Жанр: История
Император Павел I
...Это
письмо рассеяло и тень сомнения, которая могла бы еще сохраниться у меня".
Оно было написано собственноручно Алексеем Орловым; он писал как лавочник,
а тривиальность выражения, бестолковость, объясняется тем, что он был
совершенно пьян, его мольбы о прощении и какое-то удивление, вызванное в
нем этой катастрофой, придают особенный интерес этому документу для тех
людей, кто пожелал бы рассеять отвратительные клеветы, в изобилии
возводимые на Екатерину II, которая хотя и была подвержена многим
слабостям, но не была способна на преступление. Пьяный, не помня себя от
ужаса, Алексей отправил это драгоценное письмо ее величеству тотчас же
после смерти Петра. Когда, уже после кончины Павла, я узнала, что это
письмо не было уничтожено и что Павел I велел прочесть его в присутствии
императрицы и послать Нелидовой и показал его великим князьям и графу
Ростопчину, я была так довольна и счастлива, как редко в моей жизни".
Затем, что я сочту, быть может, нужным
В причуды облекаться иногда.
В. Шекспир, Гамлет
Был обнародован манифест о кончине "впавшего в прежестокую
геморроидальную колику бывшего императора Петра III". Верноподданным
предлагалось молиться о нем "без злопамятствования о спасении души
погибшего".
В этот день посол де Бретейль, наблюдая, как императрица афиширует
свое горе по поводу кончины ненавистного ей супруга, записывает в
дневнике: "Эта комедия внушает мне такой же страх, как и факт, вызвавший
ее".
Вопреки настойчивым уверениям лицемерных манифестов Екатерины II
толки о подоплеке произошедших событий охватили разные слои общества.
"Удивительно, что многие лица теперешнего двора, вместо того чтобы
устранить всякое подозрение... напротив того, забавляются тем, что делают
двусмысленные намеки на род смерти государя", - писал прусский посол В.
Гольц. Но если так мыслили официальные верхи, то что же говорить о народе?
Все усилия официальной пропаганды, не вызывая ненависти к свергнутому
царю, приводили к обратным результатам: возникли домыслы, что император
"куда-то запрятан". От таких представлений до версии о "чудесном спасении"
оставался один шаг.
Покойного императора скромно похоронили в Александро-Невской лавре,
рядом с могилой Анны Леопольдовны. По просьбе Сената "Ее Величество
шествие свое в невский монастырь к телу бывшего императора Петра Третьего
отложить изволила".
Спустя шестнадцать лет опальный наследник престола делился своими
мыслями с Петром Ивановичем Паниным о причинах свержения с престола своего
отца: "Здесь, - писал он, имея в виду кончину Елизаветы Петровны, -
вступил покойный отец мой на престол и принялся наводить порядок; но
стремительное его желание завести новое помешало ему благоразумным образом
приняться за оный; прибавить к сему должно, что неосторожность, может
быть, была у него в характере, и от ней делал вещи, наводившие дурные
импрессии, которые, соединившись с интригами против его персоны, а не
самой вещи, погубили его и заведениям порочный вид старались дать". Мы
видим, что Павел Петрович рассуждал намного глубже и основательнее, чем
несколько поколений последующих историков.
События 28 июня и гибель отца еще больше отдаляют сына от матери,
которая "никогда ему матерью не являлась". Их отношения и раньше были
официальны - "для него у нее всегда вид и тон государыни с прибавкой
сухости и обидного невнимания", - теперь же они полны взаимных подозрений.
Мать видит в сыне соперника своей власти и мстителя за отца, сын -
опасается его участи.
По существу, вся его жизнь была предопределена событиями этого
раннего июньского утра, когда его, сонного, полураздетого, усадили в
коляску и повезли в Зимний дворец. Его вывели на балкон и показали ревущей
от восторга толпе; а потом перепуганному мальчику сказали, что его отец,
Петр Федорович, хотел посягнуть на его жизнь.
Это сообщение произвело потрясающее действие на впечатлительного
ребенка. "Он был охвачен столь сильным ужасом, что с тех пор его организм
повредился", - сообщал в Париж посланник де Кобр.
