Жанр: История
Император Павел I
... дурищу во все пять актов, сделали, однако, роль ее столько
интересною, что все хочется ее слушать; я не удивлюсь, что сия комедия
столь много имеет успеха; советую вам не оставлять вашего дарования..."
Именно тогда они подружились. Фонвизин становится секретарем Панина.
"Граф Панин был другом Фонвизина, - свидетельствует современник. -
Последний усвоил себе политические взгляды и правила первого, и про них
можно было сказать, что они были одно сердце и одна душа". Дружба их
продолжалась четырнадцать лет, до самой кончины Панина.
Он родился в Москве 3 апреля 1744 года. В аккуратном деревянном доме
по Рождественскому бульвару жило небогатое, но хлебосольное семейство
Ивана Андреевича Фонвизина, который занимал небольшую должность в
ревизион-коллегии. "Отец мой, - писал Фонвизин, - любил правду, никаких
никогда подарков не принимал. С людьми своими обходился с кротостью, но не
взирая на сие, в доме нашем дурных людей не было..." "Государь мой, -
говорил он приносителю подарков, - сахарная голова не есть резон для
обвинения вашего соперника: извольте ее отнести назад, а принесите
законное доказательство вашего права". Впрочем, как и следовало ожидать,
неподкупная честность не способствовала его карьере, и, хотя он прожил
восемьдесят лет, мы не видим Ивана Андреевича в высоком чине. "И память о
его существовании и его благородной жизни никогда не перешла бы за пределы
семейного родового круга, если бы в 1744 году не даровал ему Бог сына,
которому суждено было прославиться в литературе и тем самым занести имя
Фонвизиных в страницы русской истории. Сыну этому дали при крещении имя
Денис", - писал один из первых биографов Фонвизина П. А. Вяземский.
В семье было восемь детей. Их воспитанию посвятила свою жизнь
Екатерина Васильевна Дмитриева-Мамонова - "жена добродетельная, мать
чадолюбивая, хозяйка благоразумная и госпожа великодушная". "...Я
наследовал от отца моего как вспыльчивость, так и непамятозлобие, от
матери головную боль, которою она всю жизнь страдала", - писал Фонвизин.
Мальчик рос как все дети, но был упрям, подчас резок, подвижен,
чувствителен: "Я чувствовал сильнее обыкновенного младенца... В четыре
года начали учить меня грамоте, так что я не помню себя безграмотным...
Языкам не учили из-за отсутствия денег..."
"Наступил памятный для России день - 12 января 1755 года, когда был
утвержден проект И. И. Шувалова об учреждении Московского университета,
где всякого звания люди свободно наукою пользуются". При университете
открываются две гимназии - одна для дворян, другая для разночинцев.
Как только Иван Андреевич, понимавший цену образования, узнал об их
открытии, он в числе первых подает прошение о зачислении Дениса и старшего
сына Павла в гимназию. Способный Денис быстро делает успехи, особенно в
языках - ему поручают произнести речь на латинском во время торжественного
акта.
В 1758 году директор гимназии отбирает десять лучших учеников и везет
в Петербург ко двору. Среди них были три будущие знаменитости: Яков
Булгаков, Денис Фонвизин и Григорий Потемкин. "Столица очаровала своими
ласками и любезностью, своим блеском и великолепием", - вспоминает позднее
Денис Иванович. Их представили бессменному куратору университета,
покровителю наук и искусств И. И. Шувалову. Знаменитый вельможа встретил
гимназистов ласково и по "какому-то странному совпадению подвел одного из
них к присутствующему здесь М. В. Ломоносову, словно предугадывая, что
ученик изберет литературное поприще". "...Взяв меня за руку, - вспоминает
Фонвизин, - подвел к человеку, которого вид обратил на себя мое
почтительное внимание. То был бессмертный Ломоносов. Он спросил меня, чему
я учился. "По латыне", - отвечал я. Тут начал он говорить о пользе
латинского языка с великим, правду сказать, красноречием..."
Были они и во дворце на куртаге, так поразившем их своим
великолепием. Но наибольшее впечатление на мальчика произвел театр,
страстным поклонником которого он остался на всю жизнь. "Ничтожная пьеса
показалась ему высоким произведением гения, а актеры - великими людьми.
