал приказ отвезти пушки в
казацкий табор и возвратить заложников. Казаки с триумфом встретили
военную добычу и устроили по этому поводу пир.
- Вот так славно! - говорили они. - Из наших пяти одна лопнула, а тут
вдруг нежданно, негаданно взамен целых двенадцать приехало; пригодятся нам
ляхов же бить.
Увидав возвратившихся заложников, Чарнецкий стал Хмельницкого
отпустить его.
- Разве худо пану послу живется у меня? - с улыбкой возразил
Хмельницкий, - прошу его еще у нас погостить: он слишком опасный для меня
соперник: в польском лагере обойдутся и без него.
Чарнецкому ничего не оставалось делать, как покориться своей участи,
но о смутно надеялся, что паны потребуют его возвращения у Богдана.
Надежда эта оказалась тщетной. Паны рады были поскорей убраться: живо
снялись с лагеря и собрались в обратный путь.
Брыкалок вернулся от Тугай-бея.
- Ну, что, с какими вестями? - спросил его Хмельницкий.
- Тугай-бей стоит наготове и в ночь двинется по пятам.
- Хорошо! - проговорил Хмельницкий. - Теперь ты мне исполни другое
поручение. Знаешь ты яр, что лежит за двадцать верст отсюда.
- Это "Княжьи бараки"? Как не знать!
- Ну так выбери ловких казаков человек двадцать, скачите туда в
объезд, наройте рвов на дороге, набросайте деревьев и каменьев и ждите в
засаде.
Отпустив Брыкалка, Хмельницкий распорядился сняться с табора и
двинуться следом за поляками.
На другой день поляки подошли к лесистому яру "Княжьи Байраки". Не
успели они войти в лес, как сзади послышались крики: "Алла", и появились
целые тучи татар. Среди поляков произошло смятение.
- Измена, предательство! - кричали все.
Лошади под тучами стрел метались, падали; тяжелые возы вязли в
болотистом грунте, и их невозможно было перетащить через лесистые буерки,
тем более, что всюду по дороге лежали деревья, каменья, нагроможденные
искусными руками казаков. Польские пушки не остались при этом без дела.
Татары взяли их у казаков и направили против поляков. Полнейший беспорядок
царствовал в польском отряде. Одни кричали:
- Сдавайтесь, панове!
Другие бежали вперед, вязли в грязи, спотыкались, падали, третьи
теряли всякое присутствие духа, стояли в бездействии, опустив руки.
Потоцкий был ранен в грудь, но он не терял мужества.
- Панове, - кричал он, стараясь ободрить растерявшихся воинов, - не
посрамим себя, не сдадимся врагу, лучше честная смерть в бою, будем
защищаться до последней капли крови!
Около него собралась кучка храбрецов; они поспешно стали копать
укрепление, набросали деревьев, каменьев, насыпали вал в виде
четырехугольника и стали отбиваться саблями.
Несколько времени продолжалась эта упорная защита; но, наконец,
сильный натиск татар сломил сопротивление осажденных; со всех сторон
ворвавшись в укрепление, они сошлись в середине четырехугольника. Потоцкий
истекал кровью, в пылу битвы он не замечал нанесенных ему ран и теперь,
умирающий, был взят в плен. Вслед за тем все оставшиеся в живых положили
оружие. Между ними были Шемберк и Сапега.
- Добро пожаловать, панове! - встретил их Хмельницкий. - Пан комисар,
верно, не рассчитывал быть моим пленником?
- Что делать, пан Богдан, - отвечал Шемберк, - счастье на войне
изменчиво.
- Счастье потому оставило ляхов, что паны не хотели жить в мире с
казаками-молодцами, им лучше было ладить с жидами-разбойниками, а вот
теперь придется ладить с татарами, - сказал Богдан и отошел от пленников.
Умирающий Потоцкий всю ночь метался в бреду; под утро, когда войско
двинулось дальше в степь, он пришел в себя, но чувствовал себя очень
плохо.
- Бедный, бедный пане Степане, - говорили вокруг него казаки, - не
попал ты на Запорожье, не нашел, видно, шляху (дороги).
Но сквозь насмешки чувствовалось искренне сочувствие к молодому
герою, так рано прощавшемуся с жизнью. Его бледное страдальческое лицо уже
носило на себе печать смерти.
- Мне худо, - прошептал он, наконец, - остановите повозку... Снимите
меня на землю...
Казаки исполнили его желание.
- Чарнецкого... - проговорил он.
