Жанр: История
Загадки истории 05. Последняя из дома романовых
...- В Ливорно, когда мы обедали у английского посланника, - по-прежнему, будто не
слыша, продолжала Елизавета, - я попросила графа посмотреть Российский флот,
маневры которого при многократной пальбе тогда происходили.
"Странно... Зачем она на себя берет? Это ж Алексей Григорьевич наверняка
подманил ее на корабль".
- На корабле граф от меня отлучился, и я услышала вдруг голос офицера,
объявившего, что велено ему арестовать меня. Это явилось полной для меня
неожиданностью. Тотчас я написала графу письмо, требуя объяснения жестокого и
необъяснимого случая. Он ответил мне письмом, которое я вам передаю. - И она
положила перед князем письмо.
Голицын, не читая, положил письмо в бумаги, лежащие на столе...
- Из всего сказанного, надеюсь, вы поймете, почему я столь изумлена, здесь
очутившись. Ибо никаких злокозненных намерений к императрице не питала. Судите
сами: если б питала, разве взошла бы я с такой доверчивостью на российский
корабль?
"Ах, вот зачем "сама попросилась на корабль"!
- Я выслушал с терпением вашу историю, сударыня. А сейчас от сказок мы перейдем
к делу. Вы должны мне ответить на вопрос, который в своем повествовании многажды
старались миновать. По чьему наущению вы выдавали себя за дочь императрицы
Елизаветы Петровны?
- Наоборот, князь, в своем рассказе я как раз многократно подчерки вала: я
никогда сама не выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы Пет ровны. Никогда и
ни в одном разговоре я этого не утверждала. Другие - да: князь Али, мой жених,
гетман Огинский, князь Радзивилл, французские...
- А вы сами ни разу? - насмешливо прервал Голицын. И добавил с торжеством: - Но
в своих показаниях ваши приближенные Доманский и Черномский неоднократно,
подчеркиваю, неоднократно уличают вас со всем в обратном. Извольте прочесть,
сударыня, их показания.
И он выложил перед ней бумаги. Она тотчас с любопытством пробежала бумаги. И
расхохоталась.
- Ну, можно ли всерьез слушать глупца? - вдруг кокетливо и как-то легкомысленно
спросила принцесса.
- Но они оба, оба...
- А двух глупцов тем более. Просто эти идиоты не понимают юмора. Да, иногда,
шутя, чтоб отделаться от их назойливого любопытства, я говорила: "Да принимайте
вы меня за кого угодно! Пусть я буду дочь шаха... султана... русской
императрицы... Я ведь сама ничего не знаю о своем происхождении".
- Значит, шутили? - усмехнулся князь.
- Шутила. - И, улыбнувшись, она нежно взглянула на князя
- Наверное, после подобных шуток слухи о вашем происхождении, - заторопился
князь, отводя от нее глаза, - распространились в Венеции и в Рагузе?
- Сама дивилась... и сама беспокоилась. И даже просила рагузский сенат принять
надлежащие меры против этих вздорных слухов. - Она с от крытой издевкой смотрела
на князя. - Я сказала вам все, что знаю, больше мне нечего добавить. В жизни
своей мне пришлось много терпеть, но никогда
не имела я недостатка в себе духа и недостатка в уповании на Бога. Совесть
не упрекает меня ни в чем. Надеюсь на милость государыни, ибо всегда чувствовала
влечение к вашей стране... Всегда старалась действовать в ее пользу.
И опять князю померещилась издевка.
- Подпишите показания, сударыня, - устало сказал князь.
Она взяла перо и подписала твердо латинскими буквами: Елизавета.
"Убила... Себя убила!.."
- Сударыня, так нельзя. Одним именем без фамилии подписываются царственные
особы. Все прочие подписывают у нас фамилию.
- А что мне делать, коли не знаю я своей фамилии? - язвительно улыбаясь,
спросила Елизавета.
- Все, конечно, так... Но, прочтя ваши показания, - князь сделал паузу, - могут
подумать, что вы настаиваете на лжи, которая уже привела вас в эти стены и от
которой вы отрекаетесь в показаниях своих.
