Жанр: История
Император Павел I
...ссии.
В двадцать лет писал Сакену: "Для меня не существует партии и интересов,
кроме интересов государства, а при моем характере мне тяжело видеть, что
дела идут вкривь и вкось и что причиною тому небрежность и личные виды; я
скорее желаю быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за неправое".
Его не только лишили престола, но и не допускали до государственных
дел. "Правящие боялись допустить до дел Павла с его особыми взглядами и
правилами, ни с кем не связанного и независимого..."
А он готовился царствовать достойно. В Гатчине и в Павловске были
обнаружены горы тетрадей, исписанных его рукой. В них заметки и
размышления об устройстве государства, о его политике и законах,
освященных вековыми традициями, выписки из Истории, которую Павел хорошо
знал и любил с детства, воспоминания и афоризмы великих людей. За четыре
года Павел Петрович успел сделать необыкновенно много, конечно, потому,
что подготовил планы своих преобразований еще в Гатчине.
А. Т. Болотов рассказывает, что, когда Павел I назначил военным
губернатором Москвы Архарова и тот обратился к нему за инструкциями,
император направил его в кабинет, "где было сие написано". "Кабинетные
тотчас бросились, отыскали ему те бумаги... и тогда увидел свет, господин
Архаров, и узнали все, что распоряжение о том сделано и подписано уже за
12 лет до сего времени".
Основной Закон Российской Империи, действовавший до 1917 года, был
обнародован самим императором Павлом Петровичем в день его коронации.
Но этот или подобный ему акт был составлен еще 4 января 1788 года от
имени наследника престола и супруги его великой княгини Марии Федоровны, и
подписан ими. Девять лет будущий император разрабатывал и шлифовал этот
закон, который представлял собой уникальный юридический документ,
безукоризненный с формально-правовой точки зрения. Он вобрал в себя
глубинный смысл неписаных правил наследования, сложившихся на Руси в
течение многих столетий. В этом акте центральное место занимает
обоснование: "Положив правила наследства, должен объяснить причины оных.
Они суть следующие: дабы Государство не было без Наследника. Дабы
Наследник был назначен всегда законом самим. Дабы не было ни малейшего
сомнения, кому наследовать. Дабы сохранить право родов в наследовании, не
нарушая права естественного, и избежать затруднений при переходе из рода в
род".
В статье 28 Основного Закона говорится, что "наследие Престола
принадлежит прежде всех старшему сыну царствующего Императора".
В последние годы царствования Екатерины II "порядок был изгнан
отовсюду и власть отдельных персон подменила закон". К беспорядкам
привыкли по давности. Казна была пуста, рубль обесценен. Везде застой,
страсть к наживе. Сенат и суды погрязли в казнокрадстве, взятках,
волоките. В армии - упадок дисциплины, распущенность, пьянство. Солдат
разворовывали для личных нужд и обирали".
"Временщики, куртизаны, ласкатели превратили государство в гнездо
своих прихотей..." Главным орудием правительства становится многочисленное
чиновничество, наступает эпоха усиленного развития бюрократизма. "От
канцлера и до последнего протоколиста все крало и все было продажно, -
писал Пушкин. - Таким образом развратная государыня развратила свое
государство".
С присущей ему энергией Павел I берется за наведение порядка, и
прежде всего в армии. "Всюду стеснение власти отдельных начальников и
усиление роли учреждений, - пишет Ключевский. - Главнокомандующие обязаны
были каждые две недели доносить императору о состоянии войск, губернаторы
- о состоянии губерний". В губернии направляются специальные ревизии с
исключительными полномочиями. Полным ходом идет регламентация работы
различных учреждений. По всем губерниям рассылается инструкция, в которой
говорилось: "...чиновник, какого бы звания и класса ни был, никуда на
малейшее время без дозволения Правительствующего Сената не отлучался". А
оберпрокурор Сената потребовал, "чтобы присутственные места в бумагах
изъяснялись самым чистым и простым слогом, а высокопарных выражений
избегали". Идет ломка всего екатерининского, отжившего и отживающего. В
основе ее - максимальная централизация, предельное усиление императорской
власти.
