Жанр: История
Богдан Хмельницкий
...ны не
хватает. А может быть и рогатина где-нибудь в овраге припасена на
случай?..
Пан Чаплинский вспыхнул и вскинул плечами, но ничего не ответил.
- Полагаю, что мы будем драться на саблях, пан Данило. Я казак, да
вдобавок и бесприютный по вашей милости, вся моя надежда на мою саблю.
- Как угодно пану Богдана.
Чаплинский неохотно отмотал кобуры с пистолетами от пояса, положил их
под дерево, туда же положил и нож и наконец отвязал тяжелый палаш.
- Вот так-то лучше, - подсмеивался Богдан, - налегке биться куда
удобнее.
Они встали у самого оврага и зоркий глаз Богдана тотчас различил в
овраге, у деревьев, что-то шевелящееся.
- Гей, гей! Прошу пана подождать, - крикнул он подстаросте,
размахивая саблей и соскакивая в овраг. - Никак я и в самом деле на след
зверя напал.
За деревьями стояли трое слуг с обнаженными саблями. Они бросились
было к Богдану, но он ловким движением вышиб саблю из рук у первого и
могучим ударом отрубил ему голову. Один из слуг напал на Богдана сзади,
нанес ему удар, но сабля скользнула по панцирю и даже не погнула крепкой
стали. Богдан быстро обернулся и нанес ему удар в лицо. Обливаясь кровью,
хлоп бросился бежать вдоль оврага. Чаплинского в первый момент так
ошеломила неожиданность, что он стоял неподвижно, колеблясь, броситься ли
ему на помощь хлопам или утекать от разъяренного Хмельницкого. Увидев,
однако, что второй слуга нанес ему удар в спину, и полагая, что Богдан
ранен, пан подстароста храбро соскочил в овраг.
- Гей, изменник! - закричал Богдан, высоко поднимая саблю над
головой. - Не подступайся. "Маю саблю в руцi: ище казацька не умерла
мати!" (У меня в руках сабля, еще не умерла казацкая мать, т.е. Сечь).
Но Чаплинский, увидав разгоряченного воина и взглянув в его гневные
сверкающие глаза, уже и не думал наступать. Он быстро повернул назад, при
громком хохоте Богдана, цепляясь и карабкаясь выполз из оврага, поспешно
отвязал коня, вскочил на него и даже забыл захватить с собой свое
многочисленное оружие. Третий хлоп упал на колени и молил Богдана:
- Прошу пана смилостивиться, я хлоп, делаю, что прикажут.
Богдан махнул рукой и проговорил:
- Убирайся по добру по здорову!
Хлоп не заставил повторить себе приказание и пустился бежать во весь
дух. Богдан, подобрав саблю Чаплинского и все его оружие, проговорил:
- Вот-то добре! - Это нам пригодится.
Чаплинский, вернувшись домой, рвал и метал от бешенства. Все ходили в
доме на цыпочках и даже пани Марина не смела подступиться к своему мужу.
От воротившегося слуги она узнала, в чем было дело, и в глазах ее
блеснуло довольство. За ужином она спросила:
- Пан Данило ездил на охоту?
- Да... нет! - смешался он. - По делам...
- А где же один из хлопов, уехавших вместе с паном? И отчего же двое
других явились такие растерянные, а у одного и лицо все исковеркано;
другой прибежал без шапки, такой испуганный, точно за ним целая стая
волков гналась. Я думала, что пан на медвежий след напал. Думаю, пан
Данило такой храбрый охотник, видно, сам один на один не медведя вышел,
если слуги домой прибежали. Я так за пана испугалась, что хотела на помощь
новых хлопов выслать, а тут и сам пан подъехал.
Пан подстароста несколько раз менялся в лице, наконец, вскочил и
нетерпеливо зашагал по комнате.