И потом неожиданная смерть отца, о котором он слышал много хорошего.
Одиннадцать лет спустя Павел Петрович признается, что "страх и обычная
принужденность вкоренились в него с 1762 года и что именно с этого времени
у него создалась привычка к подозрительности".
Он боится подвергнуться участи отца, убийцы которого где-то здесь,
рядом с ним. Подозрения и страх преследуют, терзают и мучают его, но Павел
никому, даже Порошину, не смеет говорить о них. Вот и вчера за столом
разразился скандал - он отказался есть суп, который показался ему
подозрительно сладким. Уж не отравлен ли он? А Никита Иванович гневался,
не понимая, в чем дело.
В такие минуты на Павла нападает тоска, он кривляется, и "все головой
вниз мотает, точь-в-точь, как покойный Петр Федорович". Но такие припадки
бывают редко - он умеет владеть собой и скрывает свои чувства: почтителен
к матери, любезен с окружающими.
В "злом умысле" Павел подозревает даже свою мать, и, возможно, не без
оснований. В 1774 году он внезапно заболел, и "лейб-медик определил, что
цесаревичу был дан яд, - сообщает князь В. И. Лопухин. - Павла удалось
спасти, но его нервная система оказалась расстроенной". Так называемые
"порывы гнева", о которых так много говорили, были не чем иным, как
болезненными припадками. "В такие минуты император бледнел, черты лица его
искажались до неузнаваемости, ему давило грудь, он закидывал голову назад
и начинал задыхаться. Когда же он приходил в себя и вспоминал, что говорил
и делал в эти минуты, то не было примера, чтобы он не отменил своего
приказания и не старался всячески загладить последствия своего гнева".
Подобными припадками, только более продолжительными и сильными,
страдал и его великий прадед, после того как в четыре года ему дали яд по
приказу Софьи.
К страхам за свою жизнь и к подозрениям добавляется и горечь от
сознания того, что мать - виновница гибели отца, присвоила престол,
принадлежащий ему по праву. А "мать рано стала подозревать в нем будущего
мстителя за отца, и, может быть, это подозрение было причиной того, что
подраставший великий князь усвоил себе эту роль. Вследствие этого
подозрения Павел рано стал одиноким". Он живет в ужасающей атмосфере
екатерининского двора, среди петербургских Полониев и Розенкранцев, а
также Гертруды и Клавдия, соединенных в лице императрицы.
Под влиянием этих сложных отношений с императрицей-матерью
развивается и окончательно складывается характер Павла Петровича. Если
вникнуть во все обстоятельства, сопровождающие его детство, юношеские годы
и даже зрелый возраст, то становится понятной "загадочность" характера
этой далеко недюжинной личности. Всю свою нелегкую жизнь он был "мучеником
своего высокого жребия".
Глава шестая
КОНСТИТУЦИЯ ПАНИНА-ФОНВИЗИНА
Панин был государственный человек
и глядел дальше других - его цель
состояла в том, чтобы провозгласить
Павла императором и Екатерину
правительницей. При этом он надеялся
ограничить самодержавную власть.
А. Герцен
Авторитет Панина был очень высок: почти все иностранные дипломаты
видели в нем одного из руководителей заговора. Австрийский посол граф
Мерси д'Аржанто сообщал: "Главным орудием возведения Екатерины на престол
был Панин". Французский посол де Бретейль: "Кроме Панина, который скорее
имеет привычку к известному труду, чем большие средства и познания, у этой
государыни нет никого, кто бы мог помогать ей в управлении и в достижении
величия..."
Тогда мало кто знал, что автором сценария переворота и главным
действующим лицом была сама Екатерина. Но верно и другое - Панин
становится ее главным советником. Ни один важный вопрос внешней и
внутренней политики не решается теперь без его участия. "Все делается
волею императрицы и переваривается господином Паниным", - пишет Дашкова
брату в Голландию. "В это время Екатерина крепко верила в дипломатические
таланты Панина", - свидетельствует В. Ключевский.
