Жанр: История
Богдан Хмельницкий
... подальше, чтобы о тебе не слуху, ни духу не было.
Татарин схватил полумертвую Катрю и вышел на крыльцо, где уже стояло
двое коней и два хлопа держали вырывавшуюся из их рук Олешку. Ахмет, не
торопясь, с полным знанием дела, вытащил из-за пояса длинную веревку,
разрезал ее надвое, связал сначала бесчувственную Катрю и перебросил ее к
себе на седло. Затем принялся за старуху, которая всячески бранила его
по-татарски и вопила на целый дом. Ахмет вынул из-за пазухи пестрый
платок, хладнокровно свернул его, заткнул старухе рот, связал ей руки и
приторочил ее к седлу другой лошади. Потом быстрым привычным вскочил в
седло, поправился, взял повода обоих коней, выехал за ворота, гикнул и
помчался по дороге в лес.
7. НАЕЗД
Глянь обернися, стань задивися который маешь много
Же ровний будешь тому в которого не маешь ничого
Бо той справует, шчо всiм керует; сам Бог
милостиве
Всi наши справи на своей шалi важить справедливе.
На другой день в большой столовой Суботовского хутора сидели Марина,
а напротив нее, за кружкою меда, ксендз Хотинский. Он был иезуит в полном
смысле слова: худощавый, с желтым морщинистым лицом, с беспокойно
бегавшими хитрыми глазками, с двумя резко обозначившимися складками у рта,
придававшими ему хищный вид, с кошачьими манерами и вкрадчивым голосом. Он
считался давнишним другом Чаплинского и помогал ему во многих его делах.
Новое поручение его патрона казалось ему труднее всякого другого. Это была
уже не первая попытка и Хотинский знал, что имеет дело с ловкой
изворотливой шляхтянкой, католичкою только по названию, постоянно жившей
между православными и свыкшеюся с вольным казацким духом.
- Пани Марина, - вкрадчиво возобновил он прерванный разговор, -
должна выслушать меня хоть раз без шуток, дело серьезное, шуткам нет
места.
- Слушаю пана ксендза, - полупрезрительно, полунасмешливо отвечала
Марина.
- Знает ли пани, что затевает казак, ее будущий муж? Он затевает
хлопское восстание, он мутит и регистровых казаков, и запорожцев, а за
такие проделки ему не сносить головы на плечах. Неужели пани хочет быть
женою преступника? Ведь его ждет казнь на плахе...
- Пан ксендз забывает, ответила Марина решительно, - что пан Зиновий
еще не преступник. Преступники те, кто хотят лишить его прав и состояния.
Но, ведь, есть же и законы... Он поехал к пану старосте и будет просить
его заступничества.
- Он опоздал, - не без ехидства заметил ксендз, - пан староста для
него ничего не сделает.
Марина пытливо посмотрела на Хотинского.
- Почему пан ксендз это думает? - спросила она.
- Не думаю, а знаю из верного источника, что пан Конецпольский и
спит, и видит как бы отделаться от беспокойной головы. Пани должна
поверить моему слову. Хмельницкому больше не видеть Суботова. А пани
Марине не лучше ли остаться здесь полною хозяйкою, сделаться настоящей
пани, чем держать сторону бунтовщиков? Рано или поздно их постигнет кара
Божья! - проговорил он, возвышая голос. - Опомнись, пока есть время, и не
губи души своей, дочь моя!
Марина молча слушала; по лицу ее пробегали какие-то неуловимые тени.
В душе она никогда не была казачкой; но она искренно любила Богдана,
верила в его ум и энергию. Она питала надежду, что когда-нибудь он
возвысится, и они заживут настоящими панами. За последнее время вера ее в
Богдана сильно пошатнулась. Она не одобряла дружбы его с хлопами и не
предвидела ничего хорошего. Сколько было вождей казацких до него, и все
они кончали жизнь на колу или под топором палача, паны же живут себе да
живут и давят хлопов по-прежнему. "Лучше повелевать хлопами, заключала она
и жить по-пански, чем ждать, чтобы вместе с хлопами вздернули на
виселицу". Все эти соображения быстро промелькнули у нее в голове, и она
внимательнее обыкновенного прислушивалась к словам ксендза.