Глаза Елизаветы сверкнули.
- Я привыкла говорить правду: я Елизавета. Более ничего прибавить не имею.
Она закашлялась. И опять вытерла кровь с губ.
31 мая 1775 года в своем дворце князь Голицын писал первое донесение
императрице. В этом донесении было все, что хотела прочесть Екатерина.
*Что касается поляков, то об них заключить можно, что они попросту доверились
слухам о мнимом сей женщины происхождении и попросту примазались к ней, как
бродяги, прельстившись будущим мнимым счастием... Ее слуги ничего такого, что
уличало б эту женщину или поляков, не показали и лишь сказывали, что, по слухам,
считали ее принцессою..."
Всю вину, но достаточно мягко, добродушнейший князь возлагал на одну "известную
женщину".
"История ее жизни наполнена несбыточными делами и походит более на басни. Однако
ж и по многократном моем увещевании, и при чтении допросов поляков она ничего из
сказанного отменить не захотела. Не имея возможности пока основательно уличить
ее, не стал я налагать на нее удержание в пище и не отлучил от нее служанку. Ибо
отлучить служанку значит обречь ее на полное безмолвие, так как ни один человек
из охраняющих ее иностранных языков не знает, а она по-русски не говорит ни
слова. Кроме того, от долговременной бытности на море, от строгого нынешнего
содержания и, конечно же, от смущения духа сделалась она совсем больною. Мои
наблюдения о ней: по речам и поступкам можно судить, что она чувствительна и
вспыльчива, разум имеет острый и весьма много знаний. По-французски и по-немецки
говорит с совершенным произношением, знает итальянский и аглицкий и объявляет,
что в Персии выучила арабский и персидский. Так как находится она сейчас в
болезни, я приказал допустить к ней лекаря..."
Князь закончил писать и позвонил в колокольчик. Вошел секретарь Следственной
комиссии Ушаков.
- Отправишь в Москву с нарочным Гревенсом к государыне.
И опять Голицын допрашивал, а Ушаков за конторкой записывал показания.
- Не появилось ли у вас намерения сделать признание?
- У вас доброе и правдивое сердце, князь, вы не можете не чувствовать, что я все
время говорю правду.
Она смотрела на него своими огромными глазами. Князь торопливо отвел взгляд, а
она продолжала:
- Поверьте, князь, я никогда не знала, что такое совершать зло. Вся система моей
жизни состояла в том, чтобы творить добро. Если бы я замышляла зло, разве
поехала бы я одна на флот, где двенадцать тысяч человек?
- Вы это уже говорили, сударыня.
- И повторю: я не способна на низость. Простите, что я надоедаю вам своими
рассуждениями. Но люди чувствительные, подобные Вашему сиятельству, так легко
принимают участие в других. Наверное, поэтому я испытываю к вам слепую
доверчивость. Князь, я написала письмо государыне... И умоляю вас: вы передадите
его! Вы передадите его, князь? Обещайте!
Она вдруг схватила его руку и поцеловала.
- Ох, что вы, сударыня, - засуетился и без того растроганный князь, - ну
конечно, передам. Конечно, передам... Это обязанность моя, - сказал он, вспомнив
об Ушакове.
- Тогда я прочту письмо, чтоб вы знали, что передаете. - И, не дожидаясь ответа
князя, она начала читать наизусть письмо:
"Ваше императорское величество, истории, которые писаны в моих показаниях, не
смогут дать объяснение многим ложным подозрениям на мой счет. Поэтому я решаюсь
умолять Ваше императорское величество выслушать меня лично, ибо имею возможность
доставить большие выгоды вашей империи. Ожидаю с нетерпением повеления Вашего
величества и уповаю на ваше милосердие. Имею честь быть с глубоким почтением
Вашего императорского величества покорнейшая и послушная к услугам, - она
помедлила и почти с торжеством прочла подпись: - Елизавета".
Голицын побледнел:
- Вы сошли с ума. Так не пишут императрице. Я уже обращая ваше внимание, - начал
он, стараясь говорить грозно, - на непозволительную дерзость вашей подписи под
протоколом. И вот теперь...
