Жанр: История
Хмельницкий
... же остыл. Это верно, - соображал он, -
Хмельницкий - подстароста, и согласие на его смерть воевода Речи
Посполитой дать не может. Но в эту минуту его протест будет звучать как
поддержка Хмелевского, обедневшего шляхтича и известного покровителя
украинских хлопов. К тому же сейчас говорит сам гетман. Удобно ли
перебивать его милость, да еще в присутствии панов комиссаров сейма? Так и
остался он стоять; слушая гетмана. Остановился и Хмелевский.
- Да прошу же пана региментара, сто дяблов... - вначале гневно, а потом
более спокойным тоном сказал гетман Хмелевскому, словно и не приказывал
ему, а уговаривал.
Жолкевскому так и не пришлось объявить свой неудачно начатый приказ. В
зал, словно буря, широко распахнув дверь, влетел Самойло Лащ, чуть было не
сбив с ног региментара. Еще у порога он панически закричал:
- Прошу внимания, уважаемые панове!.. Орда! Мухамед Гирей с Белгорода,
объединившись с перекопскими мурзами, разгромив слабые запорожские отряды
кошевого за Порогами, полковника Нечая, по левому берегу в количестве...
многих десятков тысяч конницы, со сменными лошадьми... напал на
Левобережье! Распустил слухи, что движется на Москву, а со степного
Левобережья хочет угрожать пограничным областям Речи Посполитой!..
На какую-то минуту в зале все замерло. Только шелест листьев кленов и
ясеней за окнами раздражающе нарушал эту мертвую тишину.
Жолкевский понимал, что тут он хозяин и ему первому, как военному
человеку, следует сказать свое слово о положении на восточной границе. Но
какое? Вмиг всплыло в памяти сообщение комиссаров, лукавым шелестом
листьев настойчиво звучало в ушах: "...Десять тысяч шестьсот живых казаков
при огнестрельном оружии!.."
Итак, снова то же самое: в минуты опасности их приходится считать всех
до одного, а потом... вместо поздравления и поощрения тысячами сокращать
боевые реестры казаков и безжалостно урезывать их права... Гетман, будто
проснувшись, нарушая страшное оцепенение сидевших в этом зале воинов,
приказал:
- Пану Хмелевскому с региментом немедленно выступить на Левобережье,
помочь князю Вишневецкому!..
- Думаем, что егомость вельможный пан гетман даст такой же приказ и
пану... Сагайдачному? - робко и удивленно напомнил Лащ.
- Нет! Мы должны быть или господами, или могильщиками этого
вооруженного сброда. Довольно играть в прятки, уважаемые панове... Пан
региментар может идти к своим жолнерам. Не задерживаю... Если пан
Конецпольский хочет отправиться вместе с региментом пана Хмелевского или с
войсками других присутствующих здесь панов старост, я не буду
препятствовать...
Казалось, что сердитый гетман сейчас набросится на всех, не стесняясь в
выражениях, чтобы излить свою злость. А он взмахнул рукой, чтобы оставили
его одного, умолк, опершись на спинку кресла. Через некоторое время он
пошевелился и совсем спокойно сказал:
- Пана Стефана прошу... остаться со мной... - И сел, ожидая приближения
Хмелевского, который снова снял с головы остроугольный жолнерский шлем и
подошел к успокоившемуся гетману.
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. ТОПТАЛА ОРДА ШЕЛКОВЫЕ ТРАВЫ...
1
Словно в волнах встревоженного непогодой моря, в бескрайнем степном
ковыле утопали кони. Из-под их копыт взлетали стаи отяжелевших сытых
стрепетов, тут же снова скрывавшихся в пепельной, обожженной августовским
солнцем, колышущейся траве. В небе кружились вороны, а совсем высоко, в
синеве парили степные орлы, сопровождая Орду в походе.