Понятна его радость, что первые актеры петербургской труппы Волков и
Дмитриевский вхожи в дом его дяди, и понятна та нетерпеливая поспешность,
с которой он старался познакомиться и сблизиться с корифеями сцены, считая
это великим для себя благоприобретением..."
В 1762 году Фонвизин с отличием закончил гимназию и был переведен в
студенты. Но учиться дальше ему не пришлось - по обычаю того времени он с
детских лет был записан в гвардию и произведен в сержанты. "...Но как
желание мое было гораздо более учиться, нежели ходить в караулы на
съезжую, то уклонялся я, сколько мог, от действительной службы. По счастию
моему, двор прибыл в Москву, и тогдашний вице-канцлер взял меня в
иностранную коллегию переводчиком капитан-поручичья чина, чем я был
доволен. А как переводил я хорошо, то покойный, тогдашний канцлер
важнейшие бумаги отдавал именно для перевода мне".
Еще в гимназии он "получил вкус к словесным наукам" и по заказу
книгопродавца делал переводы басен Гольберга, аббата Терассона и трагедии
Вольтера "Альзира". "Склонность моя к писанию являлась еще в младенчестве,
и я, упражняясь в переводах на Российский язык, достиг до юношеского
возраста..." "...Природа дала мне ум острый, но не дала мне здравого
рассудка, - вспоминал о тех годах писатель. - Весьма рано проявилась во
мне склонность к сатире. Острые слова мои носились по Москве; а как они
были для многих язвительны, то обиженные оглашали меня злым и опасным
мальчишкою... Молодые люди! Не думайте, чтобы острые слова ваши составили
вашу истинную славу; остановите дерзость ума вашего и знайте, что похвала,
вам приписываемая, есть для сердца сущая отрава; а особенно если чувствуют
склонность к сатире; укрощайте ее всеми силами вашими, ибо и вы без
сомнения подвержены будете одинаковой судьбе со мною. Меня скоро стали
бояться, потом ненавидеть; и я вместо того, чтобы привлечь к себе людей,
отдалил их от себя и словом и пером... Сердце мое, не похвалясь скажу,
предоброе. Я ничего так не боялся, как сделать кому-нибудь
несправедливость, и для того ни перед кем так не трусил, как перед теми,
кои от меня зависели и кои отомстить мне были не в состоянии..."
Будущий драматург был не лишен актерского таланта. "Я забыл сказать,
что имел дар принимать на себя лицо и говорить голосом весьма многих
людей", - замечает Фонвизин.
Служба переводчика с латинского, французского и немецкого
соответствует потребностям души и желаниям талантливого юноши. Он успешно
выполняет и некоторые дипломатические поручения. Казалось, лучшего не надо
было желать, но вскоре судьба его переменилась. Иван Перфильевич Елагин,
всесильный кабинет-министр императрицы, любитель словесности и театра,
славившийся "витийством на русском языке", обратил внимание на переводчика
Вольтера. И 8 октября 1763 года последовал высочайший указ: "Переводчику
Денису Фонвизину, числясь при иностранной коллегии, быть для некоторых
поручений при нашем статском советнике Елагине, получая жалование из оной
коллегии".
Елагин с первого знакомства высоко оценил дарование Фонвизина, а
восхищенный им юноша "полюбил его за разум, просвещенный знаниями, за
доброе по природе сердце, за его твердые правила честного человека".
Елагин относился к категории тех "исполинов чудаков, которые рисуются
перед глазами нашими, озаренные лучами какой-то чудесности,
баснословности, напоминающие нам действующие лица гомеровские; это живые
выходцы из "Илиады", - писал П. Вяземский. Самобытные и талантливые, они
смогли проявить себя в "век Екатерины", когда выше всего ставилась честь и
национальная гордость. Их отличает высокое чувство собственного
достоинства и долга, презрение к бытовым удобствам и даже к смерти. Во имя
долга и чести они готовы на невзгоды и лишения, готовы отказаться от
благополучия, чинов и самой жизни.
"Предоставляя истории оценивать каждого по достоинству, - пишет П.
Вяземский, - нельзя не согласиться, - что Орловы, Потемкины, Румянцевы,
Суворовы имели в себе что-то поэтическое и лирическое в особенности.