- А я вам объяснила, - вдруг холодно и высокомерно ответила Елизавета, - что
другой подписи быть не может. Вы обязаны, князь, передать Ее величеству мое
письмо.
"Боже мой... Когда матушка получит вот это... Да после моего благостного
донесения... да еще прочтет до того ее подпись под протоколом. Это ведь конец!
Ей - конец!.. Да и тебе... Ох, и будет тебе гнев матушки!"
- Послушайте, я действительно к вам добр, ибо вы больны. Это письмо может
привести к крайним мерам и самому суровому содержанию. Вы не представляете, что
такое "суровое содержание". И чем оно станет для вас, из неженной и очень
больной женщины. Вы долго не протянете...
- Да-да. Я поняла, что вы добры ко мне... Что вы хотели бы, чтобы я тут
"протянула долго". А коли я предпочитаю...
И она засмеялась.
"Нарочно! Ну конечно!.."
- Князь, вы дали слово, - твердо сказала она, - и я уверена: вы его сдержите. Вы
передадите мое письмо. Тем более что услуга, которую я смогу оказать при встрече
вашей императрице, поверьте, будет исключительной!
- Да не записывай ты! - в сердцах сказал князь Ушакову.
ЕКАТЕРИНА В МОСКВЕ
Весь 1775 год Екатерина прожила в Москве.
Только что пережившее смертный страх перед пугачевским воинством московское
дворянство радостно встречало императрицу.
Ах, эта Москва... Теплые московские дворцы, утопающие в зелени, и, как контраст,
как вечный спор, беспощадное видение Санкт-Петербурга: прямые стрелы проспектов,
холод Зимнего дворца, лед Невы, безжалостные шпили крепостей...
Когда по воле Петра вся знать потянулась в Петербург, северный парадиз не
пришелся по вкусу старым дворянским родам. Сердца их рвались обратно, в родное
московское приволье.
Блестящие вельможи, выйдя в отставку или попав в немилость, немедля селились в
Москве и доживали тут свои дни в роскоши и в полнейшем бездействии. Москва
становилась ворчливой оппозицией Петербургу. Екатерина называла ее республикой и
заботилась о том, чтобы сохранять с ней добрые отношения.
Дети богатейших московских вельмож составляли основу гвардии, той самой гвардии,
которая возводила на трон и свергала с трона российских государей.
Москва XVIII века. Это был единственный в мире город-усадьба. Извилисто текла
еще не закованная в трубы Неглинка, образуя великие болотца, пруды и застойные
лужи. Грязь убирали лениво, что способствовало возникновению знаменитой чумы,
опустошившей город в 70-е годы, во время борьбы с которой так отличился Григорий
Орлов.
Но зато не было проклятой петербургской тесноты.
Великолепны раздольные подмосковные усадьбы: юсуповское Архангельское, панинское
Марфино, шереметевское Останкино, и столь же привольны городские дворцы-усадьбы
с такими же обширными парками за чугунными оградами, с домашними церквями... Все
это соседствовало с деревянными лачугами с завалинками и огородами.
Древний Кремль - гордость москвичей - был, увы, в запустении. Он просыпался
только во времена коронаций. И вновь погружался в вековой сон, нарушаемый лишь
московскими пожарами.
Как горела тогда Москва! В 1701 году великий пожар сжег Кремль. Петр занимался
строительством Петербурга, и было ему не до ненавистной московской старины. И
обгорелые стены кремлевских дворцов угрюмо зияли черными провалами.
В 1737 году новый страшный пожар обрушился на Москву. Пожар вспыхнул от свечки
перед иконой и остался в пословице "Москва от копеечной свечки сгорела..."
