Жанр: История
Хмельницкий
Иван Ле.
Хмельницкий.
Иван Ле. Хмельницкий.
Книга первая
-----------------------------------------------------------------------
Авториз.пер. с укр. - К.Трофимов. М., "Советский писатель", 1974.
OCR & spellcheck by HarryFan, 4 January 2002
-----------------------------------------------------------------------
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БОГДАН
В эту предобеденную пору песок чигиринских улиц уже был нагрет
солнечными лучами. С утра над Тясьмином стоял прозрачный туман и ровно,
спокойно дышала еще не пробудившаяся от сна река. Повсюду был праздничный
покой. Люди возвращались из церкви, после обедни, домой, казалось,
умиротворенные. Но глубоко в душе они затаили горькую обиду, невзначай
проскальзывавшую в разговоре с соседями. Наскоро пообедав, они торопились
на площадь, лежавшую у подножия холма. Там двое слепых казаков-кобзарей
пели думы о доле людской, о восставшем русском народе, призывали помочь
ему: "Гей, там Иван Болотников путь пробивает, побратимство славное с
Наливайко прославляет!.."
Люди любили слушать кобзарей, этих провозвестников правды. Если они и
не научат, где можно найти счастье, а где утратить его, то хоть расскажут
в своих думах о том, что творится на свете, куда клонит свои головы
православный народ. Кобзари, как вольные птицы, бродят по миру, пересекают
степи и моря, чутко внимают речам людским и в своих смелых и правдивых
думах рассказывают о виденном, слышанном, о том, что было и что нынче
тревожит человеческие души!..
Среди казаков ходила молва о полковнике коронных войск, бывшем казаке,
переметнувшемся в стан врага. Предал он Северина Наливайко и за измену
народному восстанию получил от короля дворянский титул, принял
католичество и хуже настоящего пана осадника [осадники - колонисты,
поселенцы], польского шляхтича, издевается над украинцами. В этот теплый
праздничный день приехал он в Чигирин искать среди его поселенцев казаков,
принимавших участие в прошлогоднем морском походе и разгромивших турок у
Варны. Зачем? Нагонит ли только страх на людей да постоем надоест, или
карать будет? Сказывают, ищет Яцка, расспрашивает о нем у чигиринцев...
На крутом берегу Тясьмина одиноко стоял подросток двенадцати-тринадцати
лет. Как видно, он чувствовал себя чужим в этом краю. Дети казаков и
поселенцев сторонились его.
Он не столько слушал думы кобзарей о том, как "...на нашей славной
Украине бывали страшные годины испытаний", сколько присматривался к
слушавшим их людям. Вокруг кобзарей, сидевших у подножия холма, толпились
веселые чигиринцы. Одни уже направлялись домой, другие подходили к
кобзарям и клали в их лукошко свое скромное подаяние. А бывало,
какой-нибудь казак, приблизившись к слепцам, шептал им что-то, те кивали в
ответ, и он удалялся. Мальчик заметил, что люди с особенным вниманием
прислушивались к кобзарским думам о Наливайко, переговаривались о чем-то
между собой, сокрушенно качая головами.
Подросток был худощав, высокого роста; его загорелое от солнца и ветра
веснушчатое лицо было еще совсем юным, хотя он далеко не по-детски,
серьезно и внимательно, наблюдал за всем, что происходило вокруг. По
внешнему виду он отличался от толпившихся возле кобзарей детей чигиринских
казаков и мещан. Те в большинстве своем были без штанишек, в длинных
полотняных сорочках, так что порой трудно было отличить мальчиков от
девочек. А подросток носил сорочку из тонкой, недомотканой материи и
коротенькие штанишки из бордового бархата, с поясом, украшенным большой
блестящей бляхой.
Он понимал, что именно эта бляха вызывала у мальчишек зависть и
неприязненное чувство. Каждый раз, когда он пытался приблизиться, они
насмехались над ним, показывали языки. И мальчик старался прикрыть то
одной, то другой рукой этот предмет зависти. Он знал, что бляха и
бархатные штанишки, как дар божий, суждены ему, сыну урядника [урядник -
чиновник, служащий, должностное лицо] староства. Но ведь среди этих ребят
есть хорошие и сильные: они вон как легко переплывают Тясьмин с одного
берега на другой! Ему так хотелось быть вместе с ними в толпе, окружавшей
кобзарей, вместе взобраться на крышу крепости, стоявшей на холме, да
погонять свинку [вид лапты].
И мальчик еще настойчивее прятал бляху. Он даже не заметил, откуда
появился отряд польских жолнеров. Во главе ехал надменный полковник на
породистом гнедом коне, он, как показалось мальчику, свысока и
пренебрежительно посматривал на чигиринцев, толпившихся возле кобзарей.
Несмотря на жару, на нем была роскошная керея [плащ (укр.)], словно попона
спускавшаяся с жирного крупа коня.
Кобзари умолкли было. Но когда высокомерный полковник резким движением
руки сбросил керею и соскочил с коня, передав поводья услужливому
уряднику, слепцы снова запели песню, теперь уже веселую. Им стали
подпевать окружавшие их казаки и мещане. Толпа расступилась, давая проход
полковнику. В усатом всаднике, которому полковник передал своего коня,
мальчик узнал своего отца и направился к нему. Но не успел он подбежать к
толпе, как пение умолкло и тут же раздался неожиданный крик. Окружившие
кобзарей люди всколыхнулись, сплотились теснее, образовав могучую
человеческую стену, через которую трудно пробиться даже самому ловкому
мальчику. А затем эта движущаяся масса загудела, покачнулась и распалась -
чигиринцы бросились врассыпную.
А отчаянный крик не смолкал. Так мог кричать только человек,
разлучаемый с жизнью...
Не помня себя, ничего не страшась - ведь здесь среди жолнеров находился
его отец, - мальчик пробрался в поредевшей толпе туда, откуда исходил
страшный, пугающий звук. Внезапно вопль замер, оборвался.
В дорожной пыли, неестественно скорчившись, лежал надменный полковник
жолнеров. Лицо его посинело, язык вывалился изо рта и касался песка.
Мальчик сразу понял, что полковник уже мертв... Тут же, рядом, двое
жолнеров и его отец возились с каким-то дюжим мужиком, пальцы обеих рук
которого все еще были скрючены. Не оставалось сомнения в том, что именно
он задушил полковника коронных войск. Вырываясь из рук жолнеров, он
пытался подняться с земли. Лопнувшая по швам полотняная сорочка оголила
красное, в кровоподтеках, плечо. Толстый казачий оселедец свисал с головы
на глаза.
Казак наконец выпрямился - он был слеп. Мальчик сразу же узнал в нем
одного из кобзарей - того, что помоложе. В последние дни по утрам он и его
товарищ часто проходили через их хутор и смеялись, разговаривая со своим
маленьким поводырем... Слепой повернулся в сторону холма и закричал во
весь голос:
- Мартынко, дитя мое! Расти на горе панам...
Нетрудно было догадаться, что слепой обращался к мальчику-поводырю,
успевшему убежать со вторым, более пожилым кобзарем.
И сын урядника бросился сквозь толпу в ту сторону, куда повернулся
слепой. Ему захотелось догнать Мартынка. Вдоль холма извивалась тропинка,
терявшаяся в кустарнике. Справа река Тясьмин несла свои бурные воды,
вырываясь из объятий густого, непроходимого кустарника и пелены тумана,
висевшего над зарослями.
Мальчику не удалось настичь Мартынка. А как было бы хорошо поймать его!
Наверное, он, зрячий, и сообщил кобзарям о том, что к ним подъехал отряд
жолнеров. Ведь сам слепой не мог узнать, что полковник рядом и его можно
схватить за горло?.. Он уже встречал этого поводыря. Маленький
восьмилетний невзрачный мальчуган, в одной рубахе, без штанов. Вот поймать
бы такого и... Мальчик задумался над тем, как бы он наказал этого
маленького преступника. А толпа редела, празднично разнаряженные люди
покидали это страшное место. К удивлению мальчика, люди с отвращением
смотрели на мертвеца с вывалившимся синим, грязным языком, не проявляя
никакой жалости к нему и не осуждая слепого казака. Наоборот, женщины
посмелее даже стыдили жолнеров за то, что те "слепому бедняге связали
веревками руки".
"Слепого беднягу", босого, в изодранной сорочке, но по-прежнему
грозного, с высоко поднятой головой, уводили от места, где он задушил
полковника.
За площадью, на крутом берегу реки, стояла придорожная, еще совсем
новая каменная корчма, построенная когда-то Феодосием Чигириным. Теперь
она принадлежала Даниловичу - чигиринскому старосте, и ее арендовал ловкий
шинкарь, живший где-то возле Жолквы. Пан Данилович уступил ему только
небольшой домик с каменным подвалом, а большой дом, стоявший рядом, занял
под староство. Туда жолнеры и повели коренастого слепого кобзаря. Отец
мальчика, урядник Чигиринского староства, остался возле трупа, накрыл его
кереей, оставленной на седле гнедого коня.
- Папа, - обратился мальчик к отцу больше для того, чтобы показать
присутствующим ребятам, какой большой начальник его отец, - за что он его?
Это полковник, папа?
- Уходи, Зиновий, домой. Сию же минуту... Бродишь тут среди толпы вот
этих сопливых наливайковцев сорванцов... Пука, вы, голопузые, марш к своим
матерям! Не то велю жолнерам...
- А вы попробуйте!.. Вон своего мазунчика с блестящей бляхой на пузе
прогоните к маме. "Сорванцы"... - отозвался кто-то из ребят, передразнивая
урядника, говорившего с польским акцентом.
- Ха-ха-ха!.. К мамке в пазушку!.. - хохотали ребята.
Зиновий растерянно оглядывался вокруг. Ему надо идти домой, а путь
преграждает толпа задиристых мальчишек. Он еще не сознавал, чем именно эти
ребята привлекли его, вызывая нечто похожее на зависть. Но он понял, что
не должен уронить своего достоинства в их глазах. И тут же двинулся прямо
на них. Даже руку убрал с бляхи и, не выказывая ни малейшего колебания,
молча направился к толпе, посматривая слегка прищуренными глазами то в
одну, то в другую сторону.
Хохот сразу оборвался. Мальчишки, сбившись в кучу, постепенно отступали
к реке. Решительность сына урядника привела их в замешательство. Они
расступились и дали Зиновию проход, искоса поглядывая на его отца,
стоявшего возле трупа.
Во дворе Чигиринского староства стояли на привязи несколько лошадей.
Среди оседланных коней, на которых джуры [казацкий слуга, посыльный]
ездили, выполняя поручения урядника, находился и Карый, жеребчик Зиновия.
Мальчик отвязал его и вывел на середину двора, к колодцу, возле которого
на каменных упорах стояло большое деревянное корыто. Он всегда пользовался
им, чтобы с него вскочить в татарское седло, на своего резвого жеребчика.
В это время во двор вошел отец в сопровождении двух жолнеров и двух
казаков. "Наверное, гонцы поедут к подстаросте в Корсунь", - подумал
Зиновий, давая коню напиться.
Отец сказал что-то жолнерам и подошел к сыну. Молча помог Зиновию
взнуздать Карого и сесть в седло.
- Поедешь по верхней дороге, а то у Тясьмина еще испугать могут.
Распустились люди...
- Батя, его здесь, в Чигирине, на кол посадят? - не удержался мальчик,
чтобы не спросить отца о таком интересном событии.
- Это не детского ума дело, поезжай-ка поскорее, - озабоченно, но
внешне довольно спокойно ответил отец, отводя коня Зиновия от корыта.
- Ясно, что не детского ума дело, взрослые будут казнить. Но все же
интересно... Вон те "сорванцы наливайки", наверное, увидят... Батя, а кто
такой Наливайко?
Отец настороженно оглянулся, потом гневно посмотрел на сына и
прошептал:
- А ну-ка, живее поезжай к матери! Ишь захотелось на казнь наливайковца
посмотреть... И без тебя обойдется! Да смотри мне - со двора ни шагу!..
От удара нагайки конь встал на дыбы, но мальчик, уже опытный наездник,
только крепко вцепился в загривок. Выехав за ворота, он пришпорил
жеребчика. Тот что есть силы поскакал по дороге на взгорье, словно
распластавшись над землей. Карый хорошо знал эту дорогу, им не нужно было
управлять.
Уже высоко на холме, когда Чигирин остался позади в лощине и мальчик
был уверен, что отец не наблюдает за ним, он придержал разогнавшегося
коня. Вокруг холмы, глубокие овраги, перелески, а он один едет по этой
дороге. "Распустились люди, - говорит отец. - У Тясьмина еще испугать
могут". А здесь? Разве вон в том глубоком овраге или густом кустарнике
нельзя спрятаться и потом испугать? О, еще и как! Но почему именно
сегодня, когда около самого управления староством слепой кобзарь душит
коронного полковника, кто-то должен испугать его? Много раз он ездил по
этой дороге вместе с отцом, с казаком или один, как сегодня...
"Да смотри мне - со двора ни шагу!" - вспомнил он слова, сказанные
отцом. Интересно, любят ли чигиринские ребята своих отцов-казаков, когда
они вот так ворчат на них? А может быть, на казацких детей так не ворчат?
"Распустились люди", - теперь им некогда ворчать на этих "сорванцов"...
Несколько возбужденный происшествием на площади, а потом гневом отца и
быстрой верховой ездой, мальчик иными глазами смотрел на зеленые бугорки
волнистого ковыля, перемежавшиеся с ярко-желтыми, светло-розовыми, синими
цветами, с возвышающимися над ними огромными фиолетовыми головками
чертополоха. Казалось, что все вокруг звенит, и пылает, и дышит ароматами
могучей природы... А вдали, точно заплаты, живописно вырисовывались посевы
цветущей ржи иди белесой ранней гречихи; Порой появлялись там со своими
стадами одинокие пастухи. Почему прежде мальчик не обращал на них
внимания? И почему именно в воскресенье, в праздник, так опустели дороги?
Юный всадник вспомнил маленького Мартынка. Да, в таких просторах
свободно можно укрыться от целой сотни жолнеров. А нужно ли вообще
прятаться... казаку в собственном доме?.. Вот бы встретиться здесь с
Мартынком. Наверное, маленький поводырь не стал бы прятаться от
безоружного всадника. А у Мартынка можно было бы кое-что узнать: кобзари
ведь все ему рассказывают. Но все же, за что они задушили полковника?
Полковника!.. Слепые калеки ради куска хлеба на площадях развлекают людей
в дни праздников... На верную смерть шел кобзарь!..
И вдруг краска стыда залила Зиновию лицо: приличествует ли ему, сыну
урядника староства, расспрашивать какого-то мальчишку, поводыря?
"Распустились люди"... А кобзари - тоже "народ"? Тот, что "распустился"?
Им известно все, что творится на свете! Слепой не пожалел полковника,
среди бела дня задушил его!
Мальчик снова пришпорил коня, недоверчиво поглядывая на заросли в
оврагах, где, резвясь, стрекотали сороки. Он вдруг подумал о матери - уж
она-то расскажет ему обо всем! А мать, конечно, знает больше, чем
какой-нибудь сопливый поводырь... И он еще быстрее поскакал домой.
Мать. Ей шел только тридцать первый. Постоянная задумчивость, давняя
борьба чувств отражались в глубине ее карих, всегда добрых и в то же время
выражающих непоколебимую решительность глаз. Она, как осужденная, ждущая
всю свою жизнь удобного случая, чтобы отомстить за несправедливый
приговор, присматривалась, терпела, но не складывала оружия...
Родители Матрены, жившие в Переяславе, очень рано выдали ее замуж за
ловкого урядника, служившего в имении недавно появившегося в этих местах
пана Жолкевского. Матрена мечтала о другом суженом, равном ей казаке, но
не посмела ослушаться родителей. К тому же своей внешностью урядник
нисколько не уступал самым красивым казакам.
Михайло, родом из Хмельника, начавший свою службу у гетмана Станислава
Жолкевского еще в Жолкве, привык к семье своего пана и привязался к его
детям. Особой его симпатией пользовалась четырнадцатилетняя дочь хозяина
Софья. Не имея никаких дурных мыслей, сильный юноша носил эту живую,
веселую девочку на руках, ходил с ней купаться на пруд, учил плавать,
держа ее в воде на своей могучей руке. А девочка с течением времени
превращалась в очаровательную девушку. Она часто приезжала к отцу в
Переяслав, в его новое имение. Отец стал замечать, что она была не
безразлична к видному, красивому уряднику.
Благоразумный гетман тогда и посоветовал Хмельницкому немедленно
жениться. В Переяславе трудно было найти обедневшую польскую дворянку, и
Жолкевский с радостью разрешил Михайлу Хмельницкому жениться на дочери
переяславского казака.
Матрене не был противен красивый Михайло, старше ее шестью-семью
годами. К тому же отцу Матрены, который вместе с Косинским воевал против
князя Острожского, нужно было во что бы то ни стало породниться с
воеводским служащим и этим упрочить свое шаткое положение. Ведь неспроста
во время всеобщей переписи реестровых казаков в Переяславе доверенные
Жолкевского расспрашивали у отца Матрены: не принимал ли он участия в боях
под Белой Церковью вместе с Наливайко?
После женитьбы Михайла Хмельницкого старого гетмана перестали волновать
домашние дела. Правда, Софья долго плакала и грустила. Сам же гетман
никогда не засиживался дома. Для полного спокойствия он назначил
Хмельницкого урядником в Звенигородку и только через три года возвратил ни
в чем не повинного человека из этой ссылки. Однако в Переяслав, где у него
было уже собственное подворье и новый дом на берегу реки Трубеж,
Хмельницкий не вернулся. Гетман перевел его вместе с семьей на службу в
Черкассы. В то время Черкассы были центром крупного староства,
принадлежавшего князьям Вишневецким. В этом торговом городе у гетмана
Жолкевского были свои коммерческие предприятия, для охраны которых он и
направил небольшой отряд казаков во главе с Хмельницким.
Когда же Станислав Жолкевский выдал свою любимую дочь Софью замуж за
одесского шляхтича Яна Даниловича, отдав ей в приданое свои переяславские,
корсунские и чигиринские владения, приобретенные им после "усмирения"
наливайковцев, Михайло Хмельницкий, как часть приданого Софьи, тоже
перешел к новому хозяину, старосте Даниловичу. Это было настоящим
испытанием для молодой четы Хмельницких, у которых уже был девятилетний
сын Зиновий. Ревнивый шляхтич Данилович узнал, что его молодая жена,
руководствуясь какими-то особыми личными симпатиями, настояла на том,
чтобы отец вместе с черкасскими владениями передал ей и черноусого,
статного урядника Хмельницкого. Тогда он решил направить Хмельницкого для
колонизации нового, Чигиринского староства, находившегося на самой опасной
южной границе. Чтобы смягчить эту высылку предполагаемого "любовника"
своей молодой экзальтированной жены, старый муж выдал Хмельницкому грамоту
на владение новым хутором и клочком земли возле реки Тясьмин. Данилович
разрешил самому Хмельницкому выбрать место поселения.
По существу, это была безвозвратная ссылка, закрепленная мелкой
собственностью - хутором, Матрена назвала его Субботовом в честь
последнего дня недели, который оказался и последним свободным днем ее
молодой жизни. Хутор этот вселял в душу молодого собственника надежду -
получить впоследствии от короля дворянский титул и привилегии.
Переехав в Чигирин, Хмельницкий поселился на заброшенном подворье,
конфискованном еще старостой Вишневецким как выморочное владение погибшего
запорожца. Новый хозяин отремонтировал постройки, расширил сад, завел
большую пасеку. Он поддерживал поселенцев, приходивших на хутор, не
притеснял и не обижал их. Свою жену Михайло уважал. Матрена прижилась на
новом месте и, поглощенная заботами о своем любимом сыне, словно и забыла
о Переяславе: ей некогда было тосковать по родной стороне - она обживалась
на новом месте, заводила знакомства с соседями.
Вместе с тем она никогда не забывала о том, что является дочерью
храброго казака, который дрался в боях под Пяткой рядом с запорожским
полковником Нечипором, а под Белой Церковью защищал Наливайко и получил
рану... Матрена не раз слышала, как ее отец с гордостью рассказывал
молодым казакам об этих боях, и сама им гордилась. Ее радовало, что,
избрав своим мужем слугу такого всесильного магната-воеводы, как Станислав
Жолкевский, она спасла отца от кары, ему грозившей.
Матрена очень любила своего сына Зиновия. Он рос на ее глазах смелым,
любознательным; как взрослый, по-казацки лихо ездил на коне. Станет ли
мальчик в будущем служилым человеком, как того хочет отец, об этом Матрена
не думала. Но она глубоко верила в то, что ее сын будет казацким сотником,
и, как могла, готовила его к этому...
Зиновий застал свою мать в саду. Увидев раскрасневшегося от быстрой
езды сына, Матрена пошла ему навстречу.
- Наездился, Зинько, так, что и ходить, наверное, больно? - спросила
она, подходя к сыну.
- Да где там больно! Я, мама, на своем коне за один день все
окрестности здесь изъездил бы!
К большой радости матери, это была правда. Она не раз слыхала добрые
отзывы отца, хвалившего сына за выносливость, да и сама чувствовала это
своим материнским сердцем.
- Казак! Мой казачок... - ласково говорила она, направляясь с Зиновием
по садовой дорожке к дому. - Наверное, проголодался, сынок? Пойдем,
девушки дадут нам пообедать, я ведь тоже не ела, дожидаясь тебя.
Зиновий с радостью принимал ласку матери, он любил ее так же нежно, как
и она его. Вдруг он остановился и задумчиво сказал:
- Казак, казак... Какой из меня, мальчишки, казак?.. А расскажешь,
мама?
- О чем?
- Расскажи, расскажи, мамуся!.. Расскажи мне: кто такой Наливайко? Он
казак?
Матрена даже отшатнулась от сына, но сразу же схватила его за руку,
притянула к себе. Испуганно, словно какая-то преступница, огляделась
вокруг, хоть и находилась в собственном саду. Густые брови ее почти
сомкнулись на переносице, прорезав лоб глубокой вертикальной морщиной.
Казалось, она не знает, что ответить сыну.
- Что это тебе вдруг взбрело в голову? Какой Наливайко? - спросила с
тревогой Матрена после минутного раздумья.
- В Чигирине отец бранил казацких детей: "Наливайки, говорит, сопливые
растут... Распустились люди..."
- Ну и отчудил же твой отец: "Наливайки сопливые"... - со смехом
произнесла Матрена, и морщинки на ее лбу тут же разгладились.
Однако этот смех еще больше удивил мальчика. Мать смеялась, а в глазах
ее все еще отражался испуг, и не напрасно. В их доме никто не смел
произнести имя Наливайко. Да разве только в доме, - а на хуторе, в
Чигирине... В Черкассах только за одно упоминание этого имени надсмотрщики
старосты хватали бедных людей, избивали киями, сажали в острог или
заставляли работать у пана. Некоторых отправляли на поселение в
пограничную полосу, а реестровых казаков немедленно исключали из
королевского реестра. - Мелешь какой-то вздор, сынок. Лучше бы рассказал,
что ты видел сегодня в степи. Такой денек...
Но Зиновий схватил теплую, такую родную руку матери и осыпал ее
поцелуями. Потом, заглядывая в ее растерянные глаза, умоляюще спросил:
- Мамочка, я ведь хороший у тебя. Сегодня там такое случилось...
- Что случилось? Поэтому ты и поехал домой один, без отца? А что же с
отцом?
- Ничего, - ответил сын, вздохнув, и, прижимаясь к плечу матери, тихо
добавил: - Кобзарь Казацкий, - мальчик неприметно кивнул головой в сторону
околицы хутора, - своими руками задушил польского полковника... У того
даже язык высунулся.
- Боже мой!.. И ты видел?
- Видел. Но уже мертвого. Еще видел слепого, который вырывался из рук
жолнеров. Сорочка у него рвется, а он кричит: "Мартынко, расти на горе
панам!.. Да саблю Наливайко возьми себе..." Теперь его должны посадить на
кол [смертная казнь, применявшаяся в ту пору], но татусь не разрешил мне
там быть. А этот Мартынко и впрямь сопливый мальчишка... - взволнованным,
дрожащим голосом, переходящим в шепот, говорил сын.
- Ну, довольно, довольно. Девушкам, да и никому другому об этом ни
слова, а то достанется нам от отца...
Мать нежно гладила голову мальчика, а сама закусила губу, чтобы не
застонать. Мартынко-поводырь... Так это же сынок Мелашки Семенихи, который
водит по староству Карпа Богуна и полковника Нечипора, распевающих думы
про Наливайко. Кобзари подбивают конных и пеших казаков идти на Путивль, к
Болотникову, на помощь восставшему русскому народу...
- Глупенький ты мой, славный Зинько... - успокаивала сына мать.
- Глупенький, глупенький... А вы научите! Какой-то мальчишка паршивый,
сопливый Мартынко все знает, полковника жизни лишили... а я... глупенький.
- Ну хорошо, успокойся, сядем вот здесь, на бревне под яблоней. Ты не
глупенький, нет. Только... о том, что я расскажу тебе о Наливайко, никому
ни слова. За это наказывают... Боже мой, Карпо Богун все-таки добился
своего. Две недели выслеживал его... Ну хорошо, хорошо... Напрасно я
отпустила тебя сегодня с отцом в Чигирин...
- Но мама, вы ведь обещали... Может, я должен поймать Мартынка, чтобы
его тоже посадили на кол вместе с кобзарем...
- Что ты говоришь, сынок, успокойся. Мартынко хороший мальчик, я знаю
его маму. Ее тоже преследовали за связь с Наливайко, но она не
раскаивается; сын ее стал поводырем у кобзарей, а муж... Ее Семен вместе с
другими казаками ушел за Путивль, к русским, к Болотникову.
- И Наливайко там, мамуся?
Матрена прижала голову сына к своей груди и тихо промолвила:
- Наливайко, Зинько, давно уже нет в живых. Вот это был казак...
богатырь! Он боролся с панами католиками и с польской Короной за свободу
для нашего православного народа. Он хотел, чтобы чигиринцы, черкассцы,
переяславцы и звенигородцы сами, без польской Короны, управляли своей
землей, чтобы объединились с русским, одной с нами веры, народом. Он
боролся за то, чтобы каждый обрабатывал землю для своей семьи, для своих
людей, а не для воевод-католиков, коронных войск и шляхты. Вот каким был
Северин Наливайко!.. В медном быке сожгли его шляхтичи и католики...
- Так они, эти слепцы, наверное, защищаясь, убили полковника, который
хотел засадить их в острог за то, что пели думу о Наливайко?
- Ну конечно, мой славный сынок. Тот полковник набросился на них, а
кобзарь, может быть, хотел отомстить...
- За что, мама? - поторопился мальчик.
Матрена даже смутилась, почувствовав, что обмолвилась.
- За что? - вздохнув, переспросила она.
Мальчик поднял голову и посмотрел на мать. У нее дрожали губы, горели
щеки...
- Не буду больше спрашивать тебя, мамуся... Ты опечалена... Тебе жаль
полковника? Я разыщу Мартынка, он мне все расскажет. Он не жалеет
полковников.
- Я и сама расскажу, - снова вздохнула она. - А жаль мне Наливайко.
Матери всех жалеют.
- И полковника, мама?
- Да я ведь его не видела, сынок, а кобзаря знаю. Это побратим
Наливайко и Ивана Болотникова. Этим двум казакам глаза выжгли за то, что
они ходили спасать Наливайко. Может, тот же коронный полковник и выжигал,
разве я знаю? Как же я могу печалиться по нем?
И она умолкла, задумавшись. А на землю уже спускался вечер, исчезли
длинные тени от тополей, сгустились сумерки.
- Мама, - сказал Зиновий, дергая мать за рукав, - когда же это все
было, что я и не знал?..
- Когда это было, сынок? В тот день, когда в Варшаве из раскаленного на
костре медного быка раздался последний стон казнимого Наливайко, в
Переяславе, где мы тогда жили, прозвучал твой первый в жизни крик. В тот
день умер Наливайко, а ты, мой мальчик, родился...
Надвигалась теплая ночь. За лесом, на западе, еще серело небо, а на
востоке, из-за Чигирина, оно затягивалось черной пеленой. Появились первые
звездочки, вначале по одной, а через минуту - словно их кто-то из
пригоршни высыпал - усеяли они пятнами небо, подчеркивая темноту ночи,
смягчая сумерки. Со стороны Тясьмина потянуло свежим ветерком, заквакали
лягушки, и их перекличка разнеслась над двором вдовы-казачки Пушкарихи,
жившей теперь только вдвоем со своей невесткой Мелашкой.
У ворот, опершись на створку, стояла старуха и пристально смотрела на
тропинку, по которой субботовцы ходили напрямик в Чигирин. В темноте она
мало что могла разглядеть, к тому же от напряжения ее глаза слезились.
Точно растаяла в вечерних сумерках широкая, крепко утоптанная тропинка.
Затем и черный перелесок как бы утонул в небе, слившись с мириадами
маленьких звездочек. А старуха все стояла, всматриваясь в даль, протирая
рукавом глаза, будто от этого ночь могла стать светлее.
- Где-то они заночуют? - Тяжко вздохнув, подумала вслух она. - Погубят
дитя.
И тотчас услышала тихий оклик:
- Бабушка, бабуся! Это вы?
- Да я же, я, Мартынушка, дитя ты наше горемычное... - запричитала она,
не повышая, однако же, голоса.
Из ночной мглы, совсем не с той стороны, куда смотрела старуха,
выскочил Мартынко. Он нырнул в ворота, обхватил руками бабушку, прижался к
ней, зашептал сквозь слезы:
- Тихо, бабуся, тихо... Где мама?
- Что с тобой, мой милый?.. Мама в хате с тетей Лукией. Тетя больна, к
ним нельзя. А где же...
Но Мартынко не дослушал. Ухватив бабушку за руку, он потащил ее от
ворот в глубину темного, окутанного мраком двора.
- Дядю Карпа сейчас... его уже, наверное, и нету...
- Мартынко, что ты мелешь? Где дядя Карпо, где дедушка Нечипор? -
допытывалась старуха, тряся мальчика за плечи, словно хотела разбудить
его.
- Дедушка Нечипор в лесу, возле Тясьмина. С ним еще трое казаков с
челном...
- А дядя Карпо?
В это время скрипнула дверь и на пороге появилась Мелашка. Она тихо
позвала:
- Мама! Мама, где вы, идите в хату, а я тут постою... У Лукии начались
схватки...
- Ой, господи, беда... "Отче наш, иже еси на небеси..." Мелася,
Мартынко вот тут... "Да святится имя твое..."
- Мама, быстрее! Мартынко, все пришли?..
Все трое прижались друг к другу в темноте. Мартынко старался шепотом
рассказать что-то матери, но его душил плач. Мелашка с трудом разобрала,
что "полковника Заблудовского все-таки задушили...". Вдруг раздался
душераздирающий крик роженицы, и старуха бросилась в хату, понимая, что
сейчас она там нужнее.
Мелашка, присев на завалинке, наконец немного успокоила сына и все от
него узнала. Она задумалась... Значит, слепой кобзарь Карпо Богун все-таки
добился своего, задушил Остапа Заблуду, но и сам попал в беду. Да еще в
такой день... Жена родит, а ему, отцу этого несчастного дитяти, угрожает
смерть на колу. Сиротой родится второй ребенок Карпа Богуна...
Владелец хутора Субботово Михайло Хмельницкий в сопровождении четырех
казаков из сотни Чигиринского староства приехал домой поздно ночью.
Приехал невеселый, усталый и злой. Казаков он отослал, коня отдал
дворовому джуре и, казалось, сам себе ненужным стал. Надо было сорвать на
ком-нибудь зло. Но на ком? Такой просторный мир, и так тесно в нем...