Стройные имена их придавали какое-то благозвучие русскому стиху. Нет
сомнения, есть поэзия и в собственных именах".
В службе - честь! - говорят они. И Алексей Орлов выпрашивает как
величайшую милость назначение в экспедицию русского флота, отправляющегося
из Балтики в Средиземное море. Встретив турецкий флот, втрое
превосходивший по числу кораблей российский, Орлов принимает решение -
атаковать! "Турецкий флот атаковали, разбили, разломали, сожгли, на небо
пустили, потопили и в пепел обратили и оставили на том месте престрашное
позорище, а сами стали быть во всем Архипелаге господствующими", -
докладывал он императрице.
К своей фамилии Орлов получает приставку Чесменский!
Григорий Орлов, фаворит Екатерины, просится генерал-губернатором в
охваченную чумой Москву. Английский посол Каткарт пытается переубедить
его. Сохранился ответ Орлова: "Все равно, чума или не чума, во всяком
случае я завтра выезжаю; я давно уже с нетерпением ждал случая оказать
значительную услугу императрице и отечеству; эти случаи редко выпадают и
никогда не обходятся без риска; надеюсь, что в настоящую минуту я нашел
такой случай и никакая опасность не заставит меня от него отказаться".
Поехал, облеченный особыми полномочиями. Благодаря энергичным мерам,
смелости и самоотверженности уже в ноябре ему удалось справиться с паникой
и страшной болезнью.
Другой фаворит, Григорий Потемкин, едет простым волонтером в
действующую армию фельдмаршала Румянцева. Отличается в сражениях и
получает звание генерала. Много делает он для повышения боеспособности
русской армии и облегчения службы солдат. Непобедимый Суворов, сам
прослуживший целых восемь лет солдатом в гвардии, сказал о нем: "Великий
человек - велик умом, велик и ростом".
"Гений Потемкина парил над всеми частями русской политики, - писал
адмирал Чичагов. - Он был способен, умен, предприимчив и отважен.
Приобретение Крыма и Новороссии обогатили Россию, дав ей прелестные и
плодородные земли".
Потемкин был патриотом в самом высоком значении этого слова.
Всемогущий фаворит наставляет сидящего у него на коленях внучатого
племянника: "...во-первых, старайся испытать, не трус ли ты; если нет, то
укрепляй врожденную смелость частым обхождением с неприятелем..." Когда
мальчик подрос, фельдмаршал прикомандировывает его к одному из казачьих
полков с приказом "употреблять в службу как простого казака, а потом уже
по чину поручика гвардии".
Прославленный герой Отечественной войны генерал Н. Н. Раевский на всю
жизнь запомнил наставления своего дяди.
Воин Васильевич Нащокин, которого побаивался и Суворов, "чтобы
приучить молодую жену к воинской жизни, сажал ее на пушку и палил из-под
нее". Над Нащокиным, который "никого не почитал не только высшим, но и
равным себе", шутить опасались. Даже Потемкин позволил себе на его счет
лишь невинную шутку. "Нащокин, - говаривал он, - даже о Господе Боге
отзывается хоть и с уважением, но все-таки как о низшем чине". Так что
когда Нащокина пожаловали в генерал-поручики (чин 3-го класса), светлейший
заметил: "Ну теперь и Бог попал у Нащокина в 4-й класс, в порядочные
люди!"
"...Государь Павел Петрович любил его, - писал А. С. Пушкин, - и при
восшествии на престол звал его в службу. Нащокин отвечал государю: "Вы
горячи, и я горяч; служба впрок мне не пойдет". Государь пожаловал ему
деревни в Костромской губернии, куда он и удалился. Он был крестник
императрицы Елизаветы и умер в 1809 году".
К таким людям принадлежал и Иван Перфильевич Елагин, который мог
сказать: "Не знаю, чему дивятся в Вольтере. Я не простил бы себе, если б
усомнился сравниться с ним в чем бы то ни было". Смолоду он был доверенным
лицом у великой княгини Екатерины Алексеевны, но по подозрению в заговоре
подвергся опале и был сослан. Екатерина, как могла, тайно помогала ему, а
вступив на престол, произвела "Перфильича", как она его называла, в
действительные статские советники и назначила "состоять при собственных
делах".