- Пан ксендз, - спросила она наконец, - наверное знает, что пан
Чаплинский хочет завладеет Суботовым и что пан староста за это с него не
взыщет?
- Наверное, - подтвердил ксендз.
- Пан Зиновий обратиться тогда в суд.
- На суде он и подавно ничего не выиграет, так как у него нет
письменных доказательств на владение.
- Но, ведь это ужасно! - с истинным отчаянием в голосе сказала
Марина, - куда же мы денемся?
- Куда он денется? Это уж его дело, - ответил ксендз, - может идти к
своим запорожцам. Что же касается до пани Марины, то ей никуда и деваться
не нужно: она знает, что пан подстароста готов положить все к ногам ее.
Марина встала и в сильном волнении подошла к окну. Вдруг вдали по
направлению к богатым пажитям, у гумен, там, где стояла мельница, вспыхнул
один огненный язык, за ним другой, третий... К небу взвились снопы яркого
света и, точно ракеты, рассыпались по темному своду.
- Иезус, Мария! Что это? - воскликнула Марина, - никак пожар на
гумне?
Она хотела выбежать во двор. Но в тот же момент отовсюду поднялись
крики, целые толпы людей бежали от села к усадьбе, а вдали слышались
конский топот и ржанье, точно неслись всадники.
Ивашко Довгун быстро вошел в комнату бледный, расстроенный.
- Пани Марина, - поспешно проговорил он, - сюда несется отряд человек
в тысячу, если не более; мельница зажжена, на гумне горит хлеб; крестьяне
бегут из хат в усадьбу.
- Берите оружие, раздавайте людям, попробуем защищаться, -
хладнокровно сказала Марина и, обратившись к Хотинскому, прибавила:
Пану ксендзу лучше бы убраться отсюда, пока есть время.
- Я предпочитаю остаться здесь, пани Марина, - упорно ответил
Хотинский.
Марина промолчала и вышла с Довгуном на двор. Там уже толпилось
множество крестьян с женщинами и детьми. Бабы голосили, дети кричали,
мужчины торопливо разбирали оружие, выносимое хлопами. Наскоро устроили
вал у ворот и калитки, снеся сюда всякий скарб. За этим валом поместились
те, у кого было оружие.
Марина вместе с Довгуном деятельно распоряжалась обороной, раздавала
порох и пули, размещала людей, успокаивала женщин. Довгун принял на себя
команду, велел всем сидеть тихо и стрелять тогда, когда он даст знать.
Отряд Чаплинского быстро приближался; впереди ехал пан подстароста с
зятем. По-видимому, они не рассчитывали на какое-либо сопротивление, так
как наверно знали, что Богдана нет дома. Но подъехав ближе, Комаровский
заметил засаду и торчавшие дула ружей и передал об этом Чаплинскому. Они
приостановились, чтобы посоветоваться, как начать атаку. Отряд разделился,
одна часть двинулась к воротам, а другая отправилась в объезд вокруг
ограды. Осажденные дали залп, но среди них было мало искусных стрелков, и
залп этот почти не причинил никакого вреда отряду подстаросты. Всадники
быстрым натиском выломали ворота, сломили засаду и началась рукопашная
схватка, схватка ужасная, где каждый из осажденных сознавал, что он бьется
за свой кров, за семью, за свободу: попасть в руки пана Чаплинского
значило стать рабом.
Чаплинский, увидав Довгуна, бросился к нему и хотел свалить его с ног
ударом сабли.
- Не уйдешь от меня, висельник! - кричал он.
Довгун, отразив удар, в свою очередь собирался напасть на врага. В
эту минуту Комаровский, подскочив сзади, хватил его саблей по голове.
