Жанр: История
Хмельницкий
...т мирской любви, не захочет
нарушить неумолимый обет безбрачия.
Друзья заметили, что Богдан серьезно увлекся послушницей. Он все время
только и говорил с ними о ней, о ее чудесном, "неповторимом", как он
выражался, голосе. И им хотелось чем-нибудь помочь ему.
Разбитной Стась Кречовский был вхож в дом ректора Борецкого. Там он
узнал, что известную солистку Свято-Иорданской обители зовут
Христиной-Доминикой и что монашеский обет она еще не приняла, пребывая
второй год в послушницах. Как раз это и интересовало Богдана!
В братской школе надзор за бурсаками был не таким строгим, как во
львовской коллегии. Новые друзья часто рассказывали ему "о лукавых дщерях
Подола", отчего львовский спудей и победитель турецкого бея краснел, как
невинная девица.
В ближайшую же субботу Стась сам забежал "на минутку" к Богдану и
застал его за чтением. Богдан был рад другу, надеясь и на этот раз узнать
от него что-нибудь об очаровательной послушнице Свято-Иорданской обители.
Каждая весточка о ней была для него радостью.
- Ах, Стась, как вовремя ты зашел ко мне! - обрадовался Богдан,
бросившись навстречу Кречовскому.
- Я все время застаю тебя за чтением. Риторику или римское право
изучаешь, готовишься к государственной службе?
Богдан смущенно улыбнулся, посматривая на широкий подоконник, куда в
спешке положил раскрытую книгу.
- Да нет, нет, Стась. Это совсем... другое, - ответил он, запинаясь.
- Должно быть, Богдась, увлекаешься лирической литературой? Яном
Кохановским, наверное? - любопытствовал Кречовский.
Он подошел к окну, посмотрел на титульную страницу книги и по складам
прочитал вслух латинское название:
- "Кивитас Золис". Латинский язык, пропади он пропадом!
- "Civitas Solis" - "Цивитас", а не "ки", мой Стась. Может быть,
латинский язык и впрямь заслуживает проклятия, но только не эта книга.
Язык тут не играет роли. Джовани Доменико, Стась! Слышал ты о таком
изгнаннике - Томмазо Кампанелла?
- Конечно! Осужден папой, спасается где-то у французов от гнева
божьего. Слышали мы, как же! Еще в Вильно, в коллегии. Наставники уверяли
нас, что он помешался.
- Ложь! "Civitas Solis" - это республика, собственно "Город Солнца",
Стась. Кампанелла - философ и очень мудрый мечтатель. Его книгу следовало
бы перевести на разные языки, чтобы ее могли читать все. Но именно
всяческие наставники, Стась, немедленно окрестят сумасшедшим, каждого, кто
прочитает "Philosophia realis" Кампанеллы.
- И тебя?
- Обо мне паны католики пока не знают... Правда, эту книгу мне подарил
тоже наставник, Андрей Гонцель Мокрский. Прекрасный человек, если подумать
о его окружении. Он правдиво излагает иезуитские каноны Священного писания
и, наверное, даже гордится этим. А тут вдруг: "Возьми, говорит, младший
брат во Христе, сие творение высокого разума. В жизни, молвит, не все суть
подобно тому, что описывает Доменико. На левую чашу весов жизни он клал
только черную несправедливость, которой достаточно на грешной земле, а на
правую чашу - всю свою высокую мудрость смертного. Именно ее изучай, брат,
как творение вдохновенного свыше разума и неуклонного стремления к
будущему..." Так и сказал - "неуклонного стремления к будущему", "Никому,
говорит, не рассказывай, где взял это антихристово евангелие, но лишь
думай и, главное, чувствуй!" При этом он совсем свободно на память
процитировал: "Sentire est scire!.." То есть: чувствовать - значит знать!
- Чувствовать - знать! А ведаешь, Богдась, и, право, мудро получается.
Моя беда - я еще не силен в латыни.