Дикое поле! По заросшему высокой травой бездорожью, от Очакова и
Аккермана, двигались крымские татары. Они соединились с Буджацкой ордой,
подстрекаемой мстительным Мухамедом Гиреем, чтобы попытать счастья на
Левобережье Днепра. Первый, весенний поход Орды, как известно, завершился
позорным поражением под Белой Церковью и Паволочью. Там погибло несколько
тысяч правоверных мусульман, были потеряны десятки тысяч ценного ясыря!..
Мухамед Гирей поклялся возместить потери на Левобережье. В случае удачи он
намеревался вести войска дальше, к южным посадам и поселениям Московии.
Московская ясырь, особенно мужчины, очень ценится на рынках Кафы, Синопа и
Трапезунда...
Крымчаки по-хозяйски вели на арканах каждый по две лошади. Днем они и
сами шли пешком, укрываясь в ковыле от казацких дозоров. В высокой густой
траве еле заметны были, и то только вблизи, головы неверных. К конским же
головам были привязаны гибкие серебристые ветки, и даже с высоких курганов
или с дозорных треног не всякий глаз различит издали продвижение по степи
хищной Орды.
Ночью отдельные отряды татар прорывались к долинам рек, туда, где
поселялись обычно на землях, не занятых панами, трудолюбивые крестьяне.
Все они были беглыми людьми с Подолья или Курщины.
Хищники неожиданно нападали на селения, безжалостно расправляясь с
жителями, со звериной жадностью набрасывались на их добро. Мужчины не
успевали схватиться за оружие, как тут же падали, сраженные вражескими
саблями или, заарканенные в мгновение ока, оказывались за околицей, в
толпе таких же несчастных пленников, окруженных захватчиками.
Ни стоны, ни слезы, ни мольбы не трогали жестоких сердец людоловов.
Ясырь - это урожай басурманов, сам аллах благословил его, ведь пленники
были "неверными гяурами"... Будет ли жнец обращать внимание на жалобный
шелест стеблей золотистой ржи, срезая их острым серпом! Жатва
благословенна...
В долине почти высохшей реки, где расположился на дневной постой
главный отряд Мухамеда Гирея, было оживленно, как на рынке в Кафе. У
подножия высокой скалы, возле ручейка столпилось несколько сот пленников -
мужчин, парней, женщин и девушек. Поодаль от них, под бдительной
вооруженной охраной стояли, сидели и лежали на сухой земле дети.
Перепуганные девочки держались стайками, а мальчики по двое, а то и в
одиночку остро переживали свое горе. Дети были в возрасте от восьми до
двенадцати лет, они не нуждались в особом присмотре, и их легко было
заставить молчать. Совсем маленьких захватчики вырывали из рук матерей и
тут же возле хат убивали.
Усталые и не способные к какому-либо сопротивлению, дети молчали,
прислушиваясь к отдаленному шуму, вселявшему в их души надежду на
спасение.
Приглушенный гул в лагере взрослых, стон и рыдания женщин порождали у
них иллюзорную надежду на спасение: ведь там находятся их матери,
всесильные отцы!..
Мухамед Гирей не разрешил разбить походный шатер для пего вблизи
пленников, принадлежащих ему по законам дикой степи. Атаман получал от
своих отрядов десятую часть поживы, добытой во время набегов.
В долине стояла нестерпимая жара. Туда залетал ветерок, шевеливший
ковыль в степи. Испарения от застоявшихся луж, покрытых зеленой жижей, еще
больше усиливали духоту.
Но Мухамед Гирей не прятался в тени высокого крутого берега реки,
подмытого весенним паводком, где воздух был чист и свеж. Он даже не снял с
головы меховую шапку-малахай и походный жупан. Обливаясь потом, он стоял
на каменистом бугорке и судил.
Судил вожаков отрядов, судил отдельных корыстолюбивых крымчаков, судил
своих ближайших помощников в походе. В руке сплетенная из восьми тонких
ремешков хлесткая нагайка, на боку кривая сабля, которой он время от
времени, играя, размахивал, будто испытывал необходимость разрядить
избыток энергии. Растрепанные черные усы свисали клочковатыми серпами и
порой мешали ему говорить. А говорил он резко, гневно и ответа не ждал.
