Жанр: История
Первый дон
...а. Разговор шел очень доброжелательный.
Они обсудили текущие политические вопросы, вспомнили куртизанок, услугами
которых пользовались. Вроде бы оба наслаждались беседой и посторонний никогда бы
не догадался о том, что лежало на сердце каждого святого человека.
Единственное, что позволил себе кардинал, понимавший, что с Борджа надо держать
ухо востро, так это отказаться от вина, из страха, что его отравят. Однако,
увидев, что Папа ест с аппетитом, не отставал от него, запивая пищу холодной,
прозрачной водой, в которую никто ничего не мог подсыпать.
После обеда Папа предложил кардиналу пройти с ним в кабинет, но Антонио Орсини
внезапно схватился за живот, согнулся пополам и упал на пол, его глаза
закатились, как у мучеников на фресках в покоях Папы.
- Я же не пил вина, - хрипло прошептал он.
- Зато съел черного моллюска, - ответил Папа.
В ту самую ночь гвардейцы вынесли тело кардинала Антонио Орсини из Ватикана и
похоронили. Во время мессы на следующее утро Папа помолился за душу кардинала и
со своим благословением отправил ее на небеса.
Александр послал гвардию, чтобы конфисковать имущество кардинала Орсини, включая
дворец, потому что военная кампания Чезаре требовала все больше денег. Во дворце
гвардейцы обнаружили живущую там седую старуху, мать кардинала, и вышвырнули ее
на улицу.
- Я не могу без слуг! - в страхе закричала она, опираясь на палку.
Следом выгнали и слуг.
В тот день в Риме шел снег, дул пронизывающий ветер. Но никто не приютил
старуху, опасаясь недовольства Папы.
Двумя днями позже Папа отслужил еще одну мессу, в память матери кардинала
Орсини, которую нашли в дверной арке, с палкой в руке: она умерла от холода.
В декабре, по пути в Сенигалью, Чезаре остановился в Чезене, чтобы узнать, как
справляется со своими обязанностями губернатор, Рамиро да Лорка. Чезаре сам
назначил его, но до него дошли слухи, что жители недовольны новым правителем изза
его жестокости.
Чезаре решил провести дознание на городской площади, в присутствии горожан,
чтобы да Лорка мог оправдаться, если обвинения не имели под собой оснований.
- Я слышал, ты наказываешь жителей Чезены с чрезмерной жестокостью, - начал
Чезаре. - Это правда?
- Едва ли я проявляю излишнюю жестокость, ваше высочество, - ответил да Лорка.
Его рыжие волосы торчали во все стороны, толстые губы презрительно кривились,
голос у него был очень пронзительный, и казалось, он не говорит - кричит. -
Никто не желает меня слушать, мои приказы не выполняются.
- Мне сообщили, что одного пажа по твоему приказу бросили в костер и ты ногой
прижимал его к горящим поленьям, пока он не сгорел заживо.
Да Лорка замялся с ответом.
- Но, разумеется, на то была причина...
Чезаре поднялся, положил руку на рукоять меча.
- Тогда я должен ее услышать.
- Юноша был нагл... и неуклюж, - ответил да Лорка.
- Губернатор, я нахожу ваши доводы неубедительными, - сурово отчеканил он.
Чезаре также слышал, что Рамиро заигрывал с заговорщиками, но главную роль в его
решении сыграло желание сохранить добрые отношения с жителями Чезены.
Недовольство населения ослабляло контроль Борджа над Романьей, поэтому Чезаре не
оставалось ничего другого, как примерно наказать да Лорку.
По его приказу бывшего губернатора бросили в темницу, а Чезаре послал за своим
добрым другом Заппитто и назначил его губернатором Чезены, подарил кошель с
золотыми дукатами и подробно проинструктировал, как надобно вести себя в новой
должности.
К удивлению горожан, как только Чезаре покинул Чезену, Заппитто освободил
безжалостного и жестокого Рамиро да Лорку. И хотя это решение они встретили с
неудовольствием, за свои зверства да Лорка безусловно заслуживал тюрьмы, их
радовало, что новому губернатору, Заппитто, не чуждо милосердие.