Довгун зашатался и упал замертво, даже не крикнув.
- Готов! - проговорил Чаплинский злобно, оттолкнув его ногой, и
бросился к сражавшимся.
Осажденные на половину были перебиты, остальные раненые,
окровавленные искали спасения в бегстве. Чаплинский не велел их
преследовать: он уже считал Суботово своим имением, а этих людей, так
дорого продававших свою свободу, будущими рабами.
Торжественно вошел пан подстароста в дом. На пороге его встретил
ксендз. Чаплинский подошел под благословение, а ксендз поздравил его с
новоприобретенным имением.
- Где пани Марина? - был первый вопрос подстаросты.
- В своей комнате, ясновельможный пан, изволит горько плакать.
- Что ж она сказала на ваше увещание?
- Она была сегодня гораздо внимательнее, чем всегда.
- В самом деле? - весело спросил Чаплинский. - Пойдем же к ней! -
прибавил он, увлекая за собой ксендза.
Марина сидела в верхней светелке, в еврей комнате, куда убежала,
когда началась свалка. Чаплинский вошел в дом победителем, она закрыла
лицо руками и заплакала. Она понимала, что теперь она в руках подстаросты,
и ей оставались только два исхода: или смерть или замужество с нелюбимым
человеком. Смерти она боялась, ей хотелось жить, вселиться; но и
замужество с Чаплинским, которого она в душе ненавидела, презирала, не
могло привлекать ее. Спастись бегством нечего было и думать, это было
невозможно, весь дом оцепила стража нового владельца, и никто не мог
проскользнуть.
Вдруг послышались шаги на лестнице, дверь отворилась, на пороге
показались Чаплинский и Хотинский. Подстароста вошел смело и самоуверенно,
высоко подняв свою надутую голову, заложив руки за пояс. В эту минуту он
показался Марине еще некрасивее, еще ненавистнее, чем всегда, но она ловко
сумела скрыть свои чувства и встала к нему навстречу. С некоторой
сдержанной холодностью отвесила она ему поклон.
- Я пленница пана Чаплинского, - сказала она, но думаю, что
благородство пана не даст мне этого почувствовать.
- Это будет вполне зависеть от пани Марины, ей стоит только
согласиться стать моей женой, и я сам буду ее рабом.
- Прошу у пана позволения об этом подумать, - уклончиво ответила
Марина.
- Слушаю, пани! - вежливо кланяясь, с тонкой усмешкой проговорил
подстароста. - Я дам пани два дня сроку, а на третий день буду ждать ее
решительного ответа. Теперь же пани Марина не откажет быть гостеприимной
хозяйкой; я с зятем и наши люди заморились и проголодались. Прикажи подать
нам ужинать и накорми людей.
Они сошли вниз. Марина пошла распорядиться по хозяйству, а Чаплинский
заговорил о чем-то вполголоса со своим зятем.
В эту минуту на дворе послышался шум и на пороге показалось несколько
хлопов. Они держали за руки десятилетнего мальчика, сына Богдана. Лицо
ребенка было страшно бледно, глаза горели, губы запеклись; в руке он
сжимал саблю, поднятую на дворе. При входе в комнату он вырвался из рук
хлопов, подскочил к Чаплинскому, намереваясь его ударить саблей; но
Комаровский схватил его за руку и крепко стиснул ее.
- Это еще что за хлопец? - воскликнул Чаплинский.
- Я не хлопец! - гордо возразил ребенок. - Я сын вольного казака, а
ты обманщик и трус, дождался, когда отец уехал из дому... боялся с ним
встретиться. Если ты не трус, выходи на поединок со мной, мне Бог поможет
тебя убить!
Чаплинский задрожал от злости.
- Вот я тебе дам поединок! Гей, кто там, хлопы!
Несколько слуг вскочили в комнату.
- Отнести его на конюшню да отпороть хорошенько! - проговорил пан
подстароста.