Привели пана Чарнецкого. Со слезами на глазах стоял над ним старый
воин и, опустив голову, прислушивался к последним словам умирающего.
- Скажите... отцу... - шептал тот, - скажите... что я... как
рыцарь...
Голос его прервался, смерть сделала свое дело.
Чарнецкий молча нагнулся над ним, поцеловал его в лоб и закрыл ему
глаза.
- Бедный юноша, - проговорил он тихо, - пока есть во мне хоть капля
крови, я буду мстить за тебя, как за родного сына. Лишь бы избавиться от
этой позорной неволи, - прибавил он, уходя за своими сторожами.
- Пане Богдане, - проговорил Ивашко на одном из привалов, просовывая
голову в дверь походной палатки, - тебя хочет видеть один из пленных
шляхтичей.
- Кто такой?
- Он называет себя Иваном Выговским.
- Приведи! Посмотрим, что ему нужно.
Вошел приземистый, юркий, не старый еще человек, с чрезвычайно
подвижным лицом и быстрыми, проницательными глазами. Он упал на колени
перед Хмельницким.
- Прошу у пана гетмана, - проговорил он, - одной милости...
- Что угодно пану? - холодно спросил Богдан.
- Прошу пана взять меня к себе на службу, я могу ему быть полезен,
как писарь.
Богдан с удивлением оглянул его. Ему действительно недоставало
человека, сведущего в письме, и он еще недавно сетовал на то, что
приходится вести самому всю обширную переписку. Однако, природное
недоверие взяло верх, и он проговорил:
- Пан Выговский слишком многого просит; сделать ни с того ни с сего
пленного шляхтича своим писцом, то есть поверенным всех своих дел - это
было бы слишком опрометчиво с моей стороны.
- Пан гетман может убедиться в моем чистосердечном желании ему
служить. Он может возложить на меня какие ему угодно поручения, в виде
искуса; если я изменю своему слову, он потеряет только одного ничтожного,
никому неизвестного пленного, а если окажусь преданным, приобретет
толкового и знающего писаря.
Богдан подумал.
- У пана, кажется, дельная голова на плечах, - сказал он, наконец. -
Посмотрим, испытание же я назначаю вот какое: пан получает свободу и
отправляется в Чигирин в качестве одного из стражников при пленных панах.
Там он подготовит город к сдаче и в то же время соберет мне вести о
Чаплинском и его жене; пани Марину повидает лично, передаст ей мое письмо,
конечно, тайно, а затем ответ от нее получит устный и воротится сюда, ко
мне.
- Понимаю, пан гетман, и постараюсь исполнить все в точности. Прошу
пана верить, что я провижу вдали его славу, - прибавил он, - и что мне
гораздо выгоднее служить ему, чем тянуть на панскую сторону.
- Хорошо, увидим, увидим! - отвечал Хмельницкий.
Он подозвал дежурного казака и велел объявить страже, что отныне
пленник Выговский свободен и назначается тоже одним из стражников при
обозе, отправляющемся с пленными в Чигирин.
Выговский отвесил низкий поклон и, высоко подняв голову, вышел из
гетманской палатки. Он уже чувствовал себя будущей правой рукой
Хмельницкого и заранее предвкушал свое могущество.
15. КОРСУН
Гей Потоцкий, Потоцкий,
Маешь собi розум жiноцький:
Не годишся-ж ти воiвати?
Лучче-ж тебе до пана
Хмельницького оддати,
Сироi кобылини жовати,
Або житнеi соломахи бузиновим
молоком запивати!
В тот самый день, когда молодой Потоцкий умер в степи, отец его,
коронный гетман, пировал в Черкасах. К нему приехало несколько новых
отрядов, и паны военачальники в складчину задали пир приехавшим. Жолнерам
выкатили бочки с вином; шумные песни огласили воздух бесшабашным весельем.
В обширной палатке пана Корецкого, убранной дорогими тканями, за
ярко-освещенным столом, покрытым массивной серебряной посудой, сидело все
начальство. Вино, мед, пиво лились рекою, бесчисленные кубки переходили из
рук в руки, тосты следовали один за другим. Паны оживились и в своих речах
владели уже всем Запорожьем, надолго усмирили смуту хлопов, захватили и
бывшего войскового писаря, дерзнувшего померятся силами с могущественным
шляхетством. Пан коронный гетман громко уверял всех, что они скоро увидят
Богдана на виселице; пан Калиновский молча и угрюмо прихлебывал из своего
кубка, слушая хвастливые речи. Подвижное лицо его давно уже подергивалось,
и он стучал ногою об пол, чтобы подавить свое волнение. Наконец, он не мог
больше выносить всеобщего хвастовства и проговорил:
- Однако, пану коронному гетману не кажется странным, что до сих пор
о посланном нами отряде нет ни слуху, ни духу? Если бы пан Степан одержал
победу, он, наверное, известил бы об этом.