Но утром после Рождества Рамиро да Лорку нашли на рыночной площади, без головы,
в нарядном красно-золотом плаще, привязанным к лошади.
Вот тут все согласились с тем, что освобождение из тюрьмы не пошло да Лорке на
пользу.
Чезаре готовился к взятию Сенигальи, в которой правила семья делла Ровере. Он
давно собирался присоединить к своим владениям этот порт на Адриатике, поэтому
двинул верные ему войска к побережью, чтобы соединиться у стен города с отрядами
заговорщиков. Верные кондотьеры и те, кто участвовал в заговоре, радовались
тому, что вновь могут действовать заодно, поэтому все приказы Чезаре выполнялись
точно и быстро.
Когда вся армия собралась под стенами Сенигальи, город незамедлительно сдался.
Лишь Андреа Дориа, который командовал крепостью, заявил, что сдаст ее только
Чезаре.
В ожидании встречи с Дориа Чезаре расположил верные ему войска у крепости, а
отряды, которыми командовали мятежные кондотьеры, чуть дальше.
По приказу Чезаре все командиры, включая Паоло и Франко Орсини, Оливера да Фермо
и Вито Вителли, встретились у ворот крепости с тем, чтобы вместе принять
капитуляцию Андреа Дориа.
Вместе они прошли в ворота и направились ко дворцу, чтобы подписать необходимые
документы.
Массивные ворота захлопнулись, как только они миновали их, и Чезаре со смехом
сказал, что жители Сенигальи, похоже, боятся, что папская армия разграбит город,
пока будут подписываться документы о сдаче крепости.
Во дворце они, ведомые Чезаре, прошли в большой восьмигранный зал приемов с
четырьмя дверьми, большим столом посередине и стоявшими вокруг стульями,
обитыми, как и стены, бархатом персикового цвета.
Разговор шел непринужденный, слуги наливали в чаши местное вино, Паоло и Франко
Орсини, Оливер да Ферма и Вито Вителли, бывшие заговорщики, радовались тому, что
Чезаре их простил, тем более что эта военная кампания проходила очень успешно.
Чезаре вышел на середину зала, вытащил свой меч, отдал одному из своих
оруженосцев и предложил своим командирам последовать его примеру до прибытия
Андреа Дориа, дабы тот не сомневался в их намерениях. Никто не возражал, разве
что по лицу Вито Вителли промелькнула тень тревоги: ворота закрылись, а его
войска стояли в сотнях ярдов от стен крепости.
- Господа, присядем, - скомандовал Чезаре. - Сенигалья всегда считалась важным
портом, но теперь ее значение только возрастет. Вы все заслужили награду, и вы
ее получите. Прямо сейчас!
На слове "сейчас" двери распахнулись и в зал ворвались два десятка вооруженных
людей. Не прошло и минуты, как Паоло и Франко Орсини, Оливера да Фермо и Вито
Вителли опутали крепкие веревки.
Глаза Чезаре горели мрачным огнем.
- А вот и ваша награда, господа. Позвольте представить вам моего доброго друга
дона Мичелотто.
Мичелотто поклонился, улыбнулся. Предательства он терпеть не мог. Взяв у своего
помощника гарроту, он переходил от одного мятежного кондотьера к другому и душил
каждого на глазах еще остававшихся в живых.
По возвращении в Рим Чезаре тепло приветствовали как горожане, так и Папа,
который встретил его у городских ворот. После покорения Романьи Чезаре улыбался
куда чаще. Чувствовалось, он доволен собой и не сомневается, что скоро станет
правителем всей Италии.
При личной встрече Папа даже предложил передать ему тиару, по крайней мере,
провозгласить королем Романьи. Но сначала Чезаре хотел завоевать Тоскану, в чем
ранее отец ему отказывал.
Вечером, в своих покоях, Чезаре, наслаждаясь воспоминаниями об одержанных
победах, взял в руки большую коробку с запиской от Изабеллы д'Эсте, сестры
изгнанного им герцога Урбино.
