Жанр: История
Богдан Хмельницкий
...тою пана старосты. Ему было немного досадно на
Хмельницкого, что тот не уведомил его о раде и о результатах переговоров
со старшинами казацкими.
"А еще обещал все делить пополам! - рассуждал он сам с собой. -
Начинает же с того, что действует, ни слова не сказавши. Да постой,
приятель, я с тобой еще сыграю штуку. Мне из-за тебя своей головой не
жертвовать; надо ухитриться так вывернуться, чтобы перед панами остаться
чистым. Да и кто знает, такая ли сила Хмельницкий? Сегодня - Хмельницкий,
завтра - Пешта, а послезавтра - Кречовский; кого ни поставь во главе, все
тоже будет, панам на этот раз несдобровать..."
На другой день рано утром Кречовский послал записку к Богдану. В ней
он уведомлял, что если кум желает выгодно продать своего коня, о чем пан
случайно услышал, то он может привести его на ярмарку в город Бужин;
Покупателем, может быть, будет сам пан староста. Казаку, посланному с
письмом, никаких других поручений не было дано, а на все вопросы Богдана
он лаконически отвечал:
- Не знаю.
Настала ярмарка. Богдан с конем стоял в стороне и ждал обещанного
покупщика, как вдруг его окружили жолнеры пана Конецпольского с Кречовским
во главе. В первую минуту Богдан даже не понял, в чем дело, и собирался
было здороваться с ним; но тот ему объявил, что арестует его по приказу
пана старосты.
- Что это значит, пан Кречовский! - удивился Богдан, - не сам ли
полковник писал, что пан староста желает купить у меня коня? Что это за
шутки?
- Не всякому слуху можно верить, пан Хмельницкий, - с иронией заметил
Кречовский. - Я думал, что пан Зиновий менее доверчив. Впрочем, куманек, -
прибавил он тихо, искоса поглядывая на жолнеров, ехавших в некотором
отдалении, - не слишком кручинься, я тебя как-нибудь выручу, только держи
себя умненько с панами: тебе сделают строжайший допрос.
Пан староста ожидал своего узника в канцелярии. Кроме него был там и
казацкий комисар Шембек, не то немецкого, не то еврейского происхождения,
сухой, строгий, невозмутимый. С комисаром явилось несколько старшин
казацких, и Богдан к своему удивлению увидел, что все это были из
присутствовавших на раде. Писарь приготовился записывать показания.
Комисар начал допрос.
- Богдан Хмельницкий, тебя обвиняют в том, что ты мутишь народ и что
с целью подготовить восстание, ты собирал раду казацкую.
- В первый раз слышу! - отвечал удивленно Богдан. - Кто же меня
обвиняет, и когда я собирал раду и где?
Он так ловко разыграл невинного, что пан Кречовский только
посмеивался себе в ус.
- Кто тебя обвиняет, до этого тебе дела нет, - сказал комисар. - А
раду ты собирал на этих днях в лесу, и на ней присутствовали все
знатнейшие старшины казацкие.
Богдан с притворным удивлением посмотрел на комисара, потом подумал,
как бы что-то припоминая, и, наконец, сказал:
- На днях мы, действительно, со знатными старшинами собирались в
роще, но это была не рада, а приятельская пирушка. Вам известно, что я
прежде был войсковым писарем, у меня осталось много старых знакомств, вот
друзья и пожелали угостить мня. У меня же теперь нет пристанища, в
Чигирине домишко маленький, и пришлось, чтобы попировать с приятелями,
забраться в лес.
- Богдан говорит сущую правду, подтвердил один из казацких старшин,
почтенный благообразный старик, бывший у Шембека, по-видимому, в особом
почете. - Могу вам доложить, пан комисар, что все это так и было, как он
вам рассказывает. Все мы вместе с ним пировали в роще, вот и товарищи то
же скажут. Все мы готовы поклясться, что и слова лишнего сказано не было;
пили да песни пели, какая тут рада.
