Жанр: История
Хмельницкий
... сказать о коне: разве он плохой или
я не справлюсь с ним?
- Конь славный, видел его. А ездить верхом сам учил тебя. Но Максим
говорил мне о каком-то казаке-перекрещенце, который интересовался конем.
Где он да у кого? Не собираются ли турки отомстить, засылая лазутчиков?
- Спасибо Максиму за вести, верный он побратим. А я все-таки поеду на
своем коне! Карету пусть готовят для тети Мелашки и вещей.
Эта новая черта в характере Богдана не пугала отца. Он еще больше
гордился сыном. Это не какие-нибудь детские капризы, а настоящая мужская
твердость. Отец увидел перед собой не чигиринского подростка, а взрослого,
с окрепшей волей юношу, который прислушивался к советам людей и сам давал
советы. Сказывались годы обучения в коллегии, годы приобретения жизненного
опыта. Отцу оставалось только гордиться таким сыном. Правда, в желании
Зиновия совершить такую дальнюю дорогу верхом на турецком жеребце, а не в
карете братчиков проявлялась и присущая казакам удаль. А это не слишком-то
было по душе уряднику королевского староства.
Наконец сын и отец пришли к согласию. К госпитальному крыльцу подвели
оседланного буланого коня. Отдохнувший и уже застоявшийся конь радостно
заржал, несколько раз встал на дыбы и попытался схватить за плечо казака,
который его сдерживал.
- Ну, ты!.. Турок басурманский! - крикнул тот с теплотой в голосе,
хлопая по шее красивого коня.
Провожать Богдана пришли преимущественно бурсаки младших классов. Всем
им учителя вдалбливали в головы, что всякий верующий юноша должен стать
государственным мужем или воином! И кто из них не мечтал стать таким
храбрецом, как сын чигиринского подстаросты, надеть такой кунтуш,
подпоясаться поясом, на котором висела кованная серебром сабля! А конь -
настоящий буланый дьявол, а не конь! Темная полоска тянется по хребту до
самого хвоста...
Стась Кречовский и Иван Выговский среди этих малышей казались
переростками. Оба юноши после первого знакомства с учеником львовской
коллегии почти каждый день заходили к нему. А Стась, ко всему прочему, был
еще и поверенным. Богдана в его тайных сердечных делах. Теперь они могли
считать себя старыми друзьями прославившегося победой над турком ученика
иезуитской коллегии, гордились близостью с ним перед остальными учениками
их бурсы.
Мелашка следила за тем, как Богдан одевался, одергивала на нем
малиновый кунтуш, тряпкой смахивала пыль с сабли.
- А то увидит пани Матрена непорядок, еще неряхой назовет меня
казачка... - бормотала она.
- Вас, тетя Мелашка, теперь уже никто не осмелится обидеть, пока я жив
буду, - сказал Богдан и нежно, как родную мать, поцеловал ее в щеку. И она
верила Богдану, потому что хорошо знала его.
Вышли на крыльцо. Михайло Хмельницкий попрощался с настоятелем,
поблагодарил обслуживающий персонал госпиталя. Потом подвел сына к
Борецкому. Зиновий-Богдан опустился перед батюшкой на правое колено, как
полагалось верующему, принял благословение и молча прикоснулся губами к
благословляющей руке. Батюшка не мог и не хотел скрывать своих добрых
чувств к воспитаннику иезуитской коллегии и смахнул слезу в присутствии
сотни своих воспитанников.
Благословляя юношу, он изрек:
- Во имя отца, сына и святого духа, пусть благословит тя господь
вседержатель всея земной тверди, еже живота нашего, паче будущего нашего
пристанищем есть. Да будет воля его в помыслах, чаяниях и действиях твоих,
наш храбрый, мужественный отрок, днесь, заутра и во вся дни живота твоего.
Аминь...
Борецкий прижал к своей груди мускулистого юношу, который был на голову
выше его ростом. Потом отстранил от себя и взглядом бывшего воина-окинул
снаряжение, саблю, ретивого турецкого коня с красивой сбруей.