Когда Чезаре занимал дворец герцога, он получил от нее письмо, в котором
Изабелла слезно молила вернуть ей две особенно дорогие ей статуи, которые он
конфисковал во дворце, Купидона и Венеру. Она писала, что они дороги ей как
память, не упомянув о том, что собирала античную скульптуру.
Поскольку Лукреция теперь приходилась Изабелле невесткой, Чезаре откликнулся на
просьбу и в тот же день отослал ей статуи. В записке Изабелла благодарила его и
сообщала, что прислала маленький подарок.
Развязывая ленты и снимая крышку, он напоминал ребенка, которому не терпелось
посмотреть, а что же ему подарили. В коробке лежали сто разных масок.
Карнавальных, украшенных золотом и драгоценными камнями, из красного и желтого
атласа, загадочных серебристо-черных, изображающих драконов, демонов, святых.
Чезаре громко смеялся, внимательно разглядывая каждую, время от времени подходил
к зеркалу, чтобы примерить их.
Месяц спустя Чезаре и Александр сидели в папских покоях, дожидаясь Дуарте,
который только что вернулся из поездки во Флоренцию и Венецию.
Александр с энтузиазмом рассказывал Чезаре о своих планах по преображению
Ватикана.
- С огромным трудом я убедил Микеланджело взяться за проектирование новой
базилики святого Петра. Я хочу что-нибудь великолепное, чтобы потрясти
христианский мир.
Вот тут и появился Дуарте, поздоровался, поцеловал папский перстень.
- Итак, Дуарте, ты нашел злодеев в Венеции? - спросил Чезаре. - А добрые
граждане Флоренции, узнав о событиях в Сенигалье, опять увидели во мне чудовище,
пожирателя младенцев?
- Нет, Чезаре, они склонны полагать, что ты все сделал правильно, ловко и с
умом. Блестяще обвел их вокруг пальца. Месть людям нравится... чем эффектнее, тем
лучше.
Когда же Дуарте повернулся к Александру, лицо его стало серьезным.
- Ваше святейшество, я считаю, что в сложившихся условиях опасность остается.
- А что тебя тревожит, Дуарте? - спросил Александр. - Слухи, сплетни или
настораживающие факты?
- Заговорщики, конечно, мертвы, а вот их семьи - нет.
- Теперь они обозлены и, без сомнения, ищут возможность отомстить, - он взглянул
на Чезаре. - Они не могут ответить силой на твою силу, Чезаре, но они никогда
тебя не простят. А поскольку тебя поддерживает Папа, он тоже в опасности.
Глава 28
Кардинал Джулиано делла Ровере метался по своему дворцу в Остии, обезумев от
ярости. Он только что получил известие о том, что Чезаре захватил Сенигалью, и
теперь Борджа воцарились там, где всегда правила его семья. Но худшее
заключалось в другом.
Как только Чезаре уехал в Рим, оставшиеся в Сенигалье войска начали крушить все
подряд, грабить и насиловать. Ни одной женщине не удалось избежать позора, даже
его очаровательной племяннице Анне. А ведь ей только исполнилось двенадцать.
Вне себя от ярости, кардинал не мог даже молиться.
Вместо этого взял перо и написал коротенькое письмо Асканьо Сфорца:
"Если добро в нас будет брать верх и склонять к добродетельности, победа
останется за злом. Ради блага Господа и святой матери-церкви теперь мы должны
исправить то, что сделано не так".
И указал место и время встречи.
Трясущимися руками подержал воск над свечой, наблюдая, как красные капли падают
на сложенный пергамент. Взял печатку и выдавил на теплом воске голову
мучающегося Христа.
Кардинал делла Ровере уже собрался кликнуть гонца, когда голову пронзила такая
резкая боль, что он упал на колени. Закрыл лицо руками, согнулся чуть ли не до
пола.
Попытался позвать на помощь, но слова застряли у него в горле, потому что
внезапно взор его прояснился.
Как наяву он увидел развевающееся папское знамя, красного атакующего быка на
белом поле. А потом наблюдал, как знамя упало и тысяча лошадей проскакала по
нему, их копыта рвали знамя в клочья, втаптывали в землю.
Когда делла Ровере поднял голову и огляделся, знамя и лошади бесследно исчезли.