- Гасан! Это ты, Гасан из Карабазара?.. Это у тебя сняли с аркана
мертвыми двух сильных молодых гяуров? Ты что же, чертово семя в твоей
крови, змеиной слюной свой разум помутил, пришел сюда губить достояние
правоверных, аллахом ниспосланный ясырь?! Двух таких гяуров замучил,
негодяй! Да на военной галере в Стамбуле каждый из них по две тысячи
аспров стоит, знаешь ты об этом, мерзавец?.. Всыпать Гасану двадцать пять
нагаек за нерачительность и отправить в аул без ясыря!
Двое вооруженных гайдуков из охраны Мухамеда Гирея взяли Гасана,
подвели к крутому рву, размытому вешней водой, и, сорвав с него чапан,
кожаные штаны, стали сечь нагайками. Гайдуки эти были турки, они считали
татар низшими существами и секли их, как животных. Именно животный крик
наказуемого татарина они и старались заглушить свистом нагаек.
А их атаман уже судил другого:
- Почему, Каримбаба, твой ясырь - мальчик, недавно взятый в плен, попал
под копыта коня и лишился ноги? Будущего янычара султанского двора
пришлось бросить в пропасть. Ты что же, для того и в поход пошел, чтобы
неверными мальчишками, будущими солдатами нашего светила султана,
янычарами, вот эти пустынные овраги заваливать? Пятьдесят аспров за
мальчика тебе не нужны?.. Дать ему десять ударов за ущерб, нанесенный
государству!.. Юсуп из Аккермана! Ты арканом обезобразил шею красивой
невольницы и только потом отдал ее мне, аллахом поставленному над тобой
атаману, назло испортив такое добро. В гарем не возьмут с кровоподтеками
на шее, ты знал об этом? А хорошая девушка в султанском гареме ценится в
пятьсот аспров, медведь ты неотесанный. Отобрать у него и вторую
невольницу, а самого изгнать из отряда... Всех, у кого замечу на теле
невольников изъяны от аркана или нагайки, а еще хуже - от насилия, до
окончания похода буду сечь нагайками, лишать права на ясырь и направлять в
самые опасные бои с поднепровцами!..
По крутому спуску в лощину спускался всадник на мокром, загнанном коне.
Джуры, гайдуки бросились к нему, чтобы он не мешал Мухамеду Гирею чинить
военный суд, adet uzere [как принято (турецк.)] в походе, карать
нерачительных правоверных. Но всадник, пренебрегая опасностью, рвался к
атаману, неистово крича:
- Я от Селима, от Селима!..
И, миновав заслон, поскакал по лощине к вожаку, величаво стоявшему на
каменном троне в окружении толпы подчиненных.
- Я от Селима, непобедимый батырь Аккермана! От Селима я!..
- А? От Селима? - И наследник Гиреев резко поднял руку с нагайкой,
требуя тишины.
Вокруг замерли все, будто окаменели - даже и гайдуки, занесшие нагайки
над оголенным задом осужденного. Очередной подсудимый как склонил свою
покорную голову перед судьей, чтобы выслушать его приговор, так и застыл.
Всадник, соскочив с разгоряченного коня и бросив поводья, упал на
колени и пополз в рабской покорности к подмытому камню, на котором стоял
неудачливый наследник Крымского ханства. А тот все еще держал грозно
поднятую вверх нагайку, готовый рассечь ею непокорных.
- Говори! - не закричал, а прошипел он сквозь зубы. - Говори: нашел
Селим убийцу батыря Ахмет-бея, убил его или живым притащит на аркане пред
ясные очи султанши?
- Как повелит ясный свет очей моих... - залепетал было прибывший, не
поднимая головы.
- Повелеваю - на аркане! Говори!..