Хлебосол, сочинитель и театрал Елагин в 1766 году стал во главе
российского театра. Императрица благоволила к нему, щедро одаривала и
говорила: "Будь уверен, покамест жива, не оставлю". Елагин не утруждал
своего нового подчиненного делами, и у Фонвизина появилось много
свободного времени. Он посещает балы, маскарады, любимый театр. Появляется
масса знакомых, а с ними обеды, приемы, холостяцкие пирушки. Остроумный,
общительный, прекрасно воспитанный Фонвизин везде желанный гость.
"Беседа его была необыкновенно приятна и весела, и общество
оживлялось его присутствием...
Отличался он живой фантазией, тонкою насмешливостью, умением быстро
подметить смешную историю и с поразительною верностью представить в лицах,
но со всем этим соединял он самое веселое простосердечие и веселонравие",
- писал его близкий приятель Клостерман.
В конце 1768 года Фонвизин получает полугодовой отпуск и уезжает в
Москву. Здесь он работает над переводом поэмы "Иосиф" и комедией
"Бригадир". В мае Фонвизин возвращается в Петербург и отдает свою комедию
на суд Елагину. "Но ход ей дал не он, - пишет Вяземский, - а А. И. Бибиков
и Г. Г. Орлов, в обществе которых автору однажды пришлось читать свою
комедию. Ее характеры, списанные с московских дворян, и более всего
мастерское чтение Фонвизина до того увлекли слушателей, что Орлов не
преминул донести о том императрице". "В самый Петров день, - вспоминает
Фонвизин, - граф прислал ко мне спросить, еду ли я в Петергоф, и если еду,
то взял бы с собою мою комедию "Бригадира".
3 июля Фонвизин был представлен великому князю. "Его Высочество
изъявил мне в весьма милостивых выражениях, сколько желает он слышать мою
комедию", - вспоминал он. После чтения, прошедшего с большим успехом,
Панин, поблагодарив автора, сказал ему: "Вы можете ходить к Его Высочеству
и при столе оставаться, когда только захотите", - я благодарил за сию
милость..."
Граф Панин был другом Фонвизина в
прямом смысле слова. Последний усвоил
себе политические взгляды и правила
первого, и про них можно было сказать,
что они были одно сердце и одна душа.
Современник
Фонвизин, став ближайшим сотрудником Панина, разделяет и его
политические взгляды. Потерпев неудачу с учреждением Императорского Совета
в 1762 году, Панин связывает теперь свои надежды с воцарением наследника.
Он работает над проектом Конституции, и Фонвизин становится его соавтором.
К сожалению, проект Конституции не сохранился. До нас дошло только
вступление к ней, написанное Фонвизиным, которое носит название
"Рассуждение о непременных государственных законах".
Герой Отечественной войны генерал Михаил Александрович Фонвизин,
племянник писателя, декабрист, отбывший каторгу в Нерчинских рудниках,
выйдя на поселение, написал интереснейшие "Записки", в которых, в
частности, писал: "Граф Никита Иванович Панин, воспитатель великого князя
наследника Павла Петровича, провел молодость свою в Швеции. Долго
оставаясь там посланником и с любовью изучая конституцию этого
государства, он желал ввести нечто подобное в России: ему хотелось
ограничить самовластие твердыми аристократическими институциями. С этой
целью Панин предлагал основать политическую свободу сначала для одного
дворянства в учреждении верховного Сената, которого часть несменяемых
членов назначалась бы от короны, а большинство состояло бы из избранных
дворянством из всего сословия лиц. Синод также бы входил в состав общего
собрания Сената... Сенат был бы облечен полною законодательною властью, а
императорам оставалась бы исполнительная, с правом утверждать обсужденные
и принятые Сенатом законы и обнародовать их. В конституции упоминалось и о
необходимости постепенного освобождения крепостных крестьян и дворовых
людей. Проект был написан Д. И. Фонвизиным под руководством графа
Панина... Введение или предисловие к этому акту... сколько припомню,
начиналось так: "Верховная власть вверяется государю для единого блага его
подданных. Сию истину тираны знают, а добрые государи чувствуют.