Увидев в большой комнате свет, Михайло направился к жене, которая всегда
умела успокоить его ласковым словом. Он шел в крайне угнетенном
настроении, ударяя по голенищу сапога сложенной нагайкой. Причинив себе
боль, разозлился еще больше. Ему было не по себе: он чувствовал себя
виноватым перед женой, ласковой и умной женщиной, и это тревожило его
больше всего. Правда, она не шляхетского рода, а казачка. Верно и то, что
ее отец участвовал в восстании украинских посполитых крестьян и с раннего
детства вместе с православной верой ей прививалась вера в освобождение
Украины от иноземного гнета. Матрена и поныне хранит в своем сердце эту
веру и дорожит ею, как святыней. Она мечтает о том, чтобы ее любимый сын
Зиновий стал казацким сотником. Что это - проявление дочерней любви к отцу
или нечто иное? За годы их супружеской жизни Михайло не раз чувствовал
угрызения совести из-за того, что не выполнил данного ей перед обручением
обещания. Молодая и красивая Матрена уговаривала его тогда поселиться в
Переяславе, с детства знакомом, дорогом краю, где она жила со своими
любимыми родителями. Михайло обещал ей это, будучи уверенным, что
останется служить в переяславском имении магната Жолкевского. Но уже после
рождения ребенка Матрене пришлось расстаться с отцом и матерью,
распроститься с родным Переяславом и переехать в Звенигородку. Мечтавшей о
возвращении в Переяслав, еще не успевшей привыкнуть к утопающей в зелени
вишневых садов Звенигородке, ей снова пришлось переехать в Черкассы. Она
совсем загрустила и, чтобы успокоить себя, часто ходила на высокий берег
Днепра полюбоваться его красотой. Михайло признался Матрене, что был в
немилости у пана Даниловича из-за доброго расположения к нему Софьи, и
теперь уже не обещал возвращения в Переяслав.
Хмельницкие твердо осели в Субботове, на собственном хуторе. Об одном
только просила она мужа - чтобы не заставлял ее принимать униатскую веру и
не отравлял душу ребенка католицизмом. Между тем Михайло мечтал сделать
сына католиком. Тогда его ждали бы должность подстаросты, шляхетские
почести, королевские привилегии. Всего этого невозможно достичь без
усердного труда, без преданности католицизму...
- И все-таки обижать ее не буду! - твердо решил он, ступив на крыльцо,
и вздрогнул, будто испугавшись неожиданного звона шпор на собственных
сапогах.
В комнате за столом сидели на дубовых скамейках женщины: у стены -
Матрена в бархатной корсетке, сбоку - Мелашка Семениха, прозванная по отцу
Полтораколена, а по мужу - Пушкарихой.
Молодица поспешно поднялась со скамьи, чтобы поклониться всеми
уважаемому хозяину дома и владельцу субботовского хутора. От Хмельницкого
не ускользнуло, что его неожиданное появление смутило жену, на полуслове
прервавшую разговор с Мелашкой. Когда же, окинув взглядом комнату, Михайло
увидел в обществе женщин и Зиновия, он безошибочно определил, о чем здесь
шла речь. У него не было сомнений в том, что Зиновий рассказал женщинам об
убийстве полковника коронных войск, приехавшего пересмотреть реестр
казаков чигиринского полка в связи с прошлогодним морским походом. И тут
же в его голове мелькнула мысль, что именно здесь, в Субботове, созрел
план этого злодеяния. Ведь Пушкариха принимала у себя кобзарей и отдала им
в поводыри своего сына.
- Прошу уважаемых женщин простить мне, что я своим вторжением, как
видно, помешал вашей приятной беседе. Зиновий, вижу, тоже до сих пор не
спит?.. - произнес Хмельницкий, сдерживая свое недовольство тем, что жена
принимала у себя в доме эту смелую казачку.
- Зиновий рассказал нам, Михайло, о том, что случилось в Чигирине, -
спокойно ответила Матрена, продолжая сидеть.
- Весть-то, уважаемый хозяин, страшная, ведь мое дитятко этим казакам
глаза заменяет, - тихо произнесла Мелашка. - Сыночка до сих пор нет
дома...
- Наверное, старика, второго кобзаря, где-нибудь припрятывает от
королевского правосудия, - внешне спокойно произнес хозяин. - Но закон
есть закон, матушка. Хотя я и уважаю чувства матери, однако... Придется,
отдать вашего мальца в руки правосудия.
Услышав это, Зиновий вдруг решительно подошел к отцу. Постоял какое-то
мгновение, окинув взглядом недовольного отца, потом прижался к нему и
по-детски стал ласкаться.
- Не нужно его трогать, не нужно, батя! - умолял он.
От отца еще пахло степью, дорожной пылью и конским потом. На правой
руке до сих пор болталась нагайка.
Хмельницкий обеими руками резко отстранил от себя сына. И поступил он
так не только потому, что сдерживал себя в присутствии жены да чужой
женщины, пусть и простой казачки. В нем будто боролись два человека:
властолюбивый коронный урядник и хороший семьянин, любивший и уважавший
жену, не чаявший души в сыне. Хотя он и возмутился, застав у себя дома
Пушкариху, обсуждавшую с Матреной и сыном сегодняшнее событие, однако
сдержался. И теперь он не стал бранить Зиновия, а только отвел от себя.
Затем, указывая на дверь соседней комнаты, сказал:
- Иди, Зиновий, спать. Непристойно мальчику слушать женскую болтовню.
Иди...
Мелашка как стояла, склонившись перед хозяином дома, так и застыла. А
когда до ее слуха донеслись слова "женскую болтовню", ее плечи, охваченные
поношенной каниклотовой корсеткой, вздрогнули.
- Уважаемый пан, называя наш разговор болтовней, оскорбляет убитую
горем мать, пришедшую за советом к доброй хозяйке. Ведь у вас тоже есть
дитя...
- Прошу прощения, но пани казачке следовало бы посоветоваться раньше,
до того, как ее малолетний сын совершил проступок. Теперь речь идет о
наказании его, а может быть, и родителей.
- Пускай бы уж родителей судили... - тихо произнесла Матрена, медленно
поднимая глаза на мужа. - Зачем же преследовать ребенка, сына пани
Мелашки?
Хмельницкий уловил в словах жены упрек в бессердечности, особенно
ощутимой еще и потому, что разговор происходил дома, в неслужебной
обстановке.
- Возможно, ты права, моя милая, - ответил Хмельницкий, смущенно
разводя руками. - Но отец этого мальчугана, не испросив нашего разрешения,
присоединился к таким же гультяям [бездельникам (укр.)], как и он сам, и
ушел к русскому Болотникову, подозрительному, сказывают люди, человеку, а
мать отдала свое малолетнее дитя в поводыри злодеям наливайковцам, должно
быть хорошо зная, кто такой Богун... За такое непослушание наказывают.
Мелашка в это время выпрямилась и гордо прошла мимо хозяина дома,
направляясь к выходу. Но Зиновий еще не ушел в свою опочивальню. Услышав
слова отца, он остановился на пороге соседней комнаты, потом обернулся и
совсем непривычным в этом доме тоном властно воскликнул:
- Батя!
И опрометью бросился к Мелашке, протягивая к ней руки. Остановил ее, а
сам подошел к отцу и посмотрел на него так, словно хотел заглянуть ему в
душу.
- Так не может говорить мой отец, изо дня в день учивший меня быть
справедливым к людям!.. Батя! - воскликнул Зиновий, смело подходя к отцу.
В этом движении выразились отчаяние мальчика и в то же время
решительность. - Тогда наказывайте меня, своего сына Зиновия! Я узнал от
кобзарей и чигиринских казаков, что Наливайко был богатырем украинского
народа!.. Да! Ну так тащите и меня на дыбу, посадите на кол, потому что я
тоже прошу вас пощадить Мартынка!
- Сумасбродный мальчишка!.. - произнес взволнованный отец, с трудом
сдерживая гнев.
- Нет, не сумасбродный, Михайло, а ведь в самом деле ребенок столько
насмотрелся за время твоей службы... Не раз говорила тебе, не бери его с
собой в Чигирин, когда едешь по служебным делам... Успокойся, Зинько, отец
не допустит, чтобы судили маленького Мартынка.
- Не допустите, батя? И кобзаря не позволите казнить? Он отомстил за
измену, за Наливайко! Не позволите?.. - И Зиновий не то вопросительно, не
то со страхом посмотрел на мать. "Не сердись на меня, - говорили его
глаза, - я не выдам тебя, мою родную. Но... и не буду молчать, пусть отец
почувствует свою ошибку..."
Хмельницкий, ошеломленный словами сына, попятился к столу. Он
растерялся: ведь в доме находилась чужая, посторонняя женщина! Михайло не
знал, как поступить, и впервые в семейной ссоре потерял власть над собой.
На какое-то неуловимое мгновение он забыл о том, что находится дома, а не
на службе, что перед ним стоит любимый сын, а не какой-то разбойник. Вдруг
плеть взметнулась вверх и со свистом разрезала воздух. Но в тот момент,
когда он замахнулся, Мелашка подскочила к Зиновию и закрыла его, приняв
удар на себя. Нагайка с силой полоснула Мелашку по спине, ее поношенная
корсетка лопнула, и на белой полотняной сорочке проступил протянувшийся
через всю спину след. Она ухватилась за плеть, снова взметнувшуюся над ее
головой. Так и застыли они, Мелашка и Хмельницкий, вместе держась за
приподнятую для удара плеть.
- Ой! - вскрикнула Матрена, вскочив со скамьи и прижав к себе
испуганного сына. Ее ужаснуло душевное состояние мужа, таким она видела
его впервые.
Хмельницкий сразу как-то ослабел, выпустил из руки плеть и, подойдя к
столу, сел на скамью. Он беззвучно шептал что-то, не то бранился, не то
молился.
- Проклятый гонор...
А Мелашка продолжала стоять, гордо глядя на урядника.
Зиновий отстранил мать и подошел к отцу, еще минуту назад
разгневанному, а теперь совсем притихшему, упал перед ним на колени,
обхватил его дрожавшие ноги и, сдерживая рыдание, произнес:
- Батя, какой стыд! Этой плетью бьют преступников... Тетя Мелашка не
преступница. Я сам упрошу маму Мартынка, она простит вам этот нерыцарский
поступок. Батя, как хотите, но вы должны освободить слепого казака! Если
исполните мою просьбу, я обещаю вам пойти учиться в католическую школу, о
чем мечтаете вы! А если пожелаете, мой родной, отрекусь от православной
веры, приму униатство, любую веру: католическую, магометанскую или
языческую...
- Зинько! - в отчаянии крикнула мать. Глаза ее так расширились, что
казалось, вот-вот выскочат из орбит.
- Приму, мама!.. А то и... совсем останусь без веры, если этого захочет
мой любимый батя! Только освободите побратима Наливайко и не марайте рук в
честной человеческой крови...
- Уходи, Зиновий! - истерически закричал отец, закрывая лицо руками.
Приступ гнева у него прошел, остались только растерянность и раскаяние.
Зиновий, бледный, плачущий, поднялся на ноги и молча пошел в свою
комнату. За ним последовала и Мелашка.
- Ты благородный мальчик, не Зиновий, а богом данный казак. Отныне я
нарекаю тебя Богданом, так будет называть тебя и наш народ, разумное ты
дитятко! Прощайте, уважаемая хозяйка... - И, отбросив в сторону хозяйскую
плеть, вышла, не оглянувшись и не проронив больше ни слова.
Мальчик проводил ее глазами и посмотрел на мать. Она шептала:
- Богдан! Богданко мой!
Ночью маленькому Богдану снились страшные сны, мерещились удивительные
видения. Вначале он не мог уснуть, вертелся в постели, вглядывался в окно
- бледное пятно, сливавшееся с ночным мраком. В голове столько дум... Тетя
Мелашка так правдиво и с такой грустью рассказывает... А как она говорила
о Наливайко, как оплакивала его горькими слезами. Он чувствовал, что его
детское сердце преисполнилось уважением к Северину Наливайко и он полюбил
его по-сыновнему. Но... но сильнее ли этой любви было чувство ненависти к
мертвому полковнику, лежавшему в пыли на площади! Ему самому хотелось бы
еще раз задушить этого выродка... Да разве только его одного? Если бы
только поскорее казаком стать!
И он вспомнил отца, часто озабоченного и такого тогда чужого, чужого...
Впервые в жизни Зиновий увидел отца таким разгневанным. Это даже нельзя
было назвать гневом. Нагайка свистнула у него в руках, как у... злодея,
как у того полковника! Так будет буйствовать его отец до тех пор, пока
какой-нибудь кобзарь или тот же побратим Наливайко, Болотников, схватит
его за горло и придушит так, что его посиневший язык вывалится в грязную
пыль...
- Нет, мой отец не злодей! Нет, не злодей!.. - вскрикивает Зиновий,
поднимается с постели, прислушиваясь к тишине, наполняющей большую
комнату, и снова падает на подушку.
Вот так, не раздевшись, и уснул, терзаемый думами. Собственно, он не
уснул, а только забылся на некоторое время в кошмарных снах. Ему
мерещились синие языки и плетеные кожаные нагайки. Они мелькали перед
глазами, а поодаль стоял, улыбаясь, худенький Мартынко в длинной
полотняной сорочке с вышитым зубчиками воротником. Затем явилась мать и
согрела его своим теплом. Потом вдруг она обернулась в грустную тетю
Мелашку.
"Мама!" - звал мальчик, желая, чтобы тетя Мелашка снова превратилась в
нежную и такую ласковую мать.
"Богдан!.." - вдруг почудился ему голос отца. Вместо языков и плетей,
Мартынка и матери всю комнату заполнил отец. Мальчик чувствует его горячее
дыхание совсем рядом, прямо над лицом, оно отдает степной пылью и конским
потом.
"Богдан!" - снова окликнул его отец и, закрыв лицо руками, сед на стул
возле кровати. Во сне мальчик отчетливо слышал, как отец произнес это имя,
как потом говорил искренне и горячо. Спросонья Зиновий не понял, что отец
и в самом деле заходил в его комнату и разговаривал с ним, думая, что тот
спит.
"Неужели ты, Зиновий-Богдан мой, думаешь, что я радуюсь, посадив казака
в тот проклятый подвал!.. Злая судьба каждый день сажает их туда, мне от
этого одно беспокойство... Ведь я хорошо знал, что кобзарь поселился рядом
с нашим домом... Знал и Мартынка... А теперь... теперь вместе с ними на
кол должен сесть и я, дорогой мой Богдан! Вместе с наливайковцами и с...
тобой. А кол - острый. А еще острее позор. Позор!.. Разве подвал страшен,
Богданко? Мне здесь тяжелее, чем Богуну в том подвале... Глупый!
Полковника сумел задушить, сумел дотянуться до его горла, а... а выход из
подвала, прикрытый только дубовой бочкой, найти не может, слепец
несчастный... И не найдет... А коль найдет?.. Ход приведет его к другому
подвалу, под корчмой. А ключ от этого подвала хранится в шкафу староства.
В корчме возле подвала лежит покойный полковник... судьба соединила...
Богуна и Заблудовского в этих проклятых подвалах..."
...Мальчик спал. И во сне услышал, как тяжело вздохнул отец. Вздохнул и
растаял. Хлынули холодные воды Тясьмина, залили, захлестнули все. Потом
казаки вместе с наливайковцами поплыли в челнах по реке прямо в подвал, из
которого нет выхода. В подвале под стеной одиноко сидит Мартынко. А в углу
стоит дубовая бочка, а под ней проход, откуда привидения показывают ему
свои синие, грязные языки.
Мокрый от пота, Зиновий проснулся, когда в комнате стало совсем светло.
Под окном раскачивались ветви вишен с начинающими краснеть ягодами... "На
кол должен сесть... а выход из подвала, прикрытый только дубовой бочкой,
найти не может!.." Не выходили у него из головы эти странные слова отца.
Что это ему приснилось - не было никакого сомнения. Однако какой странный
сон! И впрямь будто бы вот здесь сидел притихший, ласковый и такой
несчастный его отец и говорил об остром коле, о позоре перед людьми, еще
более страшном, чем кол, и о выходе из этого проклятого подвала... Но
разве это был сон? Ведь Зиновий хорошо слышал голос отца. И сидел он вот
здесь...
Мальчик приподнялся на локте, посмотрел на то место, где ночью сидел
отец. Скамейка до сих пор стояла возле его кровати, там же, где ее
поставил отец.
- Постой, постой, - произнес Зиновий, вспоминая о ночном сне и
видениях.
Вчера вечером скамейка стояла под стенкой у окна. "Богдан!" - окликнул
его отец, поставив скамью возле его кровати и сев на нее... Сейчас она
стоит не под стеной, - долито быть, не во сне являлся ему отец.
- Мама! - крикнул Зиновий, услышав шаги матери в светлице.
- Ты проснулся уже, Зинько? Поспи, еще рано вставать, на дворе как
будто дождик собирается.
- Мама, а батя уже встал?
- Уже и уехал, сынок. Сегодня у него тяжелый день, подстароста должен
приехать из Корсуня.
- Будут судить?
- Так ему на роду написано... Ты поспи еще. А на то - воля божья...
Мальчик схватил мать за руку и тихо, как заговорщик, сказал:
- Мама, мне показалось, что батя приходил ко мне ночью, вот на этой
скамейке сидел и... Богданом называл меня, как матушка Мелашка... Вот и не
знаю я, сон ли то, или взаправду так было. Бате так тяжело служить... -
вздохнул он, отпустив руку матери. - На этой вот скамеечке как будто наяву
видел я его и слыхал такие слова, мама, такие слова!..
- А он и говорил, что наведывался к тебе ночью, потому что ты все время
бормотал что-то, "мама" кричал во сне.
- Наведывался? Так это был не сон?
Мальчик вскочил с кровати, постоял немного, внимательно глядя в глаза
матери, и выбежал во двор. Когда Матрена вышла на крылечко, Зиновий был
уже далеко-далеко в саду и вскоре скрылся в кустарнике, что рос на берегу
Тясьмина.
Через несколько минут Зиновий оказался на околице хутора, у подворья
вдовы Пушкарихи.
- Бабушка, - позвал он старую Пушкариху, стоявшую во дворе, - скажите
тете Мелашке, что Богдан зовет!
- Богдан? Чей же ты хлопчик? - прикрывая глаза ладонью, всматривалась в
него старуха.
- Очень она мне нужна, бабуня, позовите...
Но Мелашка и сама услыхала его голос, выглянула из сеней и ахнула:
- О, Богдан! Заходи, родной...
И тут же быстро направилась к воротам, где стоял взволнованный мальчик.
Она назвала его новым, данным ею именем - Богдан, в сердце ее родилась
надежда. Мелашка еще издали заметила, с каким нетерпением ждал ее мальчик,
и почему-то была уверена, что он сейчас появился как богом ниспосланный
вестник добра.
- Богданко, тебя мама прислала за чем-нибудь? - спросила она, подходя к
воротам.
- Мама и не знает, что я побежал к вам. Я - сам, тетя Мелашка. И не
говорите маме. Они... Мама перепугана, всего боится, - поспешно ответил
Зиновий, боязливо озираясь на тропинку, протянувшуюся через перелесок к
Тясьмину, на хутор, где на холме виднелся дом урядника.
- Что же случилось, боже мой? - забеспокоилась Мелашка, которой
передалось волнение мальчика.
Видя, как он озирается по сторонам, женщина решила, что его преследуют.
- Может быть, тебя спрятать нужно на какое-то время, Богданко? Тогда
вон там, в сарае, на чердаке, лежат связки конопли... пересидишь там.
- Да нет... Батя ночью говорили... что в погребе чигиринского дома под
большой бочкой есть проход в нижний шинкарский погреб. Как бы дать знать
кобзарю... можно спасти... А то в старостве уже тешут дубовый кол -
кобзаря казнить... Только никому ни слова, что это я...
- Ненько [матушка (укр.)] моя, пан Михайло Хмельницкий сказал?!
- Они... нечаянно, про себя, сказали... - произнес мальчик и, еще раз
оглянувшись вокруг, совсем неслышным шепотом спросил: - А Мартынко ваш уже
казак или нет? Может, вы знаете, как казаком делают?
- Казаком? - протяжно переспросила Мелашка, догадываясь, о чем мечтает
мальчик, и радуясь этому. Ведь об этом мечтала и жена урядника Матрена! -
Да казак не калитка какая-то или ярмо, что его можно сделать... Казаком
человек сам становится, если... если душа его к этому лежит... Спасибо,
Богдан, за радостную весточку. Передам людям, казакам. Надо спасать
кобзаря!
- Да, надо, - как-то задумчиво подтвердил мальчик и, быстро
повернувшись, побежал по тропинке, вившейся по перелеску.
- Богданко! - произнесла она внятно и вместе с тем так тихо, словно
только вздохнула, переполненная искренней сердечной благодарностью.
День выдался серый, хмурый. Хмуро было и в сердцах чигиринцев.
Вчерашние события будто прижали к земле этот молодой, обычно оживленный
город. Над Чигирином нависли свинцовые тучи, дважды срывался густой летний
дождь.
- Кара божья, - говорили люди, выглядывая из-под стрехи и поветей.
- Хоть бы гром ударил - может, прорвался бы этот серый потолок... -
перекликались с соседями чигиринцы, посреди лета надевшие кобеняки [армяки
с капюшоном (укр.)].
- Гром вот-вот ударит, и молния блеснет, Тодось... Неспроста,
сказывают, так тихо в старостве. Не слыхал, Заблуду в Чигирине будут
хоронить?
- Как бы не так, собирайся на поминки... Должно быть, повезут в Жолкву,
в фамильный склеп. Покойник считал себя почти родственником Жолкевского
после того, как тот оказал ему услугу в Солонице... Гуторят, и
католичество Остап принял в угоду гетману, выслуживаясь перед Короной.
Хорошо еще, что его не положили в нашей, православной церкви...
- А я думаю так: повезут его или не повезут, а поминки в Чигирине
справят... Положат его в церкви, заставят отца Кондратия отслужить
панихиду по униатскому обряду, а потом и церковь превратят в костел, чтобы
ксендзы ополячили наших людей.
Утром, когда полил первый густой дождь, на околице Чигирина в одном
казацком дворе промелькнула Мелашка, накрытая пестрым рядном. Потом она
исчезла в кустарнике возле реки Тясьмин. А спустя некоторое время трое
казаков сошлись в кузнице. Здесь кузнец Никита ковал железный зуб и
приваривал к нему стальное лезвие. Трое казаков по очереди, редко
перебрасываясь словами, вертели кремневое точило, на котором острили
каленое лезвие.
- Уж такой-то зуб оставит след на ниве. Не то что Деревянный, с тем
нечего и браться, - говорил казак.
- Древесина только на ложку или на дышло годится, - поддакивал ему
другой казак. И, помолчав немного, будто про себя добавил: - А вот...
улежит ли Иуда в корчме возле подвала?
Кузнец будто бы ничего и не слышал об этом, еще старательнее
поворачивал зуб, оттачивая его лезвие.
- Бывает, лежит вот так вонючая грешная падаль, а где-то за ее душу
ангелы с чертями дерутся... Там каждая душа на учете... Зубок-то получился
путный. Такой не сломается, если и на каменную глыбу напорется, а уж корни
хоть какие порвет, ручаюсь, - бормотал им в тон кузнец Никита. - А то ад,
сказывают, пустеет, людей к униатству понуждают, святой рай им сулят.
- Да, стали так мучить людей на земле, что с каждым днем пополняется
население рая... Так говоришь, Никита, что и каменную глыбу возьмет?
- Ручаюсь, возьмет!.. Не удрал ли покойник из шинкарского погреба?
- Тес! Что ты плетешь, Никита?
Казаки оглянулись. Посмеиваясь в усы, они вышли из кузницы и скрылись
за пеленой дождя.
По-прежнему в Чигирине стояла мертвая тишина. Ни одна хозяйка не
выходила на улицу, не сзывала своих кур. Впрочем, во дворах, несмотря на
проливной дождь, похаживали казаки. Казалось, что Чигирин ждал ударов
грозы, поглядывая на небо, на тяжелые, неподвижные тучи.
После обеда во двор староства, где под главным зданием, в каменном
подвале, томился слепой и голодный Карпо Богун, с шумом въехал отряд из
двух десятков сорвиголов казаков во главе с молоденьким и вертлявым
подпоручиком коронных войск. В старостве подпоручика Лаща не знали, хотя
сам Михайло Хмельницкий помнил его. Он встречал этого льстивого баловня в
имении пана старосты. Самонадеянный воспитанник жены князя Романа
Ружинского Софьи вел себя вызывающе. И не только потому, что был
двоюродным братом княгини, значительно старше его годами. Он намекал на
какие-то большие милости, оказываемые ему этой распущенной дамой. Он
хвастался тем, что военному делу обучался у Николая Струся, известного
своими грабительскими набегами на соседей. А шляхетское высокомерие
привила ему опять-таки Софья Карабчевская, беспокойная княгиня Ружинская.
Прибыв в Чигирин, этот двадцатилетний подпоручик сразу же принялся
наводить порядок. От имени старосты он велел перевезти тело задушенного
полковника из корчмы в православную церковь. А когда батюшка стал
возражать, молодой шляхтич собственноручно отстегал его нагайкой и прогнал
с церковного кладбища. Потом он заменил охрану возле подвала и церкви,
поставил вместо реестровых своих казаков, у которых от настоящего
казачества остались только удаль и военная ловкость, у жолнеров они
позаимствовали одежду, оружие, а у своего молодого командира
бесшабашность! Взяв с собой десяток таких головорезов, Лащ пустился
рыскать по городу, ища среди мещан-осадников сочувствующих кобзарям, не
щадя ни женщин, ни детей, разбивая скрыни с приданым будущих невест. К
удивлению жителей, он действовал осмотрительно: грабил только мещан,
особенно тех, что не слишком дружно жили со своими соседями казаками. А
самих казаков не трогал, проезжал мимо их дворов.
И зашумел Чигирин! Вначале женские вопли прорезали влажный воздух.
Потом разнеслись протестующие возгласы мужчин. Когда же прозвучал первый
выстрел, Михайло Хмельницкий вынужден был сесть на коня и ехать наводить
порядок, в ожидании подстаросты. Тревога не покидала его с самого вечера.
В полночь, терзаемый думами, наведывался он к спящему сыну, рассуждая
вслух сам с собой, а рано, на заре, отправился на службу. То, что кобзарь
ночью не удрал, было хорошо, даже на душе легче стало: ведь охраняли его
подчиненные ему казаки. Но вот к Хмельницкому обратился с жалобой
опозоренный, сердитый и крайне возмущенный батюшка Кондратий. При
упоминании о ключах от церкви урядник содрогнулся. Хорошо, что теперь
подвал, где сидит кобзарь, и церковь охраняют казаки этого самонадеянного
любовника Карабчевской...
Навстречу ему уже неслись головорезы Лаща во главе с самим
подпоручиком; поперек седла у него, как у татарина, лежала девушка в одной
сорочке. Ее растрепанные волосы развевались на ветру - так быстро скакал
насильник. Сумки лащевских казаков были набиты пожитками и ценностями,
награбленными у мещан. А за их спиной, сквозь пелену дождя, пробивалось
зарево первого пожара.
Хмельницкий постоял некоторое время в нерешительности, а потом
пришпорил коня и понесся в ту сторону, где разгоралось пламя. Он торопился
не столько тушить пожар, сколько предотвратить возмущение чигиринских
казаков, - вдруг головорезы Лаща подожгли и их поселок! Полковники
реестровых казаков в это время находились в Киеве, где, вероятно, вели
переговоры об участии в польско-морской воине, о поддержке нового царя,
Димитрия. А сотники разъехались по своим домам или, может, сражались
где-нибудь за Путивлем - с поляками, или с Шуйским, или скорее всего
вместе с Иваном Болотниковым. А тут - вырвется какой-нибудь ненадежный
человек, хотя бы и тот же Яцко, который появился в этих краях совсем
недавно... Чего ему здесь шататься, отправлялся бы уж лучше в Остер, или
же за Путивль вместе со своими конниками, или на Запорожье наведался бы, к
морскому походу на турок пристал бы...
Как раз в это время Хмельницкий увидел легкого на помине, отчаянного
молодого атамана, одного из самых непокорных казаков Поднепровья, Якова,
собственно - Яцка. Он неторопливо ехал навстречу Хмельницкому вместе с
несколькими наскоро собравшимися казаками.
- Ну... и легок же ты на помине, Яков! Кто это горит? - еще издали
окликнул его Хмельницкий.
- Душа казака да дом одного мещанина, божьего дурака. Он принялся
угощать этого выродка, выставив напоказ свою красавицу дочь, чтобы шляхтич
добрее стал. Дурак... Что же теперь будем делать, пан Хмельницкий? Это же
настоящий грабеж, а не суд...
Хмельницкий растерянно пожал плечами, потом посоветовал:
- Нужно записать жалобу в городскую книгу... Вам, пан Яков, я бы не
советовал лезть на острие кола. Сейчас мы ждем в Чигирин подстаросту, он
суд чинить будет... У меня самого душа стынет при мысли об этом остром
коле.
Поравнявшись с Хмельницким, Яцко сдержал своего неспокойного коня.
- Пан Хмельницкий! - обратился он, искоса, будто совсем недружелюбно
поглядывая на урядника. - Острие кола сулите за подлеца, который лежит
сейчас в церкви и... должен исчезнуть оттуда?
- Что-о?!
Поддержанный казаками, Яцко засмеялся.
- Как Иисус Христос встанет из каменной могилы. Вот те хрест! Наверно,
на третий день потом воскреснет, пан Михаиле, если к тому времени раки не
сожрут, ха-ха-ха!..
- Кто посмеет? - встревоженно спросил Хмельницкий, всматриваясь в
улыбающиеся лица казаков.
- А разве это так важно знать староству? Я, мы свершим этот правый суд,
спасая божий храм от католической скверны. Даже не будем ждать ночи,
воспользуемся дождливой погодой. - Ключи у нас... Так и скажешь, пан
урядник! А если что - полк выписчиков [казаки, выписанные из реестра]
подниму и угостим колами этого вертопраха вместе с его головорезами!..
Однако до решительных действий дело не дошло. Яцко, может быть, и не
обратил бы внимания на уговоры рассудительного урядника. Но советы своих
казаков послушал и в центр города не поехал. Бедную же девушку Хмельницкий
обещал защитить и вырвать из рук распущенного шляхтича, чтобы не допустить
его столкновения с Яцком, которого просил позаботиться о том, чтобы пожар
не распространился на другие дворы.
Весть о бесчинствах подпоручика, как искра, облетела весь Чигирин.
Гнусный поступок Лаща, словно нападение крымских татар, всполошил людей.
Возле здания староства, куда прискакал Лащ со своей пленницей, быстро
начали собираться люди. Поднялся шум, послышались угрожающие выкрики. В
это время и подъехал Хмельницкий, измученный заботами, навалившимися на
него с самого утра. Немного успокоив собравшихся, он пробрался в дом.
Оттуда как раз донесся женский вопль. Через минуту чья-то издевательская
рука вышвырнула девушку из дома прямо в толпу.
Люди подхватили ее и, передавая от одного другому, опустили на землю.
На крыльцо, пятясь, вышел Михайло Хмельницкий, старавшийся вразумить
взбешенного подпоручика.
- Пусть будет по-вашему, пан подпоручик... Берите власть в свои руки,
руководите, но не оскорбляйте почтенных чигиринцев... Буду жаловаться
старосте пану Даниловичу. Мы уже встречались с вами у его милости,
надеюсь, он рассудит нас...
Выскочивший на крыльцо разозленный молодчик, брызгая слюной, что-то
кричал, ругался, а потом вдруг схватился за саблю. Хмельницкий
осмотрительно соскочил на землю и смешался с толпой, будто бы и не
приметил этого воинственного жеста противника.
- Разойдись! - надсадно кричал шляхтич. - Бунтовать, бездельники,
решили, пся крев?! Сожгу, всю дорогу вплоть до Черного шляхта утыкаю
свежими колами с гультяями!
Однако с крыльца подпоручик не сошел. Красный, будто обваренный, он
истерически выкрикивал бранные слова, то выдергивая саблю из ножен, то
снова с остервенением вдвигая ее обратно.
Пожар меж тем утихал. Хмельницкий сам закрывал ворота за последним из
чигиринцев, покинувших двор староства. Урядник не требовал, а упрашивал
жителей города разойтись по домам.
Позже, когда понемногу стало проясняться небо, в Чигирин прибыл и сам
подстароста, пожилой шляхтич, разбитый и утомленный долгой ездой в карете.
Вместе с ним приехали и другие чины Корсунского староства Даниловича,
войсковые старшины, среди которых были и два сотника чигиринского полка.