Канцлер М. И. Воронцов получает двухгодичный отпуск для поправки
здоровья и уезжает за границу. Руководителем Иностранной коллегии
становится Панин. В указе о его назначении говорилось: "По теперешним
небеструдным обстоятельствам рассудила ее императорское величество за
благо во время отсутствия канцлера препоручить действительному статскому
советнику Панину исправление и производство всех по Иностранной коллегии
дел и присутствовать в оной коллегии старшим членом, поскольку дозволяют
ему другие дела..." Почти двадцать лет стоял он у руля внешней политики
России - "самой блестящей страницы царствования Екатерины II".
"После работящего и практичного до цинизма Бестужева, - писал
Ключевский, - дипломата мелочных средств и ближайших целей, Панин выступил
в дипломатии провозвестником идей, принципов и как досужий мыслитель
любил, при нерешительном образе действий, широко задуманные, смелые и
сложные планы, но не любил изучать подробности их исполнения и условий их
исполнимости". Но это было то самое время, когда, по словам Безбородко,
"ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не могла", "когда
соседи нас не обижали и наши солдаты побеждали всех и прославились",
"когда в памяти народной навсегда остались слова Ларга, Кагул, Чесма и
Измаил".
Ближайший помощник и друг Н. И. Панина Денис Иванович Фонвизин писал:
"...министерство его непрерывно двадцать лет продолжалось. В течение оных
и внутриважнейшие дела ему же поручаемы были. Словом: не было ни единого
дела, относящегося до целости и безопасности империи, которое миновало бы
его производства или совета... Нрав графа Панина достоин быть искреннего
почтения и непритворной любви. Твердость его доказывает величие души его.
В делах, касательных до блага государства, ни обещания, ни угрозы
поколебать его были не в силах. Ничто в свете не могло его принудить
предложить свое мнение противу внутреннего своего чувства. Колико благ сия
твердость даровала отечеству. От кольких зол она его предохранила. Други
обожали его, самые враги его ощущали во глубине сердец своих к нему
почтение..."
Прожив много лет в Швеции, Панин был поклонником ее государственной
системы - конституционной монархии, с существенными ограничениями
королевской власти. Став первым советником императрицы, Панин считает, что
пришло время действовать, и предлагает Екатерине II учредить при ней
Императорский Совет.
Доказывая его необходимость, Панин яркими красками изображает
отсутствие в России основных законов, где каждый "по произволу и кредиту
интриг хватал и присваивал себе государственные дела". "...Лихоимство,
расхищение, роскошь, мотовство и распутство в имениях и в сердцах, - пишет
он. - В управлении действует более сила персон, чем власть мест
государственных". Панин клеймит "временщиков, куртизанов, ласкателей,
превративших государство в гнездо своих прихотей" и проводит основную
мысль: "...власть государя будет только тогда действовать с пользой, когда
будет разделена разумно между некоторым малым числом избранных к тому
единственных персон". Для этого Панин предлагает учредить Совет из шести
постоянных членов, назначенных императрицей. Члены Совета одновременно
являются руководителями (статс-секретарями) важнейших коллегий: внутренних
и иностранных дел, военной и морской. Они рассматривают дела и принимают
решения или выносят их на рассмотрение Совета во главе с императрицей.
Сенат должен был контролировать Совет - "бить тревогу", в случае если
он или сам монарх нарушили бы государственные законы или "народа нашего
благосостояние". Екатерина II благосклонно отнеслась к проекту Панина,
внеся в него незначительные поправки - вместо шести членов Совета она
предложила восемь: Бестужева, Разумовского, Воронцова, Шаховского, Панина,
Захара Чернышева, Волконского, Григория Орлова.
К концу августа казалось, что Совет вот-вот будет учрежден. В
черновике манифеста о возвращении А. П. Бестужева из ссылки, составленном
Паниным, рукой императрицы было приписано: "...и сверх того жалуем его
первым императорским советником и первым членом нового, учрежденного при
дворе нашем Императорском Совете". Однако в печатном тексте манифеста от
31 августа этих строк уже не было.
Осторожная и предусмотрительная Екатерина II, прежде чем принять
окончательное решение об учреждении Совета, тайно обратилась к мнению
"некоторых близких к ней лиц". Почти все они ограничивались мелкими
замечаниями, но одно мнение ее насторожило и озадачило.