Наконец богомольная Елизавета, столь любившая Первопрестольную, где провела она
свои девичьи годы, где, по преданию, венчалась с Алексеем Разумовским и где
живала часто в великолепном его дворце, обращает свои взоры на разрушенный
Кремль. И, к ужасу ревнителей московской старины, повелевает иноземцу Растрелли
разобрать обветшавшие здания и построить дворец. Он построил для Елизаветы в
Кремле неудобный зимний дворец, который царица не любила и в котором никогда не
жила... Екатерина пошла в своих заботах о Кремле еще дальше. В 1773 году был
заложен гигантский дворец по проекту Баженова. Он должен был охватить весь
Кремль, но, к счастью, истощенная пугачевским бунтом и войною казна не дала
возможности осуществить это... Последствия внимания Екатерины были страшны:
уничтожение еще крепких старых зданий Приказов, знаменитого Запасного дворца,
где когда-то помещались хоромы Самозванца, снос Тайницкой башни, палат
Трубецких, церкви Козьмы и Дамиана, дворцов духовенства. По планировке 1775 года
была расчищена Красная площадь, сломан старый Гостиный и Посольский дворы,
уничтожены стены, ворота и рвы Белого и Земляного городов...
Пока шло очередное разрушение-реконструкция древнего Кремля, Екатерина жила в
старом Коломенском дворце.
В девять утра князь Александр Алексеевич Вяземский, как всегда, шел с докладом в
кабинет императрицы.
Надев "снаряд", Екатерина читает отчет князя Голицына. Сначала с милостивой
улыбкой: добрая государыня читает отчет доброго слуги. Но постепенно
лицо ее мрачнеет. Наконец, отбросив бумаги, императрица приходит в
бешенство. Она быстрыми шагами разгуливает по кабинету, пьет воду и бормочет:
- Бестия!.. Каналья!.. Это не донесение, это любовное послание. Этот выживший из
ума старец, по-моему, совсем потерял голову от развратной негодницы!
Наконец она успокоилась, уселась в кресло, позвонила в колокольчик. Вошел
молодой белокурый красавец Завадовский, новый секретарь императрицы.
Петр Васильевич Завадовский с весны 1775 года состоял "при собственных делах
императрицы". В июле того же года при праздновании Турецкого мира ему будет
пожаловано полтысячи душ в Белоруссии.
- Пишите, мой друг. Секретарь усаживается за столик
Екатерина, расхаживая по кабинету, начинает диктовать письмо Голицыну.
Князь Вяземский, как всегда, молча наблюдает эту сцену. Он есть - и его нет. Он
умеет исчезать, оставаясь на месте.
- "Князь Александр Михайлович, - диктует Екатерина. - Пошлите сказать известной
женщине, что, ежели желает она облегчить свою судьбу, пусть перестанет играть ту
комедию, которую она в присланных нам бумагах играет. Это дерзость. Дерзость
доходит до того, что она смеет подписываться Елизаветой".
- Я не поспеваю, Ваше величество, - говорит Завадовский.
- Простите, мой друг, - берет себя в руки Екатерина.
И вновь диктует, обращаясь к нему с нежной улыбкой, и вновь постепенно приходит
в бешенства
- "Велите к тому прибавить, что никакого сомнения не имеем, что она
авантюристка. И для того посоветуйте этой каналье, чтоб она тону-то поубавила и
чистосердечно призналась, кто заставил играть ее сию роль? И откудова она родом?
И давно ли сии плутни ею вымышлены? Повидайтесь с нею, князь, и весьма сердечно
скажите этой бестии, чтобы она опомнилась. Вот уж бесстыжая каналья! Дерзость ее
письма ко мне превосходит всякие чаяния!"
- Я не успеваю, Ваше величество.
- Простите, мой друг. Она продолжает диктовать:
- "И я серьезно начинаю думать, что она попросту не в полном уме. Остаюсь
доброжелательная к вам Екатерина. Москва, июня 7 дня 1775 года".
Подписав письмо, императрица обращается к Вяземскому:
- И намекните князю, что, если сии два вопроса в самом скорейшем времени не
получат ответа...
Вяземский поклонился.
Екатерина взяла себя в руки и добавила привычно благостно:
- И пусть он поосторожнее будет с этой канальей. Князь добр, а женщина бесстыжа
и коварна. Что еще у нас, Александр Алексеевич?
- Граф Алексей Орлов пересек границу России и сухопутным путем направляется в
Москву.
Вяземский вопросительно посмотрел на императрицу.