- Помогу! Будем читать вместе. Ведь я могу переводить с латинского
прямо с листа.
- Согласен! - не скрывая зависти, торопливо согласился Стась. - Возьмем
и Ванюшу, бедняга тоже не в ладах с латынью. А он хлопец с сердцем.
- Думаешь, он... не побоится? В книге пишется о богатых и бедных... Там
один генуэзец, возвратившись из плавания в Город Солнца, с увлечением
рассказывает о тамошних порядках. В Городе Солнца, мол, нет лодырей и
стяжателей и все трудятся... Понравится ли сыну усердного чиновника такая
дерзкая книга?
Они непринужденно засмеялись. Богдан закрыл книгу и бросил ее на стол,
стоявший в углу комнаты.
- Понимаешь, Стась, я послал с побратимом Кривоносом весточку
родителям, жду приезда отца из Чигирина. Следовало бы радоваться, а я
почему-то грущу... Не скрою, понравилось мне тут у вас. Киев, Киев!.. Пока
лежал здесь больной, мир был ограничен для меня вот этими четырьмя
стенами. А сейчас... убежал бы отсюда на простор, к людям! - Богдан вдруг
остановил свой взгляд на высоком окне и умолк, глубоко задумавшись.
- Да и у нас тут всяко бывает, - неуверенно начал Кречовский.
Подошел к столу и снова взял книгу, стал перелистывать ее страницы.
Орлиный нос придавал его лицу суровое, сосредоточенное выражение. Взгляд
карих глаз казался не только пронизывающим, но и хищным. В его облике
чувствовалась решительность, обычно не уживающаяся с трусостью, и тем не
менее Богдан почувствовал, что товарищ не осмеливается заговорить о том,
из-за чего, по-видимому, и пришел.
"Отве-ерзи ми!.." - вспомнил он чистый, как родниковый источник, голос
чужой и в то же время такой желанной девушки. Длинная коса, лучистые
глаза, вздрагивающие уголки губ...
- Мне стало ведомо, Богдан, что она... тамтая послушница - из
Свято-Иорданской обители, бялоруска, землячка моя и шляхтянка из хорошей
семьи. Зовут ее Христиной, об этом я уже, кажется, говорил... - начал
Стась, старательно рассматривая книгу.
Слова друга вывели Богдана из задумчивости. Он улыбнулся.
- А ты, Стась, и в самом деле настоящий друг. Признаюсь тебе, как на
исповеди, запала мне в душу она, проклятущая дивчина...
- Да такая разве не западет!.. Но зачем ты клянешь ее?
- Все мысли только о ней, говорю: словно частицу своего существа
оставил я там, на клиросе. Ведь она монашка и отрешилась от мирской
жизни...
- В мирской жизни монашки так же подвластны законам умыкания их
молодыми хлопцами, как и грешные "дщери" мира...
- Что? Каким законам... умыкания? - Богдан прекрасно понял немудрый
намек товарища, но никак не осмеливался себе в том признаться. - Об
умыкании, Стась, ты напрасно говоришь. В самом деле чувствую, что вся моя
душа стремится к дружбе... Я готов вечно слушать этот... голос...
- Свято-Иорданская обитель находится не так далеко отсюда - на
территории Печерской лавры. Туда каждый день ходят люди молиться. Почему
бы воскресенья ради завтра не петь послушнице в своем хоре, а?.. Только
вот одежда у тебя... Твой яркий жупан бросается в глаза.
- Так вместо казацкой можно надеть бурсацкую, ту, что в львовской
коллегии носил! - покраснев, ответил Богдан и отошел к окну.
Теперь Стась все сказал. Но все ли сказал ему в свою очередь его друг
Богдан? Могут ли представить себе эту девушку в мирском одеянии? В самом
деле - как будет выглядеть послушница Христина в мирской жизни,
освобожденная от монастырских канонов? Как произносит она слова, не из
катехизиса монашеского взятые, а идущие из глубины души, рожденные в
минуты движения сердца? Законы умыкания!.. Продашь душу дьяволу, как
торговец в погоне за наживой, за единственный миг человеческой радости,
пускай и грешный в свете церковных догм...