- Марина, - сказал он, остановившись перед ней, - помни, что ты
теперь моя жена, и оставь твои насмешки. А тому медведю, на которого я
сегодня делал облаву, еще быть в засаде, еще быть! - в бешенстве вскрикнул
он и, хлопнув дверью, ушел в свой кабинет.
На другое утро пан подстароста с самой подобострастной миной дожидал
пана Конецпольского и доложил ему, что у него есть важное дело. Староста
удалился с ним в кабинет.
- Что такое? - спросил он тревожно.
- Прошу пана старосту, - проговорил Чаплинский, - послушаться моего
совета, заключить в тюрьму этого сорви-голову Хмельницкого. Вчера я ехал
по лесу с тремя слугами, как вдруг этот безумец напал на нас и чуть всех
нас не зарубил: одного положил на месте, другого так изранил, что он и
теперь лежит, а я с остальным слугой едва ускакал от него.
- Да, да, - отвечал староста, с иронией посматривая на пана, - видал
я его в битвах, такого воина поискать. Жаль, что он связался с хлопами.
Чаплинский закусил губу.
- Итак четверо с ним не справились? - весело спросил пан староста.
- Он напал на нас врасплох, - со смущением отвечал Чаплинский. - Да и
притом, когда он придет в бешенство, это зверь, а не человек, потому-то я
и предупреждаю пана старосту.
- Чего же пан Чаплинский еще от меня хочет? - спросил Конецпольский.
- Позволения арестовать его.
Пан Конецпольский насмешливо посмотрел на него.
- Пана подстаросту я уже раз просил не мешать меня в дела с
Хмельницким. Я лично не вижу еще причин для того, чтобы арестовать
свободного шляхтича. Нужны доказательства его виновности.
- Доказательства у меня есть, - поспешно проговорил Чаплинский. -
Напав вчера на нас, он хвалился, что запорожская Сечь не погибла, пока у
казаков есть сабли в руках. Это слышал я и один из моих хлопов, мы можем
быть свидетелями.
Конецпольский задумался.
- Повторяю вам, пан подстароста, что я и сам не доверяю Хмельницкому.
Если пан рассчитывает овладеть этим казаком, я ему препятствовать не буду,
только советую взять побольше хлопов для такого опасного предприятия, -
прибавил он насмешливо.
Пан подстароста счел за лучшее сделать вид, что он не понял насмешки,
почтительно раскланялся с паном Конецпольским и уехал. Приехав домой, он
сейчас же отрядил одного из своих слуг, испытанного шпиона, высматривать
Хмельницкого.
- Теперь уж ты не уйдешь от меня! - шептал он.
Веселые колядки шумной волной разливались по Украине. В этом году
веселье было какое-то особенное бесшабашное, как-будто все чуяли грозную
тучу приближавшейся войны и торопились насладиться жизнью. Бесчисленное
множество дидов-кобзарей переходило из села в село, некоторых из этих
дидов никто никогда не видал и не знал. Они пели про подвиги Остраницы и
Гуни. Воспевали Тараса и Наливайко, а втихомолку нашептывали, что
народился уже новый богатырь, что недолго панам тешиться над хлопами,
недалек день расправы. Все украинские запорожцы, жившие по селам и
деревням в качестве бочарей, кузнецов, кожевников, сапожников и других
ремесленников, побросали свои молоты, шила, наковальни и дратву и
пустились все пропивать в надежде на скорую войну. Хлопы на панских дворах
стали угрюмее, неподатливее; за это их больше секли и били палками, а они
еще сильнее ожесточались на своих мучителей.
Богдан жил в Чигирине, часто уезжал куда-то и подолгу совещался с
посещавшими его казаками.
Был морозный вечер. Дочери Богдана ушли колядовать с дивчатами в
село. Дома оставались только Богдан и Тимош. Богдан рано лег спать, Тимош
обошел двор, из предосторожности заглянул в сараи, посмотрел, спят ли
работник и работница; но их не оказалось дома.
- Колядовать ушли! - проговорил Тимош.