Смысл увиденного он понял мгновенно: бык Борджа повержен.
Потрясенный, облокотился на стол, постоял, приходя в себя. А когда дрожь ушла из
пальцев, взялся за перо, написал еще несколько писем. И, запечатывая их, над
каждым произнес молитву. Одно ушло королю Неаполя, второе - Фортунато Орсини,
который стал патриархом семьи после смерти кардинала Орсини. Третье - кардиналу
Коронето в Рим, четвертое - кардиналу Малавольи в Венецию, еще одно - Катерине
Сфорца во Флоренцию и последнее - испанской королеве Изабелле.
Теперь он твердо решил положить конец правлению Борджа!
Как и во все дни последних нескольких недель, тем утром Хофре спустился по
длинной спиральной лестнице в подземелье замка Сант-Анджело, к той его части,
где находилась тюрьма. Прошел мимо сонных охранников, которые более не обращали
на него никакого внимания, направился к маленькой камере в углу.
Там, на матрасе, набитом соломой, нечесаная, грязная, сидела Санчия, застыв, как
статуя. Всякий раз глаза Хофре наполнялись слезами, но она, похоже, его не
видела.
Охранник отпер замок, Хофре вошел. Когда сел рядом и взял ее за руку, она никак
не отреагировала, не отдернула вялую и холодную руку, не сжала его своими
пальцами.
- Санчия, Санчия, - молил Хофре. - Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, не
уходи просто так, без борьбы. Я отослал письмо твоему дяде, я уверен, что он
приедет за тобой. Но сам я уехать не могу, боюсь, что они отыграются на тебе.
Санчия начала что-то напевать себе под нос, но не сказала ни слова.
Хофре знал, что он должен сделать. Но как?
С того дня, как по приказу отца Санчию бросили в темницу, его охраняли
постоянно, наблюдали за каждым его движением. Оставляли в покое, лишь когда он
спускался в подземелье замка Сант-Анджело.
Чезаре только что вернулся и заверил брата, что в самом скором времени
попытается убедить Папу освободить Санчию.
А теперь Хофре смотрел на жену и по его щекам текли слезы. Он понимал, что она
освободит себя сама, если он не поторопится. А он просто не представлял себе
жизни без нее.
Аккурат в этот момент к нему подошел охранник и позвал по имени. Хофре его не
узнал, хотя голос определенно показался знакомым. Шапка темных волос, синие
глаза, волевое решительное лицо...
- Я тебя знаю? - спросил Хофре.
Охранник кивнул, но, лишь когда протянул руку, Хофре вспомнил.
- Ванни, - он обнял молодого человека. - Ванни, как ты проник сюда? Тебя же
могут схватить.
Охранник улыбнулся.
- Только не в этом наряде. Пойдем, нам надо поговорить, пока есть время.
Несколькими днями позже, когда оранжевое солнце уже скатывалось за холмы, двое
мужчин стояли у ворот конюшни. Тот, что повыше, в кардинальской сутане, давал
последние указания четырем всадникам, одетым в черные плащи с капюшонами, с
масками на лицах.
- Сделайте все, как я приказал. И чтоб никаких следов. Никаких. Все должно быть
кончено... раз и навсегда.
Четверо всадников поскакали через песчаные дюны к домику старухи, которую звали
Нони. Тяжело волоча ноги, она вышла им навстречу, опираясь на сучковатую палку,
с плетеной корзинкой в другой руке.
Один всадник низко наклонился и что-то ей тихонько сказал, словно делясь важным
секретом. Она кивнула, огляделась и, все так же волоча ноги, поплелась в сад.
Вернулась с пригоршней черных ягод. Зашла в дом, ссыпала ягоды в маленький
кожаный мешочек, протянула всаднику, который уже спешился и дожидался ее в доме.
- Спасибо, - вежливо поблагодарил он старуху. А потом выхватил меч и одним
ударом развалил ее череп надвое.
Через несколько минут дом Нони пылал.
А всадники ускакали в ночь.
В день банкета, устраиваемого в честь побед Чезаре и одиннадцатой годовщины
восхождения на папский престол Александра, тот проснулся с предчувствием беды.