- Ну, с богом! Вооруженному отроку следует остерегаться мести неверных.
У них свой прегнусный закон кровной мести. Остерегайся, отрок, да хранит
тебя бог... - сказал он на прощание и разрешил бурсакам подойти к Богдану.
Бурсаки уже раньше окружили взрослых, с нетерпением ожидая, когда
батюшка, ректор школы, попрощается с их другом. Богдану пришлось протянуть
малышам обе руки, ему хотелось, чтобы их руки были так же надежны и
крепки, как у его друга Стася Хмелевского, в искренности которого он ни на
миг не сомневался. С Кречовским и Выговским прощался особенно сердечно,
они проводили его до оседланного коня. Стась уверял Богдана в том, что
всегда будет держать с ним связь и ждать его приезда из далеких
пограничных дебрей в Киев. При этом он, как сообщник, подмигнул Богдану, и
тот с благодарностью пожал верную руку друга.
Буланый, играя, норовил стащить шапку с Богдана, а юноша обеими руками
схватил его теплые, мягкие губы, чем доставил немалое удовольствие коню, -
он даже подскочил, пытаясь стать на дыбы.
"Закон кровной мести... - назойливо вертелось в голове Богдана. -
Действительно, прегнусный закон! Военное столкновение принимают за личное
оскорбление... Что же, будем осторожны, преподобный отче, будем
остерегаться и держать наготове саблю, спасибо панам наставникам коллегии
за то, что, не жалея сил, обучали мастерству владения оружием! А конь...
Коня им, голомозым, не видать!.."
Еще раз пожав друзьям руки, Богдан перебросил на шею коня поводья и с
места лихо вскочил в седло. Буланый даже присел от неожиданности. Лицо
Михайла Хмельницкого сияло от радости - он гордился своим сыном, так лихо
сидевшим в казацком седле. Богдан напоследок окинул взглядом
присутствующих и отпустил поводья ретивого коня.
8
Богдану уже не пришлось увидеть живой свою переяславскую бабушку. После
ее смерти дальние родственники присматривали за хатой, но без хозяйского
глаза все пришло в упадок. Опустевший двор зарос бурьяном, в саду гусеница
оголила все старые груши.
Это произвело на юношу удручающее впечатление. В печальном настроении
Богдан пошел в центр города разыскивать богатый дом Сомко. Он стоял вблизи
большой, оживленной с утра до вечера базарной площади. Две злые собаки,
привязанные на день, подняли такой лай, что, бросив обед, из хаты
выскочили во двор все дети Сомко: два сына и девочка-подросток лет десяти.
Слуги в это время были заняты уходом за скотиной, охраняли рундуки на
базаре.
Яким, старший сын Семена Сомко, сразу узнал Богдана и обрадовался его
приходу. Он побежал навстречу гостю, а младший брат бросился успокаивать
собак. На лбу у Якима до сих пор еще лежала повязка. Она прикрывала
сабельную рану, полученную во время баталии в лесу, когда погиб его отец.
Следом за ним, как жеребенок за стригуном, прибежала и Ганнуся. Щуря глаза
против солнца, она с любопытством смотрела на стройного, загоревшего в
пути юношу.
- Ганнуся? - спросил Богдан, здороваясь с Якимом.
О девочке он знал по рассказам покойного Семена Сомко. "Не болтунья, -
хвастался отец, - выросла без матери, больше под присмотром братьев..."
"А теперь - уже и без отца", - подумал Богдан. Ему показалось, что
девочка вышла из дома вслед за Якимом потому, что боялась остаться одна.
- Ну да, пан Богдан, наша Ганнуся. Поздоровайся, Ганна, это тот Богдан,
который спас себя и нас от басурманской неволи. Ну, чего же ты,
глупенькая?
- Добрый день, пан... - чистым детским голоском серьезно произнесла
Ганнуся, как и полагалось хозяйке дома.