- Селим нашел проклятого пса-гяура и, наверное, сам... хочет привести
его пред ясные очи правоверного потомка славных Гиреев! Меня же,
недостойного лобызать ноги твои, о правоверный... послал сообщить, что
конь Ахмет-бея, родной брат коня султана, находится на хуторе у неверного
сына выкреста Джеджалика, выписанного из реестра казака, сейчас
пребывающего под Белой... У него есть свой хутор под Веремией, за Сулой,
на земле князя Вишневецкого, всесильный батырь наш. И Селим велел
передать, покуда он будет охотиться за презренным убийцей в Терехтемирове,
чтобы вы послали на хутор Джеджалика за конем и...
- Довольно!
- Как милости прошу - послать меня с отрядом на хутор Джеджалика за
конем и для расправы с гяурами. Ночью я проехал мимо его хутора, хорошо
знаю брод через реку Суду... - умолял прибывший.
Он наконец поднял голову, чтобы видеть, как настроен властелин, и
показать свою безграничную преданность, светившуюся в его глазах.
- Встань, правоверный. За честную службу получишь награду: будешь
проводником в отряде Зобара Сохе. Самая красивая пленница из хутора
Джеджалика будет твоя. За коня Ахмет-бея получишь моего подставного карего
коня, добытого у курдов, и двух пленников из доли ясыря, предназначенного
для самого султана... Эй, джура! Позвать ко мне Зобара Сохе агу
[начальника (турецк.)]. Этой же ночью поведешь отряд через Сулу! -
приказал он, еще раз удостоив своим вниманием посланца Селима.
Мартынко охотно взял на себя заботу о коне Богдана. В первый же день
появления в Веремеевке его вместе с двумя лошадьми хозяина выгнали пастись
на луг возле Днепра. По совету слепого Богуна, буланому изменили масть,
подвязав на спину и под брюхо густую сеть, местами покрашенную соком
бузины. Издали конь казался не то рябым, не то грязно-серым. Такой
маскировкой хотели ввести в заблуждение тайных агентов, которых побаивался
опытный Богун.
Вместе с лошадьми на пастбище выгнали еще двух телят, и с ними-то
больше всего было возни. Все три коня были стреножены веревками, а буланый
еще и татарским арканом. Телята же паслись свободно. Была середина лета,
на приднепровских лугах от жары развелось много оводов. Вот проклятая
скотина и задирала хвост дугой и носилась что есть силы, спасаясь от
назойливых луговых насекомых.
Мартынко брал с собой на луг двух малышей - Филимона Джулая и Ванюшку
Богуна. Он обучал их ездить верхом без седла, иногда Ванюшка и Филимон
скакали наперегонки. Бывало, что и падали при этом на землю. Но что значит
падение с такого смирного коня по сравнению с удовольствием проскакать на
нем верхом.
Лежа в тени широколистого тополя, оба малыша надоедали Мартынку своими
расспросами. И юноша рассказывал им, как сказку, о том, что приключилось с
ним в то время, как сопровождал он слепого кобзаря. Малышам было по восьми
лет, и они с жадным любопытством расспрашивали обо всем, что творилось
вокруг них, не давая покоя ни себе, ни своим родным. Мартынко лучше других
удовлетворял их ненасытное стремление все знать. Их интересовали войны,
интересовали казацкие походы... Когда же Мартынко рассказал им о том, как
во Львове бурсаки научили его писать и читать книги, мальчишки упросили
его научить и их.
Филимон был на несколько месяцев старше Ванюшки, выше ростом и считал
себя взрослым по сравнению с ним. Чернявый, с большим горбатым носом, он
очень походил на своего отца, происходившего из какого-то ногайского рода,
и даже свой нежный девичий голос перенял у него. Мать-казачка поэтому
иногда ласково называла его "моя дочурка", хотя мальчик скорее был похож
на орла, чем на девочку. Он любил лошадей и еще до знакомства с Мартынком
взбирался, становясь на ясли, на спину коня и, держась за гриву, ехал на
луг.