Пан Потоцкий вспыхнул.
- Пан польный гетман полагает, что пан Степан побежден этим беглым
казаком? Да разве это возможно, разве горсть запорожцев может быть страшна
регулярному войску?
- Но почему же нет известий о подвигах регулярного войска? - с
иронией спросил Калиновский.
Пан Потоцкий пожал плечами.
- Что-ж! Известия всегда могут запоздать... Вот увидите, наши храбрые
войска скоро возвратятся и привезут с собой целые возы добычи, не говоря
уже о пленниках...
- Однако, - заметил Калиновский, все более и более горячась, - чем
мечтать о будущих пленниках и добыче, пану гетману следовало бы на всякий
случай двинуть в степь войско навстречу посланному отряду...
- Напрасно пан Калиновский вмешивается не в свое дело! - возразил
раздраженно Потоцкий. - Я сам знаю, что мне надо делать. Куда,
спрашивается, я потащу такое войско, когда мы и путей хорошенько не знаем,
а на казаков надежда плохая. Пан слышал, что писал канцлер от имени
короля? Король не дает своего разрешения на войну с казаками. Как же
польный гетман желает, чтобы я ослушался его воли?
- Король ошибается так же, как ошибается и коронный гетман, -
запальчиво проговорил Калиновский. - Он полагает, что одного его
присутствия достаточно для усмирения мятежа; он надеется, что Хмельницкий
расчувствуется и падет к его ногам с мольбой о прощении... Как же,
дожидайтесь... Я полагаю, что у этого мятежного казака уже теперь войска
вдвое больше, чем у нас... И поверьте мне, каждый из русских хлопов знает
гораздо больше нас, что происходит в степи, только все они рты позакрыли и
смотрят на нас волками...
- Интересно мне было бы знать, чего пан польный гетман от меня хочет?
Я сегодня в духе и не буду ему противоречить.
- Чего я хочу? - переспросил Калиновский. - Прошу разослать хотя
небольшие партии в степь, пусть они разузнают, что там делается, пусть
увидят, насколько распространился мятеж. Они убедят вас, по крайней мере,
что не все так спокойно, как кажется.
- Пан польный гетман опоздал со своим предложением, я уже выслал
несколько отрядов в разные стороны. Они добудут нам языка...
- Дай-то Боже! - угрюмо проговорил Калиновский.
Он при этом сердито оттолкнул от себя чарку, так что она
опрокинулась.
- И что пану за охота так мрачно смотреть на дело? - вмешался
Корецкий с любезной улыбкой. - Нам здесь так хорошо и весело живется...
Зачем заранее стращать всякими невзгодами?.. Прошу позволения предложить
тост за благополучное окончание похода нашего молодого воина, пана
Степана! - прибавил он, высоко подымая свой кубок.
В эту минуту стоявший за Корецким шляхтич неловко повернулся,
подтолкнул поднятую руку, кубок выскользнул у Корецкого из пальцев и с
шумом покатился по полу. Произошло замешательство, всем стало неловко...
Потоцкий побледнел и закусил губу; неловкий шляхтич бросился за другим
кубком... Тост прошел вяло, веселое расположение духа сразу всех
оставило...
Вдруг полы палатки распахнулись, и на пороге появился запыленный,
изнемогающий от усталости драгун. Появление его было до такой степени
неожиданным, что паны растерялись и не знали, о чем его спрашивать. Солдат
стоял молча, бледный, изнуренный, обводя блуждающим взором собрание.
Первым нашелся Калиновский.
- Откуда ты? - спросил он драгуна.
- Из лагеря, из-под Желтых вод, - отвечал солдат.
Все обступили его.
- Говори скорее, было ли сражение, велика ли добыча, взят ли
Хмельницкий? - посыпались на него вопросы.
Солдат с отчаяньем махнул рукой.
- Все погибло, - отвечал он, - наши в опасности... Регистровые
изменили... Драгуны тоже... Не один я бежал, много бежало... Я бы и не
бежал, да думал, что лучше принести вам весть, чтобы вы послали помощь...