Он взошел на крыльцо, запер щеколду у двери и тоже лег. Вдруг сквозь
сон он услышал на дворе шаги. Он подошел к маленькому окошку мазанки и
заметил несколько шагов на снегу.
- Что за притча! - подумал он, хватаясь за саблю и выходя на крыльцо.
В ту же минуту на него бросилось несколько человек, заткнули ему рот
тряпицею, связали по рукам и ногам и кинули на снег. Тимош видел, как изо
всех углов повыскакивали люди, перед ним мелькнуло лицо пана Дачевского.
Все они бросились к крыльцу, он же бессильно метался связанный и не мог
предупредить отца. Сонного, безоружного Богдана вывели на крыльцо с
завязанным ртом, с опутанными руками и ногами. Крепко-накрепко приторочили
его к седлу коня и повезли куда-то. Тимош все это видел и не мог помочь
отцу. Его освободили только сестры, когда под утро вернулись с колядок.
Работник и работница исчезли; очевидно они были подкуплены Чаплинским и
впустили его людей.
Тимош сейчас же бросился на розыски и узнал, что отец его у
Чаплинского, за ним зорко смотрят, и нет возможности его освободить.
Бросился Тимош к старосте, но его не приняли. На возвратном пути на
площади он столкнулся с Комаровским. Комаровский ехал с небольшим отрядом
жолнеров. Тимош схватил его коня за повода и гневно проговорил:
- Злодеи, за что вы схватили моего отца? Мало вам, что вы все у нас
отняли?
- Прочь, хлоп! - замахнулся на него плетью Комаровский.
- Вот я тебе покажу хлопа! - прокричал Тимош и собрался его ударить
саблей.
Но в эту минуту жолнеры, соскочив с коней, окружили молодого казака и
обезоружили его.
- Гей, батагов сюда! - крикнул Комаровский.
Откуда-то явились батоги и Тимоша при собравшемся народе жестоко
наказали палками, после чего Комаровский приказал отнести его домой.
- С этого щенка достаточно! - проговорил пан, - позабудет заступаться
за отца.
Богдан, между тем, сидел в темном сыром погребе за крепким железным
запором и никто, по-видимому, не мог к нему пробраться. Пани Марина ходила
сама не своя; она знала обо всем случившемся и ей каждую минуту казалось,
что вот-вот выведут Богдана на двор и отрубят у нее на глазах его буйную
голову. Изобретательный ум ее на этот раз отупел, ничего не могла она
придумать и понимала только одно, что если Богдана казнят, ей и самой не
жить, так он стал ей теперь дорог. Она знала, что сидит в темном подвале,
где его морят голодом, и это ее более тревожило. Вдруг у нее блеснула
мысль: Саип был всегда верным слугой Богдана, он ловкий, маленький,
изворотливый, он должен найти путь к своему господину.
- Саип, а Саип! - поманила она его, улучшив минуту.
- Что, пани?
- Любил ли ты своего прежнего господина?
Татарченок недоверчиво скосил глаза в сторону.
- А зачем пани знать?
- Вот зачем, Саип, - тихо проговорила она. - Если ты любил его, то
подумай только: он теперь сидит взаперти, не видит света, может быть, ему
не дают есть. Надо к нему пробраться.
Мальчик все еще недоверчиво смотрел на нее.
- Пани, ведь не любит моего хозяина? Разве ей не все равно, что будет
с паном?
- Не все равно, Саип, - ответила Марина дрожащим голосом, и на лице
ее выразилось столько горя, что сметливый татарченок тотчас переменил тон.
- Кабы деньги, пани! - таинственно проговорил он. - Его стерегут два
сторожа по очереди, и один их них любит деньги.
Марина вздохнула.
- Денег-то у меня нет. Разве вот что, Саип: я тебе дам свои дорогие
монисты, только как их продать?
- Саип знает жида и торговаться сумеет, - отвечал мальчик.