Чрезвычайная интенсивность законодательства, беспрерывная ломка,
реорганизация, новшества, перемены - важные черты павловского стиля.
"Получив доклад об злоупотреблениях в Вятке 12 апреля 1800 года,
государь отрешил от должности всех чиновников Вятской губернии, - пишет
сенатор Лопухин. - Позже несколько смягчился и помиловал сравнительно
невиновную казенную палату, а также некоторых лиц, только что вступивших в
службу".
В каждом уездном городе перед присутственными местами во избежание
злоупотреблений поставлены были виселицы, на которых вешали за лихоимство
не чиновников, а их имена. Страх, внушенный императором чиновникам
империи, "имел благодетельные последствия", - считает просвещенный А.
Чарторыйский. "...Боясь, чтобы злоупотребления, которые чиновники
позволяли себе, не дошли до сведения императора и чтобы в одно прекрасное
утро без всякого разбора дела не быть лишенными места и высланными в
какой-нибудь из городов Сибири, они стали более обращать внимания на свои
обязанности, изменили тон в обращении к подчиненным, избегали позволять
себе слишком вопиющие злоупотребления..."
"Никогда законодательство не шло таким ускоренным темпом, может быть,
даже при Петре I, - читаем у Ключевского, - перемены, новые уставы,
положения, на вс„ новые точные правила, всюду строгая отчетность". За
время царствования Павла I было издано 2179 законодательных актов, или в
среднем 42 в месяц. При Петре I - 3296, или 8 в месяц, при Екатерине II -
5943, или в среднем 12 в месяц.
Лица, "относившиеся с благоговением" к покойной императрице,
постепенно удаляются от должностей. К концу царствования Павла
насчитывалось 20 тысяч отставных офицеров и чиновников.
"Мысль о водворении порядка и справедливости в управлении, в судах
постепенно перерабатывалась в другую - в уничтожение следов
предшествующего царствования; очевидно, больше хлопотали о том, чтобы
преобразовать, чем улучшить; лишь бы все шло по-новому, а не так, как
прежде, - вот что стало задачей внутренней преобразовательной
деятельности", - писал Ключевский.
Даже Герцен был вынужден признать, что "тяжелую старушечью удушливую
атмосферу последнего екатерининского времени расчистил Павел".
В отличие от Екатерины II, которая не вмешивалась в несвойственные ей
дела, отдавая их в ведение фаворитов или умелых инициативных начальников,
Павел стремится вникать во все, еще более увеличивая свою непосредственную
власть. Ростопчин, ведавший иностранными делами в марте 1800 года, с
горечью писал Воронцову в Лондон: "Вы должны раз навсегда иметь в виду,
что государь ни с кем не говорит о себе, ни о делах; он терпеть не может,
когда с ним разговаривают, он приказывает и требует беспрекословного
исполнения своих приказаний. Вряд ли он в состоянии скрыть от себя, как
далек он от того, чтобы быть любимым. Вы называете меня министром, я же не
более чем секретарь".
"Однажды возражали императору Павлу по поводу принятого им решения и
упомянули о законе, - пишет историк Шильдер. - "Здесь ваш закон", -
крикнул государь, ударив себя в грудь".
Французский генерал Дюмурье, победитель при Вальми и Жемаппе,
изменивший революционной Франции, несколько дней в качестве гостя проживал
в Петербурге. "В бытность свою в Петербурге несколько дней сряду Дюмурье
не был у развода, - пишет декабрист М. И. Муравьев-Апостол. - Павел
неотлагательно требовал от всех генералов, своих и чужих, чтобы они
являлись ежедневно к разводу. Когда наконец Дюмурье явился, Павел,
подозвав его, сказал гневным голосом: "Генерал, я несколько дней не видел
вас на параде". - "Государь, я навещал вельмож вашей империи". - "Генерал,
знайте, что вельможами у меня только те, с кем я говорю, и только на то
время, пока я с ними говорю".
На вопрос, кто будет иметь
доступ к государю с просьбами,
ответил: "Все-все подданные и мне
равны, и всем равно я государь".