Да и спал он плохо, проворочавшись всю ночь. А когда сел, первым делом потянулся
к амулету, чтобы потереть его, а уж потом прочитать молитву. Поначалу, не
нащупав его, ничего не понял. Потеряться амулет не мог, потому что еще много лет
тому назад по его приказу ватиканский ювелир заварил цепь, и с тех пор амулет ни
разу не падал с шеи. Но в то утро его найти не могли, и Александр встревожился.
Кричал на слуг, вызвал Дуарте, Чезаре, Хофре.
Его покои тщательно обыскали, но амулет исчез.
- Я не выйду отсюда, - заявил Папа, сложив руки на груди.
Но его заверили, что поиски будут продолжены по всему дворцу, в саду, в
окрестностях, пока амулет не будет найден.
К вечеру амулет так и не нашли, однако кардинал Коронето, переговорив с
Александром, известил всех гостей, что Папа согласился прийти на праздник. Но
Александр предупредил: "Если к утру амулет не найдут, вся церковная жизнь
остановится".
В роскошном загородном дворце кардинала Коронето столы поставили в великолепном
саду на берегу озера.
Сверкали подсвеченные струи фонтанов, зарядивший с утра дождь давно прекратился,
еду подавали отменную.
Большие креветки, переложенные травами и ломтиками лимона, телятину в соусе из
ягод можжевельника, а венчал все огромный торт с фруктами и медом. Развлекали
пирующих многочисленные артисты, включая исполнителя народных песен и танцоров с
Сицилии.
Слуги разливали вино в большие сверкающие серебряные чаши. Коронето, невероятно
толстый римский кардинал, в очередной раз поднял тост за Борджа.
Александр, на какое-то время забыв об амулете, пребывал в превосходном
расположении духа, много смеялся, шутил с сыновьями. Чезаре сидел по одну его
руку, Хофре - по другую. В какой-то момент от избытка чувств Папа обнял обоих
сыновей и прижал к себе. Хофре как раз наклонился к Чезаре, чтобы что-то ему
сказать, и неловким движением выбил из его руки чашу. Яркое, как кровь, вино
выплеснулось на золотистую шелковую рубашку Чезаре.
Подскочивший слуга попытался вытереть пятно, но Чезаре сердито оттолкнул его.
По ходу вечера Александр почувствовал нарастающие усталость и жар. Скоро
попросил его извинить. Чезаре тоже стало как-то нехорошо, но его больше заботило
состояние отца, который мертвенно побледнел и начал обильно потеть.
Александра увезли в ватиканские покой. Теперь он весь горел и едва мог говорить.
Немедленно вызвали врача, Микеле Маррудзи.
Осмотрев Александра, он покачал головой. Повернулся к Чезаре.
- Боюсь, что малярия, - приглядевшись к сыну Папы, добавил:
- Чезаре, тебе, похоже, тоже нездоровится.
Приляг, утром я вернусь, чтобы осмотреть вас обоих.
Наутро стало ясно, что отец и сын серьезно больны.
Оба горели в лихорадке.
Доктор Маррудзи никак не мог понять, имеет ли место малярия или отравление, но
решил поставить больным пиявок, которых принес с собой. Заглянув в кувшин,
Чезаре увидел, как они ползают по дну, длинные и тонкие.
Сосредоточенно сведя к переносице густые темные брови, доктор Маррудзи сунул в
кувшин длинные металлические щипцы, осторожно ухватил одну из пиявок и вытащил
наружу. Положил на латунную тарелочку, показал Чезаре со словами: "Это лучшие
пиявки Рима. Куплены за большие деньги в монастыре святого Марка. Там их
разводят в кристально чистой воде".
Чезаре передернуло, когда врач приложил пиявку к шее отца. За ней последовала
вторая. Первая тем временем потемнела от крови, ее тело все разбухало,
одновременно укорачиваясь. К тому времени, когда доктор Маррудзи положил на шею
Александра четвертую пиявку, первая насосалась до отвала и, став круглой и
лиловой, как слива, отвалилась и упала на чистую шелковую простыню.