Марина принесла ему монисты. Он сунул их за пазуху и скрылся. С
нетерпением ждала она его возвращения. К вечеру Саип принес ей небольшую
пачку червонцев и сказал:
- Сторожу довольно двух! Один я дам ему сегодня вечером, чтобы он
меня пропустил к хозяину, а другой останется на завтра.
Так установились правильные сношения с узником. Саип носил ему есть и
пить и исполнял его поручения, а Марина обдумывала, как бы ей выведать от
Чаплинского, что он затевает. Прошло несколько дней. Марина, наконец,
решилась и пошла к своему мужу.
- Данило! - сказала она ему. - Зачем ты держишь Хмельницкого под
стражей? Боишься ты его, что ли? Ведь ты сам утверждаешь, что он не имеет
никаких прав на Суботово.
- А тебе что за дело? - возразил Чаплинский угрюмо. - Совсем тебе не
след в эти дела мешаться...
- Я тебе же добра хочу, - продолжала Марина. - Послушай-ка, что
говорят про тебя соседи. Говорят, что ты сонного схватил, что ты над ним,
над безоружным натешился, а если б он был на воле, то ты бы и подступиться
к нему не посмел.
- Кто это говорит? - запальчиво возразил Чаплинский. - Я не по своей
воле посадил его в тюрьму, а по приказанию пана старосты.
- А вот нет же! - упрямо ответила Марина. - Я слышала, что пан
староста тобой очень недоволен. Если б ты его схватил не сонного, не
безоружного, ну, это было бы по-рыцарски; в честном бою тот и прав, кто
победит... А так, никто тебя не похвалит.
Пан Данило угрюмо слушал ее.
- Жалко тебе этого казака, вот ты за него и заступаешься, -
проговорил он. - Возьму и отрублю ему голову и конец будет разговорам,
теперь он в моих руках. Что хотят, пускай тогда и говорят.
Марина вспыхнула и гневно топнула ногой.
- А-а, если иак, то слушай же ты, пан. Смей только его пальцем
тронуть, и меня с ним вместе в живых не будет!.. Вышла я за тебя замуж и
буду тебе покорной женой во всем... но Хмельницкого ты должен выпустить.
Помни, что если завтра к вечеру он не будет свободен, не видать тебе меня,
как своих ушей... Сбегу от тебя, руки на себя наложу, татарам отдамся...
Тебе меня не запугать. Это ты воспитанницу свою в татарскую неволю отдал,
а я и сама к татарам уйду...
Чаплинский побледнел и совсем растерялся.
- Успокойся, Марина, - проговорил он, - ну, чего же ты так
расходилась... Ну, я выпущу его, что мне в нем.
- Выпустишь, выпустишь, говоришь ты! - с радостью вскрикнула она, -
да ты, пожалуй, обманешь. Я хочу сама, своими глазами увидеть, как он
отсюда уедет.
- Ну, хорошо, хорошо! Выпускай его сама, - согласился Чаплинский, не
зная, как ему успокоить взволнованную женщину.
- Прикажи же сейчас его выпустить, - настаивала она.
Чаплинский неохотно позвал слугу.
- Позвать мне того хлопа, что сторожит Хмельницкого!
Через несколько минут сторож явился.
- Проводи пани Марину к узнику, - сказал пан, - и исполни ее
приказание.
Марина дрожащая, взволнованная вошла в темный подвал, слабо
освещенный фонарем сторожа, и увидела в одном из углов на соломе
Хмельницкого, сидевшего с опущенной головой в глубокой задумчивости.
- Пан Зиновий! - робко окликнула она его.
Богдан поднял голову, но, увидя Марину, вскочил, как ужаленный, и
лицо его исказилось злобой и ненавистью.
- Зачем ты пришла сюда? Мало вам издеваться надо мною... Из-за тебя
все и терплю...
Марина стояла с опущенной головой и печально проговорила:
- Не кори меня, пан Зиновий, прости, если в чем виновата перед тобою,
а теперь, что могла, то для тебя и сделала, вымолила свободу, уезжай
поскорее, пока он не одумался...