Остальные старшины подтвердили слова своего товарища, а один из них
еще прибавил:
- Да я и догадываюсь, кто на него донес. Это, верно, Роман Пешта, он
давно с ним не в ладах; пусть-ка он попробует в лицо нам повторить свои
клеветы.
- Видите, панове! - подтвердил Кречовский, обращаясь к старосте и
комисару, - я говорил, что тут дело не ладно. Как бы нам не быть в ответе
за Хмельницкого, к нему, ведь, и сам король благоволит, - добавил он
вполголоса.
- Надо отдать его кому-нибудь на поруки, - сказал комисар, - а все
дело немедленно представить на усмотрение пана коронного гетмана. Только
кто возьмется за ним смотреть?
- Если позволите, - скромно заметить Кречовский, - я готов служить. -
Зиновий Богдан Хмельницкий! - проговорил староста, - мы не можем решить
твое дело помимо коронного гетмана. Пока мы получим его резолюцию, ты
будешь сдан на поруки пану Кречовскому.
Богдан спокойно и с достоинством поклонился.
- Дело мое правое! - сказал он. - Я надеюсь, пан гетман посмотрит на
него беспристрастно.
Кречовский вывел своего узника из канцелярии и в сопровождении
жолнеров они молча доехали до его дома. Полковник, отпустив стражу, ввел
Богдана в свои комнаты.
- Гей, хлопец! - приказал он вошедшему слуге, - подать нам закуску да
вина самого лучшего.
Слуга вышел, а полковник с тонкой усмешкой остановился перед
Богданом.
- Итак, куманек, ты теперь мой пленник! - сказал он ему. - Это тебе в
отместку за то, что действуешь, не посоветовавшись. С тех пор, как приехал
из Варшавы, ко мне носу не показывал. Ты теперь видишь, что и пан
Кречовский на что-нибудь годен, хотя бы, например, на то, чтобы изловить
хитрого пана Богдана.
Хмельницкий молча смотрел на него, не зная, к чему он клонит. Слуга
принес закуску и вино; Кречовский, налив два кубка венгерского, высоко
поднял свой кубок и провозгласил:
- За здоровье будущего украинского гетмана Богдана Хмельницкого!
Желаю пана полного успеха, а главное - всегда так счастливо попадать в
плен, как сегодня. Присядем-ка за закуску да обсудим, как бы тебе всего
безопаснее убраться отсюда подобру-поздорову и ускользнуть из рук пана
коронного гетмана. Он шутить не любит и, конечно, не замедлит прислать
твой смертный приговор.
- А, ведь, я думал, что пан полковник мне изменил. Ты отлично
выдержал свою роль и мог бы еще дурачить меня, сколько тебе угодно.
- Нет, пан будущий гетман, теперь дурачиться некогда, надо тебе
скорее бежать. Сейчас после закуски я дам тебе лучшего коня, а за тобой
пусть едет и сын твой, я его уведомлю. Сделаем мы все это ловко, так,
чтобы и я не был в ответе. Я притворюсь выпившим, а ты прикажешь подать
себе коня от моего имени. Пока слуги разберут, в чем дело, ты уже будешь
далеко; я постараюсь покрепче заснуть и не быть в состоянии распорядиться.
Когда пришел ответ от Потоцкого с решительной резолюцией: "немедленно
подвергнуть преступника смертной казни", Богдана и след простыл.
- Как же пан полковник не углядел за узником? - укорял Кречовского
староста.
- Вот поди же, пан староста, - с самым невинным выражением отвечал
тот, разводя руками. - Я, признаться сказать, лишнее выпил, да и
сплоховал, не углядел, а он на коня и был таков!...
- Зачем же пан полковник его не запер?
- Я думал, что лучше держать его на глазах. Если бы только не это
вино, то он не ушел бы от меня.
Пан Конецпольский махнул только рукой и досадливо проговорил:
- И везет же этому Хмельницкому, второй раз из-под ареста уходит.