В. Ключевский
"Вскоре после вступления государева на престол разнеслась
повсеместная молва, что в самые первые уже дни его царствования
обнародовано было в Петербурге, что государь, желая всем подданным своим
доставлять возможнейшее правосудие и покровительствовать всем от всяких
обид и несправедливостей, дозволяет всякому приходить к самому себе с
просьбами словесными и письменными и что для выслушивания первых и
принятия последних назначено будет по два дня в неделю и часы, в которые
всякому к нему приходить свободно..."
А вот свидетельство современника полковника Саблукова. Речь идет о
знаменитом желтом ящике. "Спустя несколько дней после вступления Павла на
престол во дворце было устроено обширное окно, в которое всякий имел право
опустить свое прошение (в окне был установлен ящик). Оно помещалось в
одном из коридоров, и Павел хранил у себя ключ от комнаты, в которой
находилось это окно. Каждое утро в седьмом часу император отправлялся
туда, собирал прошения, собственноручно их помечал и затем прочитывал их
или заставлял одного из своих статс-секретарей прочитывать их себе вслух.
Резолюции или ответы на эти прошения всегда были написаны им лично или
скреплены его подписью и затем публиковались в газетах для объявления
просителю. Все это делалось быстро и без замедления. Бывали случаи, что
просителю предлагалось обратиться в какое-нибудь судебное место или иное
ведомство и затем известить его величество о результатах этого обращения".
"Первейший любимец, первый сановник, знаменитый вельможа, царедворец
и последний ничтожный раб, житель отдаленной страны от столицы равно
страшились ящика", - говорил А. И. Тургенев.
"...Отзывался государь пред всеми публично, - писал А. Т. Болотов, -
что он, во время государствования своего, не будет иметь у себя фаворитов
и при себе особых таких людей, чрез которых доставляемы б были к нему от
подданных просьбы; но он хочет принимать их сам и не доводить никого, чтоб
по нескольку недель, месяцев или годов самых принуждено было того
добиваться, как то бывало прежде..."
Только в течение одного года "почта доставила Павлу 3229 писем с
прошением, на которые отвечено 854 указами и 1793 устными приказами".
"Император Павел имел искреннее и твердое желание делать добро, -
писал современник. - Перед ним, как пред добрейшим государем, бедняк и
богач, вельможа и крестьянин, все были равны. Горе сильному, который с
высокомерием притеснял убогого! Дорога к императору была открыта каждому;
звание его любимца никого пред ним не защищало".
"Как государь с самых младых лет своих любил во всем порядок, а
особливо точность в исполнении всего им приказываемого, то и по вступлении
своем на престол не преминул в особливости о том стараться, чтоб все его
повеления выполняемы были в точности, - что для наших россиян,
привыкнувших уже издавна не слишком уважать, а иногда и вовсе пренебрегать
государския повеления, и очень было нужно... К числу первых достопамятных
деяний нового монарха, - продолжает Болотов, - принадлежало и то, что он
торжественно обнаружил нетерпимость всякого непотребства и распутной
жизни, которая весьма уже и до самого высокого градуса у нас усилилась..."
"Обнаружились многие вопиющие несправедливости, и в таковых случаях
Павел был непреклонен, - пишет Саблуков. - Никакие личные или сословные
соображения не могли спасти виновного от наказания, и остается только
сожалеть, что его величество иногда действовал слишком стремительно и не
предоставлял наказания самим законам, которые покарали бы виновного
гораздо строже, чем это сделал сам император, а между тем он не
подвергался бы зачастую тем нареканиям, которые влечет за собой личная
расправа". Этим пользовались окружающие, "не делавшие ничего законного,
кроме своей личной выгоды", и ради этого потакавшие строгостям государя.
Страх перед ним и желание угодить приводили к суровым приговорам,
внезапным высылкам из столицы, скоропостижным падениям и возвышениям. Вот
что рассказывают, например, И. И. Дмитриев и И. В. Лопухин.