5
В воскресенье утром пани Мелашка нарядила Богдана в бурсацкую одежду.
От несдержанного Станислава Кречовского она уже узнала о послушнице с
"божественным голосом". Да и Богдан не мог удержаться от того, чтобы не
похвалить ее пение, даже о глазах невольно обмолвился:
- Такие глаза, знаете, матушка, такие глаза у этой монахини, побей ее
сила божья, даже молиться хочется, когда всматриваешься в эту небесную
лазурь...
- Глаза ведь самый сокровенный дар божий: они не только видят по воле
божьей, Богдась, но и о Своей душе и чувствах рассказывают. Наверное,
очень набожна эта послушница, коль во время пения сама с небом
разговаривает, а глазами и других к этому призывает. Не удивительно...
Бывают такие глаза у людей, особенно у девчат смолоду. И почитать их по
грех, хотя и в монашеском подобии пребывают, несчастные...
Мелашка, как мать, напутствовала юношу, который прежде безразлично
относился к молитвам и церкви, а вот теперь решил пойти именно в
Иорданскую обитель - послушать женский хор. Она верила в рассудительность
Богдана, считала, что монастырская послушница недосягаема для мирских
соблазнов и разговоров. Поэтому она и не беспокоилась, провожая его к
заутрене в Печерск. Она вывела его за ворота и долго смотрела ему вслед,
не теряя из виду выделявшуюся среди уличной толпы стройную фигуру юноши в
черном кунтуше. Мысленно она благословила его, как на подвиг, вспоминая
при этом и своего Мартынка.
Она старательно, по-праздничному, убирала комнату Богдана. За этими
хлопотами и застал ее чигиринский подстароста Михайло Хмельницкий. Его
приезда уже ждали. Богдан часто подсчитывал дни, прикидывая, когда Максим
мог добраться до Чигирина, на какой день после этого мать снарядила отца в
далекую дорогу. Учитывал разные неожиданности в пути, непогоду, встречи и
прочее. Наконец отец приехал, но своего больного сына не застал в
братстве. И он не печалился, даже радовался, что его сын Зиновий здоров!..
Комнату Богдана ему указали отцы-братчики, которые и в воскресенье
оставались при школе. Они приведи Хмельницкого в покои Богдана и тут же
ушли, пожелав ему радостной встречи с сыном. Юноши Кречовский и Выговский
тоже почтительно сопровождали отца Богдана.
Кречовский, узнав от пани Мелашки, что Богдан рано ушел к заутрене,
улыбнулся и ушел, забрав с собой Ивана, догадываясь, в какую церковь
отправился его набожный товарищ.
- Вот это хорошо вы сделали, уважаемый пан Михайло, что приехали.
Хлопец уже совсем здоров, благодаря милости божьей, лекарствам и молитвам
этой святой обители. Скучать уж начал... - сказала Мелашка входившему в
комнату подстаросте.
- Отцовское спасибо пани Мелашке, - ответил Хмельницкий, окидывая
взглядом комнату. - Дай боже доброго здоровья пани... Зиновий, наверное,
вышел во двор погулять с детьми?
- Вышел, прошу пана, вышел. Хлопцу захотелось послушать воскресную
службу в церкви. Мы не ведали, когда вы приедете. Ждем уже несколько дней,
но в воскресенье не ждали, - смущаясь, объясняла Мелашка.
- Даже не верится... Мать так обрадуется этому. Ведь малышом Зиновий не
любил ходить в церковь.
- Помню, помню, не любил хлопец, это правда, не любил. А тут вдруг...
Паи Михайло, женский хор Свято-Иорданской обители понравился Богдану.