Ванюшка Богун обладал отцовской смелостью, неутомимостью, однако
голубыми глазами, алыми губами и ровными зубами напоминал свою мать.
Упитанный, ростом пониже Филимона, он превосходил своего друга в ловкости,
и только на коня всегда взбирался с помощью если не самого Джулая, то
одной из матерей. В последнее время хозяина не было дома. Еще в начале
лета, по призыву Сагайдачного, он поехал казаковать. Поэтому оба малыша
так обрадовались приезду гостей. Появление на хуторе Мартынка с буланым
конем боевого сына Хмельницкого, а затем его матери и овеянного
легендарной славой полковника Богуна, отца Ванюшки, сделало жизнь
мальчиков беспрерывным праздником. Вместе с Мартынком они ежедневно
уходили на луг, купались в теплых приднепровских озерах-затонах, разоряли
на деревьях сорочьи гнезда, забирая неоперившихся птенцов для Лиски и
Бровка, или лежали в тени и слушали увлекательные рассказы Мартынка. Оба
мальчика так сдружились, что казались родными братьями. Они даже оспу
перенесли вместе, и оставленные ею следы на лицах еще больше сроднили
ребят.
Спустя несколько недель после приезда матери Мартынка с конем Богдана,
в обеденную пору, несмотря на жару, на возу, запряженном волами, приехали
на луг слепой Карпо Богун и неизвестный воин в жолнерской одежде. Приезд
Богуна не удивил бы ребят, потому что ежедневно в это время он привозил им
обед. Но вместе с ним явился и жолнер, а за возом шел оседланный конь,
привязанный к резным поручням. Впереди седла, как обычно в походе, лежал
свернутый парадный жолнерский кунтуш... Волы, привыкшие ежедневно ходить
по этой дороге, шли сами.
Вполне естественно, что появление кобзаря вместе с таким таинственным
гостем весьма заинтересовало ребят, особенно уже видавшего виды Мартынка.
Увидев польского жолнера, он не на шутку встревожился, хотя не подал вида.
Ему казалось, что жолнер прибыл, чтобы забрать осужденного Карпо Богуна, а
вместе с ним и его постоянного поводыря...
Малыши, не знающие этих страшных подробностей судьбы Мартынка, быстро
осмелели и бросились на воз к слепому. Ванюшка любил своего отца, Филимон
тоже относился к нему по-сыновнему. Хохоча наперебой, они рассказывали
слепому, как белобрюхая телка, спасаясь от оводов вскочила в воду и засела
там; Мартынко насилу выгнал ее оттуда. Богун смеялся вместе с ними,
прижимая головку Ванюшки к своей груди и поглаживая жесткие волосы
Филимона.
Приехавший жолнер своим сердечным отношением к малышам и Мартынку сразу
же рассеял все подозрения юноши. Он отвязал своего коня, чтобы напоить
его, и попросил Мартынка показать, как ближе пройти к чистой проточной
днепровской воде. Как раз настал срок вести на водопой и коней, которые
паслись на лугу. Все еще остерегаясь, Мартынко мысленно спрашивал себя,
зачем этот польский жолнер проник сюда, на их пастбище-убежище на
днепровском лугу. И в то же время он чувствовал какое-то внутреннее
доверие к приезжему. Ведь поляк приехал вместе с отцом Ванюшки и так мирно
беседует с ним!
Жолнер увидел буланого с подвязанной сетью. К удивлению Мартынка, он не
засмеялся, а только окинул юношу быстрым взглядом, а потом снова посмотрел
на перекрашенного коня. Пришелец был неразговорчив, но производил
впечатление душевного человека. Он с отцовской теплотой наблюдал за
смышленым Мартынком и почти после каждого своего слова солидно и любовно
поглаживал пальцами пышные усы, подкручивая их кверху, словно хотел во что
бы то ни стало понравиться этому чужому для него парнишке.