Выслушав доклад Хмельницкого о нарушении государственного порядка в
Чигирине, подстароста лишь безнадежно, даже, как показалось Хмельницкому,
как-то недоверчиво отмахнулся, потребовав, чтобы его не беспокоили до
утра.
Но подпоручик Лащ не утихомирился. Еще с большим шумом, хотя и с
меньшей наглостью, разъезжал он по Чигирину, устраивал на постой прибывшие
войска. Плотникам он велел установить на площади кол и сколотить гроб,
обив его дамасским шелком. Завтра тело полковника будет установлено рядом
с местом казни кобзаря. Пусть, заявил подпоручик, не только преступник
увидит свою жертву, но и непокорные чигиринские бунтовщики почувствуют всю
тяжесть этого преступления против польской Короны.
Вечером снова пошел дождик, в этот раз мелкий, как осенью. Ночь
наступила внезапно; люди попрятались в хаты, а жолнеры, охранявшие погреб
и плотников, - под стрехи. Необычной тишиной были охвачены улицы и
подворья. Даже петухи умолкли, будто прислушиваясь, как стучат дробные,
частые капли.
Именно в это время во дворе староства появился мальчик, незаметно
проскользнувший сюда и остановившийся вблизи жолнера, стоявшего на страже.
Мальчик был накрыт мокрым пестрым рядном и держал под ним какую-то ношу.
Если бы он так же прижался к стене погреба, укрываясь от потоков воды,
стекающих с крыши, как это делал жолнер, то, наверное, и до утра мог бы
простоять здесь незамеченным. Но мальчик сам заговорил приниженно,
коверкая слова и стуча зубами, словно от холода, хотя шел теплый летний
дождь.
- Стриячку, жовнеже! [Дяденька, солдатик! (польск.)] - произносил он
заученные слова. - Я... я есмь поводырь несчастного кобзаря, который сидит
в погребе. Харчей хочу передать ему, если милостив будет пан жовнер. Целые
сутки человек голодный... Пан разрешит?
В первый момент жолнер так испугался, что отскочил в сторону, прямо под
дождь. Потом, придя в себя, подошел вплотную к мальчику, сдернул с него
рядно и увидел, что тот держал в руках, прижимая к животу, деревянный ковш
с едой. Все это выглядело вполне естественно, а искреннее горе мальчика
тронуло сердце даже жолнера. Но всем им велели следить, не бродит ли где
меж хат или в кустарнике вот этот малыш, и, обнаружив, схватить его
немедленно, ибо он должен понести то же наказание, что и его слепой
хозяин. Этот приказ, очевидно, был известен мещанам и казакам Чигирина.
Мартынка могли предупредить, даже спрятать или вместе с другим слепым
отвезти хотя бы на Запорожье. А он... сам пришел, признался и просит
разрешения передать харчи преступнику.
Замешательство жолнера длилось недолго. Опомнившись, он нахмурился и,
подбадривая себя напоминанием о награде за бдительность, сурово крикнул:
- Пся крев, мальчишка сопливый! Как ты попал сюда, минуя стражу?
- Ливень вон какой, дяденька. Прошел под тыном. Я такой маленький, за
тыном меня не видно... Пан разрешит передать слепому?
Жолнер настолько овладел собой, что даже шлепнул мальчика несколько раз
по спине и выбранил его. Затем крикнул другому часовому, стоявшему на
крыльце дома староства, чтобы тот спросил у пана Лаща, можно ли передать
узнику еду.
- Поводырь его естем! - крикнул Мартынко, словно боясь, что в доме не
будут знать, кто принес еду слепому, и поэтому не разрешат передать ее.
На крыльце вскоре появился сам Лащ, раздетый и пьяный. Он не вышел на
дождь, а лишь наклонился через перила, но тут же отпрянул назад - струи
воды потекли ему за шею - и сердито крикнул:
- Где тен лайдачий пшевудник? [Где этот мерзкий поводырь? (польск.)]
- Тут я, вуечку [дяденька (укр.)]. Хотел было и кобзу захватить... -
простодушно отозвался мальчик.
Вместо ответа подпоручик бросился вперед, будто хотел перепрыгнуть
через перила и, может быть, тут же разорвать на части этого дерзкого
поводыря. Но в тот же момент отскочил и, со злостью бросив ключи жолнеру,
приказал:
- Мальчишку бросить в подвал! Еще один кол поставить!.. - И он снова
направился в дом. Потом, уже в дверях, крикнул: - Харч отобрать, ключи -
мне!..
Мартынка схватили, как щенка, за загривок и бросили в подвал, за
дубовую дверь. Он несколько раз перевернулся на каменном полу, тяжко
застонал и заохал. А кобзарь в это время стоял задумавшись, опираясь на
большую дубовую бочку. Он прислушивался к возгласам, долетавшим в погреб,
к бряцанью замка. Зазвенели ключи, потом за дверью стало тихо, а рядом
кто-то стонал, вскрикивал...
- Кто тут стонет? Я слепой, сумею ли помочь... - отозвался кобзарь,
отходя от бочки.
- Это я, дядя Карпо! Мартынко!.. Проклятый жолнер так толкнул меня, что
чуть было ребра не вывернул, - ответил Мартынко, охая.
- Мартынко, дитя мое! И тебя палачи схватили?..
- Тсс, дядя... Федор! Вы теперь уже не дядя Карпо Богун, а кобзарь
Федор, дядя Федор, ой...
Мартынко шел сквозь темноту подвала на голос, а приблизившись к
кобзарю, припал к его ногам и, всхлипывая, зашептал:
- Не спрашивайте меня, дядя Федя, а слушайте, так мама наказывала. Сын
субботовского хозяина Хмельницкого сказал, что в погребе под большой
бочкой есть ход... Мама велела называть вас Федором, а того мальчика
Богданом, потому что он богом дан вам для спасения. Казаки в кузне зубок
отковали, а мама привязала его мне на живот под рубаху. Станем этим зубком
стену в нижнем погребе долбить. А казаки будут поджидать нас в челне...
Богдан сказывал, что ход из подвала должен быть здесь, под большой бочкой.
Сынок урядника хочет стать казаком, о вашем спасении заботится...
Попробуем, дядя Федор? Проклятый жолнер даже харчи ваши отобрал...
Богун тихо свистнул в ответ, ласково поглаживая Мартынка по мокрой
головке. А тот отвязал закаленный зубок и вложил его в руку кобзаря.
- Пощупайте, какое отковали... Только у меня на груди что-то мокро, -
наверно, кровь от царапин. Да заживет... А зубок и как оружие
пригодится...
Кобзарь, взяв в руки сталь, согретую теплом детского тела, дрожал как в
лихорадке.
- Пригодится, Мартынко! Еще как пригодится. Теперь-то я живым им не
дамся!.. Значит, я теперь Федор, а сын Матрены-переяславки, говоришь,
казаковать хочет? Хорошая примета. Придет час расплаты и для вас,
палачи-шляхтичи, проклятые изверги...
- Они уже поставили на площади колы, наутро казнь готовят.
Богун повернулся и взялся руками за бочку.
- Ну, господи, благослови! Мартынко, я подниму бочку, а ты говори, куда
двигать.
Мартынко, уцепившись за низ бочки, ползал вокруг нее на четвереньках.
Бочка с трудом подалась, ее дно оторвалось от каменного пола, и она стала
наклоняться. Мальчик пошарил руками под нею.
- Есть ход! - шепнул он.
Бочка медленно опускалась вниз, однако положить ее набок не удавалось,
ибо верхними уторами она уперлась в стену. Слепой тоже присел и стал
шарить руками по полу.
- Мартынко, где ты? - спросил он.
- А я тут, в яме. Дядя Федор, спускайтесь вниз!..
Кобзарь опустил ноги в яму, нащупал каменные ступеньки, круто шедшие
вниз. Опустившись примерно на два человеческих роста, он пошел по
какому-то узкому коридору в ту сторону, откуда доносилось тяжелое дыхание
мальчика.
- Сынок, что там? - спросил кобзарь, двигаясь вдоль стены.
- Снова бочка. Никак не сдвину ее... - кряхтел Мартынко.
- А ты и не тронь ее. Еще упадет, шуму наделает. Подожди, давай вдвоем.
Богун лег на пол, ногами уперся в каменную стену, а плечами в низ бочки
и отодвинул ее настолько, чтобы можно было пролезть мимо нее в просторное
помещение.
Кобзарь ощупью обошел и этот подвал. Он убедился, что выйти из него
нельзя, ибо единственные кованые двери были заперты снаружи, со стороны
другого погреба, которым пользовался шинкарь. Богун возвратился к бочке,
где сидел Мартынко, теперь уже и впрямь дрожавший от холода, и тихо
сказал:
- Как в мешке. Ни дверей, ни окон. Так, значит, тебе говорили напротив
дыры долбить стену?
- Напротив...
Сначала раздался скрежет железа о камень. Мартынко слышал, как кряхтел
кобзарь, ковыряя зубилом стену, и наконец о пол глухо ударился первый
выбитый кирпич.
- Ну вот что, Мартынко, бери зубок, грейся. Теперь уже можно вырывать
кирпичи один за другим. А я... пойду охрану немного развлеку, чтобы она не
спохватилась. Вынимай кирпичи, а потом меня кликнешь.
Отдал зубок, ощупью показал, где он вырвал первый кирпич, и потонул во
мраке подвала. Ни шороха, ни шелеста - полная тишина. Темень и холод
охватили Мартынка, он вздрогнул. Нащупав в стене дыру, ударил раз, второй.
Затем он приспособился, стал выбирать, под какой кирпич лучше вставлять
зубок, чтобы увереннее орудовать им.
Кобзарь же аккуратно поставил тяжелую бочку на прежнее место, а рядно,
принесенное Мартынком, постелил в углу так, будто мальчик там спит. Потом
громко запел. Вначале он пел думы, потом псалмы, на все лады, пока наконец
из-за дверей донеслось:
- Эй ты, быдло [скотина (польск.)], перестань выть!
- Что, не угодил? Так я для пана жолнера веселую спою...
Кумарыкы, кумчыкы,
Жалить мэнэ тутычкы,
Щоб щокы ми горилы,
Най ми хлопци душу грилы!..
Он даже притопнул несколько раз у самых дверей и стал прислушиваться.
Вокруг стояла такая тишина, что казалось, будто и его самого здесь нет.
Кумарыкы кумчыкы...
Однако его голос слабо звучал, сдавленный темнотой и камнями. Тогда
Карпо подошел к бочке и, наклонившись над ней, снова запел:
Щоб щокы ми горилы,
Най ми хлопци душу грилы!..
Гоп!..
Дубовая бочка отозвалась эхом, особенно громко разнеслось "гоп". С
улицы снова постучали в дверь:
- Я тебе покажу "гоп", хлоп несчастный!.. Замолчишь ты или нет?
- Дитя убаюкиваю. Видно, бога нет у вас в сердце, - ответил Богун,
подойдя к дверям.
- Завтра на колу этот паршивец уснет.
Кумарыкы, кумчыкы,
Жалить мэнэ тутычкы...
Жолнер сплюнул со злости и прикрыл верхнюю дверь подвала. "Не
собирается ли он позвать старшего?" - со страхом подумал Карпо. И еще
некоторое время прислушивался, приложив ухо к дверям. Но долго
бездействовать он не мог, когда свобода была так близка!
Не теряя времени, он отодвинул бочку и быстро спустился к Мартынку,
который, тяжело дыша, старался сдвинуть с места большой камень.
- Ну как? Давай-ка пощупаю, - сказал кобзарь и, взяв у Мартынка зубок,
стал долбить изо всех сил; сразу посыпался щебень, начали вываливаться
камни. В толстой, в два локтя, стене образовалась дыра, в которую свободно
можно было спрятать Мартынка.
- Я наведаюсь туда, а ты, сынок, долби вот эти нижние. Верхние - потом
голыми руками... - сказал кобзарь и пошел обратно, в первый погреб, едва
слышно бормоча что-то про себя.
Подперев спиной дверь, Карпо с волнением прислушивался и к тому, что
делается наверху, и к работе Мартынка внизу. Он даже не заметил, как
постепенно сполз по двери вниз, сел, упираясь ногами в неровный кирпичный
пол.
Най ми хлопци душу грилы!..
Най... Ми хлопци...
Шла глухая, теплая ночь. Казалось, что целую вечность провел кобзарь
вот так, то напевая "Кумарики", то поспешно направляясь к Мартынку,
царапая руки о выступы кирпича. Он слышал, как время от времени
открывались и закрывались двери староства, сменялись часовые - его
усиленно охраняли.
- Уже пробил ход, дядя Федя! - донесся к нему шепот из-под бочки.
Вечером Мелашка еще раз зашла к хозяйке хутора посоветоваться. Матрена
Хмельницкая хотя и знала, что опасно и думать о жене человека,
совершившего преступление против польской Короны, все же советовала увезти
роженицу подальше от Чигирина. Мелашка взялась сопровождать в челне Лукию
с новорожденным младенцем до развилки реки. Потом Лукия поплывет по
течению, а в Чигирине ее встретят свои люди...
- Что уж будет, бог тому судья, пани. Лукию надо уберечь, а как ее
убережешь... коль завтра должно начаться страшное усмирение, - с грустью
произнесла Мелашка. - В таких отдаленных уголках, как наш, люди еще толком
не знают, что такое панское усмирение. Тут шляхтичи побаиваются казаков. А
мы - подоляне, мы знаем. На собственной шкуре испытала не раз, сама
потеряла дедушку, последнего из нашего рода, а он был мне не только отцом,
но и матерью. Дедушка был справедливый, богобоязненный человек, спас
шляхтянку, а она потом и погубила его... О, мы знаем, что такое шляхетская
пацификация! Подпоручик, что сейчас в Чигирине, еще по дороге сюда не одну
хату сжег в Боровице за то, что крестьяне отказались дать харчи его
отряду... Теперь тут бесится, сжег дом мещанина, у которого только одну
ночь пересидел кобзарь Нечипор, пока казаки вынесли его оттуда...
Пацификация - это несчастье. Хоть и далеко отсюда находятся коронные
войска и побаиваются они казаков, но чует мое сердце, что не обойдется без
крови и пепла...
- Да что ты, милая. У нас в Чигирине казаки не допустят до этого. Вот
девушку же не дали в обиду...
- Девушку-то спасли, а чигиринец за это жильем расплатился. Нет, лучше
уж спрятать Лукию. Лето теплое, в челне не тряско...
- А как же быть с тобой, матерью поводыря, который указал незрячим
казакам полковника?..
Обе женщины лишь тяжело вздохнули. Мелашка молча вытерла слезы и пошла
спасать еще слабую после родов жену Богуна.
Жители хутора знали все, что творилось в Чигирине. О том, что во время
проливного дождя из церкви украли труп полковника, задушенного Богуном,
стало известно после полудня. А кто принес эту новость из Чигирина, будто
бы никто и не знал, хотя все хуторяне видели, как Мелашка Семениха
возвращалась из города. Кроме нее, никто не осмелился пойти туда. Убийство
коронного полковника, совершенное слепым кобзарем, не сулило ничего
хорошего, и нарываться в городе на неприятность никто не хотел. Тревожные
слухи о кровавой пацификации обсуждали тайком.
Когда же спустились сумерки, в покои взволнованной матери вбежал
запыхавшийся Зиновий и шепотом сообщил:
- Мартынка бросили в подвал! Говорят, сам напросился... Для него
плотники уже кол тешут, сухую липу для этого срубили на горе, за оградой
замка...
- Ты бы не бегал, сынок, не прислушивался ко всему, - уговаривала сына
встревоженная Матрена. - Вон, видишь, как мать Мартынка убивается по
нем...
- Он герой, мама, казак! На смерть пошел.
- Ведь он, сынок, хочет помочь незрячему спастись... Конечно, такому
все грехи прощаются, и не только ему, а и его потомкам до третьего
поколения. Имя Мартынка люди будут упоминать в молитвах, о нем сложат
песни, да и весь народ наш возвеличивается славой таких своих сыновей.
Зиновий положил голову на плечо матери и затаив дыхание слушал ее. А
когда она умолкла, приподнял голову и произнес:
- Мама, говорите, говорите еще. Его имя будут славить в песнях... Как
это хорошо, что Мартынка не забудут, его станут почитать столько людей,
весь наш край! Мама, я всю свою жизнь буду рассказывать людям о славных
подвигах таких героев...
- И о доле народной, Зинок.
- И о доле... А что такое доля, мама? - неожиданно спросил мальчик.
Матрене и самой нравилось это слово, которое она еще маленькой слышала
от отца. В беседах упоминали это слово и другие, и оно было настолько
понятно, что ей даже не приходило в голову задумываться над его смыслом.
Однако вопрос сына поставил ее в тупик. Что же на самом деле означает это
благозвучное и берущее за душу слово - доля, судьба?
Сын молча ждал ответа матери, думая о том, как связана судьба народная
с героическим поступком Мартынка. А Матрена молчала. Чем больше она
задумывалась над смыслом этих слов, тем труднее ей было ответить на вопрос
сына.
В это время в дом тихонько вошел сам хозяин, раньше обычного приехавший
из Чигирина. Мать и сын сразу почувствовали, что отец возвратился со
службы не в духе.
- Пускай тебе отец объяснит, - первой нарушила молчание Матрена. - Наш
Зиновий хочет узнать, что такое судьба? О... слепом кобзаре говорили здесь
мы с ним, - скрывая свой разговор с сыном о Мартынке, смущенно сказала она
мужу. - На хуторе люди говорят, что плотники тешут для него кол.
Хозяин дома громко откашлялся, снимая с себя оружие. В душе он сначала
рассердился: а следует ли вообще так подробно знать сыну о том, что
происходит сейчас в Чигирине? К тому же это событие приобретает все более
широкий отклик. Вон приехали судьи - комиссары из Корсуня, из Черкасс;
наверное, гонцов уже послали и в Переяслав, к старосте, а там и в Киев,
Варшаву...
- Батя, скажите: что такое судьба? - тихо спросил Зиновий у отца.
- Судьба? - переспросил отец.
Ему хотелось накричать на сына, но он сдержался: стоит ли сердиться на
мальчика? Он, наверное, тоже нервничает, уже не ребенок - понимает, какая
гроза надвигается, угрожает их спокойной жизни в Субботове. И стал
объяснять:
- Судьба - это, так сказать... как бы простор человеческой жизни:
широкий, привольный или, наоборот, узкий, тесный и жалкий...
- А у нас, батя, этот простор широкий? - перебил его Зиновий, видя, с
каким трудом отец старается найти объяснение.
- У нас? Слава богу, есть что покушать и выпить.
- Значит, судьба, батя, - это чтобы есть и пить? А вот Семениха, мать
Мартынка, говорила, что у жены кобзаря нет ни своей хаты, ни во что
одеться... Это тоже, наверное, судьба. Что давали люди кобзарю за его
песни, тем и жили. И еще говорила, что такие есть даже среди зрячих... А
сейчас уже кобзарь не поет... И простор у женщины с ребенком настолько
сузился, что им даже дышать трудно.
Хмельницкий прошел к столу, чтобы положить оружие. Он слушал сына, а
сердце наполнялось тревожным чувством. И без того ему хотелось
выбраниться, или схватиться с кем-нибудь, или найти оправдание... Сев на
скамью у стола, возразил сыну:
- Кобзарь сам сузил себе простор до острия позорного кола. Ведь он
оборвал жизнь полковника, может быть, отца целой семьи...
- Нет, батя, наверное, и вы плохо знаете, что такое людская судьба! Не
сам ли полковник своими недостойными поступками укоротил себе жизнь, не он
ли виновник несчастий?.. На острие кола убивают кобзаря... и за что? Из-за
ничтожного полковника, самого себя обрекшего на гибель? Вот вы, батя, ведь
не причинили своей службой людям зла, оттого-то им не за что вас
ненавидеть, как ненавидели этого высокомерного полковника. Вас-то ни бог
не обидит, ни люди не станут покушаться на вашу жизнь...
- Ну, довольно, Зинько! - вдруг прервал сына Хмельницкий. - Иди спать.
Детям твоего возраста нечего забивать себе голову полковничьими делами.
Додуматься, что такое судьба... Спать нужно!
И они разошлись. Погас огонь в светлице, все ушли спать. А почивали ли
мирным сном утомленные за день люди - трудно сказать.
Хутор окутала глубокая ночь, навевающая сны. Но людям не давали покоя
тревожные думы. У каждого свои, и у всех об одном и том же - о дне
грядущем. И ни конца ни края не было этим думам, как и темной ночи, такой
молчаливой и грозной. Будто целая вечность прошла от одной переклички
петухов до другой, а до рассвета было еще далеко. Может, он и совсем не
наступит?
Хмельницкому почудилось, что хлопнула ставня. Он прислушался, но его
снова стали одолевать мысли, еще более черные, чем ночь. Сон все-таки
наконец сомкнул ему веки, все провалилось в бездну, а мучительные думы
превратились в сновидения. Вдруг от неожиданных перебоев в сердце
Хмельницкий проснулся опять, поднял голову. Слышно - где-то далеко залаяла
собака.
Но проснулся не только он один, в его доме уже не спала челядь,
пробудилась и жена. Все они настороженно прислушивались. Теперь уже лаяли
несколько собак, и все ближе и ближе. По тому, как быстро включались в
этот хор новые и новые субботовские псы, можно было понять, что по хутору
скачет всадник, и, может быть, не один, да и несется он, видно, так, точно
за зверем гонится.
Когда же залаяли собаки во дворе, Хмельницкий встал с постели; помедлив
некоторое время, наскоро оделся и, прихватив оружие, вышел в светлицу.
Посмотрел в окно, но ничего не увидел, темно - хоть глаз выколи. Потом
услышал, как челядник прикрикнул на собак, позвал дежурного казака, стал
спорить с кем-то возле ворот, не желая открывать их, но потом все же
впустил во двор нескольких всадников.
Хмельницкий почему-то вдруг вспомнил о своей встрече в Чигирине с
молодым подпоручиком, увозившим на своем коне раздетую, беспомощную
девушку. Дрожь пробежала у него по телу. Вспомнил он и неприятный разговор
с подстаростой, который открыто обвинял старшего чигиринского урядника в
попустительстве распоясавшимся ребелизантам... [бунтовщикам (польск.)]
- Пан на баницию [изгнание (польск.)] напрашивается, хочет быть
изгнанным из польских земель!.. - кричал подстароста, закрывая перед
Хмельницким дверь своей комнаты.
Но сейчас некогда было разбираться в своих мыслях и догадках. На
крыльце затопали ногами несколько человек, забряцали кривые турецкие
сабли. Хозяин, не ожидая, пока постучат в дверь, - надо было предполагать,
что барабанить будут громко, - предупредительно открыл ее и спросил:
- Кого бог послал? Прошу, заходите!
- Бог или нечистый, все едино, пан Хмельницкий. Сами явились...
- Здесь будем говорить или в дом зайдем? Только бы не разбудить
семью...
- Думаю, пан Михайло, что будить все-таки придется. А если вы имеете в
виду сына, то... Свет не нужен, лишнее беспокойство. Почтение дому сему!..
- Что-нибудь случилось, пан Яков?
- Чтобы не сглазить, можно сказать, пока еще ничего не случилось, но...
и все-таки случилось. - Яков обернулся и крикнул в раскрытую дверь: -
Давай сюда хлопца! Да поосторожнее там, деревянные, что ли... Вот это...
приехали по-дружески предупредить пана урядника и... казака вашего
привезли. Вашему мальцу уже казаковать захотелось. Насилу справилась с
ним, взяли его в челне, с больной женой Богуна был...
Казак ввел Зиновия в комнату и закрыл за собой дверь. Мальчик, наклонив
голову, прошел мимо Якова. Он был в крайне угнетенном настроении, но в то
же время отец заметил в его лице выражение какой-то твердой решимости. На
щеках виднелись еще следы горьких слез. Штанишки на нем были разорваны в
двух местах и забрызганы грязью, как и рубаха. В этот момент через боковую
дверь тихонько вошла испуганная Матрена, и Хмельницкий сдержал себя.
Взглянув на сына, мать схватилась руками за голову и невольно ахнула:
- Зинько мой!.. Ну что ты наделал!.. - И она умолкла.
Сын подбежал к матери, зарылся лицом в складки ее широкого платья,
цепко обнял обеими руками и неудержимо зарыдал.
- Вот я и говорю, матушка, вздумалось мальцу казаковать, собирался
уплыть вместе с братьями на Суду, - снова объяснял Яков, показывая рукой
на Зиновия. - С поводырем Мартынком хотел подружиться. Да... казаки
уважают пани Хмельницкую за добродетель, за сочувствие казацким делам и за
искреннюю помощь семьям погибших. За Порогами [в Запорожской Сечи] тоже
почитают пани Матрену, желают счастья ее семье...
- Не сватать ли Матрену пришел Яцко при живом муже? - лишь бы
что-нибудь сказать, прервал Яцка Хмельницкий, пораженный всем происшедшим.
Стараясь скрыть свою растерянность, он сел рядом с Яцком.
- Все может быть... Хлопчик жилистый, дай бог ему здоровья. Ненароком
прихватили мы его, чтобы возвратить в семью, пан Хмельницкий. А у нас к
вам дело посерьезнее... Казаки послали предостеречь вас...
- Предостеречь?
- Да. Вам угрожает опасность и...
Матрена взяла сына за руку и увела в свою комнату. Яцко умолк.
- Да, ради бога, прошу сказать: что случилось? Если этот молокосос Лащ
сболтнул что-нибудь спьяна... - раздраженно произнес хозяин.
Но казацкий старшина положил ему руку на плечо и этим будто погасил
вскипевшего Хмельницкого.
- Вооружимся, пан Михайло, терпением. Прошу выслушать меня спокойно.
Сегодня днем... собственно, перед вечером выкрали тело презренного
предателя католика. Покойник с камнем на шее уже кормит раков в Тясьмине.
Виданное ли дело, чтобы мерзкого вероотступника, да еще такого подлого
человеконенавистника класть в православном божьем храме. А сделано это
было с умыслом, чтобы паписты захватили чигиринскую святыню да нас
обратили в униатов...
- И в голову такое не приходило, с чего ты взял, Яков?
- Не скажите. Возьмите, к примеру, всю восточную Киевщину. А церковь в
Переяславе, в Черкассах?.. В Млиево несколько раз пытались святое
греческое письмо заменить латинским. Над священниками издеваются, людей
истязают. Народ лучше нас с вами чувствует, что затевают шляхтичи, и
предотвращает...
- Какое кощунство, какое глумление над мертвым телом... Можно же было
вместе с батюшкой написать жалобу.
- Действовали, пан Хмельницкий, как умели, - так вернее будет. Но это
еще не все. Мы выехали из Чигирина, захватив вашего сына. Сделали это из
уважения к вашей семье... Охране уже известно, что покойник исчез из
церкви. Подпоручик разбудил подстаросту, поднялся гвалт... Тем временем
казаки и мещане вместе с обиженными людьми из Боровицы посадили на галеру
спасенного кобзаря с его поводырем и поплыли по течению Тясьмина, пусть
бог благословит их путь... Шляхта еще не знает о их бегстве, но уже лютует
в старостве. Наши люди прослышали, что пану Хмельницкому угрожает баниция,
изгнание, только за похищение полковника... А за бегство Богуна как пить
дать присудят пану кол...
Михайло вскочил со скамьи и, уже не сдерживая себя, закричал:
- Боже мой! Где же была стража? Наверное, там была схватка? Я должен
немедленно ехать в Чигирин.
- Как раз этого вы, пан Хмельницкий, и не сделаете!
- А почему, прошу сказать? Баниция? Плевать... Я тут хозяин, должен
помочь старосте... Боже мой, за каких-нибудь двое суток столько
натворили... А Зиновий, Зиновий!.. - кричал Хмельницкий, порываясь пойти в
комнату жены, будто ему не верилось, что его сын уже дома. Но не пошел.
Яцко тоже прошелся по темной комнате.
- Мы приехали сюда, чтобы предложить пану уряднику помощь, казаки могут
переправить вас вместе с семьей поближе к Порогам.
- Переправить? Почему это я, представитель королевской власти, должен
скрываться от правосудия, когда на землях староства совершаются
преступления? Это безрассудство!
Возбужденные мужчины не заметили, как из опочивальни в переднюю снова
вошла хозяйка, уже уложившая сына в постель. Матрена слышала, как
горячился ее муж, и решила вмешаться в разговор.
- Стоит ли так нервничать, пан Михайло? Ведь человек не сам это
выдумал... На площади Чигирина уже торчат острые колы. Пан подстароста
должен посадить на них кого-нибудь, если не устерегли осужденных
преступников. Остается отец Кондратий да еще...
- Замолчи, Матрена! - оборвал жену Хмельницкий, шагнув к ней.
Но Яцко остановил его, преграждая дорогу.
- Пани хозяйка правду молвит! - подтвердил казак. - К тому же батюшка
Кондратий еще вечером отправился на Сечь. Остался один пан урядник, ему и
придется ответить за все... Пану Хмельницкому не следовало бы играть с
огнем, а лучше бы послушаться здравого рассудка... Утро уже близко, по еще
есть время, чтобы спасти вашу семью, покуда немного прояснится. Судьба
изменчива...
- Судьба, опять судьба... - будто простонал Хмельницкий, осознав
наконец тяжесть своего положения...
Теперь уже совсем спокойно они стоя советовались, как поступить. Яцко
рассказал, что недовольные казаки уходят за Путивль, пристают к повстанцам
Болотникова. Сейчас слепого Богуна с поводырем переправляют в ту же
сторону. Лукию с младенцем тоже заберут, перехватив их по пути. Повезут ли
их прямо в Россию или оставят у надежных добрых людей, на Левобережье -
это будет зависеть от того, удастся ли им благополучно добраться до устья
Сулы. Правда, в галере около четырех десятков хорошо вооруженных казаков,
многие из которых участвовали в морских боях с турками. Взять таких -
нелегкое дело. К тому же сейчас оттуда отозваны коронные войска, готовятся
к войне с Московией. Однако нет никакого сомнения в том, что утром
подстароста придет в ярость, узнав о бегстве Богуна и Мартынка. Мало того,
что гроб, обитый дамасским шелком, стоит пустой, - покойник исчез из
церкви и как в воду канул. Развратный пацификатор уже и сейчас
свирепствует. О том, принял ли пан Хмельницкий униатскую веру, никому не
известно. Люди говорят по-разному. Но и это уже не спасет пана урядника.
Молодому подпоручику надо же свалить на кого-нибудь вину, когда его самого
могут судить за беспечность и пьянство.
Михайло Хмельницкий молчал, слушал, что говорил Яцко, и чувствовал, как
все сильнее им овладевает страх. Поколебавшись, он согласился. Правда,
предложение Яцка было принято не полностью. Хмельницкий решил выехать с
хутора вместе с женой и сыном, но не за Пороги - незачем пятнать себя
связью со своевольным казачеством, а в... Переяслав, к самому старосте
пану Даниловичу. Пускай он судит его, как подсказывает ему разум, честь и
справедливость.
В темноте не видно было лиц собеседников, поэтому трудно было судить,
какое впечатление произвел на них ответ Хмельницкого. Стоявшая рядом
Матрена только тяжко вздохнула. В этом вздохе можно было уловить и скорбь
и облегчение.
- Воля ваша, пан Михайло, - совсем тихо сказал Яцко, махнув рукой. -
Казаки давно уже перестали верить и в рассудительность шляхты, и в
справедливость королевской Речи Посполитой... Пану виднее, что считать
своеволием казацким, а что шляхетской справедливостью. Для нас важнее
спасение семьи... За хозяйством присмотрит старуха Пушкариха, и... мы -
пани Матрена может быть спокойна - всем отрядом казаков будем охранять
его. Сам я отправлюсь догонять казаков, плывущих на галере, потом поеду в
Путивль. А тут в обиду не дадут, хотя они и "своевольные"... Разумно
поступите, взяв с собой и Мелашку Семениху. Дай вам бог доброго пути!..
Перед рассветом из Субботова выехала небольшая группа всадников, в
числе которых были две женщины и один подросток. Отряд поскакал по лесным
тропам на северо-запад. На заре за Медвежьим мостом, на опушке
Холодноярского леса, они сердечно попрощались с Яцком и поехали дальше по
степным малонаезженным дорогам, сбивая густую утреннюю росу с ковыля.