- Что ты, шутишь, что ли? - недоверчиво проговорил Богдан.
- Видит Бог, не шучу, - сказала она и подняла на него свои
заплаканные глаза.
Он взглянул в ее страдальческое лицо и не мог не поверить ее
искренности.
- Ну, коли так, прощай, Марина, и дай Бог тебе счастья с твоим мужем.
- Какое уж мое счастье! - с горечью сказала она. - Ты-то себя береги,
теперь он тебя выпустил, а, посмотришь, и опять какие-нибудь козни
устроит.
Она вывела его на крыльцо, велела слуге подать коня и, когда Богдан
сел уже в седло, поклонилась ему до земли.
- Прощай Зиновий Михайлович! Не понимай лихом, может быть Бог и не
приведет свидеться.
- Прощай, Марина, спасибо тебе! - отвечал он, нахлобучивая шапку и
подбирая поводья.
Она вышла за ворота и долго смотрела ему вслед, пока он не исчез в
темном лесу.
- Господи Иесусе, Святая Дева Мария, храните его! - прошептала она и
вошла в дом.
9. НА СЕЙМЕ И У КОРОЛЯ
"...Есть у вас при боках сабли, так обидчикам
и разорителям не поддавайтесь и кривды свои мстите
саблями!"
С.Соловьев. История России, т.Х, гл.III, стр.218
Хмельницкий по возвращении из тюрьмы окончательно решил искать
правосудия на сейме в Варшаве.
Сейм в этом году был назначен в мае, так что Богдану пришлось прожить
в Чигирине несколько месяцев. Следом за Хмельницким поехал на сейм и
Чаплинский.
В Варшаве Хмельницкий посоветовался с опытными законоведами, подал
пространную жалобу и приложил к ней свидетельство, данное ему на имение
гетманом Конецпольским. Кроме того, в доказательство своих прав на хутор,
он ссылался на давность владения и просил удовлетворения за наезд,
похищение невесты и смерть сына.
Чаплинский в свою очередь представил выписку из земских книг
воеводства, по которой было видно, что Суботово принадлежит к Чигиринской
даче. Он оправдывался тем, что пану старосте угодно было пожаловать ему
это имение в награду за службу. Что же касается издержек, понесенных
Хмельницким, то пан староста определил выдать ему пятьдесят флоринов.
Дело Хмельницкого разбирали недолго и резолюция была сообщена ему от
имени сейма. "Пусть пан Хмельницкий сам себя винит в потере хутора, ему
следовало давно запастись форменным свидетельством на владение, для этого
существуют земские книги, присяжные чиновники и форма записей. Речь
Посполитая не может принимать свидетельств за частными подписями и не
может руководствоваться давностью владения, так как не всякий владелец
вещи есть ее господин по закону. Пану Хмельницкому следует обратиться к
старосте Чигиринскому и просить его выдать форменное свидетельство".
Дело об убийстве сына разбиралось отдельно. Чаплинский явился на сейм
для оправдания и представил несколько свидетелей, в том числе, конечно, и
Дачевского, теперь явно перешедшего на сторону подстаросты. Выслушав
обвинение он возразил:
- Я и зять мой Комаровский приказали, действительно, мальчишку
высечь, потому что он говорил возмутительные угрозы; но что мальчик умер
от побоев, это клевета и ложь, представленные мною свидетели опровергнут
это обвинение.
Свидетели показали, что мальчишку высекли в меру, а умер он
неизвестно от чего.
Сенат признал Чаплинского по суду оправданным.
Третий пункт обвинения - похищение невесты, суд даже не стал
рассматривать.
- Невеста ваша добровольно вышла за другого, - ответили Хмельницкому,
- и вам не остается ничего иного, как тоже искать себе другую.
Хмельницкий вышел с сейма опечаленный, растерянный, у него оставалась
одна шаткая надежда на всегдашнего его покровителя, короля Владислава.