Генерал-фальцехмейстер Вильбуа писал: "Я не знаю, кто составитель проекта,
но мне кажется, как будто он под видом защитника монархии тонким образом
склоняется более к аристократическому правлению. Обязательный и
государственным законом установленный Императорский Совет и влиятельные
его члены могут с течением времени подняться до значения соправителей.
Императрица по своей мудрости отстранит все то, из чего впоследствии могут
произойти вредные следствия. Ее разум и дух не нуждаются ни в каком
особенном Совете, только здравие ее требует облегчения от невыносимой
тяжести необработанных и восходящих к ней дел. Но для этого только нужно
разделение ее частного Кабинета на департаменты с статс-секретарем для
каждого. Также необходимо и разделение Сената на департаменты.
Императорский Совет слишком приблизит подданных к государю, и у подданного
может явиться желание поделить власть с государем..."
Это мнение и стало решающим. 28 декабря 1762 года, когда Екатерина
II, уступив настояниям Панина, подписывает манифест о создании
Императорского Совета, подпись под ним оказывается надорванной, и он не
вступает в силу.
Вторая попытка в России ограничить самодержавную власть, как и первая
при Анне Иоанновне, также надорвавшей свою подпись под "Кондициями
Верховного Тайного Совета", потерпела неудачу. Проект Панина был
похоронен. Только 64 года спустя он попал в руки Николая I. Прочитав
проект, царь приказал припрятать его подальше. Потребовалось еще 45 лет,
чтобы проект попал в руки историков.
Неудача не смутила Панина, но теперь все свои надежды на ограничение
"самовластья введением капитальных законов" он связывает с наследником
престола.
...Панин продолжает пользоваться "особым доверием императрицы", но
вскоре произошел случай, который положил конец этим отношениям.
Возвращенный из ссылки Бестужев, желая играть первую роль при дворе,
предлагает сенаторам пожаловать императрице титул "Матери Отечества".
Екатерина отказывается, замечая при этом: "Видится мне, что сей проект еще
рано предлагать, потому что растолкуют в свете за тщеславие". Тогда
Бестужев составил прошение к императрице, чтобы вышла замуж за Григория
Орлова, и подписал его у некоторых сенаторов и духовенства, а как дошла
очередь до Панина и Разумовского, то Панин ее спросил, с ее ли дозволения
это делается, она ответила, что нет. "Тогда Панин представил, - пишет
Соловьев, - что Бестужев тому причиной - его надобно судить, на что
государыня промолчала, и тем та подписка уничтожена".
Когда этот вопрос рассматривался в Сенате, Панин встал и заявил:
"Императрица может делать все, что ей угодно, но госпожа Орлова никогда не
будет нашей императрицей!"
Мужество Панина и его сторонников спасло Павла: брак императрицы с
Орловым давал тому повод объявить их сына Алексея Бобринского наследником
престола. Своим поступком Панин вызвал вражду клана Орловых, которая
продолжалась долгие годы, да и Екатерина не могла простить ему этой помехи
ее чувствам как женщина. И хотя внешне их отношения остались прежними, с
этого момента императрица видит в Панине главного соперника своей власти.
Она терпит наставника своего сына как неизбежное зло - в глазах общества
он не столько воспитатель наследника, сколько его телохранитель. Охранять
жизнь Павла - вот в чем видит он совершенно справедливо свою первейшую
обязанность.
Весной 1764 года императрица собралась ехать в Ливонию и хотела взять
Павла с собой. Но этому решительно воспротивились Панин и канцлер Воронцов
- наследник хворал, и путешествие могло оказаться для него гибельным.
Рассерженная Екатерина покорилась, но перевезла сына в Царское Село,
приняв все меры предосторожности. При малейших признаках волнения Павел
должен был отправиться в Ливонию. На станциях лошади были приготовлены, из
столицы выселены подозрительные лица, между Нарвой и Ревелем сосредоточены
войска. Эти предосторожности оказались не напрасными, но совсем по
другому, неожиданному и непредсказуемому поводу.