Как только Богун, сопровождаемый Мартынком, взошел на галеру, ее сразу
оттолкнули веслами от высокого берега. Когда она покачнулась, несколько
человек поддержали слепого. Кобзаря никто ни о чем не расспрашивал и не
приветствовал, не было произнесено ни единого слова. Слепой все еще держал
в руке зубок, откованный кузнецом Никитой, и что-то шептал.
Потом Богуна осторожно посадили на какой-то узел, лежавший на дне
галеры. Мартынко сел рядом с ним. Непокрытую и разгоряченную голову
кобзаря освежал прохладный ночной воздух. Он слышал только учащенное
дыхание казаков да стук неосторожно сорвавшегося весла.
- Теперь наляжем, хлопцы, на весла! - шепотом скомандовал старший.
И тотчас заскрипели десять пар весел в сильных казацких руках, галера
рванулась вперед. Богуна обдало ветром. Он покачнулся, пошарил вокруг себя
рукой и, обнаружив Мартынка, наклонился к нему и восторженно произнес:
- Как на море!
Ритмично плескали весла и скрипели ремни на кочетках. Галера быстро
плыла по Тясьмину, ловко обходя песчаные косы и отмели. Плыли молча,
только изредка шепотом переговаривались между собой гребцы. На рассвете,
под прикрытием густого тумана, прошли мимо Крылова. Старший заранее
предупредил, - и весла здесь погружали в воду словно крадучись, их скрип
стал глуше. Послышались отдаленные крики петухов.
Как только миновали Крылов, все облегченно вздохнули. Тясьмин здесь
разливался широким гирлом, по бурному течению вихрились пенистые барашки.
Днепр! Клочья тумана плыли над рекой. Вдруг как-то сразу посветлело - и
могучая водная стихия открылась перед казаками.
- Братцы, Днепр! Подменяйте гребцов и налегайте на весла, не жалея
сил!.. Ну, пан Федор, наш славный кобзарь, здравствуй! Как самочувствие?
Теперь-то мы уже на Днепре, как у себя дома... - не сдерживая голоса,
громко произнес старший.
Пока шумно менялись местами гребцы, течение подхватило тяжелую галеру и
понесло ее, покачивая на водоворотах. Потом не только кочетки, но,
казалось, и все суденышко заскрипело своим корпусом, повернувшись
наискось, почти против течения. Волны ударили в галеру, кто-то радостно
вскрикнул.
Впервые за всю дорогу подал голос кобзарь:
- Дай бог многие лета братьям казакам, да спасибо и вам, браточки, за
спасение... О, слышите? Женщина зовет... Братья, не Лукия ли это?
Слепой резко повернулся, прислушиваясь. Притихшие казаки тоже услышали
женский крик. Старший, стоя на корме, резко повернул галеру поперек
Днепра. В предрассветной мгле, сквозь легкую пелену тумана, едва виднелся
маленький челн, который двигался против течения у самого левого берега.
Женщина-гребец отталкивалась веслом прямо от илистого дна.
- Кажется, моя Лукия, братья казаки!.. Луки-и-я-а! - зычным голосом
закричал кобзарь.
И в ответ донесся дрожащий голос жены:
- Я-а-а!..
- Чуть было не миновали, хлопцы, - сказал старший. - Смотри, как быстро
она прошла по Тясьмину. Пан Федор, мы собирались еще на Тясьмине нагнать
вашу жену с сыном...
- С Иваном! - словно далекое эхо, со вздохом откликнулся Богун.
Вскоре галера круто развернулась и легко коснулась маленького челна.
Гребцы руками схватились за борт этого утлого суденышка. Женщина
покачнулась, зашаталась и чуть не упала на ребенка, лежавшего в колыбели
на дне челна. Младенец был обвит свивальником, у него в ногах лежал
деревянный крюк от колыбели, а сбоку - сверток убогой одежды роженицы.
Гребцы осторожно поддержали Лукию и помогли ей с ребенком перелезть
через высокий борт казацкой галеры.
- Ох, матушка моя, какой же ты немощный стал, голубчик мой Кар...
Федор! - приговаривала жена, садясь рядом с мужем.
Он протянул руки, крепко прижал к себе Лукию, потом взял из ее рук
младенца, который, проснувшись, начал хныкать.
- Ну-ка, давай мне этого орла, давай, Лукиюшка, нашего богатыря
Иванушку!.. Думаю, что Иваном окрестим его, Лукия. Хорошее, людское имя!..
И он прижал к своей груди теплое тельце сына, задумчиво и блаженно
всматриваясь незрячими глазами в туманную даль Днепра. Кобзарь пел тихо,
словно колыбельную, слегка покачивая малютку:
Ой, Днипрэ, наш Днипрэ!
Ты наша сыло-о, батьку:
Спиваймо з тобою мы писню звытяг!
Як пана мы былы, як славу здобулы,
Як волю здобудэмо...
и вславым життя!
Весла скрипели, будто подпевая ему в такт... А жена плакала, прильнув к
плечу мужа... В который уже раз перекочевывает эта еще молодая женщина с
одного места на другое. В первый раз бежала она из собственной хаты с
Волыни, с берегов Буга, спасаясь от расправы за убитого мужем
надсмотрщика. В Киевском воеводстве трижды меняла место жительства,
похоронила дочь и одна несколько лет разыскивала ослепленного ляхами мужа.
Добрые люди нашли его, когда он уже был кобзарем. Бродила с ним из города
в город, из села в село, проводя лето в степных просторах, а на зиму
переселяясь в хутора. Они не знали человеческой жизни и покоя до тех пор,
пока не осели в Субботове. Но и в Субботове недолго пришлось им пожить.
Так и уснули все трое - родители, прижавшиеся друг к другу, и дитя,
согретое на груди отца, убаюканное песней и солнечным утром.
В гирло Сулы вошли, когда солнце уже пробивалось из-за густых
прибрежных верб и тополей.
Недалеко от Чигирин-Дибровы галеру завели в прибрежные заросли лозы и,
как было условлено, стали поджидать Якова. Далеко отсюда до Путивля, а еще
дальше до войска Болотникова. Путь к нему проходил через многие города,
где стояли не только отряды казаков, но и жолнерская стража. Нужно было
подумать и о способах передвижения. За Жовнином их должна была поджидать
целая сотня казаков, которую и возглавит атаман Яцко. Из-под Лубен, из
старого мгарского монастыря, ныне превращенного в доминиканский, приходил
монах-расстрига. Он рассказал, что подневольные люди князя Вишневецкого
спрятали в селе Солоницы много оружия, пороха, пуль. Такой груз в Путивль
на плечах не понесешь!..
В полдень из Чигирин-Дибровы возвратился гонец, посланный туда на
разведку. Немного погодя приехал и Яцко с каким-то коренастым моложавого
вида мужчиной, обросшим черной бородой. На голове у него из-под брыля
[соломенной шляпы (укр.)] свисал толстый оселедец, обросший кругом густыми
черными волосами. Люди опознали в нем казака-выписчика, который, покоряясь
законам королевской Польши, видимо, совсем осел на волости [на свободные
земли], стал гречкосеем [хлебопашцем (укр.)].
- Здравствуйте, панове молодцы! - сдержанно обратился Яков к казакам,
сняв шапку и проведя ею по поросшему лозой песчаному бугру, на котором его
встретили чигиринцы. - Ну, как поживает наш славный батько кобзарь? Эй,
пан Федор, здравствуй! Это я, Яцко...
- О, здравствуй, казаче! Спасибо тебе, брат, за то, что пособил мне
выбраться на волю и спас жену с ребенком... - промолвил кобзарь,
протягивая руки к Якову.
Как родные, они обнялись и расцеловались, похлопывая друг друга так,
что эхо разносилось над рекой.
- Бога да добрых людей благодарить надо, брат Федор. Первейшая
благодарность пани Хмельницкой и ее сыну, которого отныне казаки Богданом
будут звать! Это они надоумили мать Мартынка Семениху да советом и
поддержкой помогли ей в этом добром деле... Не пофортунило пани
Хмельницкой, дай бог ей счастья...
- А что с ней, Яцко? Может, нужно помочь женщине... - спросил Богун,
слегка отстраняясь от казака.
- За убийство полковника, за похищение его трупа, за побег кобзаря с
поводырем... - начал было громко Яцко, но закончил почти шепотом: -
Урядника Хмельницкого хотят банитовать, то есть выгнать из дома и хутора,
забрав все его имущество, пожитки, а может, и казнят на колу.
- Казнят на колу?.. - повторило сразу несколько человек.
- Да, хотят казнить... - ответил Яцко. - Разве панам шляхтичам жаль
наших людей? На такие плодородные земли, на такой богатый край сколько их
зарится и раскрывает свои ненасытные рты. Они бы всех нас уничтожили, лишь
бы завладеть нашими землями. Во времена Наливайко и Косинского едва до
Белой Церкви дотянулись своими загребущими руками. А теперь с каждым
годом, с помощью католического креста, кола да еще виселиц, все дальше
распространяют шляхетскую власть, уничтожают наших людей. Теперь уже и до
Чигирина добрались. Вместо рассудительного урядника Михайла Хмельницкого
поставят какого-нибудь упыря католика, а православную церковь превратят в
униатскую.
- Сожжем, но не допустим! - закричали казаки.
- Нет, сжигать не нужно, братья, это ничего не даст. Вот поможем
русским, Болотникову навести порядок в своем царстве, народного царя
поставим, а потом вместе с могучим братом - русским народом и навалимся на
наших "вашмостей" [вашмость - ваша милость (польск.)], шляхтичей и короля!
Униатских попов и палачей нашего народа посадим на колы и вместе с русским
народом будем создавать новую жизнь!..
Богун, слушая Яцка, гордо поднял голову и всматривался в даль, словно и
забыл о том, что он слепой. Когда же, вздохнув полной грудью, Яцко умолк,
с лица Карпа-Федора Богуна сразу исчезла мечтательная улыбка. Обернувшись
к Яцку, он спросил:
- Неужели так и погиб чигиринский урядник и нельзя спасти его святую
жену и сына Богдана?
- Хотели было отправить их в Кременчуг или на Низ...
- Так что же помешало?
- Да сам владелец Субботова, Михайло Хмельницкий... Не поверил он нам,
отказался от помощи казаков.
- Остался в Субботове ждать позорной баниции?
- Да нет. Дело в том, что переяславской казачке, пани Матрене не
удалось сделать казака из него, а до шляхтича он, наверное, еще не
дорос... Так вот и... поехал Хмельницкий к старосте Даниловичу в Переяслав
правды искать...
- А Матрена, Яцко, Матрена и Богданко? - взволнованно допытывался
Богун.
- Вместе с ним поехали, сам провожал их до деревни Медведовки. С ними
поехала и мать Мартынка.
Все облегченно вздохнули. Молодые казаки стыдливо отворачивались в
сторону - Лукия кормила ребенка. Яцко снова заговорил, но уже как старший:
- Теперь, брат Федор... Твою Лукию с сыном поселим в Веремеевке, у
нашего товарища Прокофия Джулая. Сам там малость поживешь, немного
очухаешься, а потом на Левобережье махнешь, людям о нашей правде, о
будущей свободе будешь рассказывать. А может... и нам в России
понадобишься, позовем... Ну, хлопцы, помогите молодице собрать пожитки да
отнесите на подводу, что стоит за лозой... Спасибо, брат Прокофий,
поручаем мы тебе наше казацкое богатство - кобзарскую семью... Не забудь,
молодица, что ты теперь Федориха. А сейчас прощайте, будьте здоровы! Мы
двинемся в путь-дорогу, судьба ждет нас за Путивлем!..
Прощались с каждым в отдельности, расцеловались даже с молодицей и
маленьким Мартынком. И солнце согревало своими лучами этих искренних,
сильных и добрых людей.
Всю дорогу до самой Медведовки Михайло Хмельницкий чувствовал себя в
обществе решительного казацкого вожака Якова как под надзором, хотя тот и
уверял его, что сопровождает их, поскольку ехать по лесным дорогам
небезопасно, тем паче ночью.
- Всякий народ шатается в наших краях, пан Хмельницкий. Со мной оно
как-то спокойнее, меня здесь каждая собака по духу чует, - объяснил Яцко.
- Да и по пути мне, в Боровицу хочу наведаться...
Яцко без умолку, громко рассказывал о своих былых походах в Ливонию
вместе с Самойлом Кишкой. Хмельницкому даже надоело слушать его, время от
времени он поглядывал на женщин, несколько раз напоминал сыну, чтобы тот
ехал рядом с матерью, проявляя какую-то непонятную неприязнь к своему
спасителю. Он познакомился с Яцком сразу же по приезде из Черкасс в
Чигирин. Жители Чигирина называли Яцка "отчаянной головой", но уважали
его, как бывалого казака, ибо из всех жителей города он один принимал
участие в ливонском походе и возвратился здоровым и невредимым, хотя и
сильно обносившимся. Люди рассказывали, что воевал он рядом с самим
Кишкой, который, по его уверениям, погиб не в бою с врагом, а от
предательского удара в спину...
Рассказы Яцка мало интересовали Хмельницкого. К тому же, говоря о
походах и кровавых сражениях на земле и на море, казак всякий раз
возвращался к обязанностям и к поведению урядника Чигиринского староства.
Вот и теперь Яцко советовал Хмельницкому подумать, и причем немедля, о
том, кем он является для казаков. Нельзя забывать о том, что Чигирин - это
новая, свободная казачья столица, а не "пограничное пристанище" для
шляхты, зарящейся на Запорожскую Сечь. Хотя казаки и не могут пожаловаться
на своего нынешнего урядника, но они настороженно относятся к нему, ибо
пан Хмельницкий за все время своего пребывания в Чигирине ни единого разу
не посетил храма божьего, не причащался по православному обычаю, как это
делает его жена, наставляя благочестию и своего сына Зиновия-Богдана.
Услышав это новое имя своего сына из уст казака, Хмельницкий даже
вздрогнул. Выходит, что Мелашка Пушкариха успела рассказать кое-кому о
Зиновии и его защите наливайковцев... Из слов Яцка следовало, что
выписанные из реестра казаки не только воинственно настроены, но,
наверное, и посполитых крестьян подстрекают к непослушанию.
Казаки и посполитые будто бы, откликаясь на призыв короля, вооружаются,
чтобы помочь "царевичу Димитрию" воевать против Шуйского, а на самом деле
остаются в волостях, объединяются в отряды и порой, недовольные
шляхтичами, нападают на их надсмотрщиков и урядников.
Переехав на рассвете реку Тясьмин и попрощавшись у моста с этим
словоохотливым казаком, Хмельницкий почувствовал себя тревожно.
Однако же возвращаться сейчас в Чигирин было бы совсем безрассудно. Он
подстегнул коня, пообещал жене приобрести в Корсуне для нее и вещей
подходящую телегу.
Хмельницкие проезжали через села Смелянщины. Здесь Михайло привлек
внимание крестьян, работающих на нивах панов-шляхтичей. По одежде и оружию
они безошибочно узнавали в нем польского урядника, то и дело останавливали
его, требовали объяснить, на каком основании казаков вместе с семьями
выписывают из реестра.
- Только и требуют, чтобы он, как скотина, четыре дня в неделю работал
на польского пана. Да еще в первые дни недели, а потом уже может
обрабатывать свою ниву, когда зерно начнет осыпаться на корню.
- Какой же это божий или человеческий закон, почтенный пан, коль и эти
крохи потом нужно отдать на кормежку жолнерам?..
Хмельницкий, искренне недоумевая, пожимал плечами, даже обещал передать
их жалобу самому старосте, лишь бы только оставили его в покое возмущенные
люди. Хотя крестьяне и были с косами или граблями, но от внимания урядника
не ускользнуло и то, что у некоторых из них под длинной сорочкой торчали
спрятанные за поясом пистоли.
Хмельницкий и впрямь собирался рассказать вельможе Даниловичу о
недовольстве выписчиков из реестра, принимающем угрожающий характер. Ведь
из-за этого и начинаются ежегодные бунты в староствах.
Оказавшись в окружении обозленных крестьян, Хмельницкий даже пожалел о
том, что с ним нет Яцка.
Правда, его выручали женщины - умная Матрена и особенно Мелашка. Она
умела так успокоить косарей, расхваливая Хмельницкого - урядника
Чигиринского староства, где людей не притесняют, что они от угроз
переходили к просьбам. Даже Зиновий вмешивался в разговор, поглядывая на
изможденных, одетых в длинные, грязные от пота и пыли сорочки подростков,
подходивших к ним с граблями в руках. Простота и обходительность сына
урядника, так ясно выступавшие в обращении с крестьянскими детьми,
согревали сердца и души изнуренных работой родителей. И они доверчивее
относились к обещаниям пана урядника.
Хмельницкий, озабоченный, изнемогший под палящими лучами солнца, только
под вечер въехал в предместье города Корсуня. Женщины устали от верховой
езды, выбились из сил кони. Остановились возле перелеска, расседлали
лошадей, пустив их попастись, и расположились на отдых. А сам Хмельницкий
поехал в староство, чтобы раздобыть телегу. У него отлегло от сердца: ведь
в городе нечего бояться нападения крестьян, возмущенных притеснениями
шляхтичей. Подстаросты сейчас нет в городе, он уехал в Чигирин. Солнце уже
было на закате, на дорогу легли длинные тени от деревьев, дышать стало
легче.
Спустившись с пригорка, Хмельницкий заметил возле моста через Рось
группу людей и остановился. Впереди как на ладони на противоположном
берегу Роси возвышался Корсунский замок, мимо него через парк протянулась
дорога в город.
"Здесь и заночуем..." - подумал Хмельницкий, решив покончить на сегодня
со всеми своими хлопотами.
- Стой, пан военный! - вдруг услышал он не совсем дружелюбный оклик. -
Через мост проезда нет.
- Как это - нет проезда!.. - возмущенно произнес Хмельницкий, натягивая
поводья.
Только сейчас он заметил, что и в самом деле вместо моста через Рось в
ее самом узком месте были проложены мостки для пешеходов. На этих мостках
не разминуться. Возмущение постепенно проходило.
- Что, наводнением снесло мост? - совсем спокойно спросил Хмельницкий.
Несколько мужиков плотным кольцом обступили всадника. В устремленных на
него глазах Хмельницкий прочел такую же ненависть, как и у работающих на
полях смелянцев. Невольно он резко обернулся и посмотрел назад, подумав о
семье и казаках, оставшихся у леса.
- Хлопцы, за ним едет отряд! - крикнул мужчина, стоявший крайним и
первым бросился в ту сторону, откуда приехал Хмельницкий, приказав на
ходу: - Задержи, Сидор, этого шляхтича, а вы... за мной!
- Что вам нужно от меня, панове казаки? Там осталась лишь моя семья. В
чем дело?
Тон Хмельницкого и его вежливое обращение заставили призадуматься
корсунцев. Их старший остановился и снова подъехал к уряднику.
- Семья? Зачем это семья прибыла в Корсунь и откуда? - допытывался он,
внимательно присматриваясь к Хмельницкому. И тут же добавил: - А оружие
прошу сдать мне, так будет спокойнее.
Хмельницкий оказался в затруднительном положении. Ни сдать оружие -
значит подвергнуть себя опасности столкновения с полутора десятком людей.
У большинства из них висели сабли на боку, у некоторых за поясами торчали
пистоли. Кое-кто уже схватился за саблю... Но отдать оружие... а потом,
может быть, и коня...
- Не могу понять, панове казаки, - снова вежливо обратился он к
воинственно настроенным корсунцам. - Как будто я и не крымский татарин, не
налетчик какой-нибудь. Еду из Чигирина... убежал от шляхтича-пацификатора.
К старосте вашему, пану Даниловичу, хочу обратиться с личной жалобой... а
также замолвить слово и за посполитых. Если вы казаки, так зачем вам
обезоруживать меня? Если я попал к... Что же, берите оружие, я ношу его не
для того, чтобы сносить головы православным людям... - И, опустив поводья,
он стал отстегивать саблю.
- Не торопись, Сидор, - посоветовал кто-то. - Не всегда тот пан, кто
носит жупан. Надо разобраться.
- Добро. Пускай пан оставит оружие при себе, - согласился старший. -
Только старосты сейчас нету в Корсуне. А эти панские шкуродеры тоже
разбежались, вопя "караул", хотя мы их, клянусь богом, даже пальцем не
тронули...
Хмельницкий пристегнул саблю и соскочил с коня. Кто-то взял его коня
под уздцы, Хмельницкий расценил это как знак уважения, он отпустил
поводья, поправил пояс. Из разговора выяснилось, что корсунские мещане
отказались чинить мосты за свой счет.
- Это настоящий грабеж, уважаемый пан, - объяснил Хмельницкому старший.
- Люди ему пашут и сеют, да еще и чинш [оброк (польск.)] оплачивают... А
за что, спрашивается, посудите сами? Наверное, за то, что мы живем и
дышим, не торопимся стать отступниками, униатами. Верно я говорю,
уважаемый пан?
- Так вы можете пожаловаться пану... - попытался было Хмельницкий
закончить этот неприятный разговор.
Солнце тем временем опускалось все ниже и ниже. Скоро и вечер наступит.
А голодная семья ждет его у леса. Но несколько человек, перебивая друг
друга, с возмущением стали рассказывать, как урядники староства издеваются
над мещанами, преследуют их за то, что они не хотят чинить мосты на
собственные средства. Один мещанин умер от побоев, а четверых, в том числе
и самого искусного в Корсуне кузнеца, забрали в замок, а там, должно быть,
пытают. Человек десять мужчин и женщин тяжело ранены.
- И казаки теперь, уважаемый пан, взялись сами хозяйничать в городе.
Урядники удрали в замок, а двое из них лежат связанными в магистрате. Мы
вот охраняем тут, а братья казаки хотят ворваться в замок, чтобы
освободить задержанных мещан и казацкого кузнеца, если они еще живы...
Хмельницкий только разводил руками. Потом он сообразил, что сейчас
может помочь обеим сторонам.
- Постойте, панове казаки, - дружелюбно предложил он. - Я мог бы
убедить здешних панов урядников не причинять зла кузнецу и мещанам.
Понятно, погорячились люди, защищая собственное добро. Наказывать за это -
значит толкать людей на бунт!..
- А кто ответит за умершего? - спросил пожилой казак, которого звали
Сидором.
Его поддержали еще несколько человек. Снова раздались возмущенные
голоса, как и в первые минуты встречи.
- Закон, карающий за убийство человека, должен быть единым в
государстве, - неожиданно для самого себя высказал Хмельницкий услышанную
им только сегодня из уст Яцка мысль, с которой он был не вполне согласен.
Хмельницкий даже удивился, что при данных обстоятельствах она была
повторена им вполне чистосердечно, без малейшего раскаяния.
Раздались возгласы: "Верно!", "Единый закон!", "К ответу!"... Тревога
охватила Хмельницкого, так внезапно поддержавшего справедливые требования
взбунтовавшихся корсунцев.
Никто из присутствующих не заметил, что сразу после того, как
Хмельницкий соскочил с седла, к толпе тихонько подъехал на своем небольшом
карем жеребчике Зиновий. Все были так возбуждены, что не слышали, как он
сошел с коня и поставил его рядом с отцовским. Только после того, как
казаки успокоились, одобрив суждение Хмельницкого о законе, а жеребчик
Богдана, играя, укусил отцовского коня ниже колена и тот заржал, - все
оглянулись и увидели подростка.
- Сынок? - спросил кто-то.
В первое мгновение Хмельницкого рассердило, что сын слышал весь этот
разговор. И в то же время его сердце наполнилось отцовской гордостью. При
других обстоятельствах он накричал бы на Зиновия, отругал как следует, но
сейчас не стал этого делать. А сын не скрывал восхищения своим отцом и,
высоко подняв голову, разглядывал казаков. Лучи заходящего солнца
отражались в его глазах, и они не по-детски горели, как у орленка, который
впервые силится расправить крылья и вылететь из гнезда следом за отцом.
- Да, это мой... Зиновий-Богдан! - произнес Хмельницкий, не
удержавшись, чтобы не похвастаться новым, таким благозвучным именем своего
сына. - Почему же ты не остался вместе с матерью? Не отдохнул? - спросил
он Зиновия.
- А мама послала меня за вами. Мы уже остановились ночевать в крайней
хате у старого казака. Он хорошо знает моего покойного дедушку, маминого
отца, казаковал вместе с ним. Он уже и ужин велел приготовить, -
скороговоркой выпалил мальчик.
Казаки одобрили выбор жены Хмельницкого - ее решение остановиться на
ночлег у почтенного казака Дениса. Они тут же выделили одного мещанина,
чтобы тот помог мальчику отвести коней во двор Дениса и постарался достать
наутро телегу с хорошим кучером. Несколько мещан остались охранять мост, а
остальные пошли вместе с Хмельницким к замку. Они хотели освободить
заключенных там невинных людей.
Стоял чудесный летний день. Проехав степью по пыльной дороге, под
палящими лучами солнца, путешественники добрались до Терехтемирова. Здесь
сразу повеяло на них прохладой Днепра, и они полной грудью вдыхали свежий
воздух, любуясь красотой окружающей природы. Корсунский кузнец,
освобожденный из темницы после вмешательства Хмельницкого, охотно
согласился сопровождать женщин в телеге, раздобытой для них казаками.
Богдан ни на шаг не отъезжал от телеги, жадно прислушиваясь к рассказам
кузнеца о бесчинствах, творимых в старостве.
- Люди наши - православные с деда-прадеда. Да и не понимают они этих
католических молитв, не хотят признавать опостылевшую унию, не могут
мириться с тем, что чужеземцы хозяйничают в стране, - жаловался кузнец
женщинам. - А они все лезут и лезут к нам, называя себя нашими панами, да
карают за малейшее непослушание. Наши церкви превращают в униатские...
Такое творится, прости господи...
Матрена внимательно слушала кузнеца, утешала его как могла, соглашаясь
с тем, что польская шляхта и духовенство стараются захватить край. То же
говорила Мелашка. Они думали и толковали совсем не о том, что волновало
Хмельницкого. Ему довольно легко удалось уговорить урядников открыть
ворота Корсунского замка и отпустить кузнеца и мещан. Умный и спокойный по
натуре человек, он обладал незаурядными способностями и нашел слова,
позволившие ему примирить казаков с урядниками. Правда, надолго ли это -
трудно сказать. Он посоветовал урядникам самим расследовать, кто так
бессердечно избил несчастного мещанина, что тот скончался, и виновного
отправить на суд самого старосты. А для починки моста, рекомендовал
доставить за счет староства доски и бревна, чтобы городские мастера могли
его восстановить...
Все эти советы Хмельницкий давал, будучи под впечатлением беседы с
казаками. Как ему казалось, их принимали обе враждующие стороны, - скорее
из-за уважения к нему, к его благим намерениям, к его желанию уладить
ссору, чреватую опасными последствиями. А утром старый Денис и кузнец
рассказали ему о том, что несколько десятков вооруженных казаков на
рассвете покинули Корсунь и ушли на север.
- Правды ищут люди, ушли за Путивль, помогать русским... - объяснил
Денис.
В полдень Хмельницкие были уже на терехтемировском пароме. Позавтракали
они рано, еще в Межеричах, торопясь хотя бы в послеобеденную пору попасть
в Переяслав. За свою недолгую дорогу чего только они не наслышались! Чем
ближе подъезжали к резиденции староства, тем больше жалоб слышали они от
людей в селах и хуторах.
Ежегодно сюда наезжали отряды жолнеров, требуя постоя, и жестоко
расправлялись с теми, кто по бедности ничего не мог им дать.
На пароме они узнали от паромщика о том, что утром он перевез на левый
берег двоих гонцов из Чигирина, спешивших к старосте. То, что гонцы
торопились поскорее попасть в Переделав, к пану Даниловичу, Хмельницкому
было понятно.
"Все-таки обогнали... Конечно, одни, без такого... груза, как у меня",
- вздыхая, подумал Хмельницкий. Расспросил паромщика, как выглядели эти
гонцы, не говорили ли они, зачем едут. Паромщик посмотрел на вооруженного
человека и уклончиво ответил:
- Леший их разберет, ваша милость. Торопят: давай, мол, поживее, -
подорожную тычут, словно я дьяк или писарь какой-нибудь, а не паромщик.
- Говорили, из Чигирина, к старосте?
- Ну да, из Чигирина, мол, гонцы к старосте...
Не давая отдыха ни себе, ни лошадям, Хмельницкий спешил в Переяслав.
Матрена настояла на том, чтобы они направились прямо к ее матери-вдове, а
потом уже, если в этом будет необходимость, переехали в свой дом, стоявший
на противоположном берегу реки Трубеж. Мать Матрены жила недалеко от
имения старосты, и это явилось решающим доводом для Хмельницкого. Он
поступил так, как хотела его жена.
Наскоро поздоровавшись со старенькой тещей и оставив на ее попечение
свою семью, Хмельницкий привел себя в порядок и поскакал вместе с казаками
в имение Даниловича. Занятый единственной мыслью - поскорее попасть к
старосте, он не только забыл попрощаться с кузнецом, который торопился в
обратный путь на переправу, но даже не успел полюбоваться городом,
когда-то таким родным. "Выслушав чигиринских гонцов, Данилович, наверное,
сейчас рвет и мечет", - думал урядник. И кони неслись еще быстрее,
поднимая облака пыли. Он слышал, как из корчмы кто-то окликнул его, но не
обратил внимания. Только когда въехали в имение старосты и Хмельницкий уже
соскочил с коня, он узнал от казака, что окликал его какой-то вооруженный
человек.
На крыльце дома старосты приветливо встретил Хмельницкого и сразу же
усадил рядом с собой старый маршалок [дворецкий (польск.)], которого
Жолкевский также передал Яну Даниловичу вместе с приданым дочери. Старик
поседел и немного сгорбился. Но, как всегда, свысока смотрел на низших по
должности шляхтичей, давая им понять, что, прежде чем попасть к вельможе,
нужно обязательно поклониться ему. Хмельницкий, еще находясь на службе у
Жолкевского, хорошо знал эту слабость маршалка и сейчас, как и прежде,
старался ничем не задеть болезненно самолюбивого старика. Хотя он и спешил
как можно скорее увидеть старосту, но нашел в себе достаточно выдержки и
такта, чтобы не сразу заговорить о своих делах.
- О, уважаемый пан Казимир так выглядит, будто и не три года мы не
виделись, а всего несколько дней! Как здоровье достопочтенной супруги
зашей? Прошу пана Казимира передать ей мое почтение с пожеланием доброго
здоровья...
- Бардзо дзенькую [премного благодарен (польск.)]. Пан Михайло все
такой же благородный рыцарь, узнаю, узнаю, - улыбнулся старик. - Как
служится пану в этих диких пограничных краях среди неспокойного
казачества?..
Так учтиво беседовали они не менее получаса, пока гость не узнал, что
староста еще несколько дней тому назад выехал навстречу своему любимому
тестю Станиславу Жолкевскому, который должен приехать сюда на несколько
дней из военного лагеря, расположенного под Красноставом. Его милость пан
гетман хочет отпраздновать свое шестидесятилетие в доме Софьи. Маршалок
сообщил также, что сегодня утром из Чигирина прибыли двое гонцов от
подстаросты. Они сейчас где-то в корчме ждут пана старосту, чтобы лично
передать ему какое-то важное донесение о бунте на границе.
- О бунте? - взволнованно переспросил Хмельницкий. - Я тоже приехал из
Чигирина. Там никакого казачьего бунта нету, если не считать бесчинств,
творимых одним подпоручиком.
- О ком пан говорит?
- Пан Казимир, очевидно, помнит молодого родственника пани Софьи, жены
князя Ружинского?..
- Лаща Самойла? Этого сорвиголову, который обучался военному делу у
пана Струся?
- Да. Этот подпоручик, как татарин, увез в седле дочь чигиринского
мещанина...
- Ха-ха-ха! - захохотал маршалок, хлопнув руками себя по коленкам. -
Узнаю сердцееда...
Хмельницкий, мгновенно оценив обстановку, тоже засмеялся, чтобы не
рассердить маршалка, который расценил подлый поступок шляхтича как веселую
шутку.
С улицы в парадные ворота въехала позолоченная французская карета с
гербами Жолкевского. За ней проследовала другая, более скромная, но тоже
изукрашенная карета шляхтича Даниловича, в которую была впряжена четверка
сивых лошадей. Их сопровождали несколько десятков казаков, жолнеров и
челяди, гарцевавших по обе стороны карет.