- Ну что же, граф доблестно вел себя в сражениях, он оказал нам неоценимые
услуги в деле с этой бестией, и мы с нетерпением поджидаем графа в Москву на
наши торжества по случаю заключения мира с турками. Заготовьте указы о
присвоении титула Чесменского и о прочих его наградах.
ГОЛИЦЫН: "И ВСЕ-ТАКИ - КТО ОНА?"
Князь Голицын и Ушаков вошли в камеру Елизаветы. Князь был мрачен.
- Ах, князь, где же вы столько пропадали?.. Я скучала, - нежно и кокетливо,
будто не замечая настроения князя, начала Елизавета.
- Я ждал ответа Ее величества на ваше послание,- хмуро сказал князь. И добавил
сухо и строго: - Ее величество справедливо возмущены дерзостным тоном вашего
письма и предлагают вам впредь перестать играть комедию, которую вы, несмотря на
все увещевания наши, играть продолжаете. И немедля ответить на следующие
вопросы: кто надоумил вас присвоить царское имя? Откудова вы родом?
- Князь, я уже объяснила: никто! - не торопясь, начала Елизавета. - Просто
откуда-то возник слух...
- Так! Отвечать отказываетесь! Пиши! - обратился князь к Ушакову. - Второй
вопрос откудова вы родом?
- Но, князь, вы же знаете... Я много говорила вам, что эта загадка мучает меня
всю мою жизнь, и...
- Пиши: опять отвечать отказывается, - жестко обращается князь к Ушакову. - И
третий вопрос: от кого получили вы тексты завещаний российских государей?
- Но я уже отвечала вам: не знаю... Может быть, и есть моя вина в том, что, не
зная, я отправила их графу...
- И на третий вопрос отвечать не желает. - И князь, пряча глаза, сказал
Елизавете: - Ну что ж, видит Бог, государыня была к вам милостива, но всякому
терпению есть конец. - И он приказал Ушакову: - Пусть войдет господин
комендант...
"Клянусь, она с любопытством ожидала дальнейшего. Не с ужасом, а с любопытством.
И такая была гордая! Господи, отведи искушение!"
В камеру вошли комендант и солдаты.
- Отберите у сей женщины все! Все, кроме постели и самого нужного белья и
одного-единственного платья. Ее служанку более не допускать к ней. Пищу давать
крестьянскую. Простую кашу. Офицеры и двое солдат должны находиться теперь
внутри помещения денно и нощно. Господин Ушаков! Переведите ей
В камеру уже входили офицеры и солдаты. Комендант выносил вещи принцессы.
Она выслушала Ушакова, залилась слезами и упала на постель.
- Ах, голубушка, я же предупреждал, - сказал князь и торопливо вы шел из камеры.
Он не терпел женских слез.
В камере остались офицер, двое солдат и Елизавета. Она тотчас перестала плакать,
внимательно посмотрела на пришедших и обратилась к ним сначала по-немецки:
- Вы тут намерены быть всегда, господа? Но они молчали.
Она заговорила по-французски.
Солдаты и офицер только переглянулись и продолжали молчать.
Они понимали только по-русски.
В своем дворце Голицын в халате сидел в кабинете. Перед ним стоял комендант
крепости Чернышев. Комендант докладывал.
- Совсем плоха. Два дня не ела. И кровью ее рвало. Не может она принимать эту
пищу. Потом вас все звала. Но солдатушки не понимают... Наконец многократным
произнесением вашего имени она их вразумила. Те дали ей перо и бумагу. Вот, Ваше
сиятельство...
Князь читает записку Елизаветы:
- "Именем Бога умоляю вас, сжальтесь надо мной. Здесь, кроме вас, не кому меня
защитить. Придите! Я, как в могиле, в таком молчании..."
Голицын пришел в камеру Елизаветы. На этот раз один, без Ушакова.
- Увещеваю вас, сударыня... Сами видите, к чему приводит запирательство.
Откройтесь, государыня милостива.
Она хотела ответить и закашлялась.
"Помрет... Помрет, а мы так и не узнаем. Ох, будет гнев!"