- Называй меня, Ганнуся, только Богданом, без "пана". В юные годы
хорошо понимают друг друга и так. - И он, нагнувшись, поцеловал ее
аккуратно причесанную головку. - Только Богдан, Ганнуся! Добрый день,
малышка. Хочешь, буду твоим третьим братом?
Ему и в самом деле хотелось как-то утешить сиротку, заставить ее
улыбнуться. И, к его удивлению, на лице девочки засияла счастливая улыбка.
- Хочу, пан Богдась... - согласилась сиротка. Неподдельно участливые
слова молодого казака согрели детскую душу, придавленную горем.
Она внимательно посмотрела на Богдана своими большими голубыми, как
приднепровское небо, глазами и смутилась. Потом уцепилась рукой за полу
его малинового кунтуша, быстрым взглядом окинув Якима.
Богдан даже вздрогнул. Удивительное совпадение: у Ганнуси такие же
голубые и на диво большие глаза, как и у Христины...
- Хочу, Богдась! - произнесла девочка совсем тихо. Она, кажется, еще не
раз повторила, как песню, про себя эти два слова, отходя в сторону, чтобы
дать проход Богдану и брату.
- Так зови, хозяйка, гостя в дом, - промолвил Яким, когда они отошли от
ворот.
- Просили Яким и Григорий... и я прошу... - робко начала Ганнуся.
Богдан взял ее за руку и, играючи, размахивая руками, как на марше,
пошел вместе с ней впереди Якима.
- Ну что же. Спасибо тебе, Ганнуся, зайдем, поглядим, как ты
хозяйничаешь.
- А мы не ожидали, что к нам приедет такой гость... Так я побегу. - И
она, выдернув свою ручонку из руки Богдана, бросилась к дому, босая, в
длинной сорочке; две русые косички прыгали у нее на спине.
Богдан, глядя на нее, расстроился. Сколько таких сирот на земле! Он
знал, что с каждым годом, после каждого нападения Орды, их становится все
больше. Мать и особенно Мелашка столько порассказали ему о них! Сиротское
горе тяжелым камнем ложилось на чуткое сердце юноши, который хотел бы
помочь обездоленным, облегчить их страдания и горе. Однако это были только
мечты. Мартынко тоже потерял отца в таком, если не более раннем, возрасте.
Но он мальчик... и у него есть такая чудесная мать! А Ганнуся - напуганный
ребенок, девочка. У женщин сердце более восприимчиво к горю, душа более
склонна к слезам. Должно быть, братья, отягощенные торговыми делами,
перешедшими к ним от отца, не очень балуют девочку лаской, если от одного
лишь нежного слова ее лицо засветилось радостью и она, тронутая вниманием
гостя, готова была обнять весь мир.
"С этого дня я буду названым братом Ганнуси..." - твердо решил про себя
Богдан, впервые переступая порог их дома. В этом доме он побратался с
девочкой, волей судьбы она стала его сестрой...
Богдан знал, что Максим Кривонос не может проехать мимо Переяслава, не
заглянув к семье Сомко. Кому же лучше знать, где искать этого
непоседливого казака, как не Якиму Сомко, с обозом, которого Максим и
выехал из Киева, сопровождая слепого Богуна и его поводыря Мартынка?
Прощаясь с Мартынком, Богдан обещал ему, что непременно заедет или на
хутор Джулая, или в какое-нибудь другое место, чтобы самому повидать
дружка и дать возможность тете Мелашке встретиться с сыном. Ведь Мартынко
снова отправился странствовать с Богуном, постепенно становясь не только
поводырем, но и защитником кобзаря. Во время лечения в госпитале Богдан не
раз думал об этом. Рассказ Мелашки о том, что Максим не позволил
воеводской охране привлечь к ответственности слепого Богуна, показал
Богдану, как небезопасно кобзарю отправляться в далекое путешествие.
Наверное, Максим не отпустит Богуна одного, постарается переправить его на
Низ.