Паны молчали и недоверчиво посматривали на драгуна. Все, что он
говорил, казалось им до такой степени невероятным, что они никак не могли
поверить ему. Только один Калиновский, по-видимому, с полным доверием
слушал его рассказ и, наконец, сказал:
- Пан гетман видит, я был прав!
- Это мы еще проверим! - ответил Потоцкий. - Ты, кажется, русский? -
обратился он к драгуну.
- Русский, пан гетман, - отвечал солдат.
- Ну, так ты лжешь! - крикнул Потоцкий. - Ты подослан казаками; вам
хочется выманить нас отсюда. Ведите его в тюрьму! - крикнул он слугам.
- Смилуйтесь, пан гетман! - завопил драгун. - Я не изменник, я едва
дотащился сюда...
- Под стражу, под стражу его! - закричали паны. - Как это возможно,
чтобы из всего войска ушел только один, да и тот пешком... Он говорит, что
бежали многие, где же они? Нет, это, наверное, изменник.
Калиновский молча качал головой. Слуги схватили драгуна и увели его.
Паны долго еще шумели и спорили, строя различные предположения
относительно появившегося шпиона. Только поздно за полночь все разошлись
по своим палаткам.
Прошло несколько дней, и стали возвращаться партии, разосланные на
разведки. Дальше всех заехал пан Гдешинский, и то, что паны от него
услыхали, далеко их не успокоило.
- На несколько миль кругом все опустело, - рассказывал он, - повсюду
мы встречали шайки вооруженных людей, в каждом местечке, в каждой
деревушке заготовлены припасы. Очевидно, что хлопы попрятались и ждут
удобного момента, чтобы перерезать всех панов.
- Пан коронный гетман! - проговорил Калиновский. - Будешь ли ты и
теперь медлить?
На этот раз и остальные паны поддержали Калиновского. Потоцкий должен
был двинуться вперед, в степь. Он выслал несколько отрядов, но, к великому
удивлению, они точно в воду канули. Калиновский и несколько панов,
поддерживавших его, умоляли гетмана двигаться быстрее.
- Я и то раскаиваюсь, что послушал панов начальников и выступил в
такой недостойный поход. Против кого идем мы с такой силой? Против хлопов.
Да их бы следовало плетьми разогнать, а не оружием...
Но не успел он договорить своей речи, как несколько жолнеров подвели
к нему тяжело раненого шляхтича, едва державшегося на ногах.
Это случилось во время одной из стоянок и все начальство было в
сборе, все ожидали приказаний коронного гетмана для следующего дня.
Появление раненого всех взволновало; это был уже не русский, не солдат,
его словам можно было вполне поверить, и все затаили дыхание, ожидая, что
он скажет.
- Откуда ты? - спросил Потоцкий.
- Бога ради вина... - задыхаясь, проговорил шляхтич.
Несколько человек бросились к столу, где стояли вина и закуски. Выпив
залпом чарку, раненый немного ожил и начал свой рассказ:
- Все войско погибло... И казаки, и драгуны изменили... Обоз взят...
Шемберк, Чарнецкий, Сапега и много других доблестных воинов в плену... А
сын твой... голос шляхтича задрожал, он, видимо, боролся с необходимостью
передать такую печальную весть отцу.
- Говори скорее! - торопил Потоцкий.
- Он тоже взят в плен, - проговорил шляхтич, переводя дух...
- Значит, жив? - радостно спросил Потоцкий.
- Был жив, когда я бежал... но теперь, наверно, душа его на небе... Я
оставил его умирающим...
Потоцкий зашатался и схватился за спинку кресла. Паны побледнели и с
минуту продолжалось тяжелое молчание.
- О, сын мой" - воскликнул Потоцкий, - на то ли ты принял начальство,
чтобы булаву променять на могильный заступ?
Глухие рыдания вырвались из его груди, у всех на глазах стояли слезы.
- Далеко ли неприятельское войско? - спрашивали раненого.
- Близко, близко! - говорил раненый, с содроганием оглядываясь, как
будто он уже видел неприятеля за собой. - Я едва ушел от них. Через
несколько дней они будут здесь, их много и татары с ними...
Потоцкий собрал совет. С вытянутыми, печальными лицами сидели паны и
не знали, что посоветовать.
- Наполовину наше войско состоит из хлопов, - говорили они. - Как
увидят Хмельницкого с силой казацкой, либо убегут, либо перейдут на его
сторону.