Вернее, "божественное" пение послушницы; очевидно, по душе она ему
пришлась. Не отговаривала, потому что в монашек, думаю себе, не
влюбляются. Если та дева Христова душу и встревожит юноше, так это не
страшно - к родителям добрее будет. Вы уж не печальтесь, прошу вас, он уже
не ребенок, у хлопца усы пробиваются и голос огрубел. Дело житейское.
Подстароста, как и полагалось солидному человеку, всемерно сдерживал
волнение, слушая рассказ Мелашки о событиях, случившихся во Львове и по
пути в Киев. Он не переспрашивал ее и потому, что уже слыхал об этих
событиях от своих посланцев и от Максима Кривоноса, красочно
рассказывавшего ему о храбрости его сына. Мелашка в душевной простоте
поведала Хмельницкому и об увлечении Богдана пригожей послушницей.
- Сказывают, что она файная [красивая (польск.)] девушка. Поет в хоре,
и, кажется, даже сам отец Иов считает ее пение ангельским. А один бурсак,
- вы, наверное, заметили его, - высокий, с орлиным носом, товарищ Богдана,
говорил, что русой косой этой послушницы можно подпоясать жупан, как
поясом... Богохульники эти киевские бурсаки, уважаемый пан...
- Все мы люди, матушка... - промолвил подстароста, к удивлению Мелашки
нисколько не осуждая поступка своего сына. Отец гордился таким сыном! -
Девичья коса испокон веков была путеводной звездой для юношей в таком
возрасте. Разве мы не были молоды, не знаем... И я тоже пойду, пани
Мелашка, в Печерск, - может быть, встречусь с сыном... Девичьей косой
жупан подпоясать, а!..
- Не разминулись бы вы, уважаемый пан.
- О нет. Путь передо мною прямой!
Михайло Хмельницкий не раз бывал в Киеве и в Печерской лавре. Он
торопливо шел по тропинке, протоптанной богомольцами вдоль Днепра. Высокие
тополя и вербы на склонах крутого днепровского берега тихо шелестели.
Дважды подстароста останавливался в нерешительности, думал над тем, стоит
ли отцу мешать первой любви сына. И все же, выйдя из чащи тополей, он
направился к печерским церквам, расспрашивая у прохожих, как пройти к
Свято-Иорданской женской обители.
На горе, возвышаясь над живописными днепровскими берегами, утопая в
зелени тополей и кленов, стояла деревянная, покрашенная светлой краской
церковь - женский монастырь, детище преподобного батюшки Борецкого.
Хмельницкий расспрашивал об этой обители попутчиков-богомольцев и особенно
словоохотливых, опытных богомолок. На территории лавры он разговорился с
ярой почитательницей Иорданской обители и, беседуя с пей, вскользь спросил
о прославленной хористке. Вопрос этот был задан будто мимоходом, но
женщина пристально посмотрела на уже немолодого, с сединой на висках,
солидного богомольца.
- Тяжкие грехи родителей послушницы загнали пташку в лоно богородицы.
Одна она была у родителей. Росла без матери, на горе себе красивой и
пригожей - прости, господи, за такое слово. И пришлось бедняжке...
- Согрешила? - испуганно и тревожно вскрикнул Хмельницкий.
- Да бог с вами, откуда? Ей всего-навсего восемнадцать годков, молодая
и чистая душой, как ангельские ризы. Да такая красавица... Сын русского
князя Трубецкого, который вместе с отцом находится в плену у короля, хотел
обручиться с этой сиротой. Важных людей к ним послал, сам старый князь
Трубецкой к ее отцу пожаловал...
- И что же, девушка не пошла замуж за сына князя? - спросил удивленный
Хмельницкий, когда умолкла богомолка.
- Нет, не захотела, уважаемый пан. Заупрямилась и не пошла за него. А
когда ее стали принуждать - пожелала уйти в монастырь и вместе со своей
служанкой-валашкой тайком пришла из Белоруссии в Печерскую лавру...
Подстаросту глубоко тронула несчастная судьба бедной сиротки, и он
одобрил ее смелый поступок. Богомолка рассказывала о том, как княжич,
сломив свою гордость, вместе с отцом последовал за своей любимой в Киев и
почти каждый день посещал богослужение в женском монастыре.