Где кобзарь с Мартынко, там нужно искать и Максима Кривоноса...
Михайло Хмельницкий, зная, как Богдан после своего выздоровления мечтал
встретиться с Кривоносом, на удивление легко согласился проехать по
Левобережью Украины до Суды. Более того - он сгоряча пообещал обязательно
встретиться с этим храбрым казаком. Он питал надежду привлечь Максима
Кривоноса на службу в отряд Чигиринского староства.
Юноша вместе с тем понимал, что отец, как представитель королевской
власти, не хотел бы заезжать в Терехтемиров, являющийся сейчас центром
казачества. К тому же подстароста предполагал, что Кривонос теперь
находится на Низу.
- После белоцерковской битвы, - рассказывал Яким за обедом, - турецкий
султан разгневался и грозит войной польскому королю, требует своевременной
уплаты дани. Говорят также, что султан, заручившись согласием коронных
гетманов, направляет свои орды против приднепровского казачества. Он
считает, что польская Корона при помощи казацких ватаг учинила разгром
татар и турок под Белой. А крымчаки только того и ждали! Теперь король,
чтобы умилостивить Высокий Порог, султана, потребовал на сейме от казаков
сатисфакции. Сам гетман Станислав Жолкевский с войсками двинулся на
Украину. Сказывают, что казаки, прослышав о намерениях шляхты, не
разошлись по своим волостям, а собирают в Терехтемирове большой казацкий
Круг. Со всех казацких полков, находящихся в реестре у польного гетмана, а
еще больше из нереестровых, съехались сотни старшин, тысячи казаков. Купцы
приезжали из Терехтемирова за водкой и медом. Ну, а наш Максим в почете у
боевых казаков. Кобзаря он отвез к семье, на Веремеевский хутор, а сам - в
Терехтемиров. Пан Конашевич руководит казаками...
Яким только понаслышке знал о том, что творится в Терехтемирове. А о
чем будут совет держать казаки, он не ведает. Может быть, какой-нибудь
поход готовит "пан Конашевич"...
- Конь, отбитый у турка, при тебе? - спросил Яким, понижая голос.
Что-то недоброе почувствовал Богдан в этом вопросе.
- Ясно, при мне. А где же быть моему трофею? Максим подарил его мне.
- Один казак... разыскивает этого коня. Очень подозрительный человек, а
может быть, и переодетый турок. Он говорит, что конь принадлежит какому-то
весьма важному бею. Они могут отомстить, выследив коня. Следовало бы
припрятать его до более подходящего времени, Богдан.
- Пан Яким сам видел этого казака и разговаривал с ним? Может быть,
просто какой-нибудь мошенник, цыган? Они падки на ценный товар, за такого
коня можно содрать со знатного шляхтича хороший куш.
- О нет-нет, этот человек не похож на цыгана. Я и сам бы поговорил с
ним, да наш челядинец - помнишь Савву? - сказал ему, что Максим Кривонос,
мол, подарил этого жеребца какому-то казаку на Запорожье.
- И турок поверил? - задумчиво спросил Богдан.
- Черт его знает, говорю же, что человек он подозрительный. Твердит,
что едет в Терехтемиров, на казацкий Круг, а сам - рассказывал Савва - все
в конюшню посматривает. Будешь чувствовать себя спокойнее, Богдан, если
оставишь у меня коня, покуда тот казак потеряет след. Велю оседлать для
тебя моего доброго друга, собственного коня, только бы ввести в
заблуждение проклятого лазутчика!
- Большое спасибо, брат Яким, за коня и совет. Подумаю, с отцом
потолкую. Наши люди будут ехать в Чигирин по Левобережью, завезут к Джулаю
Мелашку, чтобы она повидалась с Мартынком. Наверное, на хуторе у этого
разбитного казака и оставят буланого.
- Разумно поступишь. Максиму я передал о происках лазутчика...
Богдан, не сказав отцу о том, что знает о сборе казаков в
Терехтемирове, предложил переправиться на правый берег Днепра и по
знакомым местам направиться в Субботов.