11. ЗАПОРОЖСКАЯ СЕЧЬ
Гей друзi-молодцi
Братья казаки запорозцi
Добре знайте, барзо гадайте,
И з ляхами пиво варити зачинайте!
В тот год стояла зима чрезвычайно теплая, какой старожилы не
запомнили. Снег едва выпал и тотчас же стаял. В воздухе веяло теплом,
несмотря на то, что было начало декабря, многие степные ручейки и речки
вовсе не замерзали, а сама степь покрылась топкой грязью. Обычный путь
пролегавший в Запорожье, так называемы "Черный шлях", представлял одну
сплошную жидкую массу. Бесконечной лентой тянулась она по оврагам и
долинам, взбиралась на небольшие холмы и кряжи, терялась то там, то здесь
в топких болотах.
Богдан медленно двигался по этому пути с небольшой кучкой вооруженных
людей, человек в тридцать. Измена Романа Пешты научила его быть осторожнее
в выборе, и теперь он ограничился самыми надежными сотоварищами. В числе
их были Тимош, сын Богдана, Ивашко, Брыкалок, татарченок Саип, чрезвычайно
гордившийся данным ему конем и оружием.
Путешествие по черному шляху представлялось далеко не безопасным; то
приходилось сворачивать в сторону, наткнувшись на татарский отряд, то
встречаться с далеко ненадежными гайдамаками, выехавшими на добычу, то
ускользать от польских жолнеров, высланных Потоцким для поимки Богдана.
Наконец 11 декабря они подъехали к Сечи и в нерешимости остановились,
раздумывая, что удобнее: прямо ли проехать к кошевому или отправиться
сперва к Довгуну, жившему не в курене, а на острове Томаковке, и у него
отдохнуть от утомительной дороги. Ивашко настаивал на последнем:
- Нам всем надо отдохнуть, батько! А как в Сечь заедешь, закрутишься,
и домой не пустят.
- Эх, ты, хлопец! - смеялся Богдан, - хочется тебе своим хозяйством
похвастать... Еще успеешь! Мне непременно надо кошевого повидать. Всего
лучше вот что, - прибавил он, подумав, - ты отправишься с гостями к себе
домой и, как хороший хозяин, позаботишься о нашем продовольствии, а я один
проеду к кошевому. Это будет незаметнее. К вечеру подъеду и я... Только
смотри, чтобы все было исправно, - погрозил он, - ты мне своими
пчельниками хвастал, так угости медком, да чтобы и горилка была...
- Все будет, батько! - весело ответил Ивашко, молодецки заламывая
набекрень кобуру с бобровой опушкой.
Маленький отряд разделился. Хмельницкий поехал на майдан, где
расположены были курени, а Ивашко с остальными спутниками отправился к
перевозу.
Было воскресное утро. Запорожцы только что отслушали обедню и толпами
валили в предместье. Жиды уже открыли шинки, а мелкие торговцы сидели в
маленьких курных лавчонках и продавали всевозможные ткани, оружие,
безделушки, съестное, в особенности же множество калачей и баранок. Тут
сновали армяне с перекинутыми через плечо "шалевыми пасами", т.е. широкими
шелковыми поясами, затканными на каждую четверть серебряными и золотыми
нитками. Расположился и грек, продававший рубахи-сороки из толстого
холста, украшенные шелковый стежкой в узоре, и всякие кафтаны, шелковые,
парчовые, суконные, новые и поношенные, добытые во время казацких набегов;
свиты с разрезными рукавами и с кобеняком, т.е. капюшоном сзади. В
маленькой лавчонке еврей продавал оружие: самопалы, ножи отточенные с
обеих сторон, пистолеты, сабли, кольчуги. Валах торговал вином, сухими
фруктами и сушеной рыбой; татарин - кожами и шкурами, преимущественно
лошадиными. Все это лепилось главным образом в куренных лавках, между тем
как гостиные лавки, не находившиеся под покровительством куреней, стояли
по большей части запертыми, мало кто решался их занять, боясь казацких
насилий во время беспорядков в Сечи.