Однако Хмельницкий больше не слушал ее. Он поблагодарил словоохотливую
богомолку, но в церковь не пошел. Сел на скамью под кудрявым кленом -
отдохнуть и подождать конца богослужения. Занятый своими мыслями, он даже
не заметил, как маленькие колокола прозвонили "достойно". И вместе с тем
прислушивался к слаженному хоровому пению, доносившемуся из открытых
церковных дверей. Прислушивался и никак не мог уловить "ангельского"
голоска послушницы. Ему почему-то казалось, что увлечение сына мимолетное.
И вдруг он вспомнил о своей юности, о первых своих увлечениях.
Неужели сын в любви будет так же несчастен, как и отец? На пути одного
стал прославленный и знатный вельможа, на пути другого - сам бог!
Хмельницкий даже вскочил со скамьи при этой мысли. Из церкви уже
выходили молящиеся. Михайло искал глазами сына, опасаясь, что не заметит
его в толпе, но Богдана не было среди однообразно одетых, серых, жалких в
своем смирении богомольцев.
"Влюбленные, наверное, выходят последними..." - припомнилось что-то
далекое, слышанное еще во времена его службы у Жолкевского. Он вспомнил
волны озера, трепещущее на его руках упругое тело девушки, которую
поддерживал на воде, обучая плавать... Да, "влюбленные не такие, как
все...". А этот к тому же влюбился не в простую смертную - в ту, что
считается невестой самого бога.
Из дверей так называемого "домашнего", или служебного, входа в церковь
показались две фигуры в черных подрясниках. Отец сразу не узнал сына, но
обратил внимание... на девичью косу. Это действительно была необыкновенная
коса, она упрямо вырывалась из-под острого клобука послушницы и тяжело
спадала вниз, подчеркивая стройность невысокой фигуры. Послушница шла,
смиренно склонив голову и робко озираясь.
А рядом с девушкой шел Богдан и о чем-то увлеченно разговаривал с ней.
Разве мог он сейчас заметить отца?
Возле дверей, из которых вышли Зиновий и девушка, Хмельницкий увидел
еще одну такую же молодую послушницу. Он подумал, что это и есть ее
служанка, верная валашка, о которой рассказывала Мелашка. Ему приятно было
отметить скромность служанки, следовавшей за молодыми людьми на расстоянии
и не прислушивавшейся к разговору паненки с юношей. А разговаривали они то
возбужденно, громко, то спокойно, шепотом. Отец даже отвернулся из
вежливости. Он видел, как нежные девичьи губы шептали что-то, словно
произносили молитву, умоляя смелого юношу. Может быть, она упрекала его в
смелости или молила о спасении души...
- Братом моим назвали себя монашкам, пан спудей, лишь бы только
добиться этого греховного свидания со мной. Так, наверное... пускай и
будем братом и сестрой в этой мирской жизни... Вы говорите страшные слова,
а я ведь скоро должна принять обет монахини... - шептала она, дрожа от
страха.
- Прекрасное имя - Христина! - прервал послушницу очарованный юноша. И
вдруг ему вспомнился совет Станислава Кречовского. - Так я... украду
паненку Христину! Клянусь этой церковью, что украду! Разве можно совладать
со своим сердцем, моя звездочка любимая! - тут же выпалил он.
- Свят, свят... - перекрестилась девушка, то пугливо отстраняясь, то
снова приближаясь к юноше. - Пан хочет украсть монастырскую послушницу?
Ах, какой грех на свою молодую душу возьмет он, совершив этот безрассудный
поступок... Мне не суждено испытать мирского счастья, этими днями меня
должны постричь в монахини, мой хороший пан...
- Отрежут косу? Такую красивую девичью косу?
- Так велит закон. Красота... Подарила бы я эту косу папу на пояс, если
бы встретила его раньше, в мирской жизни. А так... - И она посмотрела ему
в глаза так же умоляюще, как и в церкви.