Хмельницкий тотчас же вскочил, подкрутил на польский манер свои черные,
по-казацки опущенные усы, быстро сбежал по ступенькам и опрометью бросился
к карете воеводы. Следом за ним семенил маршалок, ему трудно было угнаться
за молодым и сильным, закаленным в степях урядником.
Пока маршалок сходил со ступенек, Михайло уже открыл дверцы гетманской
кареты, которая, тяжело подпрыгнув на рессорах, остановилась у крыльца;
никто из услужливых дворовых и казаков не успел опередить Хмельницкого,
теперь стоявшего навытяжку, ожидая приказов всесильного гетмана. Пан
маршалок хотя и спешил встретить Жолкевского, но тот не стал его
дожидаться. Он был приятно удивлен, увидев своего старого слугу Михася.
Гетман подал Хмельницкому руку, потом оперся на его могучее плечо и,
улыбаясь, воскликнул:
- Вот сюрприз, пан Хмельницкий!.. Виват, виват! Вижу, пан возмужал на
лоне пограничного приволья... Какими новостями порадует нас пан, прискакав
из такой дали?
- Дай бог здоровья вашей милости, многоуважаемому пану нашему, надежде
края! Для меня большое счастье и честь приветствовать вашмость в день
вашего рождения...
Продолжая опираться на сильную руку своего бывшего любимого слуги,
Жолкевский, громко смеясь, пошел с ним по дорожке к роскошному цветнику
пани Софьи. Идя рядом с таким могущественным человеком, поддерживая его,
уже отяжелевшего, Хмельницкий несколько раз ловил себя на желании
прихрамывать так же, как и гетман. Служа этому всесильному вельможе с юных
лет, он научился не только угождать ему, по и заразился непреодолимой
жаждой власти, не брезгая ничем, лишь бы подниматься по служебной лесенке
все выше и выше. Гетман и властелин Украины Станислав Жолкевский, казалось
ему, даже хромал как-то величественно, не так, как хромают простые
смертные калеки!
- Прибыл я, вашмость вельможный пан воевода и гетман, чтобы обжаловать
недостойные шляхетской чести действия, творимые на границе польского
государства... - И Хмельницкий кратко изложил цель своего приезда.
Но Жолкевский пожелал подробнее узнать о положении дел в Корсуне и
Чигирине.
Дела складывались не совсем благоприятно для самого жалобщика, но он
старался докладывать государственному мужу кратко и ясно, характеризуя
трудности службы в отдаленных пограничных районах. Там обнаглевшие
государственные преступники среди бела дня убивают полковников коронных
вооруженных сил Речи Посполитой, а вместо строгих судий на место
преступления приезжают распущенные молодчики вроде воспитанника пана
Струся - Самойла Лаща, действия которого еще больше озлобляют своевольных
хлопов.
- Так, вашмость вельможный пан, этот подпоручик отстранил меня от
службы и заменил мою охрану своими неопытными казаками. Из-под носа его
пьяной охраны преступные казаки легко выкрали из церкви тело пана Стася
Заблудовского, освободили из темницы убийцу полковника и группами уходят
на север... То ли они откликаются на призыв сандомирского пана Мнишка, то
ли пристают к взбунтовавшимся московским хлопам во главе с Болотниковым...
- Пан Хмельницкий отстранен от должности без ведома старосты? - слегка
нахмурившись, спросил Жолкевский.
Они дошли до конца дорожки и возвратились назад. Им навстречу под руку
шли, продолжая дружеский разговор, начатый еще в карете, друзья-однолетки
- Ян Данилович и Стефан Хмелевский, региментар [польский военачальник,
командующий полком, армией] придворной охраны и войск старого князя
Константина Острожского.
- Вашмость, - ответил Хмельницкий, - угрожая оружием, меня отстранил
пан Лащ, которого пан подстароста наделил большими полномочиями...
Их разговор прервался, к беседующим подошел хозяин дома Данилович, и с
ним Хмелевский. Староста недолюбливал фаворита тестя и своей жены Софьи,
незначительного пограничного урядника. Но, увидев его, обласканного
воеводой-гетманом, староста Данилович поздоровался с Хмельницким за руку,
как с близким человеком, как шляхтич со шляхтичем. Рука от этого не
отсохнет, а дорогому тестю приятно...
- Очевидно, пан Хмельницкий приехал по каким-то служебным делам? -
спросил он и тут же сам ответил, не дав Хмельницкому и рта раскрыть: - А
то как же, разумеется, по делу! Но, прошу уважаемого пана, не сегодня,
только не сегодня... Прошу пана Хмельницкого завтра к нам на завтрак и там
доложите, если позволит вельможный пан гетман и мой гость.
- Бардзо gratum [чудесно, хорошо (польск. и лат.)], - поспешил ответить
Жолкевский, как всегда любивший пересыпать свою речь латинскими словами, а
то и целыми фразами. - Почему бы и не разрешить, ведь я и сам только гость
в доме уважаемого пана Яна.
Хмельницкий вежливо поклонился гетману, потом старосте и его гостю
Хмелевскому и, оставив всемогущих шляхтичей, бодро зашагал в сторону дома.
Встретив по дороге маршалка, спросил его на ходу, в какое время пан
староста завтракает, сердечно распрощался с ним и направился к своим
казакам.
За воротами двора старосты Хмельницкий встретился с двумя вооруженными
всадниками - это были чигиринские гонцы от корсунского подстаросты. Но он
не окликнул их, даже отвернулся, пришпорив коня.
Какая радость для матери встречать в своем доме таких дорогих гостей!
Матрена всплакнула, упав на грудь старушки. О смерти отца ей сообщили
казаки, еще когда она жила в Черкассах, кое-что дополнил Яцко в Чигирине.
Дочь до сих пор все еще не верила, что отца нет уже в живых. Но когда она
увидела седую мать, с лицом, испещренным морщинками, ее охватила
невыразимая скорбь... Как одиноко доживает свой век ее матушка... Но не
покидает свой родной Переделав!
С чувством глубокой несказанной любви обнимала бабушка своего внука
Зиновия, ласкала его, как малого ребенка. Много лет мечтала она об этой
встрече. Не столько думала она бессонными ночами о дочери, как о внуке. В
нем хотела она видеть достойного продолжателя переяславского казацкого
рода. Старуха только головой покачала, когда Матрена рассказала ей о том,
как бежал сын из дома, чтобы стать казаком. Неизвестно, кому больше
сочувствовала старуха, качая головой, - родителям или внуку. Такой уж
молодец... Стройный, чернявый, с умными, ясными, будто немного грустными
глазами. Казак, орел!
В тот же вечер бабушка рассказывала внуку о покойном дедушке,
переяславском казаке, принимавшем участие в героических походах Северина
Наливайко. Теперь-то уж можно открыто говорить об участии покойного в
народном восстании.
- Своей жизнью заплатил казак проклятым королевским гетманам за службу
у Наливайко. Сложил свою голову, горемычный, где-то в Ливонии, во время
похода реестровцев. Сказывают казаки, погиб вместе со славным Самойлом
Кишкой...
Начинало темнеть. В сумерках не заметили, когда вернулся Михайло.
Услышав, какие разговоры ведет бабушка со своим внуком, он тотчас
предложил жене с сыном переехать в собственный дом. Это было сказано таким
категорическим тоном, что Матрена, переглянувшись с Мелашкой, не стала
возражать. Она давно уже поняла, что в их семейной жизни не ждать покоя. А
особенно сейчас, когда произошли большие изменения и в служебных делах и в
личных. Сокрушенно посмотрела она на сына, потом на мужа и стала
собираться.
В усадьбе Хмельницких хозяйничал их родственник, занимавший отдельный
домик. Хозяйский же дом стоял запертым, с закрытыми ставнями и казался
неживым. Матрене не хотелось входить в него. Но она привыкла покоряться
главе семьи. Даже старая казачка ничего не возразила.
До приезда хозяев казаки Хмельницкого открыли окна, убрали и проветрили
комнаты, потревожив многочисленных пауков. Сам хозяин ни с кем не
разговаривал, не разрешил зажигать свет, в опочивальне и рано лег спать.
Только перед рассветом, многое передумав, он обратился к жене, желая
посоветоваться с ней:
- Понимаешь, Мотря... Мне тоже жить хочется. Ах, как хочется жить!.. То
ли у меня руки короткими стали, то ли на этой границе поглупел. Так
стараешься, из кожи лезешь, чтобы не быть ничтожной щепочкой в этом бурном
житейском потоке. Но я не могу идти ровно по государственной дорожке, то и
дело сбиваюсь... Не могу. Все время искушает какой-нибудь дьявол, чтобы и
я, как тот Яцко, жупан навыворот носил... От гнева и неудачи вот-вот,
кажется, лопнешь, как кукурузное зерно на огне.
- И зачем тебе гневаться, Михайло? Не так уж плохо сидит вывернутый
жупан на остерском казаке Яцке... На сына кричишь... О, и ты, Зиновий, уже
встал?
Сын только поглядел на родителей, будто желая убедиться, в каком они
настроении. Но ничего не сказал.
- Не кричу, а учу, Матрена, - продолжал Хмельницкий, не отсылая сына из
опочивальни. Как это ни странно - он старался быть возможно более
ласковым, советуясь с женой. - Утром должен идти на завтрак к старосте,
докладывать ему о наших чигиринских делах. А они... сама знаешь, какие это
дела. Да разве только чигиринские? А корсунские, смелянские, млиевские...
- Что и говорить, Михайло, все понимаю. Не блестящи наши дела, если
гонцы подстаросты уже успели доложить о них пану Даниловичу, - сказала
Матрена в тон озабоченному мужу.
Хмельницкий уважал свою жену, хотя и по-своему. Чувство это нельзя было
назвать любовью. Он уважал Матрену не только за красоту, кротость и умение
вести хозяйство. Эта простая казачка обладала незаурядным умом и
мужественно переносила тяжелые удары судьбы, сыпавшиеся на голову ее мужа
на службе у Даниловича. Особенно ему нравилась ее простая и такая
проникновенная речь. "Все понимаю", - мысленно повторил он ее слова. Порой
он и сам старался, по крайней мере дома, говорить просто, не пересыпая
свою речь польскими вычурными словами, но это не всегда ему удавалось.
Давняя привычка вертеться поближе к польской шляхте, угождать ей, стараясь
подняться по служебной лестнице хотя бы на малую ступеньку, все время
подталкивала его, заставляла подражать знати даже в разговоре.
Он посмотрел на сына и, глубоко вздохнув, прервал тяжелую паузу. Ему
показалось, что в это мгновение, как и в Корсуне, возле моста, что-то
совсем новое появилось в выражении глаз сына, который внимательно смотрел
на него, стараясь разгадать, что же произошло. Это было сыновнее
противодействие отцовской воле. Неужели в стычках с собственным сыном, а
может быть, и... в борьбе придется добиваться своего? Чего же именно? -
мучил и другой вопрос. А может, его юный сын озабочен тем, как помочь
отцу!.. Это был бы настоящий Богдан!
- Не боишься, Зиновий, что твоего отца шляхтичи подвергнут баниции,
отберут Субботов, выгонят из этого вот дома? - спросил Хмельницкий,
которому очень хотелось назвать мальчика Богданом...
- Перестань, зачем ты говоришь об этом ребенку, пугаешь нас? -
вмешалась Матрена.
- А я, мама, ничего не боюсь! Лишь бы только батя... не унижался перед
ними. Я... все равно в казаки пойду!..
Хмельницкий лежал на диване, подложив руки под голову, которая,
казалось ему, начинала глупеть от "хорошей жизни" на границе.
- В казаки? - спокойным тоном переспросил отец.
Но за внешним равнодушием скрывалась борьба чувств, тревога за сына. И
все-таки он любовался мальчишечьим, зардевшимся, как у девушки, лицом,
глазами, в которых светилась решимость.
- Разыщу Мартынка и уйду с ним. И мы не пощадим ни подстаросту, ни
самого старосту! - немного подумав, продолжал Зиновий.
Отец порывисто вскочил с дивана. Но не набросился на сына, как боялась
Матрена, а, опустив голову, мрачный, подошел к открытому окну. Из-за
деревьев старого сада, из-за ив, росших на меже возле реки, поднималось
солнце. Хмельницкому уже надо было собираться на завтрак к пану старосте.
Он медленно повернулся и, не глядя ни на кого, не приказал, а скорее
посоветовал сыну, как взрослому:
- Об этом... чтобы ни я больше не слыхал от тебя и никто другой... Да и
выбрось из головы такие мысли, Зиновий! Сам бог велел повиноваться
родителям, особенно когда детский ум направлен не туда, куда следует. Мы
не последние люди в этом мире, чтобы нам были заказаны пути к лучшей
жизни... Учиться пойдешь, Зиновий, ты не какой-нибудь Мартынко. Пускай он
казакует... У старосты сейчас гостит сам воевода русинский, егомость пан
Станислав Жолкевский...
- Мама, это тот, что в медном быке сжег Наливайко? - с детской
наивностью и в то же время с юношеским задором спросил Богдан.
- Да, сынок, - поспешил ответить отец, сдерживая нарастающий гнев. -
Тот самый Станислав Жолкевский, который образцово, нужно сказать, служит
государству и порой, наперекор своим человеческим чувствам, должен снимать
головы негодяям бунтарям, поднявшимся против короля. Так устанавливается
государственный порядок, Зиновий-Богдан! Когда вырастешь - поймешь... Я
тоже душой понимаю того слепого казака, который смело отомстил за свои
выжженные глаза, за измену, противную человеческой чести. Но ты проявляешь
лишь недостойную жалость, а не здравый смысл государственного служащего.
Я-то по милости польского правительства занимаю должность коронного
урядника и владею хутором! Так как же я могу сочувствовать преступнику,
который среди белого дня разлучил с жизнью полковника коронных войск?..
Это ты должен запомнить, Зиновий. "Пойду в казаки..." - Хмельницкий
болезненно засмеялся. - А всегда ли будут казаки? Ведь правительство может
отменить государственные реестры. Те же, которые, очутившись вне реестра,
уйдут за Пороги, тем самым поставят себя вне закона...
- А кто выдумывает такие законы? - спросил сын.
- Как это - кто? Государство, король, сенаторы, воеводы, старосты... А
ты как же думал?
- А казаки?
- Одним словом... учиться пойдешь, Зиновий, - прервал Хмельницкий
разговор и задумался. Потом обратился к жене, будто бы здесь и не
присутствовал сын, будто и не пришлось с ним вести такой неприятный
разговор: - Посоветуй, Матрена, как мне держать себя, выслушивая обвинения
подстаросты из уст пана Даниловича? Ведь я служу у них, у меня семья... А
ты знаешь, как он недолюбливает меня.
- Нужно вначале выслушать суд их нечестивый... и достойно ответить. Не
бойся, Михайло, сказать панам, что украинский народ бунтует не от
роскошной жизни. Полковника Заблуду, мол, задушил тот казак, которому он
выжег глаза. А следовало ли такому полковнику шататься среди казаков, да
еще и где, на границе с ничейной землей - в Чигирине?! Скажи еще этим
государственным мужам, что православные люди не позволят превратить себя в
католиков. Они будут защищаться и от католичества и от магометанства.
Посоветуй шляхтичам не озлоблять люден на их же собственной земле, не
забирать у них последний кусок хлеба, не убивать из-за каких-то там
мостов, не разрешать всякому ничтожному шляхтичу превращать их в вечных
батраков. В сердце каждого человека есть не только любовь к богу, но и к
родному краю.
- Бог с тобой, Матрена, что ты советуешь мне, опомнись! Я ведь -
государственный служащий.
- А разве я говорю не о государственных делах? Если уж и в самом деле
выгонят или, как оно там у них называется, банитуют, так что же - поедем в
другие города и села; может, попадем к таким же православным, как и мы, к
русским людям. В городах и селах только об этом и говорят: мы одной матери
дети, одной христианской веры!.. Да с твоими способностями разве такое
место будешь занимать в православном государстве!.. Вспомни, как служил ты
им, а заработал... баницию.
Матрена не замечала, как по ее щекам текли крупные слезы, и не вытирала
их. Изумленный мальчик любовался своей матерью.
- Вот так и скажите им, батя... - будто приказал он, ободренный, а не
опечаленный материнскими слезами.
Хмельницкий точно язык проглотил, повернулся и молча вышел из дома.
Немного постоял на крыльце, ожидая, пока казак подведет к нему давно
оседланного коня, и, не оглянувшись на дом, быстро вскочил в седло и
поскакал со двора. "Разве ведаешь, как обернется судьба от одного
какого-нибудь слова, твоего или чужого", - вертелось у него в голове. А
слезы, оросившие лицо Матрены, казалось, проникали в самое его сердце.
Холодные, но... искренние!
Одолеваемый тревожными мыслями, гетман Станислав Жолкевский рано
поднялся с постели. Чудесное утро манило его на воздух. Спартанская жизнь
воина, которую он вел в течение примерно трех десятков лет, приучила его к
боям в открытой степи и в лесах, к отдыху в седле, на боевом коне. Перины
любимой дочери были слишком жарки для не постаревшего еще гетмана. Он
плохо спал и с радостью вышел в сад, чтобы на приволье встретить летний
день. Дорожка привела его на высокий берег реки Трубеж. Он постоял
немного, рассматривая новые постройки казаков и мещан, выросшие на
противоположном берегу реки. Город разрастался, несмотря на такую
неустойчивую жизнь всего края.
Он но слышал, как сзади подошла, словно подкралась, и стала рядом дочь
и хозяйка Софья. Очевидно, и она залюбовалась рекой, полями, озаренными
лучами восходящего солнца, похожего на огромный диск. Должно быть, она
невольно ахнула или воскликнула от восхищения. Жолкевский резко обернулся,
запахивая полы халата.
- О-о! С добрым утром, моя зорька... Наверное, я разбудил госпожу
хозяйку своей бессонной старческой возней? Беспокойный гость!..
- И совсем нет, мой беспокойный папуся, - ответила Софья, как
избалованный ребенок подставляя ему щеку для поцелуя. - Вижу, пан гетман и
в гостях похищает у дочери любимого отца. Пусть он отбросит в сторону
военные заботы и хотя сегодня даст мне полностью ощутить радость встречи.
Она прижалась к отцу, как делала это в детские годы, взяла его под руку
и повела, поддерживая, когда он становился на поврежденную ногу.
Жолкевский с удовольствием шел по саду рядом с дочерью, испытывая истинное
наслаждение от утренней прогулки.
- Вчера приехал из Чигирина наш Михась Хмельницкий. Пан Ян пригласил
его сегодня для беседы, - произнес Жолкевский, словно продолжая начатый в
мыслях разговор.
Софья почувствовала, что краснеет, но решительно справилась со своим
невольным волнением, вызванным воспоминанием о далеком прошлом.
Разумеется, надо было что-то ответить отцу, но в этот момент она не
находила слов. Да и что можно сказать в ответ на такое обычное сообщение,
что из далекого пограничного местечка прибыл урядник, бывший любимый
служащий отца? И она промолчала.
- Не забрать ли мне его снова в Жолкву? Твой муж недооценивает такого
верного и разумного слугу...
- Но ведь пан Янек, папуся, наделил его землей и хутором возле
Чигирина, - овладев собой, возразила Софья, как всегда, имея в виду
интересы Хмельницкого. - Папочка всегда так хорошо относился к пану
Хмельницкому, желал ему добра. Этот урядник, наверное, до сих пор
добивается восстановления его утерянной родословной урожденного шляхтича.
Ты бы лучше помог ему в этом. Хорошо, мой любимый папуся?
Жолкевский, улыбаясь, посмотрел на дочь. Она не смутилась, хотя и
поняла, что он имел в виду, выдержала этот многозначительный взгляд, не
моргнув глазом, и как бы в ответ на него с упреком произнесла:
- В прошлом легкомысленная, Софья, да будет известно милому папочке,
родила уже пану воеводе внука Стася и не жалуется на холодные супружеские
отношения с паном Янеком. Но этот злюка пан воевода является моим отцом, а
годы образумили его дочурку настолько, что она заботится о спокойствии ее
любимого папочки...
Не понимая, чего добивается дочь, делающая такие сложные ходы,
Жолкевский громко засмеялся.
- Дзенькую бардзо кохану цуречку [очень благодарю любимую дочурку
(польск.)] за заботу, но почему она связывает ее с судьбой Хмельницкого,
слово чести, понять не могу, - произнес гетман, пожимая плечами. - Ты,
Софья, права, стареет твой отец...
И он снова засмеялся, шагая по дорожке рядом с дочерью, которая даже
глаза опустила, будто решившись на откровенное признание.
- Почему я связываю... папуся никак не поймет?.. - переспросила она, и
в ее голосе зазвучали нотки искренней женской тревоги. - Мы живем среди
людей, которые, точно по завету предков, являются врагами шляхты.
Государственные советники взяли в свои руки только меч, с помощью которого
как-то поддерживают порядок во взаимоотношениях шляхтичей и хлопов. Это,
безусловно, испытанный способ... Но второй солоницкой победы не будет, это
уж не под силу моему пожилому папочке. Коронные кондиции [здесь - условия,
положения, то есть положения Короны, правительства] на восточной и
западной, на южной и северной границах осложнились. Даже коронные
жолнеры...
- Любимая дочь мне пророчит...
- Совсем не пророчит, просто к слову пришлось.
- А пан Хмельницкий?
- Пан Хмельницкий со своим собственным хутором и со шляхетским гербом
на той же границе был бы больше полезен пану воеводе и гетману, нежели
хлоп Хмельницкий в Жолкве, если он не сотник или какой-нибудь... кошевой
разгульных казаков.
Она повернулась и ушла, опустив голову, сдерживая волнение. Жолкевский,
пораженный словами дочери, стоял как вкопанный. Действительно, такой
победы, как у Солониц, теперь ни ему, ни его младшим преемникам больше не
видать. Неизбежна война с Москвой, на которую гетман возлагает большие
надежды, чтобы вернуть благосклонность короля и занять в Речи Посполитой
достойное место. Вести такую войну, - дочь совершенно права! - вести такую
войну, когда за спиной ненадежный тыл с обозленными хлопами, не говоря уже
о том, что казаки и жолнеры из "одного теста, - нужно очень осмотрительно.
А Софье еще известно не все, что произошло в Чигирине. Там назревает
казачий бунт, который поддерживают вооруженные банды, примкнувшие к
Болотникову. Это казацкое движение поддерживает и сам так называемый
побратим Наливайко, убежавший от законного возмездия Ивашка Болотников со
своей двадцатитысячной армией вооруженных боярских хлопов...
Жолкевский тревожно оглянулся, хотел было окликнуть дочь, поблагодарить
ее за совет, за суждения, так кстати высказанные. По дорожке ему навстречу
уже шли зять и дочь, нежно взявшись за руки, словно молодожены.
Как и вчера, на крыльце господского дома Хмельницкого встретил старик
маршалок, сопровождаемый казачком старосты. Так же приветливо
поздоровались, пожелав друг другу здоровья. Однако маршалок торопился.
- Пан староста велел немедленно просить пана Хмельницкого в покои
егомости. Этот казачок проводит вас.
В разных углах просторного кабинета старосты сидели три государственных
мужа и единственная женщина - хозяйка дома. Мужчины, видимо, горячо
спорили, обсуждая государственные дела, об этом можно было судить по их
раскрасневшимся лицам. А может быть, говорил один Жолкевский, а остальные
слушали и нервничали. Хмельницкому же казалось, что комната была заполнена
одной лишь пани Софьей. Одетая в роскошное летнее платье, она сидела рядом
со своим мужем, паном Даниловичем, и приветливо улыбнулась Михайлу
Хмельницкому, но как только он вошел, тотчас удалилась из кабинета в
боковую дверь. И в кабинете сразу будто оборвалась жизнь. Государственные
мужи молчали, словно приготовились слушать, что скажет он в свое
оправдание. Хмельницкий был вынужден еще раз поклониться шляхтичам.
- Нижайше кланяюсь вельможным вашмостям, достопочтенным панам. Прошу
прощения, я явился ко времени, указанному мне паном маршалком... А пан
староста уже посылал за мной?
Пан Данилович поднялся с кресла и хотя не улыбался, как вчера, но
любезно пригласил урядника к столу, даже указал на стул, разрешая сесть в
присутствии таких господ.
- Пан Хмельницкий прибыл вовремя, прошу садиться... Егомость вельможный
пан гетман любезно познакомил нас с содержанием его вчерашней беседы с
паном урядником. Но я получил еще и письмо из Чигирина от корсунского
подстаросты, который иначе освещает происшедшие в Чигирине события. Прошу
пана Хмельницкого еще раз подробнее изложить, что там произошло, чтобы мы
могли выяснить истинную картину этого события. Пан урядник ставит на карту
честь преданного слуги егомости пана воеводы и гетмана...
Садясь в кресло, Хмельницкий услышал, как рядом с ним зазвенели шпоры
гетмана. Жолкевский, сидевший у окна, встал и, направляясь к столу,
подошел сзади к Хмельницкому и положил руку ему на плечо. Звон его шпор
оборвался. Хмельницкий понял, что тот его взял под защиту и все
происходящее в кабинете разрешится значительно проще, чем ему казалось. Он
насторожился, ибо знал, что Жолкевский собирается обратиться к нему.
И действительно, Жолкевский все тем же властным, не терпящим
возражений, но в то же время доброжелательным тоном заговорил, пересыпая
свою речь латинскими словами:
- Я всегда считал Михася Хмельницкого честным, достойным шляхетской
чести человеком. Хотелось бы еще раз послушать его рассказ, и уже не как
instigator [жалобщик (лат.)], а как clientes [соучастник (лат.)] общего с
нами государственного дела, порядка и покоя на границе Речи Посполитой, а
также в сердце ее, в столице Варшаве. Прошу, пан Хмельницкий. - Жолкевский
отошел от Хмельницкого и сел напротив него, рядом со старостой
Даниловичем, чтобы не только слушать урядника, но и видеть, искренен ли
он.
- Егомость вельможный мой пан, русинский воевода хорошо знает своего
слугу. Служил я ему верой и правдой, служил, как подобает честному
человеку. Я не ведаю, о чем докладывает наш подстароста, но думаю, что это
к лучшему.
- Пан Хмельницкий правильно рассуждает, - отозвался сидевший позади
него Стефан Хмелевский. И это прозвучало для Хмельницкого так неожиданно,
что он даже вздрогнул, потом повернул свое кресло, чтобы не сидеть спиной
к этому доброжелательному, как показалось уряднику, шляхтичу.
- Так, прошу прощения у ясновельможных панов, думаю, что это к лучшему.
Егомость наш староста сможет по достоинству оценить мой правдивый доклад,
как и сообщение пана подстаросты. С разрешения ваших милостей начну с
трагических событий прошедшего воскресенья. Пан полковник, путешествуя по
Украине с целью выявить и наказать казаков, принимавших участие в
прошлогоднем морском походе на Варну или, может быть, еще за что-нибудь,
раструбил об этом по всему прикордонью. А там столько бродит бездельников,
выписанных из реестра казаков и, прошу прощения, наливайковских
ребелизантов... Вполне понятно, слепой кобзарь искал случая, чтобы
отомстить пану полковнику за свои выжженные им глаза, а зрячие
наливайковские головорезы помогали ему в этом. Пан полковник был
неосторожен и в ответ на мои предостережения только злился и поступал им
наперекор... Вот так и совершилось это преступление. Я, как представитель
власти в этой местности, заключил преступника в темницу и направил гонца к
пану подстаросте, гостившему в это время в Черкассах, с донесением и с
просьбой выслать судебного представителя. Но на следующий день оттуда
срочно прибыл пан подпоручик Самойло Лащ. Этот молодой человек грубо
обругал меня при людях, снял мою охрану и приказал перенести тело
покойника в православный храм божий, при этом избив батюшку - настоятеля
церкви. Прошу вельможных панов самих судить, есть ли законность и
справедливость в действиях этого подпоручика, приехавшего вершить суд и
расправу. Я лично не увидел в них ни законности, ни ума. Жители Чигирина,
православные люди, ища защиты, стали осуждать меня, как представителя
власти. А пьяный Лащ начал судебную расправу с того, что, как татарин,
вырвал из рук отца его дочь, да еще и сжег дом. Как в таком случае должен
был поступить урядник староства? Тушить пожар, который угрожал гибелью
городу, словно подвергшемуся нападению крымских татар, или пристыдить пана
подпоручика, отобрать у него невинную девушку и передать ее родителям? В
это время как раз и приехал пан подстароста. И он, вместо того чтобы
посоветоваться со мной, тоже грубо обругал меня, оскорбительно обозвал
наливайковцем и выгнал из управления староством. Да еще и баницией угрожал
мне на прощание... Пьянством и незаконной пацификацией помутили разум
свой, да еще и стали угрожать чигиринцам закрытием православной церкви. А
ведь это же граница нашего государства!..
Хмельницкий умолк, но и всесильные вельможи тоже сидели, сомкнув уста.
В этот момент он вспомнил свой разговор с женой перед отъездом на этот
"суд нечестивый", вспомнил и ее советы. Какая-то неизвестная дотоле отвага
вселилась в него, теплом и трепетом наполняя его душу. "Разве такое место
будешь занимать в православном государстве!..", "Одной матери..." От этих
мыслей его бросило в жар, даже пот выступил на лбу. А в это время гетман
тяжело поднялся с кресла, прошел мимо Хмельницкого, повернулся и снова
стал где-то позади него. Молчание нарушил Стефан Хмелевский:
- Мне кажется, что пан Хмельницкий, поступил правильно, приехав за
советом к пану старосте. Этого родственника уважаемой пани Ружинской,
Самойла Лаща, я встречал как-то у пана Струся... Далеко пойдет молодой
шляхтич...
- Но каким образом этот мальчишка попал в пограничные украинские земли,
кто поручил ему осуществлять там политику Короны? - спросил Жолкевский,
поворачивая к Даниловичу свою седую, аккуратно подстриженную голову.
- Этот шляхтич и впрямь слишком молод, но у него есть охранная
королевская грамота, раздобытая для него уважаемой пани Ружинской якобы
для охраны их имения и покоя. Из Корсуня мне сообщили, что он поехал в
Черкассы, а оттуда в Млиево, где натворил много безобразий по молодости
своей... Вот и все, что мне известно о нем, вашмость гетман...
- Отозвать! И немедленно, пан староста! В Млиеве насиловал почтенных
женщин, в Чигирине, прошу панов, как басурман, вырвал из рук отца девицу и
своими бесчинствами причинил вред Короне куда больше, чем Наливайко. И это
на границе нашего королевства, где и без того неспокойно... Так и жди
бунта посполитых; раз молодой шляхтич начал per ambitionem [с амбиции
(лат.)], то на этом он не остановится, может слишком далеко зайти impune
[безнаказанно (лат.)] в своих бесчинствах... Немедленно отозвать этого...
беспутного шляхтича!
- Будет исполнено, вашмость пан воевода. Немедленно отправлю за ним
отряд жолнеров... - решительно и покорно, как подобает старосте и зятю,
ответил Данилович.
- Что же касается реляции корсунского подстаросты, прошу панов, - снова
произнес Жолкевский, - думаю, что это ход конем, ход конем незадачливого
шахматиста в надежде выиграть дело, semotis arbitris [уничтожив свидетелей
(лат.)] незаконных действий, унижающих достоинство шляхтича. Посылай, пан
староста, гонцов, да... и пора уже завтраком угостить гостей.
После такого решения грозного властелина на устах всех присутствующих,
кроме разве Хмельницкого, появилась улыбка облегчения. Михайло сообразил,
что его хозяева познакомились с сообщениями из Чигирина и, наверное, уже
посоветовались, поэтому он был с ними искренен, но и... осторожен.
Данилович тоже поднялся и подошел к столу. На какое-то мгновение
задумался, беря документ со стола. Потом снова положил его на стол и
обратился к Хмельницкому:
- Егомость вельможный пан воевода и я, как староста в подвластном ему
воеводстве, читали чигиринскую реляцию, слушали пана Хмельницкого и пришли
к единому мнению: назначить пана Михайла Хмельницкого моим подстаростой в
Чигиринском старостве, повелев ему учинить суровый суд, руководствуясь
законами Речи Посполитой, разыскав преступников и казнив их. Найти тело
покойника...