- Ты, кажется, хотел поехать по левому берегу Днепра... Заехали бы к
нашим людям... - неуверенно напомнил ему отец.
- Но ведь вы, батя, советовали ехать по знакомой дороге через Корсунь.
Потом и коня мы отправляем в ту сторону. Наверное, за нами таки охотятся
лазутчики, - тихо, но довольно твердо ответил Богдан. - Сын купца Яким
уверяет, что Максим находится в Терехтемирове.
- Мудро посоветовал тебе купец расстаться на время с буланым, -
заключил отец напоследок.
Утром, уже на переправе, стало заметно необычное скопление людей.
Снизу, от Порогов, и с верховьев реки, откуда-то из Черниговщины, плыли
длинные казацкие чайки [большие челны (укр.)]. Разносились песни над
Днепром. Такие же чайки вверх и вниз по течению, сколько можно было
окинуть взглядом, покрывали весь берег возле переправы. На берегу
топтались стада казацкой "живности".
- Нам следовало бы объехать это сборище, - промолвил Михайло
Хмельницкий, уже приблизившись к переправе. В нескольких словах, скупо
рассказал Богдану о терехтемировском Круге, о котором узнал еще в Киеве от
знакомых войсковых старшин. - Вряд ли удастся нам найти Максима в такой
сутолоке. Казацкие старшины собираются вести переговоры с нашим вельможным
паном Станиславом, - объяснил он.
- Так, значит, и пан гетман в Терехтемирове? - заинтересовался этой
новостью Богдан.
Он знал, что Жолкевский вместе с королевой взяли его под защиту после
событий, происшедших во Львове, на площади Рынка. Он был благодарен за это
своему высокому патрону. И все же юноша затаил в душе недоверие к
шляхетским милостям. Ведь Богдан не только избавил от казни Ганджу и
Юркевича, но еще и пренебрег королевским прощением - не вернулся по
амнистии отцов администраторов в коллегию, даже не дал о себе знать и
уехал с купцами. Иезуиты и шляхтичи, наверное, видят в этом проявление
неблагодарности и "своеволия хлопского"...
С этими воспоминаниями невольно пришла мысль и об увлечении им
торговлей во Львове. Еще недавно хотелось ему строить свою жизнь так, как
от души советовали добродетельные львовские купцы-армяне, особенно самый
мудрый из них - Корнъякт, убеждавший Богдана стать купцом...
Но какой непреодолимой стеной оградили его от купечества стычка с
турецкими захватчиками на Могилевщине и их закон кровной мести! В торговле
тех времен первостепенное место занимал турецкий рынок Стамбула. А ведь
именно турки и заарканили Богдана на одном из их торговых путей. Уже
тогда, спасшись от волосяной петли, Богдан почувствовал острую неприязнь к
купцам Стамбула, которые торговали награбленными в других странах
товарами...
Пока Богдан раздумывал, его окончательно убедили в том, что, если бы
они теперь захотели вернуться назад с переправы, им уже не было бы
возможности. Беспрерывным потоком двигалась с шумом и песнями масса
вооруженных людей, увлекая за собой Хмельницких. На правом берегу Днепра
пришлось задержаться, пока проходила конная хоругвь казаков,
направлявшаяся к зданиям монастыря. Казаки большей частью вели на поводу
измученных разномастных коней, разминая затекшие от долгой езды ноги. За
спинами казаков покачивались длинные копья, сбоку висели кривые сабли. У
многих за плечами торчали ружья, но не видно было ни единого лука или
колчана. Богдан искал глазами сотников, есаулов, хорунжих. Самые звания
эти были для юноши чудесной музыкой. Хорунжий!..
К старшему Хмельницкому подъехал молодой, но, видать, уже закаленный в
боях всадник. У него за спиной не было ни копья, ни ружья. Только за
поясом, по-турецки сплетенным из зеленого сафьяна, торчали два пистолета.