- Не спеши, не спеши, Христина. Не нужно давать обета, не нужно. Я все
равно добьюсь своего, клянусь, - и на том поясе свою саблю повешу.
Родители дали тебе жизнь, а ты хочешь покрыть ее черной смертью, дав обет
монахини. Не разрешу тебе этого сделать, звездочка моя ясная, украду, если
по собственной воле не уйдешь из монастыря.
Девушка с ужасом и восхищением смотрела на Богдана. То ли печаль, то ли
скрытая надежда блеснула в ее затянутых слезой глазах. Так и казалось, что
она вот-вот упадет на грудь юноши и своими устами закроет его уста,
произносящие такие страшные и такие желанные слова. На мгновенье, лишь на
мгновенье замерли оба. А на дворе стоял ясный день, вокруг было полно
мирян. В этот момент дверь обители раскрылась с таким скрипом, что
служанка даже вздрогнула, и властный голос матушки наставницы окликнул
Христину. Валашка подошла к своей госпоже и на родном языке что-то ей
сказала. Девушка отпрянула от бурсака, опустила веки на влажные глаза,
точно гробовой крышкой навеки отгородила себя от мира, от любви...
Смиренно попрощалась она с Богданом, как сестра, не сказав более ни
слова о его святотатственном намерении. Торопливо вытащила из-за пазухи
маленький серебряный крестик на шелковом шнурочке, согретый теплом ее
тела, не раздумывая отдала его юноше.
- На счастье, а в горе - чтобы легче было забыть эту греховную минуту!
- прошептала она. - Любить - грех!.. А грех терзает мою душу. Возьми! Я
вырываю его из своего сердца, освобождая место для... греха! - она
повернулась и, подчиняясь зову разгневанной матушки наставницы,
направилась к двери, провожаемая растерянным взглядом "брата".
Богдан точно онемел на полуслове. Он держал в руке крест, который
словно жег его огнем, глубоко проникал в сердце... Потом опомнился, сунул
в карман талисман и, почтительно, даже с благодарностью поклонившись
старшей монахине, повернулся, чтобы уйти.
Богдана глубоко растрогало искреннее горькое признание Христины и
огорчила разлука с пей. Он так углубился в свои мысли, что чуть было не
сбил с ног отца, шедшего по дорожке ему навстречу.
- О, батя!
Отец и сын некоторое время молча смотрели друг другу в глаза - говорили
лишь их сердца. Может быть, отец собирался пожурить его, а сын подыскивал
самые выразительные, самые теплые слова привета и любви!..
- Батя?! - еще раз удивленно воскликнул Богдан, бросившись обнимать
отца. По глазам его юноша определил, что тот все видел и все понял. Быть
может, он и стоял вот здесь, под кленом, ожидая, покуда сын закончит свою
сердечную исповедь.
Хмельницкий с трудом сдерживал волнение:
- Ну, здравствуй, здравствуй, сынок... Не утерпел я, не подождал дома,
как советовала пани Мелашка. Пошел по велению сердца, чтобы встретиться.
Это ничего, сынок, что встретил я тебя не смиренно стоящим перед
алтарем... Дай бог счастья и молодой послушнице... Да не смущайся, сынок,
ведь ты тоже человек. А все человеческое на этой грешной земле не было
чуждо вам, и родителям, и дедам, и прадедам нашим. Чего же смущаться?..
Привет тебе и благословение от матери. Беспокоится она.
- Плачет она, батя? - нетерпеливо спросил Богдан, вспыхнув при этом,
как искра.
- Успокойся, Зиновий. Все матери и от радости плачут, такой уж женский
пол плаксивый. Если бы не плакали - не любили бы...
И умолкли. Богдан в этих словах отца уловил намек на слезы Христины.
Затем они еще раз обнялись и пошли домой. Понимая настроение сына и его
смущение, вполне естественное в его положении, отец первым нарушил
молчание:
- Хороший человек пан Максим из Могилев-Подольска. Предлагал ему
возглавить вооруженную охрану Чигиринского староства...