Мальчика схватили и под наблюдением Комаровского потащили на конюшню.
Он не кричал под розгами. Били его долго, нещадно. Остановились только
тогда, когда мальчик совсем замер. Его отнесли в одну из нижних комнат
дома и там положили на солому.
В это время у ограды, в углу копошился маленький татарченок около
бездыханного человека. Сарай, где хранилась сбруя, открытою дверью
закрывал их от взоров стражи. Татарченок каким-то лоскутом обвязал рану,
присыпав ее предварительно порохом, затем старался привести казака в
чувство, расстегнув его казакин и рубашку, растирал ему грудь и виски
снегом, протиснув ему немного снегу в рот; но все это не помогало, казак
не приходил в себя. Тогда татарченок бережно положил перевязанную голову
на землю, подложил под нее край суконного казакина и, обежав кругом сарая,
осторожно, как кошка, пробрался на кухню. Тут он, как ни в чем не бывало,
потолкался между прислугой, высмотрел флягу с горилкой, лежавшую в углу на
столе, беспечно подошел и, улучшив минуту, сунул ее к себе за пазуху.
Затем также незаметно юркнул за сарай и, к великой своей радости, увидел,
что казак пришел в себя.
- Где я? - спросил Ивашко, озираясь и приподнимаясь на локте.
- Тише, тише, урус! - шептал мальчик. - Кругом все чужие люди! Иваш
все припомнил.
- Наши перебиты? - спросил он.
- Много, ух, как много! - прошептал мальчик и, показывая на двор, где
чернелись трупы, прибавил: - Вот они!
Иваш посмотрел и вздохнул.
- А пани? - спросил он, помолчав.
- Угощает того сердитого с усами.
Мальчик шепотом рассказал, что он заметил, как упал казак, и тотчас
же во время суматохи оттащил его сюда за сарай. За сараем стражи не было,
и если казак может как-нибудь перелезть через стену, то конь уже там ждет
его в овраге. Он еще заранее, пока не расставили стражу, выпустил его за
ворота и привязал к пню. Затем татарченок вытащил флягу с вином и
маленький сверток с порохом.
- Это я тоже тебе, урус! Утащил вон там у мертвого, - сказал он.
Иваш взял на ладонь щепотку пороха, велел татарченку налить горилки,
размещал и выпил. Остальной порох он бережно сунул в карман, а флягу
положил за пазуху. Он чувствовал порядочную слабость, но обыкновенное
запорожское лекарство оживило его, а желание спастись возвратило энергию и
бодрость. С помощью мальчика он поднялся на ноги, прошел за сарай и
осторожно перелез через стену, цепляясь за выдававшиеся камни. Мальчик
кивнул ему на прощанье головой и побежал, подпрыгивая, в кухню, а Иваш
спустился в овраг, отвязал бурка и поскакал в Чигирин известить
Хмельницкого. Он чувствовал боль в голове; глаза застилало туманом, но
несколько глотков горилки во время пути поддержали его силы, и он
благополучно добрался до корчмы, где остановился Богдан.
Хмельницкий сидел в светелке корчмы за жбаном браги и, угрюмо
облокотясь на руку, курил свою люльку. Когда Иваш вошел к нему бледный с
перевязкою на голове, он сразу все понял.
- Не говори, не говори! - остановил он Довгуна, - вижу, что враг мой
на этот раз одолел меня. Но мы с ним еще потягаемся.
- Был ты, батько, у пана старосты? - спросил Ивашко.
- Был и вчера, и сегодня, да не застал его, пан уехал на охоту,
только завтра вернется. А что Марина? - отрывисто спросил Богдан.
- Угощает подстаросту, - повторил Ивашко слова татарченка.
- Эх! - проговорил Богдан и махнул рукой.