Серая смушковая шапка валахской работы, с голубым донышком, лихо сбитая
набекрень, едва держалась на бритой потной голове.
- Эй, чьи люди, кто такие? - еще не подъехав вплотную к Хмельницкому,
крикнул он.
- Подстароста Чигиринского староства, молодец Дмитро, - ответил Михайло
Хмельницкий, узнав запорожца Гуню.
- Эвва-а! Дай бог здоровья, пан Михайло, - улыбнувшись, ответил
запорожец, также узнавший Хмельницкого. Он присматривался к всадникам,
жмуря глаза. - Твой? - спросил, кивнув головой в сторону Богдана.
- Как же, сын, пан Дмитро. Здравствуй, казаче. Давненько не видались мы
с тобой.
- Давненько, что и говорить. С позапрошлого года, еще когда Лаща с
Яцком провожали, не был я в Чигирине. Вот с каких пор, пан Михайло... А
это тот рыцарь Богдан? Слышали, слышали, казак. Максим Кривонос с
Подольщины не нахвалится тобой. И конячка у тебя подходящая... - даже
вздохнул он, поглядев на своего измученного гнедого. - На казацкий Круг
приехали, пан Михайло?
Михайло Хмельницкий громко засмеялся. Этого еще недоставало! И без того
староста упрекает его при всяком удобном случае: якшаешься, говорит, пан
подстароста, с прощелыгами!
- Да бог святый с вами, молодец! Вольны ли мы, подстаросты, иметь дело
с казаками?
- В неслужебное время, пан Михайло, чигиринскому подстаросте это не
мешает... Вместе с вами прикордонье для коронной шляхты охраняем...
- А Максим в Терехтемирове? - поторопился Богдан переменить неприятную
для отца тему разговора.
- Кривонос, хлопче, одновременно бывает в трех местах. Вездесущий
казак, как бог! Наверное, здесь... Если хотите, пан Михайло, давайте
проедем к монастырской площади, там сейчас все. Охотно помогу разыскать, -
предложил запорожец.
Он сказал что-то казаку, стоявшему рядом, и тот отъехал к отряду.
- Очень хотим, пан Дмитро! - вместо отца поспешил ответить Богдан.
Гуня сразу же повернул коня вправо к площади.
На площади, забитой вооруженными людьми, которые, казалось, бродили
здесь без всякой цели, становилось все теснее. Казаки то волнами двигались
куда-то, то группировались и горячо о чем-то спорили. Хмельницкие - отец и
сын - пропустили между своими свежими конями Дмитра Гуню на его изнуренном
и сейчас будто приободрившемся гнедом. Казаки узнавали атамана низовиков в
таком, можно сказать, торжественном сопровождении и, расступаясь, охотно
давали проезд. Порой кое-кто, не сдержавшись, хлопал ладонью по сытому
крупу буланого, на котором ехал совсем молодой, но на удивление бравый
казак. И конь, будто зная, что с ним играют, только водил ушами. Богдан и
ревновал своего коня, и в то же время испытывал удовольствие оттого, что
казаки уделяли ему столько внимания. Над площадью стоял гул голосов,
лошадиное ржание. На деревянной колокольне Терехтемировского собора
колокола пробили полдень.
- А пропустят ли казаки Левобережья моих чигиринцев? У нас там есть
женщина, - забеспокоился подстароста, оглядывая площадь, улицу, тянувшуюся
мимо собора, переходившую в дорогу на Межиречье, на Корсунь.
Все было заполнено вооруженными людьми. И привыкший управлять
староством Хмельницкий ужаснулся: какой волей надо обладать, чтобы
руководить этим разбушевавшимся морем! А Гуня успокаивал его:
- Среди казаков всегда найдется кто-нибудь, если и не в Чигирине
начинавший казаковать, то неподалеку от него. А пани Мелашку Пушкариху
уважают и за Порогами еще с той поры, когда, может быть, и самого Чигирина
не было...