Начало этой истории можно, пожалуй, отнести к далекому 1709 году,
когда переяславский полковник Федор Мирович вместе с гетманом Мазепой
изменил Петру и перешел на сторону Карла XII. После Полтавской битвы
Мирович бежал в Польшу, оставив двух малолетних сыновей, Якова и Петра, в
Чернигове у двоюродного брата Павла Полуботки. По доносу он попадает в
крепость, но Елизавета Петровна берет выросшего Петра к себе в секретари,
а Яков устраивается также секретарем к польскому посланнику графу
Потоцкому. Вдруг в 1732 году братья обвиняются в государственной измене и
попадают в тайную канцелярию, а оттуда - в Сибирь.
Единственный сын Якова Василий тянет лямку армейского подпоручика и
содержит еще трех сестер, а он человек знатного происхождения. Самолюбивый
и неглупый Василий страшно завидует вчерашним молодым офицерам гвардии,
которые так высоко вознеслись в результате удачного переворота. Он еще
надеется разбогатеть и неоднократно обращается во все инстанции с просьбой
вернуть ему часть имений Мировичей, конфискованных из-за измены деда. Но
ему отказывают. Честолюбивый юноша случайно узнает, что император Иоанн
Антонович томится в заключении в Шлиссельбургской крепости. Теперь Мирович
связывает свои надежды с его именем.
Он посвящает в свой план освобождения Иоанна поручика Ушакова, своего
друга. Но тот, отправленный в командировку, случайно утонул, и Мирович,
узнав об отъезде императрицы, решает действовать один. В начале июля его
полурота заступила в караул в Шлиссельбургскую крепость, а 5 июля Н. И.
Панин, которому было поручено попечение о безымянном узнике, получил
донесение коменданта крепости Бередникова, в котором говорилось: "Сего
числа пополуночи, во втором часу, стоящий в крепости в недельном карауле
Смоленского пехотного полку подпоручик Василий Яковлевич сын Мирович весь
караул во фрунт учредил и приказал заряжать ружья с пулями, а как я,
услыша стук и заряжение ружей, вышел из квартиры своей и спросил, для чего
так без приказу во фрунт становятся и ружья заряжают, то Мирович прибег ко
мне и ударил меня прикладом ружья в голову и пробил до кости черепа, крича
солдатам: "Это злодей, государя Иоанна Антоновича содержал в крепости
здешней под караулом, - возьмите его! Мы должны умереть за государя!.."
Мало кто тогда знал, что Екатерина II после восшествия на престол
посетила несчастного узника и убедилась в том, что он ей не соперник, -
Иоанн был слабоумен. "При очень крепком здоровье двадцатитрехлетний юноша
сильно косноязычил, посторонние почти не могли его понимать, он не мог
произнести слова, не подняв рукою подбородок. Вкуса не имел, ел все без
разбору и с жадностию... Нраву был свирепого и никакого противоречия не
сносил; грамоте почти не знал, памяти не имел... Подвержен был припадкам;
все время или ходил, или лежал, иногда хохотал..."
Среди записок императрицы, обнаруженных после ее смерти, была и
такая, адресованная Панину, в которой говорилось о помещении Иоанна "в
отдаленный монастырь, особливо в такой, где богомольцев нет, и тут
содержать под таким присмотром, как и ныне...".
Охрана узника была поручена капитану Власьеву и поручику Чекину,
которые получили следующий приказ: "Ежели случится, чтоб кто пришел с
командою или один, хотя б то был и комендант, без именного повеления или
без письменного приказа и захотел арестанта у вас взять, то оного никому
не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде же
та оная сильна будет рука, что спастись не можно, то и арестанта
умертвить, а живого никому его в руки не отдавать".
Когда Мирович с солдатами ворвался в каземат, там было темно, послали
за огнем, и, когда принесли свечи, все увидели на полу распростертое тело
заколотого человека; капитан Власьев и поручик Чекин, приставленные к
Иоанну, стояли рядом.
"- Ах вы, бессовестные! Боитесь ли Бога? За что вы невинную кровь
пролили? - с отчаянием произнес Мирович.
- Мы сделали это по указу, а вы от кого пришли?
- Я пришел сам собою, - ответил Мирович.