И. И. Дмитриев: "Сначала первыми любимцами государя были Кутайсов,
бывший камердинер его, родом турок, присланный ко двору его мальчиком
после взятия Анапы, Ростопчин и Аракчеев. Они все трое получили графское
достоинство. Но фортуна неизменна была только к первому, двое же последних
были потом удалены и жили в деревнях своих до самой перемены правления.
Никогда не было при дворе такого великолепия, такой пышности и строгости в
обряде... Непрерывные победы князя Суворова-Рымникского в Италии часто
подавали случай к большим при дворе выходам и этикетным балам. Государь
любил называться и на обыкновенные балы своих вельмож. Тогда, наперерыв
друг перед другом, истощаемы были все способы к приданию пиршеству
большего блеска и великолепия. Но вся эта наружная веселость не заглушала
и в хозяевах и в гостях скрытого страха и не мешала коварным царедворцам
строить Ковы друг против друга, выслуживаться тайными доносами и
возбуждать недоверчивость в государе, по природе добром, щедром, но
вспыльчивом. Оттого происходили скоропостижные падения особ, внезапные
высылки из столицы даже и отставных из знатного и среднего круга, уже
несколько лет наслаждавшихся спокойствием скромной, независимой жизни".
Сенатор И. В. Лопухин упоминает одного такого петербургского
сенатора, сожалевшего о многих суровых приговорах "невиновным почти" в
царствование Павла:
"- Для чего же? - спросил Лопухин.
- Боялись иначе, - отвечал он.
- Что, - говорил я, - так именно приказано было или государь особливо
интересовался этим делом?
- Нет, - продолжал он, - да мы по всем боялись не строго
приговаривать и самыми крутыми приговорами угождали ему".
Лопухин: "Мы, далекие от двора московские сенаторы, проще живем, и не
отведал бы, конечно, знакомец твой кнута, если бы случилось делу его быть
в пятом департаменте (Московском головном департаменте Сената). Во все
царствование Павла I во время присутствия моего в Сенате ни один дворянин
не был приговорен к телесному наказанию и по всем делам истощалась
законная возможность к облегчению осуждаемых. Любопытно, что Павел почти
все московские приговоры конфирмовал без возражений, а два-три даже
смягчил".
Подобную историю о невиновности царя в вынесении двух смертных
приговоров приводит и декабрист В. И. Штейнгель. Он сам слышал ее от
любимца Павла I князя В. Н. Горчакова. Однажды, как он (Горчаков. - Авт.)
распоряжался, какой дать бал, что он делал часто, прискакал вдруг
фельдъегерь с повелением немедленно отправиться на Дон и произвесть
исследование в произведенной там казни над двумя братьями Грузиновыми.
Собравшись тотчас в дорогу, он решился заехать в Гатчино, где государь
тогда находился, чтобы принять изустно его наставления. Как скоро явился
во дворец, тотчас его позвали в кабинет; только что он вошел в двери, как
государь, ожидавший его у самой двери с левой стороны, схватив его за руки
и подведя к образу, сказал: "Вот тебе Матерь Божия свидетельница, я не
виновен, защити меня". Дело было в том, как государь объяснял ему, что
Грузиновы судились за оскорбление величества, и наказной атаман Репин, и,
кажется, Денисов представили дело прямо государю, когда бы следовало
представить в аудиториат. Государь, взглянув в приговор, чтобы вразумить
их, с негодованием написал карандашом "поступите по законам" и велел
возвратить им на их счет. Те по недоумению и по недоверию к войсковому
прокурору, который их останавливал, сочли это за утверждение сентенции,
назначили на утро казнь, отрубили головы и донесли государю. Князь
Горчаков разыскал все как следует, атаманы были выключены из службы;
третьему брату Грузиновых было пожаловано 1000 душ, а князь Горчаков
назначен инспектором всей кавалерии..."
Полицейское рвение подчиненных и окружающих часто совершенно искажало
смысл царских повелений.
"К стыду тогдашних придворных и сановников должно знать, что они при
исполнении не смягчали, а усиливали требования и наказания, - пишет Н.