Несколько казаков и джур охраняли вход в монастырь. На привязи возле
тына стояли кони, переступавшие с ноги на ногу. Дмитро Гуня соскочил с
седла и тихо, как свой человек, спросил одного из часовых:
- Кажется, Федь? Скажи-ка, паря, нет ли на полковничьей раде Кривоноса?
- Кривоноса? Это тот из вольных подолян, Максим Кривонос, что на их
манер "бысь", "мись" говорит?
- Да тот же, тот. Спрашиваю: не там ли он случаем? - Гуня показал рукой
на деревянный дом, возвышающийся над кустами терна и цветами.
- А где же ему быть! Но я знать не знаю и ведать не ведаю, не велено,
пан атаман...
- Ну и хорошо, раз не велено - не говори! - посмотрел он на своих
громко засмеявшихся спутников. - Возьмите, хлопцы, коней. Нам на раду.
- И ему? - спросил Федь, кивнув головой в сторону Богдана.
- Именно пану Богдану и нужен Максим Кривонос, - решительно сказал
Гуня, пропуская впереди себя молодого казака в малиновом кунтуше.
- Подожди, подожди, пан Дмитро! - крикнул дежурный у ворот. - Пускай уж
лучше джура позовет Максима. Беги, Яков! Скажи, пан Кривонос срочно нужен
атаману... Да вон и сам казак - легок на помине. Пан Максим!..
- Бегу. Спешу. Сам бог вас посылает!.. - выкрикнул Кривонос.
Богдан с Гуней прошли в ворота. Им навстречу по дорожке спешил
Кривонос, без шапки, разгоряченный и, по всему видно, обрадованный, но,
как обычно, суровый, с нахмуренными клочковатыми бровями.
- Со счастливым прибытием, пан Хмельницкий! - крикнул он, обращаясь к
стоявшему за воротами подстаросте. - Рад видеть в полном здравии брата
Богдана!.. - И он крепко, по-мужски, порывисто обнял и поцеловал юношу.
- Вижу в окно, вы подъезжаете к воротам. И кстати же ты, Богданко,
прибыл! Здесь как раз такая перепалка идет между нашими полковниками...
Знаю ведь... Богдась у иезуитов латынь изучал, а пан Дорошенко поспал
джуру к батюшке-настоятелю, чтобы он полковникам ту латынь прочитал в
послании гетмана Жолкевского к казакам. Может быть, ты, Богданко, поможешь
им справиться с клятым посланием королевского гетмана? Батюшка ведь только
по-церковному умеет, а пан Петр Конашевич до сих пор не приехал из Киева.
Минута дела, пан подстароста. Отпустите хлопца, а то полковничий писарь
ничего не смыслит в панской грамоте!.. Пан Дмитро, - обратился он к Гуне,
словно уже получил согласие Богдана, - пусть-ка ваши казаки устроят
где-нибудь пана чигиринского подстаросту на постой с его людьми, а немного
погодя я приведу туда казака Богдана...
В Белую Церковь по западной дороге прибыл с войсками Станислав
Жолкевский. Гетман, которому уже было под семьдесят лет, чувствовал, что с
каждым днем ему становится все тяжелее и тяжелее носить бремя
"прославленного победами рыцаря Речи Посполитой". Оглядываясь на
пройденный путь, убеждался, что в самом деле сделано немало. Но и все-таки
долго топчется что-то он на одном месте. Еще в славные времена Стефана
Батория, после победы над шведами, он вышел на это политое кровью
гетманское поле деятельности. И идет с той поры, не минуя луж крови, не
закрывая ушей от громких стонов сраженных. После смерти друга и
родственника Яна Замойского он должен был бы занять пост коронного
гетмана, уступив поле брани более молодым. И вот уже скоро будет десять
лет, как он ждет этой королевской милости, таская саблю польного гетмана
по тернистым путям возвеличенной его победами Польши...
И в этот раз снова прибыл усмирять казацкую вольницу.
- "Каз
...Закладка в соц.сетях