- Следует ли злить людей, пан староста? - произнес тихо Хмелевский.
- Мудрый совет, - согласился Жолкевский. - Покойник не принадлежал к
потомственным шляхтичам. Такому лучше числиться в списках мучеников за
Корону, нежели живым позорить ее. Наш новый чигиринский "подстароста
возьмет с собой из Корсуня пана ксендза, служителей клира римской церкви и
устроит торжественные поминки по покойнику... Не так ли, пан Хмельницкий?
Ведь, наверное, в душе исповедуешь ту же веру, хотя и считаешься
схизматиком? [схизматик - вероотступник]
- Понятно, вашмость вельможный пан воевода, каждый человек должен
веровать... - ответил Хмельницкий, ошеломленный таким неожиданным решением
высокопоставленных мужей. Растерянность или, может быть, желание не
упустить эту свою победу на какое-то мгновение лишили его способности
здраво рассуждать, достойно отвечать на вопросы и замечания шляхтичей. Он
стоял, склонив голову, и единственно на что был способен - со всем
соглашаться.
- Я слыхал, что у тебя есть сын-подросток. Пусть приезжает во Львов
учиться в иезуитской школе. Пан Хмелевский тоже хочет послать во Львов
своего единственного сына, хотя и в Остроге есть знаменитая острожская
коллегия...
- С радостью, с радостью, вашмость...
В кабинет стремительно вошла сияющая пани Софья, приветливо улыбнулась
Хмельницкому и, взяв под руку отца, пригласила гостей к завтраку.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПОБРАТИМЫ
Славная традиция побратимства зародилась у нас еще в седую старину и
прошла сквозь века, не раз скрепленная кровью. Из поколения в поколение
переходила идея побратимства, передавалась потомкам как незыблемый завет,
как народная клятва!
Маленького Мартынка никто не учил тому, что необходимо уважать этот
благородный древний обычай. Он просто впитал в себя это высокое чувство и
любовь к народу вместе с молоком матери. В их двор в Субботове часто
заходили вооруженные люди, казаки. Мальчика не удивляло, что его мама
разговаривала с казаками наравне с отцом, - так у них было заведено с
давних пор. Когда однажды вооруженный отец взял на руки Мартынка и мальчик
потянулся к эфесу сабли, тогда именно мать, а не отец, сказала ему:
- Вырастешь, Мартынку, - казаком станешь. Да такую ли саблю прицепишь!
Саблю самого Наливайко, побратимскую...
И Мартынко верил, что так и будет, что, когда он вырастет, обязательно
прицепит к своему поясу побратимскую саблю. Еще в раннем детстве мать
разрешила ему стать поводырем слепых кобзарей. Ведь они здесь, недалеко,
совсем рядом с домом. К тому же кобзари - солидные, почтенные люди.
Вырастая, мальчик привыкал к тому, что казаки с уважением называли его
мать "наливайковской казачкой Мелашкой", а его, Мартынка, - сыном "казачки
Мелашки, жены Семена Пушкаря".
Когда он стал поводырем, просил, чтобы его называли Пушкаренко.
Мартынко любил свою мать, о ее участии в казацких походах много слышал от
покойного дедушки, но собственными глазами вооруженным видел только отца,
гордился им и по-детски завидовал ему. Когда же услыхал, как в его
присутствии отец советовал кобзарям поднимать людей на помощь Болотникову
- побратиму Наливайко, а мать полностью поддержала его, Мартынко решил
обязательно стать таким, как отец.
Во время чигиринских событий отца Мартынка не было дома. Уже два года
он находился за Путивлем, как говорили ему мама и бабушка. Но желание быть
таким, как отец, не покидало мальчика. По его представлениям, отец вместе
с Болотниковым делал что-то героическое. И он охотно согласился помочь
слепому дяде Богуну разыскать полковника Заблуду.
- Вот тогда-то ты станешь таким, как твой отец, Мартынко Пушкаренко, -
прошептал Богун и погладил жесткие волосы мальчика...
Много длинных, извилистых дорог исходили по Украине Мартынко вместе с
Богуном, скрываясь от шляхетского суда и кары за убийство полковника в
Чигирине. У казака Джулая, или, как он значился еще недавно в полковом
реестре, Прокофия Джеджалия, была большая хата за околицей села
Веремеевки, а также сенокос, простиравшийся к старому руслу Днепра, и сад.
Приехал он на Украину с Дона. Семья у него состояла из жены Марины,
уроженки Веремеевки, и тещи. Именно крестьянка Марина и привязала донца к
Днепру. Несколько месяцев тому назад она родила ему крупного мальчика,
которому веремеевский поп дал странное имя - Филон. Сперва отцу
показалось, что батюшка умышленно дал такое имя его ребенку: казаков,
выписанных из реестра, попы недолюбливали. Но когда благодаря хорошему
уходу ребенок окреп, родители уже сами с гордостью говорили:
- Вот это наш Филонько!
Семью Богуна они охотно приняли в свой дом. Лукию заставили отлежаться,
а ребенка положили в одну люльку с Филоном. Но кобзаря труднее было скрыть
от людей, хотя хутор Джулая и стоял на отшибе.
Однажды вечером, когда пошла третья неделя с той поры, как беженцы
поселились в Веремеевке, хозяин, вернувшись из села, повел кобзаря
прогуляться в темный густой сад. Тихий, теплый вечер, пение птиц на лугу
взволновали Богуна. Все эти дни ему приходилось отсиживаться в хате или в
сарае, а на прогулки по двору выходить только ночью, когда не было
поблизости посторонних людей. Ежедневно родственники Богуна прислушивались
к разговорам в селе, стараясь разузнать - не напали ли пацификаторы на
след Богуна. Хотя жители Левобережья чувствовали себя свободнее, чем
чигиринцы, но, чтобы спасти жизнь слепого кобзаря, и они должны были
соблюдать предосторожность.
- Прослышал я, пан Федор, - сказал Джулай, сдерживая свой сильный
голос, - что в Чигирин войск наехало видимо-невидимо. Поговаривают, что
ваш Михайло Хмельницкий вернулся от старосты Даниловича уже
подстаростой...
- Подстаростой? А его ж должны были банитовать... - удивился Богун.
Джулай весело свистнул.
- Не те времена теперь, пан Федор. Из Запорожья дошел сюда слух, что
казаки на чайках снова нагрянули в устье Дуная. А где-то коронные жолнеры
взбунтовались из-за того, что им не выплатили содержания.
- И что же Хмельницкий, пан Прокофий? Не слышал, как он управлять
собирается - по-человечески или так же, как и шляхтичи, притеснять людей
будет? А ведь вместе с ними была и казачка Мелашка, мать Мартынка...
Наверное, и с нее сняли баницию, не слыхал ли?
- Нет. Ходят слухи, что пан подстароста пока без семьи вернулся в
Чигирин, только с войсками. Жена его будто бы осталась в Переяславе, у
своей матери.
Богун нащупал локоть собеседника и крепко сжал его.
- Нужно мне, пан Прокофий, уходить... Пойду я в Переяслав, сына к
матери отведу...
- Погоди, погоди, - придержал Джулай кобзаря. - Я еще не все рассказал.
- А что же еще? - насторожился Богун.
- От Болотникова пришел один раненый, наш казак... тоже выписанный из
реестра. Просят наших людей помочь им... - сказал он и умолк.
Богун слегка толкнул Джулая, поторапливая его:
- Ну-ну, и что же люди говорят?
- Люди помалкивают, пан Федор. Поэтому нужно разбудить их души горячим
словом.
- Так, так. Это верно. Человеческую душу нельзя усыплять. Ведь не все,
подобно Хмельницкому, становятся подстаростами.
На скотном дворе Мартынко возился со скотиной, перекликаясь с хозяйкой
и женой Богуна. Возле хаты слышался детский смех: женщины, видимо, играли
с мальчуганом.
- Значит, буду собираться в путь-дорогу, пан Прокофий. Нужно идти.
- В Переяслав? - спросил Джулай.
- Не знаю. Скорее всего нет. Пройдусь по селам и городам Левобережья,
расскажу людям правду, а там - может, бог поможет - и в Путивль доберусь.
Жить нужно, пан Прокофий, Филону и Ванюшке должны мы проложить дорогу в
жизнь! Пойду!
- Когда же провожать?
- Завтра на рассвете. Спасибо тебе, браток... Как у родных, оставлю у
вас Лукию и Ванюшку. Увидимся ли еще? Да я... - И Богун умолк, долго
подбирая слова, зная, что хозяин ждет их от него. - Думаю, что нас
все-таки больше, нежели шляхтичей. Как-нибудь проживу среди людей и уцелею
до прихода лучших дней.
Мартынко охотно отправился в путь вместе с Богуном. В летнюю пору
путешествовать было довольно просто. Частенько широкая степь служила им
пристанищем на ночь, а стог сена - мягкой и теплой постелью. Голодать им
не приходилось - кругом были свои, трудящиеся люди. От села к селу, от
хутора к хутору шли они, по Украине, направляясь на север. Потом
присоединились к группе вооруженных людей, державших путь на Путивль, и
вместе с ними стали пробиваться к Болотникову. У Мартынка замирало сердце
при мысли о том, что он вскоре увидит своего отца...
Семен Пушкарь ушел с донцами сажать на московский престол какого-то
царевича Димитрия. Немало ему пришлось пережить. Порой он спрашивал себя:
"Не пора ли уже и домой вернуться?.." Но только спрашивал, а ответить не
мог. Еще тогда, когда женился на Мелашке, хорошо знал, какой пылкой
любовью горело ее сердце к Северину Наливайко. Мелашка без колебаний
согласилась выйти за него замуж. Но... искренне и чистосердечно
предупредила, что хоть будет верной ему женой и, если позволит здоровье, с
радостью родит ребенка, чтобы украсить семейную жизнь... но не знает -
сможет ли заставить свое сердце полюбить еще раз.
- Будем ждать, Семенушка, и надеяться. Заживут старые раны, забудутся
прежние мечты, родятся новые... - говорила она ему, стоя на берегу
Тясьмина", когда они возвращались из Запорожской Сечи.
И Семен решил ждать. Он старался как можно меньше мозолить глаза
Мелашке. Она станет ожидать его из похода, беспокоится о нем. А он будет
счастлив и этим. И теперь, на севере, когда прибывшие из его местности
казаки передавали, как Мелашка со слезами на глазах велела кланяться ему,
даже ради этого приходила с сыном в Боровицу, и как она тяжело вздыхала,
провожая их, будто своего Семена, он чувствовал себя самым счастливым
человеком на свете. В Путивле он слушал речь царевича, обращенную к
народу, видел юношеские слезы на его щеках и вместе с боярскими
крепостными и донскими казаками сопровождал в Москву молодую царицу
Марину, дочь польского магната, воеводы Сандомирского. Димитрий тогда
пообещал совсем отменить крепостные законы Бориса Годунова и для начала
издал государственный приказ боярским стольникам и воеводам, чтобы
путивлян и крестьян Комарницкой волости на десять лет освободить от
всяческих податей.
Но тогда царевич Димитрий не удержался на московском троне. Сначала
прошел слух, что он, спасаясь от подосланных злодеев царя Василия
Шуйского, выскочил из окна палаты, сломал себе ногу и погиб. Потом он
снова появился не то в Чернигове, не то в Путивле, поддерживаемый холопами
и крепостными. Как раз в это время вернулся из турецкой неволи бывший
холоп князя Телятевского, боевой казак народных войск Северина Наливайко
Иван Болотников. С появлением нового мстителя Ивашки Болотникова снова,
восстала беднота на юге России против боярской кривды. Несомненные успехи
Болотникова в боях с боярской ратью, начиная с Комарницкой волости,
приумножили славу его имени и придали новые силы всему народному движению.
Именно тогда Семен Пушкарь с другими украинскими казаками снова прибыл
в Путивль и участвовал в боях под Кромами и Ельцом вместе с Иваном - этим
народным вожаком, которому настолько пришелся по душе, что стал одним из
ближайших его есаулов. Часто накануне боя с боярским войском, после
окончания совета атаманов, Болотников задерживал Семена и наедине с ним
обсуждал самые сложные вопросы. Во время таких встреч Иван вспоминал о
своем побратимстве со степным орлом Наливайко. Разговорившись однажды,
накануне боя под Москвой, на реке Пахре, Семен признался Болотникову:
- А знаешь, брат, Мелашка, эта горлица дивчина, как ты ее называешь, и
есть моя жена...
- Мелашка? Перекрестись, Семен, это тебя околдовали, - не поверил ему
Иван, зная, как любила эта девушка Северина Наливайко.
Семен смеялся так, что за живот хватался. Он гордился тем, что его жена
такая мужественная казачка.
- Крестом, Ивашка, монахи с пьяных глаз чертей разгоняют, - смеясь,
говорил он. - А от Мелашки, внучки деда Уласа, у меня растет сын Мартынко,
казаком будет...
И уже у костра ночью рассказал ему, в какой критический момент он
встретился с Мелашкой, как стал запорожским казаком, полюбил ее, испытав с
нею радость супружеского счастья.
- Она не клялась мне в любви, признавшись, что любовь к единственному в
мире человеку на всю жизнь останется в ее сердце. Но в том, что будет мне
верной женой, матерью моего ребенка, что будет уважать как друга, - в
этом, брат Ивашка, поклялась мне горлица. Люблю ее за правдивость, за
душевную чистоту, верю, что в разлуке она еще больше привязывается ко мне,
и надеюсь на ее любовь. Это она первая сказала мне: "Иди, Семен. Русские
люди свою жизнь отдавали, помогая нам отбиваться от хищных шляхтичей!.."
Тяжелыми были, а чем дальше, тем еще тяжелее становились битвы под
Москвой. Войска Болотникова с боями приблизились к столице и окружили ее
полукольцом. Отступив от гнилой речушки Пахры, где впервые потерпели
поражение от войск Шуйского, они подошли к Коломенскому.
Вот так, протоптавшись с поздней осени, они и всю весну простояли, -
людям стала надоедать такая неопределенность. Князь Телятевский и другие
бояре присоединились было к Болотникову, стремясь посадить на московский
престол царевича Димитрия. Они советовали со всех сторон окружить войска
Шуйского в Москве, опираясь на ратников Ляпунова, двигавшихся с севера и
востока, и Истомы Пашкова, поддерживавшего их с юга. И вдруг, точно
молния, пронеслась среди войск Болотникова тревожная весть: Ляпунов со
своими войсками перешел на сторону Шуйского, предательски нанеся удар по
нашему флангу...
Болотников направил гонца к командиру своих отрядов князю Телятевскому,
желая выяснить истинное положение дел. И тот подтвердил известие об измене
Ляпунова, уведомив при этом, что и Истома Пашков принимал послов царя
Василия.
Еще большая тревога охватила восставших, когда командир рязанских
отрядов Тимоха, стоявший на правом фланге, сообщил, что осажденные войска
Шуйского начали наступление именно на том участке, где стояли полки Истомы
Пашкова, который, не приняв боя, отвел свои отряды южнее. Тимохе пришлось
перебросить свои войска на правый фланг... Там завязался жестокий бой.
Если бы в это время не подоспели свежие войска украинских казаков,
возглавляемых атаманом Яцком из Остра, силы Шуйского прорвались бы в тыл
народного ополчения.
Болотников срочно созвал совет атаманов, поручив князю Телятевскому
нести бдительную охрану. Утомленные боями и непогодой, собрались в избушке
атаманы комарничан, кромлян, туляков. От украинских казаков, вместе с
атаманами коломенской когорты Болотникова, пришел на совет и Семен
Пушкарь. Почти последними явились рязанец Тимоха и Яцко. У рязанца была
забинтована голова, а у Яцка подвязана на башлыке левая рука. Яцко был
здесь впервые, да и то в качестве гостя. Окинув беззаботным взглядом
собравшихся, он произнес:
- Добрый вечер вам, братья воины! Ибо с днем сущим нас приветствовала
уже рать московского боярина царя Шуйского. Прими, брат Иван Саевич, и наш
небольшой дар: шесть сотен конных казаков и столько же пеших. Часть из них
идет с нами с самой Украины, а большинство - пристали к нам по дороге.
Уходят люди от Олевченко и к нам, к твоей, брат Ивашка Саевич, рати
пристают.
Болотников, раздвинув атаманов, окруживших его стол, подошел к Яцку и
стал разглядывать усатого, богатырского сложения казака, при сабле и
пистоле, с подвязанной рукой. Потом молча протянул Яцку свою правую руку и
крепко пожал его здоровую. И тут же, раскрасневшись от волнения, подался
вперед и левой рукой обнял за шею боевого казака.
- Братья!.. - воскликнул он, трижды целуясь с Яцком. - Все-таки
добрался, Яцко! Пушкарь сказывал, что ты спешишь к нам. Вовремя прибыл,
спасибо Украине...
- Еще как вовремя, Саевич, - откликнулся Тимоха. - Я, знаешь, атаман,
замахнулся из последних сил, а ударить ужо не мог... И тут выручил нас
побратим Яцко! Ах, как вовремя он нам помог!.. Рязанцы никогда не забудут
этой помощи украинцев, как раз подоспели!
Болотников восхищенно глядел на Яцка. Потом вместе с ним прошел к столу
и усадил его рядом с собой на скамью. Тимоха с увлечением рассказывал о
своевременном подходе украинцев, а лицо у него перекашивалось от боли.
Рана на голове давала себя знать. Совет уже начался, а Болотников еще и
слова не промолвил, всматриваясь в суровые лица своих боевых друзей.
Измена Ляпунова и Истомы, очевидно, поразила его. Только когда Яцко
заговорил с атаманами, Ивашка взмахнул головой, словно отгоняя от себя
тяжелые мысли, и, встретившись со спокойным взглядом Семена, улыбнулся
пересохшими губами.
Вожак крестьянского восстания пригладил рукой свою реденькую бородку и
еще раз окинул взглядом присутствующих. Решительность и в то же время
скорбь охватывала его душу. Заметив, что Семен Пушкарь и Яцко сняли свои
казацкие шапки с красными длинными шлыками, он тоже снял свой шлем,
отороченный бобровым мехом, положил его сначала на стол, а потом на
скамью.
- Ну, похоже, все собрались. С тобой, брат Яцко, я поговорю потом, не
прими за обиду. А сейчас, мужественные рыцари, поведем речь о том, почему
наша рать народная не сумела одолеть боярскую и не захватила Москву? Может
быть, пушки наши стреляли не дружно или же мокрый порох забился в их
стволы? Знать, я, ваш атаман, в ратном деле не учен, как те князья -
Воротынский да Юрий Трубецкой, которых мы изрядно побили на подступах к
Москве, и не годен водить полки. Знать, Скопин-Шуйский разгадал наши
замыслы ратные... Давайте поговорим, посоветуемся...
Военачальники Ивана Болотникова молчали, опустив головы, опираясь на
длинные, серебром да золотом кованные сабли, добытые в боях с боярами. Они
знали, что Иван Болотников принижает себя ради красного словца.
- Молчите? Значит, правду молвлю, не способны мы противостоять князьям
Шуйским? - снова спросил Болотников, гневно сверкая глазами.
Несколько атаманов приподняли головы, и среди них - стриженный под
горшок вожак рязанцев. Голова его была перевязана тряпкой ото лба к уху.
На тряпке; на виске и возле глаза, видны были пятна запекшейся крови. Он
резко повернулся, окинул взглядом присутствующих и остановил его на Яцко.
То ли сочувствовал ему, раненому, то ли ждал, что тот заговорит первым -
ведь они сюда вошли вместе, да и сражались оба в самом пекле, отбивая
натиск ратников Скопина-Шуйского, прорвавшихся сквозь брешь,
образовавшуюся из-за предательства Истомы Пашкова. И Яцко начал:
- Молчат, полагаю, не потому, пан атаман, что сплоховали. Тут ты
неправ.
- Почему же? - допытывался Болотников.
- Наверное, об этом мог бы сказать и славный атаман рязанцев Тимоха, -
издали начал Яцко, - и он, наверное, скажет. А мне следовало бы послушать.
Впрочем, я со своими казаками прошел по землям, где нет власти царей
Шуйских, и хорошо знаю, о чем помышляет народ православный.
- О чем же помышляют и толкуют там люди? Может, о наших победах и
поражениях? - с некоторым раздражением спросил Болотников. - А о царе что
гуторят?
- Ясно, гуторят и о царе. Они хотят, чтобы восстановили закон,
разрешающий уходить от панов, чтобы не принуждали быть холопами, чтобы
люди жили свободно да чтобы землю закрепили бы за ними... Вначале они
возлагали надежды на царевича Димитрия, ну, а нынче такое заварилось...
Яцко посмотрел на атаманов и развел руками. Никто из них не
откликнулся, и он продолжал:
- Ведь царевича-то этого польские воеводы, шляхетское королевство с
помощью оружия посадили на престол. На Украине люди гуторят, что шляхта и
чужеземный король посадили тогда московского царя... Пускай это останется
лишь дурной молвой, - люди все могут сказать. Но известно, что он был
зятем польского воеводы из Сандомира. А царица Марина осталась католичкой,
навезла в Кремль ксендзов, ведь это верно! Выходит - собирались превратить
русских православных людей в католиков!.. Тимоха, ну, а теперь скажи-ка
ты, - закончил Яцко, вытирая полой пот со лба.
- А вот и скажу, брат Яцко, скажу... Не об том печаль моя, Ивашка,
ватаман наш, что мы с тобой не учились ратному делу вместе со Скопиным.
Крюка-Колычев не ахти каких-рыцарских чипов добился в этих военных
боярских школах...
- Почему же ты, Тимоха, не сумел дать ему отповедь у Данилова
монастыря? - перебил рязанца Болотников.
- А потому... - повышая голос и глядя на Яцка, продолжал рязанец, -
потому, что бояре во главе со Скопиным-Шуйским знали, за что они
сражаются. И Истома их тоже понял, сам в бояре метит...
- А ты не знал, за что воюешь?.. - вскочил Болотников с места,
замахиваясь кулаком, чтобы ударить по столу. Однако он не опустил руку,
заметив, как после реплики Тимохи атаманы оживились, подняли головы.
- Не гневайся, ватаман, дай слово молвить! - повышая голос, ответил
Тимоха. - Когда я вместе с холопами вешал на воротах своего боярина, тогда
я знал, да, точно знал, честной ватаман, что поднимаюсь на борьбу против
бояр и царя Шуйского, за человеческую правду. Вот этой грудью встал
защищать тую правду. А вишь, получилось немного не так. Нашу правду, как
говорит брат Яцко, перекроили хитрые бояре да польские шляхтичи, и мы с
нее сшили царский хитон зятю польского воеводы Юрия Мнишка. Вот как
обернулась к нам наша правда...
Разгорячась, Тимоха сорвал с головы окровавленную повязку и высоко
поднял ее. Свежая кровь потекла из сабельной раны на лбу. Болотников
вскочил и, вырвав у атамана тряпку, завязал рану.
Потерявший сознание Тимоха упал на руки атаманов. Его уложили на
скамью.
- Что правда, то правда, пошили хитон... - вновь отозвался Яцко. -
Теперь царевич снова возвращается на престол, поддерживаемый всем войском.
Да... кроме наших войск, царевич, говорят, опирается еще и на силы
родственников своей царицы Марины. А ведь это те же самые сандомирские
польские магнаты. Их поддерживает польский король, гетман Жолкевский,
шляхта... Стрельцы, казаки, холопы, сражаясь за царевича, верили, что он
одержит свое слово, облегчит жизнь людей, отменит тяжелую барщину, но
теперь начинают поговаривать между собой о другом: "Тот ли это царевич
Димитрий, за которого русские люди вот уже четыре года свою кровь
проливают?"
- Что? - воскликнул Болотников. - Царевич присягу давал, я сам лично
видел его, крест ему целовал...
- Какому Димитрию крест целовал?! - воскликнули в один голос несколько
человек. - Ходят слухи, что царевича убили люди Шуйского...
- У нас тоже об этом люди поговаривают, - бросил бородач, сидевший в
углу.
- А у нас...
- Что у вас?
- Да ну их к лешему! Брешут, как водится... Мы вот тут с востока и с
юга наседаем на Шуйского, хотим отвоевать у него московский трон, передать
его законному царю, а на этот же трон зарится и польская Корона со своими
воеводами и жолнерами. Как видите, братья атаманы, мы становимся
союзниками польского короля в его войне против русского государства...
Яцко умолк, поглаживая двумя пальцами свои молодецкие усы. Атаманы
молча, исподлобья посматривали друг на друга. Болотников знал, что за
разговоры ведут между собой атаманы и рядовые ополченцы. А разве ему
самому наедине не приходили в голову такие же мысли, когда он думал о
завтрашнем дне восстания? Он возглавил людей Комарницкой волости, чтобы
идти на Москву отвоевывать право на землю, на свободный труд. А оказалось,
что он расчищает путь к престолу чужому царевичу, которого поддерживают
польские войска. Это и впрямь коварство! Князь Телятевский хитро поддержал
его, подбодрил людей... Присоединились Кромы, Елец, Рязань, Калуга, Тула,
поддержал Истома Пашков, Ляпунов прислал своих людей...
Царевича ведем на московский престол! Того самого царевича, который
является зятем польского воеводы и получает поддержку от короля
Сигизмунда. И этот король... тот самый король, который четвертовал
Наливайко!..
- Стой, атаман русской рати народной! - грозно воскликнул Болотников,
обращаясь сам к себе, расправив плечи и глядя прямо в глаза своим
помощникам. - Кто посмел бросить тень на наше святое дело? Не ты ли, Яцко,
славный остерский казак, спасший вместе со своими львами казаками от
поражения рязанцев?
- Не черню нашего дела, атаман наш, а высказываю сомнение православных
людей в отношении... царевича, - ответил Яцко, выдерживая грозный взгляд
атамана. - Мы не собирались вступать в союз с польским королем и
шляхтичами, когда шли воевать за русский престол. А царевич, получается, и
сейчас обивает пороги польских воевод...
- Нам известно, брат Яцко, что войска царевича состоят из украинских
полков и казаков Вишневецкого и Ружинского. Ведь недаром царевич скрывался
от Годунова у Вишневецкого и учился в Гоще...
- Это позор! - крикнули Яцко и Пушкарь.
Их поддержал Тимоха-рязанец и остальные присутствующие.
- Что позор, спору нет. Но ведь это и страшная правда, - спокойно
ответил Болотников. - Где же в этой правде позор, а где жизненная
необходимость - трудно мне понять. Однако ясно и то, что мы, именно мы,
братья воины, должны помогать царевичу Димитрию взойти на русский
престол... Не скрою, трудно мне разобраться... Сам я видел Димитрия,
разговаривал с ним, присягал, как законному государю... В то время вместе
со мной у государя были и казацкие старшины во главе с их гетманом, помню
- Олевченко назывался. Его сопровождали солидные старшины, вооруженные
богатыми саблями и пистолями, начиная с седоусого Топиги до... выдающегося
воина, полковника Петра Сагайдачного...
- Сагайдачный, Петро Конашевич, уже в старшинской охране у Олевченко? -
с возмущением переспросил Яцко. - Мы считали его куда умнее. Зачем
понадобилось плестись ему за Олевченко? Казак он грамотный... Во время
Ливонского похода, который возглавлял Самойло Кишка, встретились мы с ним.
Тогда, помню, наш Конашевич еще молодым сотником был...
- Погоди, Яцко, не об этом речь, - перебил его Болотников. - Мы должны
разобраться в причинах нашего опасного поражения. Вот Ляпунов будто стоял
на нашей стороне, а нынче переметнулся к Шуйскому...
- Истома Пашков тоже отправил своих послов к Шуйским, помириться с ними
хочет! - крикнул сзади Тимоха.
- Этого не может быть!
- Нет, это верно, ватаман. Во время боя, когда нам было тяжело, я
посылал к Истоме гонцов.
- Ну?
- Посмеялись над ними, с тем и вернулись. Кабы не брат Яцко со своими
казаками, проклятый князь Скопин-Шуйский был бы уже здесь, пришел бы по
нашим трупам.
И вдруг сразу все заговорили, заспорили, перебивая друг друга.
Казалось, будто никто никого и не слушал, все размахивали руками, даже
саблями. Обычно так в конце концов и вырабатывалось единое мнение.
- Хочу я всем и тебе, ватаман наш, слово молвить! - перекричал всех
Тимоха. - Верю, что ватаман наш Ивашка Саевич виделся с царевичем
Димитрием, присягал ему, - это так. И также поверил тому, что царевич
учился в вотчине Вишневецкого, опирается на украинские полки. А уверен ли
ты, Саевич, что это тот самый Димитрий, которого мы уже однажды сажали на
престол в Москве? Яцко правильно рассуждает: польские шляхтичи заодно с их
королем, а вместе с ними и украинские паны - это очень хитрое и коварное
племя. Земля слухом полна, что Борис Годунов все-таки убил царевича.
- Говорят также и о том, что он убежал, учился в Гоще...
- Пускай будет и так, - продолжал Тимоха. - Поверю и я, что наш царевич
убежал в Гощу, учился там, короновался с царицей Мариной... Девять дней
была она царицей при муже... И вот взбунтовались бояре - вольно им верить
или не верить в какого-то помазанника божьего - и согнали с престола вновь
коронованного царевича. Очевидцы уверяют, что и этого, чудом спасшегося
шляхетского зятя Димитрия бояре убили под стенами Кремля... Таким образом,
и свободы, на десятилетие дарованные гощинским царевичем Комарницкой
волости и Путивлю, ныне отменены. Если бы царевич был жив, так и
дарованные им привилегии тоже не отняли бы...
Болотников ходил между атаманами, несколько раз пытался что-то сказать,
остановить возбужденного Тимоху, правдивые и горячие слова которого
заставили и его призадуматься. И он наконец прервал его, спросив:
- Тимоха, ты... на чью мельницу воду льешь? То же самое писалось в
льстивых письмах Шуйского, это все злые наветы! Царевич жив, я сам его
видел, не в этом дело... А привилегии... Верно говорил здесь Яцко, что
ожидать их от царей нам нечего, а самим...
- Прости, ватаман честной, но...
- Но?
- Ты видел живого Димитрия, не зная того, убитого, который уже сидел на
московском престоле! А мы все, мои дорогие братья, не видели ни первого,
ни второго... да их, получается, было уже три. И среди нас нет никого, кто
видел бы первого царевича, замученного Годуновым... Люди добрые! А может,
я, Тимоха из Рязанщины, и есть тот первый царевич Димитрий. А может быть,
вот... Яцко вырвался из хищных когтей Годунова, убежал, скажем, не в Гощу,
к вельможам Вишневецкому или Сандомирскому, чтобы потом из рук католиков
принять православный престол, окатоличить Москву, - а в Остер, в Чигирин
убежал, к свободным казакам и стал называться Яцком... И что же? Пусть
царевичи спасают себе жизнь, а мы поднялись отстаивать права людей
русских.
- Верно, Тимоха! Никто этого царевича не видел, а монахи уже целых
десять лет молятся о спасении души убиенного.
- Я видел...
- Кого?! - воскликнули все в один голос, устремив взоры на Семена
Пушкаря.
Семен вышел вперед, поближе к рязанцу, и махнул шапкой куда-то в
сторону.
- Видел я этого царевича, которого мы с донскими казаками сажали уже
однажды на московский престол, - заговорил Семен, глядя на Болотникова. -
Я, брат Саевич, слыхал обещания царевича в Путивле, видел и сопровождал
молодую царицу Марину в Москву.
Болотников стремительно подошел к Семену. Присутствующие расступились,
давая проход своему старшому. Он положил руку на могучее плечо Пушкаря,
дружелюбно посмотрел ему в глаза, будто желая получше разглядеть человека,
который хвастался своим знакомством с царевичем Димитрием и с царицей
Мариной.
- Видел? - переспросил он, желая, чтобы казак еще раз подтвердил свои
слова.
- Да, атаман. Видел! И слышал его речь, - уверенно ответил Семен.
- Не забыл? Узнал бы его и сейчас? Ведь это было не вчера.
- Такие вещи не забываются, Иван Саевич. Не забыл ни молодого лица, ни
голоса царевича, - подтвердил Пушкарь.