Греч. - Однажды император, стоя у окна, увидел идущего мимо Зимнего дворца
пьяного мужика и сказал, без всякого умысла или приказания: "Вот идет мимо
царского дома и шапки не ломает!" Лишь только узнали об этом замечании
государя, последовало приказание: всем едущим и идущим мимо дворца снимать
шапки... Ни мороз, ни дождь не освобождали от этого. Кучера, правя
лошадьми, обыкновенно брали шляпу или шапку в зубы.
Переехав в Михайловский замок, Павел заметил, что все идущие мимо
дворца снимают шляпы, и спросил о причине такой учтивости. "По высочайшему
вашего величества повелению", - отвечали ему. "Никогда я этого не
приказывал!" - вскричал он с гневом и приказал отменить новый обычай..."
Можно привести множество примеров подобного "усердия", совершенно
искажавших смысл царских повелений. Особенно отличался этим петербургский
губернатор Н. П. Архаров, славившийся расторопностью, сметливостью,
угодничеством и подлостью. Всячески старался он узнать все желания и
причуды Павла, преувеличивал их при исполнении, предупреждал выражение его
воли. Но усердие и сгубило его. Павел вскоре заметил истинную пружину его
действий и уже в 1797 году исключил его из службы.
А. Коцебу: "...Обыкновенно всякий искал, как бы подладиться к его
подозрительному нраву, как бы выставить чужую дерзость, чтобы придать
более цены собственному подобострастию и выманить подарки от государевой
известной щедрости...
Что Павел приказывал со строгостью, то исполнялось его недостойными
слугами с жестокостью. Страшно сказать, но достоверно: жестокость обращена
была в средство лести. Его сердце о том ничего не знало. Он требовал
только точного исполнения во всем, что казалось ему справедливым... Не по
недостатку рассудка Павел подпал под влияние льстецов, а вследствие их
адского искусства не давать уснуть его подозрительности и представлять как
преступление всякое правдивое противоречие".
Барон К. Гейкинг: "По моему мнению, всякий его добрый поступок
совершался под влиянием сердечной теплоты и первого непосредственного
чувства, тогда как все отмеченное печатью жестокости внушалось ему
косвенным образом извне и было прежде всего порождением зависти, ненависти
и желанием выставить напоказ живейшую заботливость о его личности..."
Павел - первый противодворянский
царь этой эпохи.
В. Ключевский
"Тотчас стало заметно, что император враг сословных привилегий,
социального неравенства, - пишет Ключевский. - Как мы знаем, в
предшествующее царствование во главе общества стали два привилегированных
класса: дворянство и гильдейское купечество. Права этих сословий, как и
область предоставленного им самоуправления, точно описаны были в двух
жалованных грамотах 1785 года. Новый император стал отменять эти грамоты
статью за статьей: прежде всего он отменил право дворянского губернского
общества обращаться к правительству с заявлением нужд и вообще с
какими-либо коллективными просьбами. Далее, запрещены были губернские
дворянские собрания, дворянство могло собираться только по уездам; даже
губернские представители дворянства выбирались на уездных собраниях..."
"Ярмаркой невест" назвал Павел ликвидированные им дворянские
губернские съезды. Само слово "выборы" заменяется другим - "дворянский
набор".
Указом 1797 года закрываются верхний земский суд для дворян,
губернский магистрат и верхняя земская дворянская управа. Состав земского
суда и главных полицейских учреждений, который прежде выбирался
дворянством, теперь назначается, и не всегда из числа дворян.
"Стеснениями подвергалась и жалованная грамота купечеству, сословное
самоуправление городов было разрушено..." В 1798 году была уничтожена
важнейшая привилегия дворянства - свобода от телесных наказаний. В указе
говорилось, что "дворянин за известные преступления по закону лишается
своего дворянского звания", а раз так, он уже не дворянин и может быть
высечен. Господствующий класс утрачивает свое "благополучное состояние,
коего залог есть личная безопасность". Этой привилегии лишаются
гильдейское купечество и духовенство. Таким образом проводилась в жизнь
главная идея нового царствования - уравнять всех перед законом.
"Кратковременное царствование Павла Первого, замечательное тем, что
он сорвал маску со всего прежнего фантасмагорического мира, произвело на
свет новые идеи и представления. С величайшими познаниями и строгою
справедливостью Павел Петрович был рыцарем времен прошедших. Он научил нас
и народ, что различие сословий ничтожно", - писал многознающий Я. И.