Хмельницкий приостановил коня и задумчиво смотрел на пеструю толпу,
рассыпавшуюся между возами и лавчонками по базарной площади. Торговля,
по-видимому, шла плохо: время стояло глухое, Сечь прожилась и пропилась;
запорожцы бродили оборванные, угрюмые, не обращали внимание на
предлагаемые им товары, раздумывая, чтобы им еще спустить в одном из
тридцати восьми шинков. Жиды-шинкари принимали все, что им приносили,
начиная с лишнего оружия и кончая самой поношенной одеждой. У возов и
ларей с калачами тоже толпилось много народу, это были по большей части
поссорившиеся, имевшие какое-либо дело до своего начальства и запасавшиеся
хлебом-солью. Среди этого люда толпились бандуристы, кобзари, дудари и
скрипачи; кое-где образовались группы танцующих.
Проехав базарную площадь, Хмельницкий направился к высоким башенным
воротам земляного вала, окружавшего майдан (площадь). Внутри земляного
вала двумя полукругами располагались курени, носившие названия различных
городов Украины. Одно полукружие называлось верхними куренями, другое -
нижними. Между верхними куренями возвышался дом совета. Там собирались на
совещание атаманы и кошевой. Тут же рядом в одном из куреней помещалась
квартира кошевого. Хмельницкий подъехал к крыльцу, отдал коня казаку и
вошел в курень. Его встретил пожилой благообразный казак с длинными седыми
усами и черным чубом с проседью.
- Добро пожаловать, пане Богдане, - приветствовал он Хмельницкого,
пытливо посматривая на него своими проницательными глазками. - Откуда и
куда путь держишь?
Хмельницкий отвесил кошевому низкий поклон, помолился на образа и,
усевшись с хозяином на широкую лавку, не торопясь проговорил:
- Еду из Украйны, где меня опозорили и выгнали, хочу искать и суда, и
расправы у запорожцев, в ваши руки предаю и душу, и тело.
Кошевой, помолчав, ответил:
- Слухи до меня уже доходили, но я им не верил. Неужто вправду отняли
у тебя все и убили твоего сына?
- Правда, все правда! - с горечью подтвердил Хмельницкий.
- Что же ты думаешь делать и какой помощи ждешь от нас?
- Думаю, что ты по старой дружбе не откажешь поднять запорожскую
силу...
- Поднять запорожцев не трудно, - в раздумье проговорил кошевой, - и
теперь самое время; пойдут на кого угодно, лишь бы не сидеть, сложа
руки... Но дело это нескорое, все теперь поразбрелись, в Сечи и трех тысяч
не наберется, надо кликнуть клич, а как огласишь такое дело, оно не
выгорит... Подле самого Запорожья сидит польская залога: пятьсот
регистровых казаков да триста жолнеров... Я думаю, что пан коронный гетман
уже послал к ним гонца, и они тебя как красного зверя выследят...
- Это все я уже обдумал, друже, - возразил Богдан. - В Сечи у вас я
не остановлюсь, буду жить у Довгуна на Томаковке... А ты не разглашай
нашего дела, собирай людей потихоньку да помаленьку... Потом я думаю
проехать и в Крым, к хану, буду просить у него помощи.
- Верю тебе, пане Богдане! Если ты затеял дело, то и обдумал его.
Постараюсь исполнить то, о чем ты просишь... Месяца два-три на это
потребуется. А пока будешь жить у нас, вот тебе мой совет: опасайся
всякого, держись в стороне, от залоги и старайся выиграть время.