На какое-то мгновение оба умолкли. В комнате воцарилась такая тишина,
что казалось, даже чьи-нибудь мысли можно услышать. Потом Болотников,
задумавшись, подошел к столу и, не садясь, тихо обратился к
присутствующим:
- Братья мои, славные рыцари... - В голосе атамана звучали грустные
нотки. - Наше славное товарищество! При других обстоятельствах в словах
Тимохи можно было бы видеть измену нашему народному делу. Наверное, не так
просто было и ему, одному из наших мужественных атаманов рати народной,
спрашивать о том, "знает ли наш холоп-ратник, за что он бьется, воюя за
Москву". Начинали мы свое восстание против вельмож-бояр, а брат Яцко
утверждает, что мы оказались в союзе с польской шляхтой, которая
разгромила восставший украинский народ, казнила Наливайко и его соратников
и решила нынче покорить православных людей, нашу Русь, так же, как и
Украину... Мы воюем против шуйских бояр, а чужеземцы воспользовались этим
и тоже двинулись на Москву, чтобы захватить для их короля Сигизмунда наше
родное московское царство. Да, так оно и есть... можем мы оказаться
союзниками врагов России. Положение наше такое, что хуже не придумаешь.
Простой ратник раскусил это лучше нас. Он не хочет быть в союзе с королем
и польской шляхтой. Вот в чем причина нашего поражения под Москвой, на
Пахре, возле Коломенского!..
Он тяжело вздохнул. Посмотрел на свое место на скамье, точно хотел
убедиться, не занял ли кто-нибудь его за это время. Следом за ним тяжело
вздохнули и другие. Кто-то спросил, словно обращался сам к себе:
- Что же мы теперь будем делать, ведь это все верно?
- Нужно проверить!.. А пока что - придется отходить! - задумавшись,
промолвил Болотников.
- Отходить? Куда? Зачем?
- Пока что отойдем от Москвы, - продолжал Болотников. - Люди в
смятении, разные разговоры пошли. Мы - надежда народа, боремся за его
права и не станем пособлять чужеземцам в их коварной политике.
Болотников замолчал не потому, что ему более нечего было сказать. В его
голове роилось столько мыслей, что нужно было прежде самому разобраться в
них, иначе он мог смутить своих товарищей, побратимов. С какой благодарной
завистью смотрел он на Яцка и Тимоху - одного из лучших атаманов своих
войск. Но стоявшая в комнате гробовая тишина заставляла его говорить,
атаманы ждали от него окончательного решения.
- Вот что, наш брат Семен, - медленно начал он, качнув головой. - Ты
пойдешь к самому царевичу Димитрию с посольским поручением и ни при каких
обстоятельствах не должен уклоняться от него. Для отвода глаз скажете, что
вам поручено получить указания его царской милости, как действовать
дальше. Под Москвой, мол, у нас не хватило сил. А сейчас думаем собрать
новых ратников, вооружиться где-нибудь в Калуге или Туле и с новыми силами
ударить на Шуйских. Вот так и престол для его царской милости отвоюем. А
может, царевич даст иной наказ... Главная же задача другая - наш брат
Семен Пушкарь должен познать личность царевича, вслушаться в его голос,
тот ли это человек, которого ты знал раньше. Виду ему не подавай, если что
заметишь. Только нам поведаешь святую правду. А заодно разузнаешь, почто
украинские казаки во главе со своим старшиной Сагайдачным так рьяно служат
Короне, коль это верно? Ведь я хорошо знаю чаяния украинских людей, знаю,
как глубоко они ненавидят польских шляхтичей. Неужели наливайковцы
примирились с вишневецкими и ружинскими князьями? Досконально проверь:
верно ли говорит Яцко, что польский гетман Станислав Жолкевский с
особенным усердием помогает воеводе Сандомирскому посадить его
коронованного зятя на московский престол?.. А теперь, братья мои, согласны
ли вы отойти к Калуге и разобраться там в этих проклятых делах?
- Согласны, согласны!.. - откликнулись атаманы.
- Так поезжай, Семен Минович. Бери с собой двух своих казаков, и Тимоха
даст тебе еще двоих...
- И если, Семен, встретишь Конашевича в войсках царевича, непременно
ему первому передай наш поклон. Может быть, он помощь какую-нибудь окажет,
- посоветовал Яцко.
- Разреши, атаман, слово сказать, - обратился к Болотникову Семен
Пушкарь, до сих пор молчавший.
- Ты не согласен, Семен?
- Согласен! Но прошу дать мне в помощники Тимохина есаула Силантия
Дрозда. Он молодой, дороги хорошо знает, да... и кровь заговорить может,
коль понадобится...
Раздался всеобщий хохот. Силантия все хорошо знали как сильного,
мужественного и исключительно добродушного человека. Иногда его шутя
называли "мама Силантий", такие у него были ласковые, светлые глаза.
Однажды в боях под Ельцом он наскочил на разгоряченного схваткой боярина,
сопровождаемого пятью стрельцами, и предложил ему сложить оружие. Боярин
хвастливо отказался: благородная кровь, мол, велит уничтожать воровское
племя холопов. "Мама Силантий", оглядев вооруженную охрану боярина,
добродушно сообщил, что умеет, дескать, заговаривать всякую кровь, и...
вступил в битву со всеми шестью. Стрельцов зарубил, а заносчивого боярина
взял в плен. Привел его обезоруженного к атаману и сказал:
- Нате вам заговоренного боярина. Он вместе с пятью стрельцами хотел
запачкать меня своей благородной кровью, так я ее заговорил...
- А стрельцам?
- Некогда было, их я зарубил...
На следующий день, на рассвете, посольство, возглавляемое Пушкарем,
отправилось в опасное путешествие. Семен сам проверил, как Силантий Дрозд
подготовился к дороге, а запорожскому казаку Онисиму из Олыки, привычному
к далеким переходам, посоветовал осмотреть снаряжение двух молодых
казаков.
На дороге за лесом, откуда выезжал Семен Пушкарь вместе со своими
товарищами, в пелене серого рассвета маячила одинокая фигура. Это был Иван
Болотников. Семен слез с коня, чтобы еще раз попрощаться со своим
атаманом.
- Не нужно лишних слов, Семен, - сказал Болотников. - Это я... Семен,
чтобы помнил... Ведь мы с тобой побратимы!..
По обычаю предков, трижды накрест поцеловались молча. Семен так же
молча вскочил на коня и помчался следом за товарищами. Только отъехав
далеко в поле, оглянулся - на опушке леса все еще виднелся его побратим.
Стояла на удивление теплая весенняя погода. В Путивле в садах зацвели
вишни, крестьяне ближайших сел и хуторов работали в поле, досевая гречиху
и просо.
Но на всем лежал отпечаток войны, жизнь текла тихо, приглушенно,
Какой-то скорбью, тревожным ожиданием была охвачена земля - хутора и села.
За время долгого путешествия верхом товарищи Пушкаря стали молчаливыми, а
тишина, их окружавшая, навевала еще большую тоску на всадников.
С первого взгляда Путивль показался им опустевшим. Это впечатление не
менялось и оттого, что у ворот замка и по близлежащим улицам беспрерывно
сновали вооруженные гонцы князя Григория Шаховского.
Попадавшиеся в пути одинокие всадники с любопытством смотрели на
небольшой отряд Семена Пушкаря. Семену и его товарищам трудно было скрыть
от местных жителей не только свое воинское ремесло, но и заметную
усталость от длительного путешествия. Люди узнавали в них боевых казаков,
недавно лишь побывавших в сражении. И без расспросов всем было ясно, что
они приехали оттуда, с полей кровавой битвы под Москвой.
- Э-эй, казаки! - окликнул их вооруженный охранник у ворот замка. -
Въезжать сюда без разрешения нельзя...
- Нам к воеводе, князю Шаховскому, - объяснил Пушкарь, не останавливая
коня.
- Как раз к князю и нельзя! - И охранник преградил путь коню, выставив
перед ним старую стрелецкую пищаль. - Говорят же тебе, что без разрешения
не пущу, куда же ты прешь?
- Не будь ты репейником, пан охранник, - спокойно ответил ему Семен,
придерживая своего сивого коня.
- И божьим дурачком, - добавил Силантий, поставив своего коня рядом.
- А что я, слепой, не вижу, откуда приехали? Не ведено!..
Семен соскочил с коня и, взяв его за поводья, подошел к охраннику.
Заспанный молодой часовой, пощипывая реденькую курчавую бородку, с
заметной робостью следил за Семеном, готовый отступить при первом
же-натиске...
- Такой приказ...
- Приказ надо выполнять, а не пнем стоять перед воротами! Говорят тебе
- к воеводе гонцы от старшего народных войск, от Ивашки Болотникова! А ты
с приказом, чудак.
- А если воеводы нет в городе... "Не будь репейником"! - с сердцем
произнес ратник.
- Нечего спросонья шуметь, - уже миролюбиво заговорил Семен, понижая
голос. - Раз князь выехал, так и скажи: выехал, мол, князь Шаховской туда
или туда!.. Куда он подался, где его искать нам теперь, словно ветра в
поле?.. Послушай-ка ты, рать ни чертова, ни божья, не слыхал случайно: где
сейчас царевич Димитрий с боярами да войсками стоит?
Охранник робко улыбнулся, все время пятясь к замковой стене. Семен
Пушкарь наступал-на него, ведя за собой изнуренного коня. Улыбка часового
не трогала черствые сердца боевых казаков. Но Семен понял, что тот кое-что
знает и о царевиче.
- Чего клыки скалишь, выполняй службу, чертов теленок!.. Давай
рассказывай, куда выехал Шаховской? - вмешался в разговор нетерпеливый
Силантий, продолжавший сидеть на коне.
- Что я, чародей, по следу угадываю, куда тот князь уехал? - уже
успокоившись, ответил ратник. - Наверное, тоже к царевичу... - И,
наклонившись к Семену, тихо сказал: - У нас тут кобзари слух пустили... Не
тот, мол, царевич объявился...
- А кто же этот, что царевичем себя называет? - допрашивал его Семен.
- Так себе, говорил слепой... Какой-то мужичишка. Водку пьет, на царицу
Марину не глядит, а князь Ружинский покрикивает на него, как на своего
холопа. Сюда архипастырь Гермоген из Москвы святое письмо прислал. Пишет,
что настоящий Димитрий убиен бысть от рук...
- Ну, ты, попридержи свой язык... А то слишком он у тебя разболтался! -
для пущей важности прикрикнул Семен.
Ратник махнул рукой, посмотрел на высоко стоящее солнце. Потом
объяснил:
- Вот и наш отправился куда-то в Глухов, потому что там, сказывают,
царевич находится. Держит совет с польскими воеводами. С помощью войск
князя Ружинского и Меховицкого хотят московский престол завоевать. Но все
это без толку...
- Без толку? - переспросил Семен, соображая, как ему быть: отдохнуть в
Путивле или ехать дальше?
- Потому что ничего не выйдет из этого, казаче. Если уж об этом люди
гуторят, святые отцы в грамотах пишут, так считай, что дело пропащее...
Какой уж тут престол! Наш воевода наслушался всех этих разговоров,
кобзарей велел выгнать из города, а грамоту Гермогена прочитал, сжег ее и
помчался спасать царевича.
Туда направились и посланцы Болотникова.
Прямая дорога, шедшая из Путивля на Украину, манила Семена. Там была
его родина, там находились его жена и сын. Яцко рассказывал Семену о
чигиринских событиях и о том, что Мелашка, его жена, изгнанная из
Субботова старостой, уехала вместе с добрым урядником Хмельницким. Правда,
позже он узнал от казаков, что Михайло Хмельницкий снова возвратился в
Чигирин, обласканный самим Жолкевским, и занял должность подстаросты. Но
Мелашку он оставил вместе со своей женой в Переяславе, взяв ее к себе в
дом работницей.
Семен понимал, что хотя Мелашке и не угрожает уже королевский суд,
однако и ее свободная жизнь казацкой жены окончилась. За сына он был
спокоен - отважный казак будет. Кобзарей Богуна и Нечипора казаки любили,
уважали их за боевую славу. Для мальчика-поводыря такие слепые - лучшей
школы и не придумаешь...
Его размышления были прерваны появлением отряда сторожевых казаков. В
вечерних сумерках над дорогой встали столбы пыли, поднятые копытами
лошадей. Семен сразу понял, что в городе и вокруг него располагались
лагерем многочисленные войска.
- Чьего войска будете? - спросил он людей, остановивших его отряд у
окутанного вечерними сумерками темного леса.
- Поедем, казаче, к есаулу, там все тебе скажут.
- Не казаче, а... атаман, - сердито ответил Семен, которого разозлила
эта обидная сдержанность реестровых казаков.
Долго ехали лесом. Уже совсем стемнело, когда они выбрались на берег
реки и дозорные разыскали у переправы своего начальника. Молодой есаул
внимательно выслушал дозорного, присматриваясь в темноте к Семену и его
товарищам. Он был невысок ростом, невзрачен, одет так, словно собирался
танцевать мазурку, - в ярко-красного цвета кунтуше с бесчисленным
количеством мишуры, в новых сафьяновых сапожках, опоясывал его кованный
серебром ремень, на котором висела дамасская сабля. По одежде прибывших,
по их вооружению есаул без труда узнал в них людей, приехавших с поля боя,
и разговаривал с ними уважительно.
Сперва Семен не проявил никакого интереса к молодому есаулу. Несет
человек свою службу, как того требуют обстоятельства военного времени, -
вот и все. Было вполне естественным то, что есаул внимательно
присматривался к Семену - старшему в отряде. Казалось, что есаул смотрел
на бывалого атамана с тем завистливым чувством, которое возникает у
молодого воина при встрече с более опытным.
Но вдруг Семен с тревогой вспомнил о том, что с этим есаулом он уже
встречался где-то в военных условиях, что и тогда тот был подчеркнуто
аккуратен в одежде, точен в несении службы и почтителен к старшим.
- Говорите, от воеводы Болотникова с посольством к его величеству? -
спокойно спросил есаул. И тут же добавил: - Я не уверен, что его
величество сможет принять пана посла сегодня. Вам лучше переночевать
вместе с нами, отдохнуть. Я же доложу о вас пану полковнику...
- А нельзя ли узнать, кто ваш полковник, уважаемый пан есаул, если это
не тайна? - спросил Семен. Ему казалось, что он вот-вот вспомнит, где и
когда уже видел этого человека.
- А почему же нельзя? - удивился молодой есаул. - На движение пана
Болотникова возлагает свои надежды его величество, под знаменем которого
собираются сейчас казацкие отряды и кварцяные [правительственные
(польск.)] войска польского короля под командованием Романа Ружинского...
- Разве? - невольно вырвалось у Семена.
В этом возгласе чувствовалось не только удивление, но и возмущение.
Может быть, это понял и есаул, но сделал вид, будто ничего не заметил. А
может быть, и в самом деле вопрос Семена он воспринял как проявление
простого любопытства - трудно сказать. Немного подумав, есаул ответил:
- Ну да, конечно. Думаю, что полковник Сагайдачный, как наказной атаман
гетмана Олевченко... да и сам князь Ружинский охотно побеседуют с паном
атаманом, если он пожелает выяснить этот вопрос.
- Полковник Сагайдачный - наказной атаман? Нет, пожалуй, не стоит на
ночь глядя беспокоить его, а тем паче - князя Романа. Мы будем очень
благодарны пану есаулу, если он доложит его величеству о нашем прибытии и
о том, что мы просим срочно принять нас. Как пан есаул заметил, мы
приехали сюда прямо с поля брани под Москвой, только проездом немного
задержались в Путивле. Воевода Ивашка Болотников просит выслушать меня,
его посла, чтобы получить совет, как действовать впредь...
По казацкой привычке собирались заночевать прямо здесь, возле куреня
есаула, на мягком, пускай и прошлогоднем сене. На прибрежных лугах росла
высокая трава, по которой давно соскучились утомленные кони Семена и его
товарищей. Есаул велел казакам приготовить уху для гостей, а сам, сев на
оседланного коня, собирался вброд переправиться через реку, чтобы
известить полковника о прибытии послов. Семен пешком сопровождал есаула до
самой реки, прося его убедить полковника в необходимости немедленного
приема их царевичем. Сейчас же Семен, стоя одиноко на берегу, думал,
хорошо бы хоть на день-другой съездить на Днепр, в Переяслав.
- В цалковитой ли мы здесь безопасности, атаман, аль нет? - неожиданно
послышался голос Силантия. Тот всегда старался разговаривать с Семеном на
украинском языке, неверно произнося при этом отдельные слова.
- Кажется, как у себя дома, - вполне искренне ответил Семен.
Силантий шепотом высказал Семену свои подозрения. Он со стороны
наблюдал за тем, как есаул внимательно присматривался к Семену. У Силантия
сложилось такое впечатление, что они попали во вражеский лагерь, где их
принимают не как своих, а как противников. Силантий рассказал также и о
том, что он вместе с товарищами подслушал разговор реестровых казаков.
Войска, собранные на Украине князем Романом Ружинским по просьбе воеводы
Сандомирского, были направлены на московскую границу, чтобы предотвратить
набег восставших русских крестьян на польские земли. С такой целью и
привел их пан Меховецкий в Белоруссию. А в Красноставе сам гетман
Жолкевский перехватил реестровых казаков и повернул их в Чернигов, под
начало Ружинского, который должен сопровождать московского царевича до
Путивля. Сейчас они шли походным маршем на Путивль и вдруг, встретив
боярина Шаховского, остановились, - Москва, мол, не желает принять на
престол царевича. Теперь реестровым казакам придется не границу защищать
от восставших русских крестьян, а самим вместе с королевскими войсками
двигаться на Москву, скрывая это от войск Болотникова!..
- Но здесь, кажется, еще нету королевских войск? - поинтересовался
Семен.
- Да черт их разберет, - ответил Силантий, - говорят, что их до черта
собралось возле Смоленска под хоругвями Радзивиллов. Но часть находится и
тут во главе с паном Меховецким. С ним не ладит украинский князь
Ружинский. Князь собирается двинуться прямо на Орел, и, кажется,
Сагайдачный должен первым от Тушила нанести удар по московским войскам,
после того как Шуйский разгромит ополчение Ивашки Болотникова...
- Интересно, - тихо произнес Семен. - Давай-ка присядем, Силантий, вон
там, возле оставленного казаками костра, а то эти комары покоя не дадут.
Если бы эти разговоры услышали воины нашего ополчения, вряд ли бы они так
рьяно бились за престол для царевича... Значит, паны Ружинские и
Меховецкие ждут не дождутся, когда Шуйский разгромит Болотникова, а они
тогда и нападут на измотанные в боях войска московского царя!.. Да,
веселые новости! А казаки не заметили, что вы подслушиваете их?
- Да неужто мы безголовые, атаман? Мы себе спокойно треножили коней, а
они вот такой костер разводили...
- Да-да-а... разводили костер и разговаривали, - бормотал Семен. - А
знаешь, Силантий, нужно нам коней держать в готовности. Что-то и мне этот
есаул показался подозрительным, слишком хитрым для его возраста. Казаки,
вишь, узнали, что мы, болотниковцы, прибыли сюда с посольством, и вон как
загуторили! Ведь это так, Силантий? Есаул прикинулся учтивым хозяином,
пригласил нас на ночлег: мол, дело не к спеху... Погоди, а не
переброситься ли нам словцом с их казаками? Так и так, мол, хлопцы, добры
молодцы, сражаемся мы с боярской Москвой за Москву народную. А за что вы
воюете и для кого хотите завоевать Москву? А ну, если бы вот так их и
спросить? Ведь это же наши люди, казаки, знаю я их. Хотя, правда, они -
реестровцы, у многих из них головы забиты этой службой у короля и у
шляхты. Может, тайком подослать к ним нашего Онисима? Любит человек
почесать язык с людьми...
Семен рассуждал, словно советовался сам с собой. Озабоченный своими
мыслями, он ни разу не посмотрел на Силантия. А тот сначала лишь слегка
усмехнулся, потом не сдержался и громко захохотал.
- Чего это тебе вдруг так смешно стало? - спросил его удивленный Семен.
- Видишь ли, ватаман, уже послал я нашего человека, и как раз Онисима.
Видел издали, как наш запорожец трубкой хвастался, раскуривая ее и давая
некоторым казакам затянуться. Такой кашель да грохот поднялся... Велел я
ему об одном кобзаре расспросить. Диковинные слепцы бывают в энтих краях.
- Вон как!.. Правильно поступил, брат Силантий. А все же коней далеко
от себя не нужно отпускать.
Как раз в этот момент и донесся с противоположной стороны реки топот
скачущих коней. Сколько их, трудно было разобрать в темноте, но что не
один - это бесспорно.
"Гонят, словно беглецов преследуют", - подумал Семен, отходя от костра
и направляясь к берегу реки. Следом за ним пошел и Силантий. Было слышно,
как всадники ругались, загоняя лошадей в воду, как те, фыркая, пошли
вброд.
- Агов, не пан ли есаул вернулся? - крикнул Семен, обращаясь к двум
всадникам, фигуры которых четко вырисовывались на светлой поверхности
реки.
- Да, не ошибся, уважаемый пан посол, - отозвался знакомый голос. И,
еще не выбравшись из реки, добавил: - Его величество московский царевич
велел передать, чтобы посол немедленно ехал к нему с вестями от воеводы
Болотникова.
- Одному или со всем посольством?
- Ат бес меня попутал, лайдак... пан казак, забыл спросить. Может быть,
пускай они отдыхают в курене, а мы с паном позже приедем за ними?
- Но нас послов двое, уважаемый пан есаул!
- Так поехали втроем. Ат бес меня попутал, лайдак...
И это "ат бес меня попутал, лайдак" снова напомнило Семену, что он уже
встречался с есаулом, слышал его любимое присловье.
В дом местного шляхтича, у которого остановился царевич Димитрий, Семен
входил волнуясь. За время своего путешествия он столько наслушался всяких
разговоров о царевиче, что уже начинал побаиваться: хватит ли у него
выдержки, чтобы не выдать себя, если тот и впрямь окажется тем самым
царевичем, с которым он встречался? Как хорошо, что сама царица Марина не
будет присутствовать при этом разговоре. Она, наверное, узнала бы его -
ведь он сопровождал ее в ставку его величества накануне торжественного
вступления в Москву. Она тогда долго разговаривала с ним, расспрашивала о
его жене... "Ат бес меня попутал, лайдак..." Наверное, узнала бы!..
Открылась дверь в покои царевича. Оттуда медленной поступью выплыл
стройный, хотя уже в летах, боярин Шаховской. Закрыв за собой дверь, он
внимательно посмотрел на двух воинов, по виду закаленных в боях, и
безошибочно определил, что именно они и являются послами от Болотникова.
Выпуклые и будто припухшие глаза боярина, казалось, хотели проникнуть в
душу. Он был в дорогом шелковом кафтане, из-под которого виднелась сабля и
немецкий пистоль за поясом.
- Вы будете послами, паны стрельцы? - спросил Шаховской после осмотра.
- Да, уважаемый пан воевода, - отчеканил Семен и добавил: - Атаман
конного отряда украинских казаков Семен Пушкарь, посол пана воеводы
Болотникова, и мой товарищ по посольству Силантий Дрозд, рязанских
вооруженных сил младший атаман.
- Умгу! - промычал боярин. - А приходилось ли вам, панове послы, прежде
бывать на приеме у его величества, слышать его царскую речь?.. То есть не
сробеете, если придется разговаривать с его величеством?
Семен почувствовал, как его бросило в жар. Он вмиг понял, что не зря
князь задает такие вопросы. "Обман! Не тот Димитрий, не тот... Паны
фальшивят, обманывают русский народ!"
- Да где же нам иметь такое счастье - видеть его величество, вельможный
пан воевода? - сдерживая улыбку, произнес Семен, кланяясь боярину. - Но
нам нечего бояться. Воюем от самого Путивля до Москвы. Наш славный воевода
Болотников имел счастье видеть его величество, лично получать от него
приказы - воевать с Шуйским. И нынче с его именем наши войска победоносно
окружили Москву...
- Ну хорошо, заходите, его величество ждет вас.
Боярин раскрыл дверь, пропустив впереди себя послов. Семен и Силантий
торжественно промаршировали вдоль комнаты и остановились, придерживая
сабли. Потом сняли шапки, поклонились, описав шапками полукруг по полу.
- Вашему величеству московскому царю челом от военачальника нашего
воеводы Ивана Болотникова! - одним духом выпалил Семен заученное
приветствие.
- Рад видеть в добром здравии боевых соратников славного воеводы! -
хрипловатым басом, также по-заученному, ответил "царевич", выходя из-за
стола. - С какими вестями прибыли еси, паны послы?
Семен почувствовал, что бледнеет, у него на лице выступил холодный пот.
Перед ним стоял рослый, здоровый детина. Он ничем не походил на того
Димитрия, которого знал Семен, разительное отличие сказывалось и в росте,
и в общем облике, и особенно в голосе. Образ сухощавого, подвижного
монаха, который был в воображении Семена неразделимо связан с тем, первым
царевичем, не имел ничего общего с этим самоуверенным мужиком. Семену
показалось, что этот лжецаревич сразу догадался, о чем подумал посол
Болотникова. Недовольным взглядом окинув высокого, широкоплечего Силантия,
названый Димитрий отошел к столу, словно хотел скрыться в полутьме,
которую не могли преодолеть лучи трех свечей, воткнутых в подсвечники, что
стояли на другом конце стола. Казалось, несколько слов, обращенных
"царевичем" к своим закаленным в боях подданным, утомили его.
- Прошу выслушать, ваше величество, не совсем приятную весть, - овладев
собой, произнес Пушкарь. - Пан воевода велел передать, что его войска зело
утомились от беспрерывных на протяжении всего года боев. При осаде Москвы
паны дворяне Истома Пашков и Андрей Ляпунов изменили вашему величеству и
Шуйскому крест на послушание целовали.
- Ляпунов и Пашков? - вздрогнув, переспросил "царевич".
- Да, ваше величество. И наш славный воевода велел известить, что он
снимает осаду Москвы, отводит свои войска к Калуге или Туле на отдых и
пополнение. И еще он просил...
- Так он тоже уже не воюет? - не сдержал себя "Димитрий".
- Нет, воюет, ваше величество! - возразил ему Пушкарь. - Наш вид и
свежая рана на голове у пана Силантия могут подтвердить вашему величеству,
что Болотников не прекращает войны против Шуйских. Но нас нужно поддержать
свежими силами...
- Хорошо, - махнул рукой "царевич". - Идите и ждите. Завтра я дам ответ
и указания воеводе Болотникову.
Послы поклонились ему, как и при встрече. Ответ "Димитрия" показался им
похожим на ругань раздраженного шляхетского управителя. И точно,
обернувшись, чтобы уйти, они увидели перед собой воеводу Шаховского и
молодого князя Романа Ружинского. Боярин отошел в сторону, давая им
проход, но Ружинского послам пришлось обойти. Этот шляхтич стоял к ним
боком, не скрывая своей пренебрежительной, злой улыбки, - так улыбаются
паны, разглядывая осужденных ими же на смерть крестьян. Несколько казацких
есаулов с такими же улыбками на устах ждали послов в передней. Среди них
Семен узнал и есаула, пана Заруцкого. Он, игриво ударяя нагайкой по
голенищу сапога, первым отправился следом за послами.
- Ат бес попутал меня, лайдак! - теперь уже выругал себя Семен любимым
выражением Заруцкого.
Наконец-то он вспомнил молодого шляхтича, что вместе о отрядом донских
казаков, в котором был и Пушкарь, сопровождал когда-то царицу Марину в
Москву. Есаул возглавлял охрану царицы и не раз давал это почувствовать
донцам.
От этого воспоминания дрожь пробежала по телу казака. Теперь ему стало
понятно, почему так внимательно присматривался к нему есаул, а путивльский
воевода так допрашивал его, не встречались ли послы с царевичем прежде...
Ночная мгла окутала Семена и Силантия, едва они вышли во двор. Чуть
виднелись там и сям силуэты верховых лошадей. Возле коней послов, стоявших
в стороне на привязи, перешептывались между собой казаки Семена, их голоса
таяли в густом сумраке ночи. Семен и Силантий были приятно удивлены,
увидев всех своих товарищей начеку, и поблагодарили Онисима за проявленную
им бдительность. Сивый Семенов конь, зачуяв хозяина, слегка заржал,
выражая свою радость.
- О, а это кто еще болтается тут возле коней? - спросил Семен, наскочив
на незнакомого мальчугана, бросившегося к нему словно из-под копыт коня.
- Тес! - остановил его мальчик, хватая за рукав. - Тише, пан атаман, я
тайком пробрался к вам... Дядя Федор послали меня... предупредить вас.
Берегитесь...
- Что-о? Какой Федор? Что ты мелешь? - также шепотом переспросил Семен.
- Чей ты, малыш, откуда?
- Я... поводырь. Вожу слепых кобзарей. Мы с Украины. Дядя Федор поет
думы, казаков призывает переходить к Болотникову... А казаки сказали им,
что пан Ружинский хочет казнить послов, то есть вас, пан казаче, потому
что вы, мол, приехали сюда опознавать царевича. Гонец напрямик прискакал
сюда от какого-то князя Теляцкого из-под Москвы...
- От Телятевского?
- Ну да, от него, проклятого... Дядю Федора тоже предупредили казаки,
полковник Сагайдак узнал, что... кобзарь - Богун, велел прогнать его
отсюда...
До сих пор Семен лишь настороженно прислушивался к словам мальчика, а
сам возился возле коня, отвязывая его от столба. Когда же мальчик произнес
имя Богуна, словно молнией ударило его, он подскочил к мальчику и схватил
на руки.
- Мартынко!!
А от коновязи есаула уже отделилась черная тень, окутанная мраком.
Есаул Заруцкий издали окликнул:
- Что там случилось, паны послы? Не запутались ли ваши копи в поводьях?
- Да, пан есаул, проклятые поводья, - откликнулся Семен, уловив
враждебные нотки в голосе Заруцкого. - Да мы уже тоже садимся на коней.
Мартынко помнил своего отца, часто во сне видел его. Но тот,
воображаемый отец, был совсем не такой хороший, как этот. Он был храбрым
казаком, но не послом, на жизнь которого посягают паны "Теляцкие" и
Ружинские. Отец произнес "Мартынко" с такой теплотой, точно как грезилось
ему во сне, и сердце мальчика забилось быстрее. Вот только... паны осудили
его на смерть, а Мартынко не мог понять: за что?
- Батя, скачите как можно скорее! Полковник Сагайдак казака подослал...
Тот казак велел вам убежать... - шепнул он отцу на ухо и, отпустив его
шею, соскочил на землю.
Семен уже был в седле. Нагнувшись к Силантию, он шепнул:
- Спасай, братец, сына с кобзарем! Это мой сын Мартынко... Измена,
Силантий... Телятевский прислал гонца и выдал нас, пока мы в Путивль
заезжали... Я с товарищами буду пробиваться в ворота, а ты... ветром
несись через дворы вместе с сыном, спасай кобзаря!..
Силантий что-то ответил Семену, но тот уже рванул поводья, и конь
поскакал навстречу есаулу.
- Двинулись, паны казаки! За мной... - Он еще надеялся проскочить в
ворота, на улицу.
Оказывается, Телятевский сообщил шляхте о сомнениях и плане
Болотникова, а боярин Шаховский и князь Ружинский только отложили казнь
послов до тех пор, пока не выслушают их и не разузнают, что делается в
стане Болотникова. Уже тогда, когда Семен и Силантий перешагнули порог
покоев "царевича", они были осуждены на смерть.
- Стой, Пушкарь! - крикнул Заруцкий, вместе с другим есаулом преграждая
ему путь. - Сдавай саблю!
- Не ты давал мне эту саблю, пан Заруцкий. Сабля Пушкаря обрушится
только на голову врага...
И, нечего делать, первым рубанул лошадь гусара, преграждавшего ему
путь. Двое его казаков и рязанец стремительно бросились на помощь атаману;
зазвенели сабли, выхваченные из ножен. Каждый воин Болотникова, закаленный
в боях, мог свободно справиться с тремя противниками.
Перед Семеном упал конь, а гусар успел соскочить на землю. Пушкарь уже
был в воротах, и Заруцкий пробивался к нему сквозь толпу гусар, понимая,
что казака нельзя выпустить за ворота: там и улица будет его союзницей, а
дальше степь, лес - тогда ищи ветра в поле.