Богдан с благодарностью произнес:
- Не для Максима это, батя. Такие люди не любят подчиняться
королевскому правительству.
Вышли за деревянную изгородь монастыря, стали спускаться по тропинке,
тянувшейся вдоль Днепра, мирно беседуя.
- Подчинение - это порядок, обязан подчиняться: гетман ведь один бывает
в казацком войске. Не всем и гетманами быть, - улыбаясь, поучал отец.
- Один, - вздохнул Богдан, уступая отцу дорогу. - Но и тот хуже
Максима. В республике Солнца, батя, может быть, Максима и не избрали бы
главным директором республики: он не метафизик, не астроном, не теолог...
а простой кузнец. Зато политик для нашей земли достойный. Такому... и не
только гетманом быть, батя...
- Не знаю, сынок, что это за республика. Наверное, ты вычитал об этом в
книгах коллегии?.. Ну, а если уж и гетманства для кузнеца мало, подождем,
когда шляхта изберет его королем Речи Посполитой... - засмеялся отец.
- А вы не смейтесь, батя... Читал я не о Максиме, и не из коллегии были
те книги. А Максим - мой побратим!
- Да я ведь шучу, Зиновий. Хороший, говорю, хлопец твой Максим.
Хотелось, чтобы такой падежный человек всегда был под рукой. Помяли тебя,
сынок, проклятые басурмане здорово.
Богдан посмотрел на отца и опустил глаза долу. По-детски проглотил
комок душивших его слез - то ли от обиды, то ли от гордости. А может, от
чего-то совсем другого.
- Разве только басурмане, батя?! А вам разве легко приходится? Пан
Мусий все рассказал мне, знаю... Что сказала мама, когда узнала про мои
путевые злоключения?
Старший Хмельницкий сдержанно вздохнул, но улыбка по-прежнему освещала
его лицо. Ведь он - отец, и хотя в душе упрекал сына за какие-то
недозволенные поступки, по не мог скрыть и своей радости. Перед ним стоит
его сын, его надежда, живым вышедший из жестокого боя! Да еще и какой сын
- возмужавший. И как участливо он сказал: "А вам разве легко
приходится?.."
- Ты хорошо знаешь свою мать, Зиновий. Не скрою, правду скажу, как она
велела. "Хвалю, говорила, в деда пошел, казаком стал!.." И плакала, и
смеялась, услыхав эту весть... Ну, дай боже тебе здоровым вернуться домой.
Да об этом еще все вместе поговорим. Ведь я приехал за тобой.
- Максим тоже приехал?
- Максим, наверно, вернулся в Терехтемиров, там собирают казацкую раду.
А слепого Богуна оставил у друзей казаков...
Михайлу Хмельницкому пришлось подождать еще несколько дней, уступая
настойчивым советам Борецкого и Мелашки. Сам же Зиновий уверял, что он уже
совсем здоров и готов хоть сейчас отправиться в путь. В доказательство он
бодро поднимался с кровати, ходил по комнате, приседал. Отцу тоже хотелось
как можно скорее увезти сына домой. Настоятель Иов Борецкий приобрел у
монахов Печерской лавры карету, подобрал пару крепких лошадей в упряжку,
выделил людей для сопровождения. Богдан, узнав, что ему готовят карету,
решительно заявил отцу, как только остался с ним наедине.
- Батя, вы знаете, что у меня есть отличный турецкий скакун, -
наверное, Максим подробно рассказывал вам о нем...
- Нет, нет, Зиновий! Поедешь в карете, - перебил отец, поняв, о чем
хочет говорить с ним сын. - К тому же тот конь...
- В карете? Ни за что не поеду! Тетя Мелашка поедет в карете! -
категорически заявил Богдан и собрался уже выйти из комнаты, но
остановился: - А что, батя, вы хотели
...Закладка в соц.сетях