Просвещенный ясностию сия истины и великими качествами души одаренный
монарх, приняв бразды правления, тотчас почувствует, что власть делать зло
есть несовершенство и что прямое самовластие тогда только вступает в
истинное величие, когда само у себя отъемлет власть и возможность к
содеянию какого-либо зла" и т. д. За этим следовала политическая картина
России и исчисление всех зол, которые она терпит от самодержавия..."
Предисловие к конституции, написанное Д. И. Фонвизиным, сохранилось
под названием "Рассуждение о истребившейся в России совсем всякой форме
государственного правления". С ним были знакомы многие декабристы: Рылеев,
Лунин, А. А. Бестужев, а декабрист Штейнгель назвал его в числе
произведений, послуживших "источником свободомыслия".
Никита Муравьев, сняв копию с "Рассуждения...", изучал его для своей
конституции. "Когда Никиту Муравьева, Михаила Фонвизина и других
декабристов арестовали и сослали, "Завещание" Панина (т. е.
"Рассуждение..." Д. Фонвизина) разыскивалось и изымалось, - пишет Н.
Эйдельман. - ...Между тем автор "Недоросля" сохранил по меньшей мере два
списка этого своего сочинения. Один у себя, другой (вместе с несколькими
документами) сначала находился у Петра Панина, а после его смерти (1789) -
у верных друзей, в семье петербургского губернского прокурора
Пузыревского. Текст же самой конституции сохранить не удалось. До
воцарения Павла I оставалось четыре года, когда скончался и Денис
Иванович. "Список с конституционного акта хранился у родного брата его
редактора, Павла Ивановича Фонвизина, - сообщает Михаил Александрович. -
Когда в первую французскую революцию известный масон и содержатель
типографии Новиков и московские ложи были подозреваемы в революционных
замыслах, генерал-губернатор, князь Прозоровский, преследуя масонов,
считал сообщниками или единомышленниками их всех, служивших в то время в
Московском университете, а П. И. Фонвизин был тогда его директором. Пред
самым прибытием полиции для взятия его бумаг ему удалось истребить
конституционный акт, который брат его ему вверил. Отец мой, случившийся в
то время у него, успел спасти введение". Так погибла конституция Фонвизина
- Панина, но было спасено замечательное введение к ней".
Этот документ в течение длительного времени хранился в семье
Фонвизиных. В двадцатых годах следующего столетия он появился на свет в
нескольких списках. А "в 1826 году, при арестовании Михаила Александровича
Фонвизина эту бумагу взяли вместе с прочими, - писал А. Герцен. - Об ней
спрашивали его в известном комитете, и он рассказал всю историю, как
знал".
Получив от Фонвизина его "Рассуждение..." и другие документы, Петр
Панин в 1784 году подготовил "Письмо к наследнику престола для поднесения
при законном вступлении его на престол" и проект манифеста, которым Павел
мог бы воспользоваться при восшествии на царство.
Вдова прокурора Пузыревского передала эти документы Павлу I.
В 1771 году семнадцатилетний Павел тяжело заболел: "простудная
лихорадка" продолжалась более пяти недель. Фонвизин, не бравший пера после
"Бригадира", пишет "Слово на выздоровление Великого князя Павла
Петровича". Оно выходит отдельным изданием и становится известным широкой
публике. Произведение, проникнутое глубоким искренним чувством, по сути,
превратилось в политическое заявление в связи с приближающимся
совершеннолетием наследника. "Настал конец страданию нашему, о россияне! -
писал Фонвизин. - Исчез страх, и восхищается дух веселием. Се, Павел,
отечества надежда, драгоценный и единый залог нашего спокойствия, является
очам нашим, исшедши из опасности жизни своея, но оживлению нашему... Ты не
будешь отлучена от славы сего, о великая монархия, матерь чадолюбия,
источник славы и блаженства нашего! Ты купно страдала с Павлом и Россиею и
вкушаешь с ними днесь общее веселие..."