- Об этом надо было думать раньше, - запальчиво возразил Калиновский,
- не следовало давать Хмельницкому усилиться, надо было двинуться в поле
во-время; теперь же у нас одно спасение - запастись мужеством и идти
дальше вперед на врага...
Если бы Калиновский не посоветовал идти вперед, Потоцкий и сам
поспешил бы сразиться с убийцей своего сына, но теперь он ни за что не
хотел согласиться с польным гетманом и настаивал на необходимости
держаться на месте.
- Не пойду в степь, - упрямо говорил он, - пусть вся сила татарская
придет сюда, войска у меня достаточно, а с казаками мне воевать не
впервой...
- Не устоять нашему войску против казаков и татар, - возразил
Корецкий, нам придется отступать в виду неприятеля, по голой степи... Если
это отступление затянется, мы умрем с голоду. Не благоразумнее ли теперь
уже отодвинуться к городам, чтобы не иметь недостатка в припасах?
Мнение Корецкого было поддержано большинством панов. Потоцкий,
разгоряченный в начале заседания горилкой, - он ею заливал горе по сыне, -
теперь значительно поостыл и согласился с мнением большинства.
- По мне хоть бы и отступить, лишь бы вперед на идти.
Калиновский топнул ногой с досады и проворчал какое-то проклятие.
- Пан гетман, как старуха на базаре, двадцать раз меняет свое
мнение...
- А пан Калиновский - выскочка, суется туда, где его не спрашивают, -
отпарировал Потоцкий. - Ваше дело исполнять мои приказания.
- Пусть меня повесят, если я с этих пор исполню хоть одно нелепое
гетманское приказание! - прокричал Калиновский, с шумов выходя из палатки.
- И повесят! - послал ему в след Потоцкий, побагровев от гнева.
Войску отдан был приказ готовиться к обратному походу, а Гдешинского
послали снова на разведку.
Через три дня, когда Потоцкий стоял у Корсуна, Гдешинский вернулся и
объявил, что Хмельницкий с Тугай-беем уже переправились через Тясмин и
находятся верстах в сорока от Корсуна. Потоцкий решился дать сражение, так
как другого исхода не было. Войско засуетилось, нашли какие-то старые
окопы в поле между Корсуном и Стебловым, приготовили насыпи, поставили
пушки... Пан коронный гетман разослал отряды в соседние местечки и хутора,
приказав сжечь их до тла.
- Что делает пан гетман? - возражал Калиновский. - Не затем ли он
двинул сюда войска, чтобы не умереть с голоду, а теперь сам себя лишает
всякой помощи!..
- Жаль, что я не спрашиваю советов пана Калиновского, - гордо отвечал
гетман и, обращаясь к начальникам отрядов, ожидавшим его приказаний,
прибавил, - не жалеть никого и ничего, все русское жечь, резать, вешать и
расстреливать! Эти презренные хлопы только и ждут пристать к Хмельницкому;
чем больше мы их уничтожим, тем лучше...
- Да посмотрите же, - горячился Калиновский, - слепота на вас что ли
напала: вы позади себя оставили яры, а впереди у вас возвышенности; вы
сами себя заключили в засаду.
Но Потоцкий ничего не хотел слушать, он даже не удостоил Калиновского
ответом, повернулся и ушел к себе в палатку. Через несколько часов
страшное зрелище предстало перед польским лагерем: все окрестные местечки
и хутора были объяты пламенем: началась страшная бойня, рассвирепевшие
жолнеры истребляли не только мужчин, но даже женщин и детей. Кто мог -
спасался и прятался по оврагам, но таких было немного: за бежавшими
гнались жолнеры, настигали их и предавали мучительной смерти.
В польском же лагере, несмотря на храбрившихся панов, на всех напал
страх, особенно, когда разнеслась весть, что передовой трехтысячный отряд
драгун перешел к Хмельницкому.
- Не будем стоять за панов, - говорили слуги. - Что нам за охота
подставлять свои шеи под казацкие сабли...
Паны не могли этого не слышать и со страхом ожидали приближения
неприятеля.
На другой день утром, в понедельник, показалась на горизонте пыль:
появился Хмельницкий с татарами.
- Гляди, гляди! - указывали один другому жолнеры, - их тут тысяч сто,
если не больше! Перебьют они нас, а кого не убьют, татары захватят в плен.
На самом деле казаков было только пятнадцать тысяч, не считая четырех
тысяч татар Тугай-бея. В первый день Хмельницкий не хотел давать
решительного сражения. Татары несколько раз брос
...Закладка в соц.сетях