Елизавета вытерла кровь и вдруг начала с удивительной энергией:
- Не хотят даже слушать доказательство моей невинности, - уставилась на князя
томными глазами. (Ах, как страшился князь этого ее взгляда!) - Будьте
милосердны, не верьте бредням и слухам. Лучше поглядите внимательно в мои
бумаги. Прочтите там письмо маркиза де Марина. Он, умнейший человек, серьезно
сообщает мне о слухах: будто в моем распоряжении персидская армия в шестьдесят
тысяч человек! И сколько еще таких бредней обо мне ходило!.. Почему я должна за
них отвечать?
- Но у нас есть сведения, - сказал князь, отводя глаза, - что это вы сами
многократно утверждали, будто у вас шестьдесят тысяч войска, так же как это вы
писали султану письма, где подписывались именем дочери императрицы.
- Князь, это сплошные недоразумения! - сказала она вдруг легко мысленно. -
Поймите, я очень доверчива и за это много страдала, но я честна. Честна перед
императрицей. Знаете что... Соберите обо мне мнения самых знатных людей Европы!
Князь, умоляю, выпустите меня отсюда! Клянусь, я буду молчать обо всем. Я все
забуду, вернусь к своему жениху в Оберштейн. Ну, выпустите меня, князь!
- Вы никак не хотите понять серьезности вашего положения и оттого не хотите
сознаться.
- Ох, я так не люблю быть серьезной!.. Я гак боюсь серьезных людей. - Она
продолжала свою игру. И добавила, с необыкновенной нежностью глядя на князя: -
Да и в чем мне признаваться? Скажите, я произвожу впечатление сумасшедшей? Тогда
зачем же вы приписываете мне сумасшедшую идею: сменить власть в России! В
стране, языка которой я даже не знаю. Да если бы весь свет уверял меня, что я
Елизавета, неужели, по-вашему, я на столько безумна, что не смогла бы понять,
что я, жалкая женщина, не могу идти против великой незыблемой империи?.. Умоляю,
сжальтесь надо мной и, главное, над невинными, которых здесь заточили
единственно за то, что они были при мне! Неужели я их погублю?
"Когда она вот так говорит... я забываю, зачем пришел. И верить ей начинаю..."
- Вы говорите, что некоторые особы, известные в Европе, могут дать о вас
необходимые сведения? - попытался вернуться к допросу князь.
- Да! И наверняка помогут раскрытию моей тайны, которой я сама не знаю!
Клянусь! - Она почти кричала. - Я ее не знаю!
- Хорошо, кто они, эти люди? Назовите, - стараясь быть строгим, спросил князь.
- Князь Филипп Фердинанд Шлезвиг - Голыдтейн - Лимбург, литовский гетман
Огинский, маркиз де Марин, французский министр Шаузель...
"Ну разве эти бредни удовлетворят матушку? А мне опять донесение писать..."
- Послушайте, - устало начал князь, - я увещеваю вас раскройте, кто вы? Кто
внушил вам мысль принять на себя царское имя?.. Вы же видели, чем кончается
запирательство. А ведь существуют еще крайние меры... У нас с вами два исхода:
или мы о вас все узнаем, или вы все узнаете о наших "край них мерах"...
- Я сказала все. И не только мучения, но и смерть не заставит меня отказаться от
моих показаний!
Князь только скептически покачал головой.
"Ох-хо-хо! Я-то знаю, как отказываются, да еще какие люди... Не тебе чета, милая
красавица..."
И сказал, стараясь быть суровым:
- Ну что ж, при таком упрямстве вряд ли можно ожидать помилования...
В ответ она только закашлялась.
- И все-таки передайте Ее величеству: я жду, когда она со мной поговорит.
Князь только махнул рукой и вышел из помещения Сказал ожидавшему его коменданту:
- Допустите к ней служанку, выведите солдат из камеры и кормите со своего
стола. - И прибавил, будто оправдываясь: - А то долго не протянет. И правды не
узнаем.
ЕКАТЕРИНА: "КТО ОНА?"
Москва, Коломенское, девять утра.