Он больше ничего не спрашивал, уложил Иваша в постель, дал ему еще
порцию горилки с порохом, перевязал и осмотрел рану; она оказалась
довольно легкой; а сам лег на лавку, подостлав под себя кожух. Но ему не
спалось: тысячи дум роились у него в голове, тысячи предложений и планов
возникали и заменялись новыми, ни за один он не мог ухватиться, все они
уплывали, стирались. Одно только было ясно, что если он ни в суде, ни у
старосты не найдет защиты, то будет сам себя защищать. Ему казалось, что
он разрывает связь с прошедшим, начинает что-то новое, неиспытанное. В эту
минуту душевной борьбы борьбы невольно всплыли воспоминания: то он видел
себя в бурсе, прилежно сидящим за латынью или устраивающим с товарищами
побоище, то он видел себя в схватке с татарами рядом со стариком отцом,
старым воином, закаленным в битвах, то он был в плену у татар и
пользовался милостивым вниманием хана, то войсковым писарем в почете у
панов; вспоминалось ему и свидание с королем, и теперь невольно пришло на
ум, что, может быть, и в этом его частном деле король, столь милостиво
относившейся к нему, окажет ему помощь.
- Если здесь не найду управы, - проговорил он, - отправлюсь в Варшаву
на сейм.
Под утро он наконец заснул; но едва забрезжил свет, он уже вскочил на
ноги и подошел посмотреть на раненого. Ивашко спал крепко и во сне что-то
бормотал. Богдан задумчиво смотрел на это молодое бледное лицо, на этого
юношу, второй раз спасшегося от смерти.
- Да, - проговорил он тихо, - кому суждено жить, тому не умереть.
На обширном дворе пана Конецпольского толпились доезжачие, егеря и
слухи. Пан только что приехал с охоты, все заняты были расседлыванием
лошадей, сортировкой дичи и веселыми рассказами об охотничьих
приключениях.
Богдан медленно взошел на крыльцо и велел дворецкому доложить о себе
пану старосте. Дворецкий высокомерно оглядел его с головы до ног и с
расстановкою проговорил:
- Не думаю, чтобы ясновельможный пан мог принять теперь; он только
что вернулся с охоты и изволит завтракать.
- Я подожду, - спокойно ответил Хмельницкий.
Дворецкий важно отправился докладывать пану. Через несколько минут он
вернулся и объявил Богдану, что пан его принять не может, а просит зайти
часа через два.
Хмельницкий вернулся в корчму и на пороге своей комнаты увидел
спасенного им татарченка Саипа.
- Что скажешь, Саип? - спросил он тревожно, предчувствуя, что услышит
еще что-нибудь недоброе.
У мальчика на глазах блестели слезы.
- Худо, пан, ох как худо! - пробормотал он.
- Что такое, говори скорее.
- Сын твой умер сегодня утром.
Богдан побледнел.
- Убит? - выговорил он чуть слышно.
- Розгами засекли за то, что сгрубил сердитому урусу.
Богдан молча опустился на лавку и сжал голову руками.
- А пани замуж выходит за сердитого уруса, - прибавил мальчик. -
Завтра их будет венчать тот длинный мулла в делом, что живет уже второй
день у тебя на хуторе.
Богдан вскочил с места и ударил кулаком по столу. Вид его был
страшен, когда он гневно ухватил себя за волосы и не то крикнул, не то
заревел:
- Месть им! Смерть им!
Татарченок в испуге попятился к двери, а Ивашко открыл глаза и
недоумевал... Богдан объяснил ему, в чем дело. Он уже овладел собою и
продолжал расспрашивать мальчика обо всем, что происходило на хуторе.
- Хорошо, Саип, - закончил он свой разговор. - Ступай опять назад и
пусть никто не знает, что ты меня видел. Смотри во все глаза, слушай все,
что можешь услышать и, если узнаешь что важное, прибеги сказать.
- Понимаю, - весело ответил мальчик и вприпрыжку пустился обратно.