Чезаре мутило, а доктор Маррудзи, зачарованный и пиявками, и собственным
мастерством, вещал: "Мы должны дать им время насытиться. Они высосут из тела
твоего отца плохую кровь и помогут ему поправиться".
Когда доктор Маррудзи решил, что крови высосано достаточно, он снял пиявок с
тела Александра.
- Мне представляется, что его святейшеству уже лучше.
И действительно, Александр уже не горел в жару, наоборот, похолодел, побледнел.
Маррудзи повернулся к Чезаре.
- Теперь твоя очередь, сын мой, - и потянулся к нему с пиявкой.
Чезаре отказался: пиявки вызывали у него отвращение. Откуда он мог знать, что в
современной медицине они считались одним из наиболее действенных лекарственных
средств?
Но к вечеру, несмотря на оптимизм доктора Маррудзи, не осталось никаких сомнений
в том, что Александру становится все хуже. Некоторые опасались, что он не
дотянет до утра.
Дуарте, придя в спальню Чезаре, сообщил, что его мать, Ваноцца, навестила Папу и
ушла от него, вся в слезах. Хотела заглянуть и к Чезаре, но тот спал, и она не
решилась будить его.
Чезаре настоял, чтобы его принесли к отцу. Ходить он не мог, поэтому пришлось
воспользоваться паланкином.
С большим трудом Чезаре перебрался на кресло, поставленное у кровати отца, взял
его руку, поцеловал.
Папа Александр лежал на спине, его живот раздуло от газов, легкие наполнились
мокротой, не дававшей дышать. Он постоянно то ли впадал в сон, то ли терял
сознание, но иногда голова его прояснялась.
В один из таких моментов он повернул голову и увидел сидящего у кровати Чезаре,
бледного, осунувшегося, с грязными, спутанными волосами. Его тронула тревога,
которую он прочитал на лице сына.
Подумал о детях. Хорошо ли он учил своих сыновей?
Или, наоборот, подавлял, лишал самостоятельности, навязывая свою волю, отца и
Папы?
Едва он задал себе этот вопрос, как со всей ясностью и отчетливостью вспомнил
все грехи, совершенные его детьми благодаря ему. И внезапно понял все, что ранее
скрывала пелена тайны. Получил ответы на все вопросы.
Александр вновь посмотрел на Чезаре.
- Сын мой, я подвел тебя и теперь прошу прощения.
Чезаре не отрывал от отца взгляда, полного сострадания и тревоги.
- За что, папа? - спросил он с такой нежностью, что на глазах Александра
навернулись слезы.
- Я учил тебя, что власть - зло, - говорил Александр прерывисто, жадно хватая
ртом воздух. - Но, боюсь, не объяснил все до конца. Я советовал остерегаться
власти, вместо того, чтобы поощрять изучать ее механизмы. Никогда не говорил,
что есть только единственный благой повод употреблять власть - когда она служит
любви, - дыхание со свистом вырывалось из груди Александра.
- Что это значит, отец? - спросил Чезаре.
Внезапно время для Александра сместилось в прошлое. Он стал молодым кардиналом,
поучал обоих сыновей и дочь, тогда как младенец Хофре играл в колыбели.
Ему даже стало легче дышать.
- Если человек не любит, власть для него - отклонение от нормы, угроза
остальным. Ибо власть опасна и в любой момент может обернуться против людей.
Он провалился в полузабытье, грезил о битвах, в которых его сын,
главнокомандующий папской армией, одержал победы, видел кровавые раны, жестокие
убийства, страдания побежденных.
Услышал, что Чезаре зовет его, услышал вопрос, донесшийся из далекого далека:
"Власть - не благо? Она не помогает спасать души многих и многих?"
- Сын мой, - пробормотал Александр. - Сама по себе власть - ничто. Наложение
воли одного человека на волю других. Добродетели в этом нет ни грана.
Чезаре накрыл руку отца своей, сжал.
- Отец, поговоришь позже, слова отнимают у тебя последние силы.