- Мы все это сделали по своему долгу и имеем указ, вот он! -
продолжал Власьев и протянул Мировичу указ, но тот не стал читать, его
глаза были устремлены на убитого. В эту минуту солдаты схватили офицеров и
хотели их заколоть, но Мирович остановил их:
- Не трогайте, теперь помощи нам никакой нет, и они правы, а мы
виноваты, - сказав это, Мирович опустился над телом и поцеловал его в руку
и в ногу. Затем приказал вынести труп на фрунтовое место..."
Получив донесение, Панин немедленно отправил в крепость подполковника
Кашкина с приказанием узнать все обстоятельства дела и произвести допрос
Мировича. Коменданту Бередникову Панин приказывает "мертвое тело безумного
арестанта, по поводу которого произошло возмущение, сего же числа в ночь с
городским священником в крепости предать земле, в церкви или в каком
другом месте, где б не было солнечного зноя и теплоты...".
Уже 10 июля подполковник Кашкин докладывал императрице о
шлиссельбургском деле. В тот день она писала Панину: "Никита Иванович! Не
могу я довольно вас благодарить за разумные и усердные ко мне и отечеству
меры, которые вы приняли по шлиссельбургской истории. У меня сердце щемит,
когда я думаю об этом деле, и много-много благодарю вас за меры, которые
вы приняли и к которым, конечно, нечего больше прибавить. Провидение дало
мне ясный знак своей милости, давши такой оборот этому предприятию. Хотя
зло пресечено в корне, однако я боюсь, чтоб в таком большом городе, как
Петербург, глухие слухи не наделали бы много несчастных..."
Случай помог Екатерине избавиться от важного соперника и помог Панину
вновь обрести ее доверие. В 1767 году братья Панины возводятся в графское
достоинство: Петр "за верность и усердие", а Никита Иванович "чрез
попечение свое и воспитание дражайшего нашего сына и исправление с
речением и успехами великого множества дел, как внутренних, так и
иностранных".
Мирович был казнен 15 сентября на Петербургском острове. "Сохранилось
известие, что Мирович всходил на эшафот с твердостью и благоговением", -
сообщает С. М. Соловьев.
Солдат прогнали сквозь строй и сослали в отдаленные гарнизоны.
Не забудь фон-Визина писать
Фонвизин. Что он за нехрист? Он
русский, из нерусских русский.
А. С. Пушкин - брату Льву
29 июля 1769 года, в Петров день, Петергоф принимал гостей. Был
приглашен для чтения своей комедии и Д. И. Фонвизин, служивший секретарем
у кабинет-министра Елагина. Комедия "Бригадир" имела огромный успех.
Спустя три дня, когда Фонвизин собирался возвращаться в Петербург, в саду
он встретил Панина.
"Слуга покорный, - сказал он, остановив меня, - писал Фонвизин в
письме к сестре, - поздравляю вас с успехом комедии вашей; я вас уверяю,
что ныне во всем Петергофе ни о чем другом не говорят, как о комедии и о
чтении вашем. Долго ли вы здесь останетесь?
- Через несколько часов еду в город, - отвечал я.
- А мы завтра, - отвечал граф, - я еще хочу, сударь, - продолжал он,
- попросить вас: его высочество желает весьма слышать чтение ваше и для
того, по приезде нашем в город, не умедлите ко мне явиться с вашею
комедиею, а я представлю вас великому князю, и вы сможете прочитать ее
нам".
31 июля состоялось чтение комедии у великого князя: "Через несколько
минут тоном чтения моего произвел я во всех слушателях прегромкое
хохотанье, - вспоминал Фонвизин. - Паче всего внимание графа Никиты
Ивановича возбудила Бригадирша. "Я вижу, - сказал он мне, - что вы очень
хорошо нравы наши знаете, ибо Бригадирша ваша всем родня; никто сказать не
может, что такую же Акулину Тимофеевну не имеет или бабушку, или тетушку,
или какую-нибудь свойственницу". По окончании чтения Никита Иванович делал
свое рассуждение на мою комедию. "Это в наших нравах первая комедия, -
говорил он, - и я удивляюсь вашему искусству, как вы, заставя говорить
такую
...Закладка в соц.сетях