Санглен, будущий руководитель тайной полиции Александра I.
"Самая знатная особа и мужик равны перед волей императора, - доносит
шведский посол Стедингт, - но это карбонарское равенство, не в
противоречии ли оно с природой вещей?"
Павел Петрович никого не казнил, но от службы отстранил многих.
Обуздывая самовластие вельмож, распутство преторианцев, лихоимство и
неправосудие, Павел I был защитником маленьких людей. Суд над начальниками
и подчиненными был справедлив и нелицеприятен. "Строгости Павла I не
касались людей низшего сословия и редко касались частных лиц, не
занимающих никаких должностей, - пишет А. Коцебу. - Но высшие классы
опасались притеснять крестьян и среднее сословие - они знали, что всякому
можно было писать прямо государю и что государь читал каждое письмо".
"Корнет мог свободно и безбоязненно требовать военного суда над своим
полковым командиром, - свидетельствует Н. Саблуков, - вполне рассчитывая
на беспристрастность разбирательства дела. Это обстоятельство было для
меня тем щитом, которым я ограждался от в. к. Константина Павловича во
время его командования нашим полком".
Говорили и писали о десятках тысяч невинно пострадавших и, в
частности, о двенадцати тысячах человек, амнистированных при вступлении на
престол Александра I. Фактически до 21 марта, т. е. до погребения Павла I,
было всемилостивейше прощено и освобождено 482 человека.
Всего же за 1796 - 1801 гг. через аудиториат прошло 495 дел за 50
месяцев, или около 10 дел в месяц (при Александре I - более пяти). Историк
Шильдер, ссылаясь на бумаги государственного секретаря Трощинского,
сообщает, что на 11 марта 1801 года "арестованных, сосланных в крепости и
монастыри, в Сибирь, по разным городам, и живущих по деревням под
наблюдением было 700 человек".
"В это бедственное для русского дворянства время, - писал декабрист
М. Фонвизин, - бесправное большинство народа на всем пространстве империи
оставалось равнодушным к тому, что происходило в Петербурге, - до него не
касались жестокие меры, угрожавшие дворянству. Простой народ даже любил
Павла..."
Историк Е. С. Шумигорский: "Масса простого народа, в несколько
месяцев получившая большее облегчение в тягостной своей доле, чем за все
царствование Екатерины, и солдаты, освободившиеся от гнета произвольной
командирской власти и почувствовавшие себя на "государевой службе", с
надеждой смотрели на будущее: их мало трогали "господския" и
"командирския" тревоги".
"Павел - кумир своего народа", - докладывал австрийский посол
Лобковиц.
В свое время Екатерина II, видя огромные толпы народа, собравшиеся
при появлении ее сына, язвительно заметила: "На медведя еще больше
смотреть собираются". А Павел гордился своей популярностью. Во время
путешествия по России в 1798 году он писал жене: "Муром не Рим. Но меня
окружает нечто лучшее: бесчисленный народ, непрерывно старающийся выразить
свою безграничную любовь".
3 июня Павел писал из Нерехты: "Вы пьете воды, я же переправляюсь
через них то в шлюпке, то на понтоне, то в лодочках крестьян, которые, в
скобках, бесконечно более любезны, чем... тш! Этого нельзя говорить, но
надо уметь чувствовать".
"Низшие классы, миллионы с таким восторгом приветствовали государя, -
пишет Саблуков, - что Павел стал объяснять себе холодность и видимую
недоброжелательность дворянства нравственной испорченностью и якобинскими
наклонностями".
Петр Иванович Полетика писал в своих "Воспоминаниях": "Это было в
1799 или 1800 году. Я завидел вдали едущего мне навстречу верхом
императора и с ним ненавистного Кутайсова. Таковая встреча была тогда для
меня предметом страха... Я успел заблаговременно укрыться за деревянным
обветшалым забором, который, как и теперь, окружал Исаакиевскую церковь.
Ког
...Закладка в соц.сетях