Екатерина беседует с князем Вяземским. Это их обычная утренняя беседа. Беседа
"исполнительного" человека с императрицей: она говорит, а князь Вяземский молча
кивает или издает восхищенные восклицания, вроде "Ну, точно, матушка! Точно так,
матушка государыня!"
Екатерина говорит:
- Вместо покаяния она громоздит ложь на лжи. Да и князь хорош! Она открыто водит
его за нос. А он серьезно нас спрашивает, можно ли по просьбе разбойницы
обратиться за выяснением ее жизни чуть ли не ко всей Европе. Эта интриганка
хочет нашими руками известить о своем положении весь мир.
- Совершенная правда, Ваше величество.
- А князь не понимает. Или он действительно потерял голову, или он дурак.
Напишите ему: мы-де сора из нашей избы в Европу выносить не привыкли... И пусть
продолжает выяснять, кто сия каналья на самом деле и кто подучил ее преступным
действиям?
Князь Вяземский проникновенно кивал.
- И еще пусть он объявит сей лгунье, которая опять просит у меня аудиенции...
Смеет просить... Что я никогда!. Никогда!" НИКОГДА ЕЕ НЕ ПРИМУ, ибо мне известны
и преступные ее замыслы, и крайняя ее лживость.
Она позвонила в колокольчик
Вошел все тот же обольстительный секретарь Завадовский,
- Сейчас, мой друг, - обратилась она с мягкой нежностью к молодому человеку, -
мы будем писать письмо князю Александру Михайловичу Голицыну.
Молодой человек восторженно улыбается императрице.
ГОЛИЦЫН: "КТО ОНА? КТО ОНА? КТО ОНА?"
Санкт-Петербург, дворец Голицына.
Князь закончил читать письмо императрицы.
- Ох-хо-хо, - вздохнул Голицын, - опять придется ее на хлеб и воду!
Целый месяц бился в заколдованном кругу бедный князь - то отменял строгие меры,
то применял. И все с ужасом ждал, что императрица велит принять "крайние меры",
и тогда арестантке придет конец, и так и не выяснит он правды. Но Екатерина к
"крайним мерам" отчего-то не прибегала. Вместо этого из Москвы забрасывали его
бесконечными повелениями.
"Со второй половины июля матушку вдруг начал интересовать лишь один вопрос кто
она, сия женщина, на самом деле?"
Раннее утро, князь мирно спит в своей опочивальне.
Входит камердинер князя, осторожно будит своего господина:
- Ваше сиятельство... Срочная депеша. Из Москвы. Велено разбудить- Старый князь
спросонок читает депешу:
- "Милостивый государь! Ее величеству через английского посланника донесено, что
известная самозванка есть трактирщикова дочь из Праги. Сие обстоятельство, мы
надеемся, к обличению обманщицы послужит. И вы немедля должны использовать его.
И то, что откроется, Ее императорскому величеству тотчас донести. Генералпрокурор
князь Вяземский".
Хохочущее лицо Елизаветы.
- По-моему, князь, вы сошли с ума!" Так и передайте тем, кто снабдил вас этой
чепухой.
И опять раннее утро в опочивальне князя Голицына. И опять его почтительно будит
камердинер:
- Ваше сиятельство, депеша от императрицы.
И опять спросонок с трудом читает бедный князь:
- "Адмирал Грейг имеет подозрение, что распутная лгунья - полька. Вы можете в
разговорах с ней узнать незамедлительно, на самом ли деле она есть польская
побродяжка..."
И опять камера. И опять умирающая от хохота Елизавета.
- Из-за этого вы разбудили меня?! Чтобы сообщить этот вздор?!
И опять дворец Голицына. И опять его будит растерянный камердинер с очередной
безумной депешей в руках.
"Я понимал, что матушка начала сильно нервничать, но что я мог поделать? Молчала
разбойница! На этот раз матушке сообщили, что, по слухам из Ливорно, самозванка
есть итальянская жидовка".
Сидя на кровати, полусонный князь дочитывал письмо императрицы:
- "И скажите: коли в этот раз она опять н
...Закладка в соц.сетях