- Если бы мы случайно встретились где-нибудь, я сразу бы узнал пана
Мартынка, - промолвил он.
- А почему так, пан жолнер? - удивился Мартынко.
- Пан полковник, отправляя меня с одним казаком, говорил мне кое-что. А
тот казак, такой молодой, такой красивый, и голова у него, наверное, для
троих предназначена... О Мартынке он, проше, много хорошего рассказал.
- Не Максимом ли, случайно, звали того красивого казака, а?
- Ну да, Максимом и зовут, д-да, Максим и есть! Но об этом мы поговорим
потом... - вдруг заторопился жолнер.
- Это верно, пан жолнер, - вмешался в разговор и Богун, который молча
сидел, поглаживая вихрастые головы малышей. - Пойдемте, дети, ведите меня
к возу да поворачивайте волов домой. А пан жолнер поговорит с Мартынком.
- Мы тоже хотим послушать, - заупрямился Филимон.
- Так мы возле воза и поговорим обо всем, казаки-молодцы. Надо
торопиться домой. Пан жолнер мне столько наговорил по дороге на луг...
Пошли, казаки...
Жолнер взял Мартынка за плечи и повел на склон к днепровской косе.
Вполголоса, почти шепотом начал:
- Мне велели мчаться как можно быстрее и предупредить семью пана Богуна
и пани Мелашку о том, что им угрожает опасность. Один злодей, отуреченный
грек, шпионским путем разыскивает сына Хмельницкого и его турецкого коня.
Поклялся проклятый турчин кровью отомстить за смерть бея и этим услужить
крымскому хану Мухамеду Гирею. Плен или смерть грозят сыну Хмельницкого.
Он разыскивает Богдана, намереваясь уничтожить всю его семью, а коня,
брата султанского жеребца, вернуть в конюшню султана.
- Не дам! - воскликнул Мартынко, сжимая кулаки.
- Это верно... но ведь ты-то, можешь рассчитывать только на собственные
силы, а злодея, может быть, целая сотня вооруженных янычар поддерживает в
его кровавом деле. Пан полковник велел всем хуторянам быть настороже. Ведь
известно, что Мухамед Гирей движется по Левобережной Украине с ордой
захватчиков в сто тысяч человек. Они могут напасть на хутор... а наш
коронный гетман, пан Станислав Жолкевский, будто бы обещал не
препятствовать туркам, и они поступают так, как им заблагорассудится. А
тот басурманин выполнять будет тайное поручение гетмана на украинской
земле...
- Так это же измена, пан жолнер! Позор!
- Конечно, измена. Региментар пан Хмелевский вышел от гетмана очень
взволнованный. Гетман велел ему направиться со своим региментом для защиты
егомости пана Вишневецкого. А пан Хмелевский поручил мне без промедления
мчаться и предупредить хуторян пана Джулая...
Мартынко почувствовал, как у него из-под ног ускользает почва. Ему
хотелось уцепиться руками за красные ветви ивы, толстокорого тополя,
вербы. Или оседлать буланого и изо всех сил скакать в Чигирин, под защиту
вооруженных сил староства.
- Большое вам спасибо, пан жолнер. Мы должны спасаться. На хуторе
находятся три женщины, а у меня на руках, кроме коня, еще слепой человек и
двое маленьких ребят - хорошая пожива для захватчиков.
- Хуторян мы уже предупредили, Мартынко. Один молодой казак позаботится
о розыске казака Джулая в Терехтемирове. Наверное, прискачет сюда с доброй
сотней казаков.
- А как же быть с конем? - растерялся Мартынко.
- С конем?.. Его нужно прятать здесь, в луговых дебрях, или... - Жолнер
задумался, подкручивая усы. - Или же переправить на ту сторону Днепра, в
Чигирин... Не-ет, - вдруг спохватился жолнер.
- Почему же нет? В Чигирине войска, крепость, - недоумевал Мартынко.