Хмельницкий распрощался с кошевым и отправился к Ивашку. Через
несколько часов он уже был в скромном жилье молодого казака, притаившемся
в углу острова в густом лесу. Довгун устроился хозяйственно: во время его
отсутствия другой казак смотрел за пчелами, за хатой и кормил пару
запасных коней. Богдана ждало целое пиршество. Кроме обычной соломаты, на
столе была и тетеря, т.е. рыба, сваренная с жидкой просяной кашей, и
калачи, и свежий мед, и даже две бутылки венгерского; недоставало только
мяса, но его заказывали заранее, и хозяин извинился, что не может
попотчевать своего дорого гостя жарким. Приехавшие с Хмельницким казака
расположились в просторном сарае; Богдана Довгун поместил в своей хате,
сам же перебрался на ветхий чердачок.
Так прошло несколько дней и, по-видимому, все было спокойно, но из
осторожности Богдан посылал то того, то другого из более ловких казаков на
разведки. Как-то раз утром отправился Брыкалок. Часа через два он вернулся
обратно и поспешно вошел в горницу Богдана.
- Не ладно дело, батько, - проговорил он. Пан коронный гетман узнал,
что ты в Сечи, он приказал залоге тебя схватить... Если мы живо не
уберемся отсюда, то всех нас переловят, как кротов в норе.
Через несколько минут все закопошились. Решено было воспользоваться
несколькими лодками, стоявшими в бухте, и спуститься в лиман; коней же
послать сухим путем с кем-нибудь из слуг. У Довгуна были знакомые на
низовых островах, и он рассчитывал хоть на время укрыть там Хмельницкого.
Весь маленький отряд отправился к бухте, разместился в трех больших
лодках с камышовой обшивкой и острыми кормою и носом. Взяли на дорогу
съестных припасов, запаслись оружием и порохом, дружно ударили веслами и
понеслись по только что вскрывшейся реке. Первый день путешествия прошел
благополучно; они остановились в камышах на ночь, а утром тронулись
дальше; в полдень они собирались пристать к берегу и, оставив лодки в
камышах, продолжать путь далее на конях, ожидавших их в условленном месте.
Слуги же приведшие коней, должны были вернуться в Сечь на лодках. Кони
немного запоздали; Хмельницкий решил расположиться на отдых в небольшом
овражке у так называемого зимовника, т.е. сторожа-корчмаря, жившего в
своей маленькой хатке у колодца. Не успели путешественники позавтракать,
как вдали послышался конский топот, и через несколько минут прискакали во
всю прыть слуги с табуном коней, взмыленных, измученных, загнанных.
- Что такое? - в тревоге спросил Хмельницкий.
- Ляхи за нами по пятам гонятся!
Ивашко тотчас же нашелся.
- Нам надо взять в сторону и скрыться в том лесочке, так как теперь
нам от них не ускакать. Мы выиграем время, а как стемнеет, можем
продолжать путь дальше.
Густой лес на краю оврага хорошо укрыл беглецов. След их терялся в
ручье, текшем по оврагу и скрывавшемся за опушкой. Богдан поставил по
опушке несколько сторожевых, они тихо спешились и спрятались за деревьями,
остальные же отошли в глубь, соблюдая всевозможную осторожность. Нельзя
было себе представить, чтобы неприятель не выследил их позиции; но дело
было главным образом в том, чтобы выиграть время и не выдать сразу своей
малочисленности.
Отряд, посланный в догоню за Хмельницким, состоял из пятисот казаков
и трехсот жолнеров. Доехав до оврага, польский отряд выставил разведчиков.
Сперва они поискали следов и, не найдя их, донесли своим начальникам, что,
по-видимому, казаки скрываются в лесу. Тогда вся залога окружила лес и
остановилась в выжидательной позиции, не решаясь напасть. Поляки
совершенно верно рассчитали, что, когда смеркнется, казаки захотят
пробиться дальше. Богдан между тем советовался со своими товарищами.
- Нам нет другого исхода, как попытаться побить поляков их же
оружием. В этой залоге у меня есть несколько доброжелателей между
регистровыми. Надо, во что бы то ни стало, переговорить с ними. Кто из вас
отважится на это?