- Что же вы думаете теперь предпринять? - спросил его знакомый
шляхтич, участвовавший на сейме.
- Пойду просить защиты у короля, - отвечал Хмельницкий.
- Навряд ли король может оказать вам защиту, - насмешливо отвечал
шляхтич, - ему самому на этом сейме не повезло. Он поддерживал просьбу
казаков на освобождение Украины от постоя, и эту просьбу сейм отвергнул.
Мало того, сейм еще увеличил поборы в пользу войска. Всякий старался на
сейме сказать королю что-нибудь неприятное. Епископ Гнешов резко обвинял
его в пристрастии к иноземцам и в неприязни к дворянству. Король так
огорчился, что тут же в собрании заплакал, встал и ушел, не дождавшись
конца сейма.
Хмельницкий распрощался со шляхтичем и, мучимый невеселыми думами,
отправился в королевский дворец. Он сознавал, что от панов ему ждать
нечего, знал и бессилие короля, мало рассчитывал на его поддержку, шел к
нему только для очистки совести. Он слишком живо чувствовал на самом себе
притеснения и угнетения, господствовавшие на Украине. Без приюта,
выгнанный из родного угла, стоившего ему столиких забот и трудов,
оттолкнутый старостой Конецпольским, которому он и отец его всю жизнь
служили, - теперь более, чем когда-нибудь, он способен был сочувствовать
народному движению. На сейме он наглядно ознакомился с порядком
судопроизводства, увидел, как легко подкупить депутатов даже не деньгами,
а только красноречием, умением поставить ловко вопрос, и здравый смысл
подсказывал ему, что при таких порядках справедливое решение дела не
всегда возможно. Он чувствовал в себе достаточно и сил, и энергии, чтобы
стать во главе этого притесненного, угнетенного народа, и все-таки что-то
тянуло его к панам, все-таки, идя к королю, он колебался, он желал, чтобы
король заступился за него, принял его под свое покровительство и дал ему
возможность добиться своих прав. Если бы король хоть слово сказал ему в
утешение, если б подал ему какую-нибудь помощь, он, может быть, остался бы
тем же зажиточным паном Зиновием, владельцем хутора Суботова.
В богатой приемной королевского дворца Хмельницкого встретил канцлер
Оссолинский. Это был высокий уже не молодой человек с холодными, даже
суровыми чертами лица, не утратившим его красоты. В его голубых глазах
светился ум; изящные манеры, полные достоинства, обнаруживали светского
человека.
- Пан Хмельницкий желает видеть его величество? - осведомился
канцлер. - Могу я знать, по личному или общественному делу?
- На этот раз по личному, пан государственный канцлер, - отвечал
Хмельницкий.
- В таком случае не смею предлагать пану советов, - осторожно
проговорил канцлер. - В личных делах я не считаю себя в праве быть
посредником, хотя и слышал кое-что о постигших пана Зиновия несчастьях.
Могу только заметить, что сегодня его величество мене чем когда-либо
способен выслушать пана. Лучше бы отложить аудиенцию до другого раза.
- Я не могу долго ждать, - проговорил Богдан, - так как тороплюсь
уехать из Варшавы.
- Как угодно пану Хмельницкому; я доложу его величеству. Но сперва
еще один вопрос.
Оссолинский понизил голос.
- Каковы дела на Украине? Уверен ли пан Хмельницкий, что если бы
королю понадобилась помощь казаков, то он мог бы поднять людей?
Богдан колебался с ответом.
- А пан канцлер полагает, что его величество рассчитывает на казаков?
- спросил он в свою очередь.
- Его величество не переменил своих воззрений, а вражда его с панами
за это время еще более обострилась.
- Я могу пану канцлеру сказать только, - уклончиво отвечал Богдан, -
что казачество, как один человек, встанет против своих притеснителей
панов.
Оссолинский ловко прекратил разговор и пошел доложить королю о
Богдане.