Через два часа Богдан снова был у пана старосты. Его ввели в кабинет,
где он увидел пана старосту, заваленного бумагами. Эти дни ему самому
пришлось разбираться с делами, так как пан подстароста по случаю своей
свадьбы выпросил себе отпуск. Пан Конецпольский принял Богдана холодно,
вежливо, указал ему рукою на стул и вопросительно посмотрел на него.
- Ясновельможный пан староста, - начал Богдан, - я с жалобой на пана
Чаплинского! Пан староста не откажет оказать мне защиту.
- Что такое? - равнодушно спросил староста.
Богдан рассказал, в чем дело.
Пан Конецпольский выслушал его с небрежной холодностью и затем
спросил:
- Что же пану Зиновию от меня угодно?
- Я надеюсь на защиту и поддержку пана старосты, - повторил
Хмельницкий.
- Прошу извинения, - возразил староста, - я не судья и не могу
разбирать тяжебных дел. Не имею на то никакого права, - прибавил он
внушительно.
- Но, ведь, пан староста лучше чем кто-либо знает, что этот участок
дарован отцу моему и мне, что я немало положил в него труда и что все, что
там находится, есть моя неотъемлемая собственность.
- Я повторяю пану Хмельницкому, - с некоторым раздражением возразил
староста, - я тут ничего не могу сделать, пану следует обратиться в суд и
представить свои доказательства на владение.
- Пан староста знает, что у меня форменных документов нет.
- Это уж не мое дело! - небрежно ответил староста. - Пану Зиновию
следовало позаботиться об этом. Мне очень жаль, - сказал он, вставая, -
что пана постигла такая большая неприятность, но опять-таки повторяю, я
тут ни при чем и даже не желаю вмешиваться в такое щекотливое дело.
- Итак, все мои заслуги и заслуги отца моего забыты, - с горечью
проговорил Хмельницкий, тоже вставая.
- Пан Хмельницкий, - строго возразил староста, - пользовался своим
хутором довольно долго и сам виноват, что не позаботился упрочить его за
собой еще в то время, когда ему доверяли. Теперь же о нем ходят темные
слухи, в чем конечно, виноват он сам.
Хмельницкий оставил старосту и отправился в земский поветовый суд.
Там за большим столом заседал судья, а за другим поменьше сидел его
помощник подсудок, в светлом кафтане, опоясанном широким кушаком и в
длинном алом кунтуше с заброшенными за спину рукавами. Хмельницкого не
сразу впустили к этим двум вершителям судеб, а сперва он должен был
обратиться к земскому писарю. Писарь внимательно выслушал его дело и
отправился с докладом. Через несколько времени Хмельницкого пригласили к
судье, и тот, уже знакомый с делом из доклада писаря, предложил ему
вопросы. Он тоже поставил ему на вид, что без форменных документов вряд ли
удастся ему сохранить свои права на владение хутором.
- Ведь, пан Хмельницкий говорит, что хутор дарован не ему, а его отцу
и притом не нынешним старостой, а его предшественником, который уже умер.
Следовательно, в этом деле невозможно и личное подтверждение. В
благоприятном случае, если этим хутором не овладеет его соперник, -
прибавил судья с улыбкой, - он отойдет к владениям пана старосты. Впрочем,
- прибавил он, - прошу пана зайти завтра, мы рассмотрим его дело и дадим
окончательный ответ.
- Если нужны письменные доказательства моих прав, - нерешительно
прибавил Хмельницкий, - у меня есть свидетельство за подписью гетмана
Конецпольского на владение этим поместьем.
- Может быть, такое свидетельство и значило бы что-нибудь прежде, -
важно заметил судья, - но по нынешним постановлениям оно не имеет ровно
никакой силы. Оно должно быть форменное, записанное в земских книгах
воеводства. По простым актам, не записанным в книгах, мы не можем начинать
процесса.
- Но самому наияснейшему королю известно, что Суботово принадлежит
мне, - пытался возразить Хмельницкий.
- Это уже до нас совсем не касается, - холодно отвечал судья. - Если
ваши права известны королю, то отправляйтесь в Варшаву и подавайте просьбу
в сейм.