- Я, батько! - нисколько не задумываясь, вызвался Ивашко.
- И я тоже! - отозвался и Брыкалок.
Нашлись и еще охотники, но Хмельницкий заявил:
- Двоих довольно! Смотрите же, други, - сказал он, обращаясь к обоим
запорожцам, - от вашего уменья зависят наша жизнь и спасение. Будьте мудры
и красноречивы, говорите то, что вам Бог на душу положит.
- Слушаем, батько! - ответили казаки.
К ночи жолнеры выбрали удобную позицию в овраге у ручья, а казакам
приказали оцепить лес и стеречь Хмельницкого. При малейшей попытке его к
бегству они рассчитывали тотчас же быть наготове и во-время поспеть ко
всеобщей схватке. Густая цепь казаков неподвижно стояла настороже с
атаманами во главе, зорко всматриваясь в темноту ночи. Вдруг недалеко от
одного из атаманов в овраге раздалось глухое, едва слышное: "гук-гук!"
Окрик этот слишком был знаком казацкому уху; так обыкновенно вольные
казаки перекликались с регистровыми, когда нужно было переговорить о
чем-нибудь важном.
- Кто там? - также тихо откликнулся атаман.
- Братья казаки! - был ответ.
- Что вам нужно?
- С поручением от Богдана, - тихо произнес Ивашко, наполовину
показываясь из оврага.
Ближайшие казаки придвинулись к послам и образовали тесный круг. В
первую минуту атаман сжал в руке саблю, предполагая какой-нибудь обман; но
увидя безоружных запорожцев, тотчас опустил руку и ласково спросил:
- Какое же поручение ваше?
Ивашко снял шапку и низко поклонился на все четыре стороны; то же
сделал и брыкалок.
Брыкалок начал:
- Братья казаки! Послал нас к вам батько наш Богдан, чтобы удержать
вас. Для чего вы на своих идете? Нам ли, казакам, дружить с ляхами? Богдан
вступился за правое дело, за веру православную, а вы хотите поднять на
него руку.
Пока он говорил, все казаки собрались вокруг него и внимательно
слушали.
- Если вы пойдете с ляхами на веру нашу благочестивую, то дадите за
это ответ Богу, - прибавил Ивашко.
В толпе пронесся ропот, а Брыкалок продолжал:
- Разве не теснят вас ляхи так же, как и нас, вольных казаков, разве
не терпите вы от них всякое надругание? И чем виноват пан Богдан, за что
его преследуют? Только за то, что он, осмеянный и поруганный панами, стоит
за правду, за народ русский и не потакает панским беззакониям... Как
хотите, братья казаки, - закончил он, - вас больше, чем нас, вы можете нас
перебить, а мы на вас рук не подымем.
Вся толпа загудела; казалось, все ненависть к ляхам сразу
пробудилась:
- Смерть ляхам! На погибель! - кричали они и бросились с обнаженными
саблями в овраг.
Брыкалок и Довгун не ожидали такого скорого полного успеха. Они
поспешили к Богдану с радостной вестью. Все вскочили на коней и тоже
отправились в овраг.
Поляки в первый момент не поняли, в чем дело. Они думали, что Богдан
вышел из засады, и недоумевали, зачем казаки несутся прямо на них. Но
услышав зловещий клич, они сразу догадались об измене. Защищаться было
невозможно, единственным спасением для них было бегство. Кто успел,
вскочил на коня и помчался; кто не поспел убежать, того зарубили на месте.
Впрочем и из беглецов немногим удалось спастись, так как ровная топкая
местность не представляла прикрытий и замедляла бегство. Никто из польской
залоги не решился остаться на Сечи, все спасшиеся ушли в Польшу.
Хмельницкий вернулся во главе пятисотенного отряда и был торжественно
встречен на Сечи. Запорожцы устроили шумное торжество: каждый курень
выкатил от себя бочку горилки и пятьсот вновь прибывших скоро так
напраздновались, что их пришлось разносить по куреням на руках.