Король, видимо, еще находился под впечатлением постигших его неудач
на сейме, тем не менее он принял Богдана ласково, пригласив движением руки
занять кресло против себя.
- Канцлер доложил мне, что пан Хмельницкий желает видеть меня по
личному делу?
- Да, ваше величество, мне пришлось на самом себе испытать все
несправедливости, которым подвергается народ.
Богдан рассказал все, что с ним случилось.
Король слушал внимательно, потом подумал немного и сказал:
- Да, дело твое правое, в этом я вполне уверен, но помочь тебе
невозможно: судебным порядком ты ничего не можешь добиться, там все
основано на формальностях, а форменных документов у тебя нет.
- Но, может быть, ваше величество найдете возможным оказать влияние
на старосту Чигиринского, - заметил Богдан. - От него зависит дать мне
нужный документ на владение Суботовым.
Король горько усмехнулся.
- Мое влияние ничего не значит, - отвечал он. - Я самый несчастный
король, какого только можно представить. Я должен смотреть из рук панов,
делать то, что они прикажут. Ты, Хмельницкий, как честный человек, как
казак, гораздо счастливее меня. Ты можешь силе противопоставить силу, как
воин и оскорбленный человек, а я? Что я могу сделать? Я связан по рукам и
ногам, в моем распоряжении нет даже войска. Всякий из моих приближенных
может меня оскорбить, и я не могу требовать удовлетворения, так как это
ниже моего королевского достоинства.
- Вашему величеству стоит только пожелать, и войско у вас будет -
казаки довольно натерпелись от панов. То, что я испытал теперь, испытывает
каждый; многим приходится еще горше, чем мне. Паны так привыкли к
своеволию, что даже воля короля для них не священна. Милости, оказанные
вашим величеством, только еще более раздражили их против казаков. Они
чувствуют, что стоит вашему величеству сказать одно слово, и вы найдете в
казаках верных своих слуг.
Король задумчиво слушал Хмельницкого.
- Я знаю обо всех утеснениях, причиняемых панами казакам; но в
настоящее время я не в силах помочь им. Я не могу стать в открытую борьбу
со шляхетством, для этого нужно слишком много военных сил, одних казаков
недостаточно.
Хмельницкий ожидал такого ответа.
- Итак, ваше величество, и вы не можете мне сказать ничего
утешительного. Несмотря на то, что Чаплинский не прав, он будет владеть
Суботовым, а я останусь ни с чем.
- Этого я не говорю! - возразил король. - Мог же Чаплинский найти
себе и товарищей, и приятелей, это можешь сделать и ты.
Король поднялся с места; его примеру последовал и Хмельницкий.
- Вообще, я удивляюсь вам, казакам, - продолжал король. - Вы ищите
защиты у короля, а он и сам был бы рад, чтоб его кто-нибудь защитил.
- Что же нам делать, ваше величество, - возразил Богдан, - где же нам
искать наших прав, как не у нашего законного повелителя.
- Права, закон!.. - с горечью сказал король, - все это слова! А на
деле силе надо противопоставлять силу...
Король сделал два шага к Хмельницкому, прикоснулся к его сабле и
сказал:
- Вот ваша защита! Разве вы не воины, у вас есть сабли, кто же вам
запрещает постоять за себя?.. А, может быть, наступит время, когда и мне
ваши сабли пригодятся.
Хмельницкий отвесил низкий поклон.
- Ваше величество разрешаете мне то, о чем я уже не раз и сам думал,
- отвечал он.
Король отпустил его, а в приемной его опять встретил Оссолинский и
несколько раз повторил ему, что все их планы остаются по-прежнему без
всяких перемен; если Хмельницкому удастся поднять казаков, то они легко
могут способствовать тем преобразованиям, о которых мечтает король.
В гостинице Хмельницкого ожидал православный священник, невысокого
роста, подвижный, с греческим типом лица, с проницательными быстрыми
глазами.
- Здравствуй, отец Иван, - приветствовал его Хме
...Закладка в соц.сетях