Александр улыбнулся, как полагал, ослепительно, во весь рот, но Чезаре увидел
только гримасу. Как мог, набрал в легкие воздуха и продолжил:
- Без любви власть сдвигает человека ближе к животным, а не к ангелам. - Кожа
Папы посерела, он побледнел еще больше, а когда доктор Маррудзи окликнул его,
взмахом руки погнал прочь. - Твоя работа здесь закончена. Знай свое место, - и
вновь повернулся к сыну, стараясь не закрыть глаза, потому что веки стали уж
очень тяжелыми. - Чезаре, сын мой, любил ли ты кого-нибудь больше, чем себя?
- Да, отец, - кивнул Чезаре. - Любил.
- Кого же? - спросил Александр.
- Мою сестру, - признал Чезаре, склонив голову, глаза заблестели от слез.
Говорил он, как на исповеди.
- Лукрецию, - Папа улыбнулся, для его ушей это имя звучало лучше всякой
музыки. - Да, это мой грех. Твое проклятие. Ее добродетель.
- Я передам ей, что ты любишь ее, ибо горе Лукреции будет безмерным, потому что
в час беды ее не оказалось рядом.
- Скажи ей, что она всегда была самым драгоценным цветком в моей жизни, - со
всей искренностью попросил Александр. - А жизнь без цветов - и не жизнь вовсе.
Зачастую мы и представить себе не можешь, сколь необходима нам красота.
Чезаре посмотрел на отца и впервые увидел его, каким он и был на самом деле,
сомневающимся, делающим ошибки. Никогда раньше они не говорили откровенно, а
теперь ему так много хотелось узнать о человеке, который был его отцом.
- Отец, а ты кого-нибудь любил больше себя?
С усилием Александр заставил себя ответить:
- Да, мой сын, да... - и в голосе звучала неподдельная страсть.
- Кого же? - повторил Чезаре вопрос, который отец задавал ему.
- Моих детей. Всех моих детей. Однако боюсь, что это тоже ошибка. Во всяком
случае для того, кто милостью Божьей избран Папой. Мне следовало больше любить
Бога.
- Отец, - Чезаре возвысил голос, - когда ты поднимал золотую чашу над алтарем,
когда ты возводил очи горе, ты наполнял блаженством сердца верующих, ибо твои
глаза сияли любовью к Спасителю.
По телу Александра пробежала дрожь, он закашлялся.
Но в голосе его слышалась ирония.
- Когда я поднимал чашу с красным вином, когда благословлял хлеб и выпивал вино,
эти символы тела и крови Христа, мысленно я представлял себе, что это тело и
кровь моих детей. Я, как Господь, создал вас. И, как Он, я жертвовал вами.
Гордыня, что тут скажешь. Но ясно мне это стало только сейчас, - он хохотнул, но
тут же вновь закашлялся.
Чезаре попытался утешить отца, но сам находился на грани обморока.
- Отец, если ты считаешь, что я должен тебя простить, я прощаю. А если ты
нуждаешься в моей любви, знай, она вся твоя...
В этот момент Папа вдруг встрепенулся.
- А где твой брат, Хофре? - его брови сошлись у переносицы.
Дуарте отправился на поиски.
Придя, Хофре встал за креслом старшего брата, подальше от отца. В его холодных
глазах горе отсутствовало напрочь.
- Подойди ближе, сын мой, - прошептал Александр. - Возьми меня за руку, хоть на
мгновение.
Кто- то отодвинул кресло с Чезаре, Хофре с видимой неохотой взял руку отца.
- Наклонись ниже, сын мой. Ниже. Я должен тебе кое-что сказать...
Хофре не сразу, но наклонился.
- Я подвел тебя, сын мой, но я не сомневаюсь, что ты - мой сын. Только до этой
ночи мои глаза видели не то, что следовало.
Хофре всмотрелся в пелену, которая застилала глаза Александра.
- Я не смогу простить тебя, отец. Потому что из-за тебя я не смогу простить
себя.
Александр смотрел на младшего сына.
- Это придет позже, я знаю, но прежде чем я умру, ты должен услышать от меня
что-то очень важное. Тебя следовало произвести в кардиналы, потому что ты -
...Закладка в соц.сетях