- Пане Богдане! - с некоторым почтением в голосе сказал кошевой,
расставаясь с Хмельницким, решившим опять отправиться к Довгуну, - славное
начало ты положил. Теперь я смогу рассылать гонцов и скликать народ. Весть
о том, что ляхи побиты, разойдется повсюду...
- А я постараюсь отвести глаза панам, - весело проговорил
Хмельницкий. - Надо как-нибудь дотянуть до весны, заручиться народом, а
тогда и с татарами договориться.
Слух о том, что польский гарнизон перебит, и Запорожье свободно,
быстро разнесся повсюду; все, кто скрывались от поляков, повыползли из
лесов и ущелий. Кошевой тоже совершенно открыто разослал гонцов скликать
запорожцев, множество беглых ютились в землянках по берегам рек, по
оврагам; это были лугари, степовики, гайдамаки, не признававшие над собой
никакой власти, никаких законов. Большая часть питались только дичью, а
одевались, как дикари, в звериные шкуры и не боялись ни голода, ни холода.
Попасть на запорожскую общину новичку не представляло никакого
затруднения, теперь каждый день целыми десятками они приходили к кошевому,
и тот спрашивал их только:
- Веруешь ли в Бога?
Они отвечали:
- Верую.
- А в Богородицу веруешь?
- И в Богородицу верую.
- А ну-ка перекрестись!
Приходящий крестился.
- Ну, теперь ступай в какой хочешь курень.
Хмельницкий почти каждый день посещал Сечь и с радостью видел, как
прибывает народ.
Раз как-то Довгун доложил ему, что прибежали хлопы из Украйны.
Хмельницкий уже давно не получал вестей с родины. Он тотчас же велел
привести их к себе и спросил:
- Что нового на Украйне?
- Новое-то есть, да только нехорошее, - отвечали ему. - Как
прослышали, что ты регистровых казаков смутил, как прибежали оставшиеся в
живых ляхи, все паны всполошились. Старшой Барабаш собирает на тебя
казаков, а сам коронный гетман идет с войском к Черкасам. Пан Кречовский
бегает и к старшому, и к старосте и тоже тебя на чем свет стоит бранит.
Дорого оценили твою голову, на Украйну теперь тебе и показаться нельзя.
Богдан отпустил хлопов и долго совещался с кошевым. Возвратившись на
Томаковку, он засел за письма, написал Шемберку, Потоцкому, Конецпольскому
и Барабашу. Шемберку, как своему прямому начальнику, он сообщал, что
только временно скрывается от Чаплинского, поклявшегося его извести, что
он думает скоро вернуться и просит пана комисара позаботиться, чтобы не
разграбили его остального имущества и не разогнали его слуг. Почти то же
он писал и коронному гетману, уверяя его, что казаки собираются в
Запорожье только потому, что хотят послать депутацию королю о
восстановлении своих прав. Конецпольскому он писал о Чаплинском, уверяя,
что Чаплинский его обкрадывает и недостоин быть не только панским
дозорцею, но даже истопником или кучером. Всех троих Хмельницкий уверял,
что и в уме не имеет мысли о восстании, что все это клевета, и что скоро
он намерен вернуться на Украйну. Барабашу он писал совсем в ином тоне, он
упрекал его в том, что тот так долго хранил у себя королевскую грамоту.
"За то, что ваша милость хранили королевскую привилегию, - писал он, -
между плахтами вашей жены, войско запорожское считает вас достойным
начальствовать не над людьми, а над свиньями или над овцами. Я же, с
помощью этой привилегии, надеюсь сделать что-либо лучшее для погибающей
Украйны, выпросить ласку и милость у королевского величества, панов,
сенаторов и у всей Речи Посполитой".
Кошевой разглашал между запорожцами, что будет послано посольство в
Варшаву к королю, и
...Закладка в соц.сетях