- Нет, нет, проше, Мартынко! Этот турецкий злодей как уж проскользнет в
крепость староства. У него есть разрешение самого коронного гетмана!..
Может быть, коня лучше всего забрать мне с собой в регимент?
- Пан жолнер хочет забрать коня в регимент? - обдумывая, переспросил
Мартынко, вглядываясь в лицо жолнера. Предложение заманчивое, но и в то же
время рискованное. Такой конь!.. - Нет, в, регимент не позволю взять! Как
вуйко пан Карпо Богун посоветует, так и поступим...
Как только Максим узнал от Стефана Хмелевского, что хутору Джулая
угрожает опасность, он сразу же стал разыскивать этого выписанного из
реестра казака. Но не так-то просто было найти его во взбудораженном рое
казаков, не зная, к какому полку присоединился выписчик. Кривонос
договорился с Дмитром Гуней, чтобы тот принял участие в поисках Джулая,
посоветовав двигаться по левому берегу Днепра на Сечь, по пути заглянув в
Веремеевку. Атаман Яцко Острянин, спешивший на Запорожье, условился с
Гунею идти на юг разными дорогами, с тем чтобы потом встретиться
где-нибудь в низовьях. На следующий же день Яцко вместе с Кривоносом,
отправив комиссаров сеймовой комиссии, выехали из Терехтемирова.
С каждым днем все настойчивее распространялись слухи о нападении Орды
на Левобережную Украину. Бывалому атаману Яцку не впервые приходилось
встречаться с ордами захватчиков на Украине, в диких степях за Днепром.
Весть о выходе Мухамеда Гирея из-за Перекопа и буджацких татар из
Белгорода он воспринял спокойно. Планы пришлось изменить. Конашевич велел
Яцку как можно быстрее добираться до Чигирина, чтобы помешать неверным
переправиться на правый берег Днепра, возле Курука. Молодому же атаману
Дмитру Гуне было поручено укрепиться с левобережцами по реке Суле, до
самого Днепра, согласовав свои действия с чигиринцами. Когда же главные
силы расположатся лагерем на Диком поле за Сечью, Сагайдачный тем самым
перережет пути отступления Мухамеда Гирея в Крым, Дмитро со своими и
другими войсками должен будет переправиться через Суду, теснить крымчаков
с флангов и соединиться с прикрывающими русские границы донцами, усилив их
конницей казаков...
Но у самой переправы через Днепр атаман Яцко остановил Дмитра Гуню.
Ночью от Стефана Хмелевского прибыл гонец с сообщением о том, что его
регимент двинулся на Лубны с намерением преградить путь к Суде и начать
бой с Ордой на Левобережье.
Жолнер-гонец поведал также Яцку о решении сеймовых комиссаров привлечь
плененного донцами турка на королевскую тайную службу. Честный шляхтич
Речи Посполитой Стефан Хмелевский предупреждал атамана о необходимости
остерегаться этого турецкого лазутчика, запросившего необычную плату за
свои услуги. Комиссары обещали не препятствовать в его намерении
уничтожить семью подстаросты Хмельницкого за то, что Богдан победил в
поединке турецкого бея Ахмета...
Позорная сделка государственных мужей с презренным шпионом так
возмутила сечевика, что он готов был двинуться со своим войском не к Суде,
против Орды, а к Белой Церкви и силой вырвать из рук поручика
Конецпольского этого турецкого шпиона, чтобы на глазах зазнавшейся шляхты
четвертовать его.
- Ненависть и презрение королевской шляхты, почтенный пан Петр, к
нашему народу дошли до такой степени, что паны комиссары сейма живыми
людьми расплачиваются за расположение и ласку басурман! Что это такое?
Разве можно дальше терпеть такое надругательство? - возмущался Острянин,
передавая Сагайдачному сведения, полученные им от жолнера.
- Господь премудрый, пан Яцко, его всевидящее око неу
...Закладка в соц.сетях