Хмельницкий зашел в суд и на другой день. Писарь подал ему письменное
решение этого дела. Оно заключало в себе полный отказ, и ему же еще
пришлось заплатить порядочный процент за это решение и судье, и подсудку,
и писарю. Эти должностные лица не получали жалования от казны, а
пользовались определенными доходами с дел.
8. ПОЕДИНОК. ТЮРЬМА
Ой я ляхiв, ой я панiв не боюся;
Бо я з ними ище по-лицарськи побьюся
Во время наезда на Суботово ни Тимоша, ни дочерей Богдана с маленьким
шестилетним Юрием не было на хуторе. Тимош ездил с письмами отца, а дочери
с младшим братом гостили у одного из соседей. Надо было как-нибудь
устроить их. В Чигирине Хмельницкий обратился к старому жиду-фактору, не
раз помогавшему ему в затруднениях. Жид подыскал маленький домик на
окраине города. Хмельницкий нанял его за сходную плату, дал знать детям и
приказал им скорее приехать в Чигирин. Невеселое это свидание: девушки
плакали, а Тимош грозно сдвигал брови и хватался за рукоять сабли.
- Батюшка, - говорил он, - я соберу казаков и отниму Суботово.
- Погоди, Тимош, - успокаивал его отец, - еще наше не ушло, а быть
может нам присудят Суботово и законным путем. С врагом же своим я сам
разделаюсь за оскорбление; сегодня посылаю ему вызов и буду с ним биться
на поединке.
В тот же день Хмельницкий послал сказать Чаплинскому, что он требует
от него удовлетворения чести и назавтра назначает ему поединок в лесу, у
оврага, где три тополя. Чаплинский тотчас же призвал к себе своего зятя и
долго совещался с ним о чем-то при запертых дверях. Под вечер к
Хмельницкому прибежал запыхавшийся Саип.
- Сердитый урус хочет извести тебя, пан, - передал он. - Сегодня он
говорил с другим урусом, а я незаметно пробрался в их комнату и спрятался
за шкафом. Я все слышал, о чем они говорили. Ты хочешь с ним драться, а он
боится, что один не победит тебя. Он возьмет с собой троих слуг, спрячет
их в овраге, и по знаку его они нападут на тебя и убьют тебя.
- Спасибо, Саип! - отвечал Хмельницкий, - вот тебе за услугу, - и он
дал ему золотую монету.
Саип даже обиделся: он сердито сверкнул своими косыми глазенками.
- Я пану не из-за денег служу, - гордо проговорил он, оттолкнув
червонец.
Хмельницкий улыбнулся.
- А свадьба пани была? - спросил Богдан.
- Была, - ответил мальчик. - Сам длинновязый мулла и повенчал их.
Паны съехались. Много пили, много бранили тебя, пан.
Хмельницкий отпустил Саипа и позвал сына.
- Слушай, Тимош, - сказал он ему, - я буду завтра биться с
чаплинским, но он замышляет измену, хочет спрятать слуг и напасть на меня.
До сих пор Бог хранил меня от его злодейств, надеюсь и на этот раз с ним
управиться. Но если он меня одолеет, помни, что тогда наступит твой черед
отомстить ему.
- Батюшка, я пойду с тобой! - проговорил Тимош взволнованно.
- Нет, сын мой, это поединок чести, мы должны выйти один на один. Не
хочу, чтобы сказали, будто Богдан Хмельницкий струсил врага, а
предосторожности приму, надену под платье панцирь.
На другой день, под вечер, Хмельницкий подъехал на своем статном
белом коне к трем тополям, где его уже ждал противник. Чаплинский явился
вооруженный с головы до ног, а Богдана же в руках была только сабля.
- Однако, - насмешливо сказал Богдан, осматривая своего противника с
головы до ног, - пан на меня ополчился точно на меня, только рогати
...Закладка в соц.сетях