Известно, что Екатерина не отличалась материнской любовью и видела в
сыне соперника своей власти. Рядом с императрицей и наследником третьим
лицом в государстве изображается Н. И. Панин: "...муж истинного разума и
честности, превыше нравов сего века! Твои отечеству заслуги не могут быть
забвенны!" В другое время Екатерина, наверное, сумела бы ответить на
подобную вольность, но сейчас была не та обстановка, и ей приходится с
благосклонным видом выслушивать, почему заслуги Панина "не могут быть
забвенны": "Ты вкоренил в душу его те добродетели, кои составляют счастие
народа и должность государя. Ты дал сердцу его ощутить те священные узы,
кои соединяют его с судьбою миллионов людей и кои миллионы людей их
соединяют".
Выходит, что сын, которому до совершеннолетия остался только год, уже
воспитан как настоящий добродетельный монарх и готов исполнять эту роль?
Уж не пора ли уступить ему престол и уйти на покой? Не этого ли хочет
Панин? Да, этого он хотел с самого начала, и Екатерина хорошо знала об
этом. Знала и терпела. Не она ли, коронованная по младости лет сына,
неоднократно обещала со временем передать ему власть, которая по праву
принадлежала потомку Петра Великого. Н. И. Панин не забыл этих обещаний и
не позволяет ей делать вид, что таких обещаний не было.
Противники осторожны и скрытны, внешне они никак не проявляют своих
чувств - обоим присуще самообладание и отменная воспитанность. С
одинаковым нетерпением ждут они совершеннолетия Павла: он - с надеждой
увидеть его императором, она - с мыслью разом покончить с этими надеждами.
Глава седьмая
ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ
Законы - основа всему, ибо без
нашей свободной воли они показывают,
чего должно избегать, а следовательно,
и то, что мы еще должны делать.
Павел I
Столица готовилась к торжествам по случаю совершеннолетия наследника.
Ждали наград, чинов, повышений по службе, балов, маскарадов, народных
гуляний, парада войск и фейерверков. Приближалось 20 сентября 1772 года.
Из донесения прусского посла графа Сольмса Фридриху II от 4 сентября:
"...Императрица видит сына чаще прежнего, больше узнала его и находит
удовольствие в его обществе. Великий князь в свою очередь держит себя с
матерью свободнее, нежели прежде. Он отзывчив на ее ласки, благодарен за
расположение и удовольствия, которые она ему доставляет, и в настоящее
время между этими обеими державными особами царствует искренняя дружба,
как в простых семействах, и обоюдное доверие, радующее всех.
Я не смею утверждать, не кроется ли тут притворство или, по крайней
мере, принужденность со стороны императрицы, так как все ее речи, особенно
с нами, иностранцами, сводятся в разговору о великом князе..."
Расположив к себе сына, Екатерина предлагает ему отложить торжества
на год до его женитьбы. Благодарный за ее отношение, доверчивый,
отзывчивый на ласку матери, Павел с радостью соглашается. Панину
приходится сделать вид, что ничего особенного не произошло - властолюбивая
императрица одержала важную победу.
Нет, недаром А. С. Пушкин называл ее "Тартюф в юбке".
Из донесения графа Сольмса Фридриху II от 9 февраля 1773 года:
"...пребывание здесь графа Орлова не изменило нисколько хороших отношений
между Ея Величеством Государыней и Великим Князем. Она продолжает
ежедневно обедать с ним, проводит вместе большую часть дня и никогда не
выезжает из дворца без того, чтобы он с ней не был. Но я должен сознаться
Вашему Величеству, что очень многие здесь подозревают притворство в
поведении императрицы. Уверены все, что зла ему она не желает, но не верят
в нежную дружбу, которую она показывает. Думаю, что все это условленная
игра между государыней и ее бывшим любимцем (Орловым. - Авт.); что
показывает она столько любви к наследнику единственно для того, чтобы
примирить с собой народ, который Его чрезвычайно любит... Я знаю из
верного источника, что Великий Князь и сам не верит в чрезмерную любовь к
нему Императрицы-матери... но так как молодой Князь прекрасно воспитан -
он настолько умеет владеть собой, что по внешности положительно нельзя
судить о том, что он думает..."
Получив передышку, Екатерина II укрепляет свои позиции: она принимает
самое активное участие в выборе невесты и в подготовке к свадьбе, оказывая
сыну всяческое внимание; отношение же к Панину холодное,
недоброжелательное - необходи
...Закладка в соц.сетях