Запорожский казак Онисим разгадал намерение есаула и бросился ему
наперерез. Перескочив через убитого Семеном коня, запорожец выбил
Заруцкого из седла.
Раздался выстрел из немецкого пистоля. Второй казак и рязанец дрались,
отступая к воротам, преграждая путь врагам. Онисим обернулся и молниеносно
рассек пополам гусара, который, соскочив с убитого коня, выстрелил в
Пушкаря.
Семен был ранен, но держался в седле. Выпустив саблю, он обеими руками
схватился за гриву, наклонился вперед, положив голову на шею коня. Онисим
вовремя подскочил и поддержал его. Потом крикнул на сивого и понесся рядом
с ним в темную пасть ночи. Он еще слыхал, как рубились его товарищи,
преграждая путь гусарам Ружинского, стремившимся вырваться на улицу и
броситься в погоню за Пушкарем. Онисим понимал, что этим двум его друзьям
уже не суждено уйти живыми из когтей десятка злейших врагов. Но что они
как можно дольше постараются задержать преследователей, в этом был уверен
и, подстегивая коней, стремился использовать каждый миг. Сивый конь
атамана, казалось, чувствовал опасность и летел с такой быстротой, что
конь Онисима начал отставать. Схватить поводья, чтобы придержать животное,
у запорожца по было возможности, - он и своим конем управлял лишь ногами,
поддерживая смертельно раненного атамана.
- Тпру-тпру! Тпру-тпру! - кричал он на коней, но сдержать их не мог.
Тогда, собрав все силы, он выхватил Семена из седла и положил его на коня
перед собой.
Раненый простонал:
- Проклятые шляхтичи... Умираю, братец Силантий... Спасай Мартынка...
- А это я, атаман, Онисим. Мартынка спасли... - успокоил его запорожец.
От двойной ноши конь замедлил бег. Сивый тоже, услышав голос хозяина,
приостановился. Раненый тяжело стонал, о чем-то просил шепотом, но Онисим
ничего уже не мог разобрать.
Соскочив с седла, Онисим осторожно снял обессиленного Пушкаря и положил
его на землю. Кони храпели, наклоняя головы. Семен тяжело стонал. А где-то
далеко позади еще слышались отзвуки смертельного боя в вотчине "царевича".
- Онисим... прощай! - вздохнув, промолвил Семен. Безжизненной рукой он
ощупывал пустые ножны своей сабли.
- Семен, атаман мой родной! - с отчаянием произнес Онисим, но раненый
перебил его:
- Молчи, молчи... Послушай мои последние слова... Оставь меня, я...
умираю, Онисим. Гони к войскам... Скажи Ивашке, Яцку... обман! Это ее
царевич... он шляхетский наймит... Это проделки лицемерной шляхты... А
я... умираю, Онисим... Скажи им... Телятевский предал... не верьте
панам!.. А Силантий... О-ой, Силантий, браток, спасай... спасай сына,
кобзаря... Спас ли? Про-ощай, земля...
- Семен, очнись, братец!
Онисим взял руку Семена, но она уже была тяжелой, мертвой. Приложил ухо
к груди - сердце казака уже не билось. Оглянулся. Густая темень отрезала
его, вместе с двумя лошадьми и покойником, от всего мира.
И вдруг до слуха запорожца долетел топот всадников, скакавших по улице
города. Перед лицом опасности казак не имеет права долго думать. С
молниеносной быстротой он принял решение. Снял с покойника посольскую
сумку, с отчаянием припал к губам атамана и с разгона вскочил на коня
Пушкаря.
Конь - животное умное, а казацкий - особенно! Не раз казацкому коню
приходилось преследовать врага, не раз по собственному усмотрению выбирал
он путь, чтобы унести седока от опасной погони. Сивый, чувствуя, что
всадник предоставил ему полную свободу, устремился вперед. Следом за
сивым, отворачивая голову от комьев земли, летевших из-под его копыт,
несся гнедой Онисима. Оставшись без всадника, он изо всех сил скакал,
чтобы не отстать от хозяина.
Разгоряченный Описям едва успел заметить, что сивый резко повернул
вправо, как это обычно делал он, чувствуя за собой внезапную погоню. Казак
совсем отпустил поводья, доверяясь чуткому коню. Ему нужно было во что бы
то ни стало вырваться за пределы города, скрыться от преследователей.
За последними домами стало немного светлее, и Онисим мог теперь кое-что
различить. Присмотревшись к местности, вскоре обнаружил, что мчится вдоль
реки, и сообразил, что невдалеке должен быть брод, через который не
следует переправляться. Теперь он уже придерживал коня, поворачивая его
вправо от раки и прислушиваясь, что творится вокруг. Наконец снял шапку и
перекрестился.
- Царство небесное душе убиенного воина Семена... - произнес казак,
прислушиваясь и вспоминая товарищей, которые своими телами преградили путь
гусарам в воротах.
Тяжело вздохнув, Онисим снова погнал коня. Свистело в ушах, в глазах
мелькали звезды, отражавшиеся в воде, когда он приближался к изгибу реки.
Он думал только об одном: обязательно нужно выбраться до утра из этих
мест, где шныряют дозоры Ружинского. Слева, на другой стороне реки, на
фоне посеревшего неба вырисовывалась черная глыба молчаливого леса. На
опушке этого леса должен находиться дозорный курень. Значит, он уже
миновал брод... Но значит ли это, что ему удалось избежать опасности?!
Онисим направил коня в степь, подальше от леса и реки, но все-таки не
терял их из виду. Мчался изо всех сил в ночной мгле - надо было сбить
погоню со следа и во что бы то ни стало доставить важные сведения своим.
Время от времени он придерживал коня, поджидая своего гнедого, который в
просторной степи поотстал немного, но мчался следом за ним. Каждый раз,
когда гнедой настигал их, Онисим поворачивал голову - прислушивался и
присматривался. Где-то вдали, за рекой, мелькали огни костров. И он снова
шпорил коня и, все дальше углубляясь в степь, мчался под посеревшим, но
еще темным небом.
Заметив небольшой перелесок на этой стороне реки, Онисим решил было
объехать его, взяв еще правее. Густые кусты мешали быстрой езде. Часто с
кустов взлетали испуганные совы, и кони шарахались от них. Онисим вынужден
был уменьшить скорость, но все-таки не давал отдыха лошадям, гнал их
вперед. Невзначай он углубился в чащу, и теперь ему казалось, что он может
здесь затеряться, как щепка в волнах бушующего моря.
Начинался густой лес, деревья все теснее обступали казака, но и
кустарник не становился реже. Онисим вынужден был сдерживать коней, не
зная, куда заведет его эта чаща. Посмотрев сквозь вершины деревьев,
определил, что уже наступал рассвет. Но в лесу была непроглядная тьма, и
он каждое мгновение рисковал наскочить на ствол дуба или сосны. Только
конь и выручал его, обходя деревья, пробиваясь сквозь заросли. Он
поцарапал себе руки и лицо, несколько раз ловил на лету шапку, а ветки все
время, точно когти ночных чудовищ, тянулись со всех сторон к голове
всадника.
И вдруг сивый, насторожившись, застыл. В тот же миг Онисим неожиданно
услыхал конский топот. Он приближался слева, вот он уже совсем рядом,
словно перед самым носом, а затем стал удаляться и постепенно затих. Кони
Онисима стояли рядом, обнюхивая друг друга, и не заржали, когда вблизи
пронеслись лошади.
Встревоженный Онисим некоторое время стоял неподвижно, настороженно
прислушиваясь. Лес поглотил конский топот, словно его и не было. И Онисиму
показалось, что проскакали только два всадника. Конечно, это была не
погоня - Ружинский не послал бы за ним только двух преследователей. Онисим
улыбнулся, слез с коня, привязал его к дереву, а сам осторожно прошел в ту
сторону, куда только что проскакали всадники. "Силантий?" - вдруг
промелькнула у него мысль: только он один и способен так лихо мчаться даже
с двумя спасенными товарищами в седле.
Рассуждая о том, кто бы мог так быстро скакать на коне в густом лесу,
Онисим вышел на узенькую лесную дорожку. Было уже настолько светло, что он
различил следы конских копыт на песчаной, заросшей травой почве. Следов
было много, одни шли в одну, иные в противоположную сторону. Но,
наклонившись к самой земле, Онисим обнаружил среди них и свежие. По ним
точно определил, что сейчас проехали только два всадника. С минуту
постоял, прислушался, посмотрел на совсем уже светлое небо, с которого
исчезали звезды, словно таяли в пространстве. Занимался день.
Выведя коней на дорожку, Онисим вскочил в седло своего гнедого, а
сивого взял за поводья и поехал следом за неизвестными всадниками.
Когда уже совсем хорошо стало видно и солнце проглянуло в просветах
между деревьями, Онисим выехал из леса на степную дорогу. Он дважды менял
коня и сейчас ехал на сивом. Хорошо ли он поступил, что оставил тело
атамана на посмешище врагу? - терзала Онисима мысль. Но он обязан был
выполнить последнюю волю атамана - мчаться с вестями к войскам. Теперь он
остался один. Остальные, наверное, погибли у ворот панского двора. А
Силантий... ему атаман приказал спасти мальчика. Удалось ли ему вместе с
Мартынком на руках вырваться со двора и уйти живым из города?
В степи дорога расходилась по двум направлениям. И здесь и там были
видны свежие следы конских копыт. Онисим нисколько не сомневался, что
слева от него протекает река и одна из дорог ведет прямо к ней, но следует
ли ему сворачивать именно в этом направлении? Туда, вероятнее всего, могли
направиться преследователи, об этом следует подумать.
Он посмотрел на солнце, чтобы точнее определить направление своего
пути: если бы он поехал направо, солнце светило бы ему прямо в затылок, то
есть дорога шла на юго-запад, по могла свернуть и совсем на запад. Онисим
решительно дернул поводья, и кони пошли влево. Ему сейчас лучше ехать на
юг, поближе к Украине, чтобы миновать опасные места, и где-нибудь, может
за Путивлем, круто повернуть на север, к Комарницкой волости, а через
Кромы попасть в Калугу.
Онисим снова погнал коней. Понимал, что они совсем измучены, но
отдыхать сейчас было небезопасно. Выскочив на бугорок, остановился, потому
что увидел вдали какой-то хутор. Клубился дым над хатами, стояли стога
сена, и, точно свечи, поднимались вверх стройные тополя. Какая-то
непонятная сила влекла его туда, хотя рассудок настойчиво подсказывал ему
объехать хутор стороной и где-нибудь в поле отдохнуть, спрятавшись от
возможной погони.
А кони тоже почувствовали близость жилья и поскакали веселее.
"Что будет, то будет!" - подумал Онисим.
Даже нагайкой подстегнул сивого, а потом и гнедого. Надо торопиться,
чтобы добраться до этого хутора прежде, чем туда нагрянут гусары
Ружинского.
В глубоком овраге протекал небольшой ручеек с удивительно прозрачной,
манящей водой. Кони было уже опустили головы, чтобы напиться, когда
переходили через него, но Онисим помешал им, пустив в ход поводья.
Разгоряченных лошадей легко можно погубить, неосмотрительно напоив их
водой.
- Онисим! - вдруг донесся со стороны перелеска знакомый бас Силантия,
который, по-видимому, с трудом сдерживал свой голос, чтобы он не разнесся
далеко по степи.
Даже сивый конь узнал его и, слегка заржав, повернул налево, в
перелесок. Из-за куста ольхи навстречу Онисиму вышел усталый Силантий. С
каждым шагом он мрачнел и все ниже склонял голову. Сивый конь без атамана
говорил ему все. Когда Онисим подъехал и, остановившись, соскочил с коня,
Силантий стоял, низко склонив голову и упираясь подбородком в грудь. Глаза
его были закрыты, по изуродованному в детстве оспой лицу катились слезы.
Онисим но утешал его. Если из кровавой ночной сечи вырвался только конь
атамана... следует ли это объяснять, да и какие слова утешат воина,
подобного рязанцу Силантию?
А он поднял голову и печальными глазами посмотрел на сивого коня.
Вывернул полу кафтана наизнанку, вытер ею лицо.
- Выстрелом из пистоля? - спросил. И, еще не дождавшись ответа,
прочитав его в глазах Онисима, добавил: - Слышал я выстрел. Хотелось мне
повернуть коня и заговорить кровь тому проклятому... Но приказ Пушкаря...
- А я и сам заговорил ему кровь, Силантий.
- Заговорил?
- Пополам рассек гадине голову.
- А он?
Онисим понял, что вопрос касался Семена. Стоило ли рассказывать, когда
и так все ясно: погиб атаман.
- Это ты на заре пронесся по лесу, как ветер? - спросил Онисим.
Это был страшный ответ, и Силантий все понял. Молча повернул в глубь
перелеска, идя рядом с другом и затаив свою скорбь.
- Двое было привязались к нам еще в городе, - сказал Силантий. - А нас
на коне трое... И смех и грех! Словно груши полетели оба на землю от
одного только моего крику; "Погоня!.." Дошлые и находчивые люди ваши
братья казаки. Да вот и они. Узнаешь кобзаря? Клянется полковник, что
хорошо тебя знает...
- Свят, свят, Карпо Богун! - воскликнул Онисим, отдавая Силантию
поводья и бросаясь к кобзарю.
Богун поднялся с пенька, протянул вперед руки:
- Неужели Онисим из Олыки? Родной мой, вот так встреча!.. А Семен?
- Да молчите, дядя Федя! - дернул Мартынко Богуна за полы кафтана,
сразу почувствовав, какое страшное, неутешное горе постигло его...
До вечера пережидали в перелеске, пустив пастись расседланных коней. По
не стреножили их, пасли на поводьях. Надеялись, поджидали - может быть,
еще кто-нибудь из их казаков прорвет вражеское кольцо.
Но не прорвал ни один, не дождались.
- Велю тебе, как старшой после Семена, - приказывал Силантий, - ехать
по ентому шляху прямо на Лубны. Кобзарь добре местные шляхи знает.
Повезешь кобзаря да Мартынка на Украину, сам к родным наведаешься, Онисим.
А мне и бог велел в Расею-матушку возвратиться...
- Погоди, погоди, Силантий, мой товарищ боевой, - перебил его Онисим. -
Не о родных сейчас нужно думать, а о судьбе всего православного люда. Нам
обоим атаман приказывал: тебе, Силантий, мчаться на Украину, спасая
лучшего ее сына - наливайковца Богуна, а мне, запорожскому казаку, мчаться
к русскому народу, весть передать из уст в уста об измене бояр и князя
Телятевского и о коварных действиях шляхты вместе с этим "царевичем".
Семен жизнь свою отдал за то, чтобы узнать правду о шляхтичах и царевичах.
И для русского холопа, крепостного "гречкосея", и для украинского батрака,
посполитого "быдла", как говорят шляхтичи Ружинские, сия правда одинаково
святая. Мне суждено рассказать о ней Болотникову и его людям. А Карпо
Богун вместе с тобой, Силантий, расскажет о ней народу в украинских селах
и хуторах. Ибо мы - братья не только по вере и крови, как говорил
Наливайко, но и по борьбе за одинаковую долю навеки родными стали...
Давайте-ка будем седлать коней. К переправе через реку проводите меня, а
там и расстанемся. Должен за пять - семь дней, не больше, добраться до
войск Ивашки и сообщить им эту правду, добытую кровью.
Богун во время разговора казаков молчал. Когда же обратились к нему с
просьбой высказать свое мнение, качнул головой, а потом промолвил:
- Верно рассудил, брат Онисим... Пусть вечно живет в наших сердцах
память о нашем славном богатыре. Плачь, Мартынко, слезы облегчают
страдания души. А ее утешишь разве только тогда, когда вырастешь большим
да возьмешь у матери саблю Наливайко. Это будет самым лучшим утешением для
души - добывать волю народу, уничтожая Ружинских и царей. А добыть ее
можно только тогда, когда будем крепко держать сабли в руках, и непременно
вместе, со всем народом, и московским и поднепровским!.. Ну что же,
поехали, люди добрые. Мартынко, бери отцовского коня, садись на него,
сынок, а мой пусть на привязи у твоего идет, мой дорогой поводырь.
- Нет, дядя Федор! На отцовского коня пускай садится пан Онисим. Если
не ему, то коню Семена Пушкаря поверит люд московский...
В предвечернем сумраке выехали из перелеска на дорогу к хутору. Впереди
на сивом коне ехал Онисим, за ним Мартынко, державший поводья кобзарского
коня, идущего рядом. Замыкал поход Силантий Дрозд. На него возлагалась
почетная роль охраны и защиты. Выехали на бугорок, возвышавшийся над
ручейком. Хутор, утопавший в фиолетовой тени деревьев, видели только
издали. Повернули вправо от него и объехали стороной,
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СКВОЗЬ ГОДЫ
Не каждый год хорошая зима радует Львов. Иногда пройдет она, а львовяне
и снежинки не увидят на улицах города: что припорошит за ночь, то к утру и
растает.
А тут тихо подошла, словно подкралась к Львову, мягкая, теплая зима.
Снег покрыл затвердевшую от морозца землю и не растаял. Будто в новое,
свежее белье переоделся город; после долгой слякотной, противной осени
люди полной грудью вдохнули морозный сухой воздух.
Вместе с такой приятной зимой во Львов пришел и удивительный слух о
том, что народное ополчение России разгромило польские войска. Простые
люди города и окрестностей видели в этом "промысел божий", набожно
крестились, но вслух не высказывали своего мнения. Вспоминали при этом
пословицу: из чужой хаты, как известно, или выйдешь уважаемым гостем, или
в гробу вынесут твои кости. Какой-то Кузьма Минин и князь Пожарский
возглавили народное ополчение и вымели мусор из родной столицы, из Москвы.
Следовало ли королевичу Владиславу непрошеным вламываться в чужой дом,
претендовать на московский престол, чтобы потерпеть такое поражение.
Люди чувствовали, что после такого разгрома польских войск между
Польшей и Россией снова начнется длительная, непримиримая война. Тяжело
вздыхали, но не винили в этом московский народ. Только польская шляхта
никак не хотела примириться с соседством на востоке сильного, растущего
государства. Попытки Петра Скарги ополячить русских постепенно, без
борьбы, перекрестить их в католиков безвозвратно потерпели крах еще при
Иване Грозном. Теперь же бесславно провалилась и военная авантюра
Сигизмунда III. Королевские войска разгромлены, королевича изгнали из
Москвы, усилия многих известных в крае потомственных шляхтичей, иезуитов и
дипломатов ни к чему не привели, - дело кончилось жестоким поражением.
Чтобы ослабить впечатление, произведенное скандальным провалом своей
политики, шляхта и иезуиты всячески старались умалить значение победы,
одержанной Пожарским.
В конце года во Львове произошло чрезвычайное происшествие, для
расследования которого вынужден был приехать сам воевода Станислав
Жолкевский.
О московских событиях стало известно и многим львовским гражданам,
которые видели в них первые признаки ослабления могущества польской
Короны. Слух настойчиво просачивался в народ, вопреки стараниям властей. О
позорном поражении заговорили ремесленники, объединенные в многочисленных
цеховых братствах, мещане и православное духовенство. Возрождались угасшие
надежды на свободу в широких демократических кругах этого культурного
центра Западной Украины.
Тогда снова дали о себе знать львовские иезуиты. Уже пятый год во
Львове существовало учебное заведение иезуитского ордена, называемое
коллегией, и в нем к тому времени обучалось около полутысячи душ
преимущественно польской, но частично и украинской молодежи в возрасте от
тринадцати до двадцати лет. Это были будущие государственные мужи, прелаты
католической церкви, властители человеческих душ...
Львовскую коллегию - детище католического епископства - опекал высокий
шеф и благотворитель, прославленный своими ратными подвигами воевода
Станислав Жолкевский, которому, после короля, принадлежало первое место в
руководстве походом на Москву. Как бы в честь завершения многолетней
польско-московской войны протекторы иезуитской коллегии решили отметить
это событие школьным рождественским праздником. Десятку лучших учеников
старших классов было поручено приготовить поздравительные рефераты, стихи,
песни. Школа готовилась принять около двухсот гостей из Львова, Галича,
Перемышля, Ярослава, Лупка, Кракова и даже Варшавы! Уже самый приезд
высоких гостей определял значение праздника, к которому так усердно
готовились протекторы.
Среди лучших учеников старших классов коллегии немало и таких, которым
ректоры не только не разрешили готовить реферат или стихотворение, но
категорически запретили им даже думать об этом. Одни из них были детьми
незнатных поляков, попавшими в коллегию только благодаря недобору в первый
год открытия коллегии. Другие хотя и принадлежали к знатной шляхте края,
но, исполняя волю своих упорных родителей, исповедовали восточную,
греческую веру.
Особенное место в коллегии занимали два лучших ученика старших классов.
Это были "Хмели", как прозвали их в коллегии, - Станислав Хмелевский и
Зиновий-Богдан Хмельницкий. Первый был из шляхетского рода Хмелевских,
имевшего немалые военные заслуги перед Короной. После долголетней службы в
звании региментара многочисленной вооруженной стражи князей Острожских
отец этого юноши, Стефан Хмелевский, за ратные подвиги прозванный...
"Александром Македонским Речи Посполитой", получил чин региментара всех
коронных войск на Украине. Хотя сам региментар по традиции и из уважения к
Острожским долго придерживался греческой веры, однако его жена была
католичкой и дети католики. После смерти старого воеводы Константина
Острожского и сам Стефан Хмелевский сперва перешел в униатское
вероисповедание, а потом и вовсе стал католиком.
Его сын Станислав вполне заслужил высокую честь быть первым среди
юношей, которым предстояло выступить с поздравлениями на таком
торжественном празднике. Единственно, что мешало Хмелевскому отличиться на
этом празднике, - это его крепкая дружба с Хмельницким.
Юноша Хмельницкий, лучший ученик в коллегии и протеже самого шефа
Станислава Жолкевского, не только не имел каких-либо отличительных
признаков "гонору уродзонного" [родовитого происхождения (польск.)], но
еще и гордился своим происхождением из простых людей, называл себя степным
казаком, как это подсказала ему однажды мать. К тому же прилежный юноша,
всегда соглашавшийся с учителями-католиками, что должен отступить от
"схизмы" - православной веры, - в действительности же не спешил ни "te
deum laudeamus" пропеть в костеле коллегиума, ни исполнять своей схизмы,
как надлежало истинно верующему. Это явное наливайковское безбожие сына
простого чигиринского подстаросты из юго-восточных кресов [пограничная
полоса (польск.)] начинало беспокоить не только администрацию коллегии, но
даже и протекторов ордена.
Именно с этим, острым на язык, лучшим в коллегии ритором, богословом и
фехтовальщиком и дружил Станислав Хмелевский.
Все же счастье улыбнулось роду "Александра Македонского Речи
Посполитой": Хмелевскому разрешили приготовить поэтическую оду - "Слава
зброе панствовой" ["Слава нашему оружию" (польск.)].
С разрешения администрации коллегии, по совету самого Жолкевского,
юноша Хмелевский жил в собственном львовском доме. Руководствуясь далеко
идущими соображениями, Жолкевский посоветовал региментару поселить вместе
со Станиславом и сына чигиринского подстаросты Хмельницкого...
Жили они в отдельных комнатах небольшого домика, почти на окраине
города, на брестском тракте, всегда были вместе - в коллегии и особенно
вне ее. Домик стоял в глубине чудного сада, вблизи дубравы над рекой, где
юноши проводили большую часть свободного времени.
В комнате Богдана, за перегородкой-простенком, жила Мелашка, заменявшая
ему и кухарку и мать. Она заботилась о нравственной чистоте юноши и
выполняя наказы Матрены, старалась привить ему чувство патриотизма, любовь
к родному краю и своему народу. Она была глазами родителей в далеком
Львове. Таким образом, Мелашка, изгнанная казачка, была укрыта Михайлом
Хмельницким от преследования Короны. Она честно и преданно служила жене
подстаросты Матрене, которую любила, как сестру, и уважала, как мать.
Часто зимними вечерами юные друзья заходили в комнату, где жила
Мелашка. Они любили слушать ее красочные рассказы о прошлом и настоящем,
от нее же узнали и о польско-московской войне.
- Не сердитесь на нас, дорогая тетя, - обращался к Мелашке с извинением
всегда вежливый с ней Богдан. - Стась любит слушать о старине, ему дед в
Остроге о многом рассказывал... Может быть, и вы нам поведали бы о
прошлом. Не видели мы его, а не терпится узнать... быть может, еще и
пригодится.
- Пригодится, Богданко, все пригодится, - соглашалась Мелашка. - Только
рассказчик из меня, как тот сноп соломы. Смелю семь мешков, а они все
пустые.
Юноши рассмеялись - им нравилась ее образная речь. Богдан с улыбкой
сказал в топ ей:
- Мелите, тетенька, хотя и пустые, лишь бы пахло мукой.
И они захохотали еще громче. Мелашка веселилась вместе с ребятами.
Обладавшая природным умом, она была осторожна и в выборе своих
рассказов, и в выражениях, стараясь не задеть шляхетской чести Стася. Она
умалчивала о позорной усмирительной деятельности благодетеля обоих юношей
- Станислава Жолкевского. Зато превозносила в своих рассказах казацкую
славу Байды Вишневецкого, Ивана Подковы и тем более Косинского и
Наливайко, переходя к мечтам и воспоминаниям. Особенно убедительно звучало
в устах пожилой женщины осуждение позорных и жестоких нападений крымских
татар и турок.
Рассказывая о судьбе своей матери, рисуя ужасные картины набегов татар,
Мелашка не выдержала - заплакала сама; вызвала слезы у своих слушателей,
зарождая в них ненависть ко всяким захватчикам, посягающим на жизнь людей.
Она многое испытала сама, а еще больше наслушалась от покойного деда и от
свекра - запорожского казака Пушкаря. Из рассказов Мелашки юноши узнали о
том, что шляхта настойчиво засылала в Москву "ополяченного царевича
Димитрия".
- Сколько той кровушки человеческой пролито, милые мои, - вздыхала
женщина. - Если уж он - царевич-то - отбился от своего края, веру избрал
себе иную, чем люд Московии исповедует, то, должно быть, московские
посполитые так себе думают: хоть "красные перья на удоде, да сам-то
смердит...". Без него привыкли в своей отчизне хозяйничать, а тут насильно
навязывают забытого, - слух ходил, что и давно убитого, - царевича. Прости
господи, как не сказать: пока кожух не вывернешь, он все кажется черным.
Ну, а люди - это сила. В своей стране они, что орлица в гнезде, не щадя
живота своего защищаются...
Так, сама того не замечая, Мелашка прививала юношам уважение к свободе
украинского, русского, польского народа.
Под впечатлением таких бесед и начал Стась Хмелевский готовить свою
поздравительную оду к рождественскому вечеру. Богдан помогал другу. Он
лучше, нежели Стась, владел латинской и греческой письменностью, знал на
память изречения Цицерона, избранные творения Вергилия, оды Горация,
мудрые высказывания Платона, исторические этюды Фукидида. Ода создавалась
быстро, и они написали ее раньше, чем другие ученики, готовившиеся к
торжественному празднику.
За день до начала торжеств Стась Хмелевский осмелился показать свою оду
знаменитому преподавателю риторики Андрею Мокрскому, Это был фанатический
деятель иезуитского ордена и в то же время - известный ритор, которого
благодарил за обучение сам королевич Владислав. За какие-то поступки или,
вернее, из-за разногласий со старым придворным духовником Петром Скаргой,
как говорится, ad majorem Dei gloriam [во славу Божью (лат.)], он был
выслан во Львов и пришелся ко двору в коллегии. Возврат в столицу
Мокрскому был навсегда запрещен. Да и сам он охладел к столичной жизни.
Почтенный возраст, авторитет, завоеванный им, искреннее уважение учеников
способствовали тому, что Мокрский крепко обосновался в львовском учебном
заведении.
Поздно вечером Стась Хмелевский читал свою оду уставшему ритору.
Безукоризненный стиль, сложно и в то же время четко построенные
предложения, звонкие рифмы - все это любил и ценил пожилой ритор. Ода
понравилась ему, оставила настолько хорошее впечатление, что он не сделал
почти никаких замечаний молодому восторженному автору. Лишь один раз
прервал его, уловив какое-то невыразительное и непатриотическое, как ему
казалось, восхваление ратных подвигов московитян:
- Прошу мне прочитать вторично то место, где говорится о люде
московском, как он чинил отпор...
Стась плохо разбирался в политике, и ему не приходило в голову, что эта
строфа может вызвать недовольство и высших чинов ордена на самом
празднике. Еще с большим подъемом он прочитал строфу:
Жебы Волги плин не рушиц ку Гданскему,
Жебы с огня Край подъяц у высокости, -
Москвитин вкладает рух вольности
До рук князю Пожарськему!..
[Чтобы воды Волги к Гданьску не свернули,
Чтобы, вырвав из огня, возвеличить Русь, -
Московит защиту своей воли
Вручил Пожарскому в руки!.. (польск.)]
И тут же умолк, переводя дух. Мокрский немного подумал, шепотом
повторил про себя строки оды, и его толстые губы смешно шевельнулись.
- Наверное, мой любимый Стась, здесь говорится о том, что хлоп
московский, борясь за государственную независимость своей Московии, избрал
Польным гетманом не какого-нибудь хлопа, а мужественнейшего и отважнейшего
из бояр и князей? - спросил он после некоторого раздумья.
- Слово чести, уважаемый пан ритор, об этом и молвлю. Какой из простого
хлопа может быть Польный гетман? Подумать даже о таком не смеем, - с
готовностью подтвердил юноша.
Ритор качал головой, прижмуривая глаза, которые через узкие щели будто
пронизывали Стася: то ли он говорит, что думает? Но юноша героически
выдержал испытующий взгляд и с таким же подъемом дочитал оду до конца.
Перед началом праздника по залу ходили надзиратели, проверяя не только
как одеты ученики, какой у них внешний вид, но и то, с каким выражением
лица ученик зашел в зал, где будет происходить торжество. Не обошлось без
ненужных замечаний и придирок, некоторых даже отправили обратно в
общежитие бурсы.
Стась Хмелевский не получил ни одного замечания, не вызвал никакого
неудовольствия со стороны надзирателей и учителей. Наоборот, в коллегии
уже все - и учителя и ученики - говорили о его удачной оде. Демократически
настроенные учителя слегка хвалили его. Это ободряло Стася, и он вел себя
даже несколько самоуверенно.
Наконец за покрытый черным сукном длинный стол, стоявший на возвышении,
стали усаживаться в кресла с высокими спинками администраторы и избранные
ими наиболее выдающиеся педагоги коллегии. Посреди стола, для устрашения
присутствующих, красовалось серебряное распятие. Рядом с ним лежали с
одной стороны меч апостола Петра, а с другой - кованая Библия, священные
символы воинственного ордена Христова братства. В таких же тяжелых, как и
эти регалии, черных сутанах, с серебряными крестами на шее, важно вошли
прелаты ордена и сели за стол. Безмолвно главный "брат" и глава этой
божественной семьи ударил молотком по подставке распятия, а ритор Андрей
Мокрский торжественно, словно произносил молитву или заклятие,
провозгласил на латинском языке начало праздника:
- Скрестим же руки, братья наши во Христе, и душой сольемся со
страданиями Езуса во имя человеческого рода, смиренно и достойно начнем во
славу божью сей мирской праздник. Амен!
- Амен!.. - откликнулся зал глухим стоном.
Председательствующий вызывал учеников, и каждый из них после третьего
удара молотка начинал читать свои произведения - плоды таланта, умения,
искренности, возможных в пределах этого заведения с эмблемой распятия и
меча.
Ободренный похвалой Мокрского, Стась Хмелевский без малейшего колебания
или страха поднялся на возвышение к черному столу и, положив на него
страницы своей оды, не глядя в них, начал с воодушевлением читать ее
немного резким для такого торжественного праздника голосом. Скользя
взглядом по залу, он не мог сосредоточиться на ком-нибудь из слушателей,
чтобы проверить, какое впечатление производит на них его ода. Стась,
однако, почувствовал, что она глубоко взволновала аудиторию. Перед ним уже
выступила половина риторов, торжество приближалось к концу. Вполне
естественно, что присутствующие были утомлены, прослушав бесконечные
патетические воспевания на мертвом латинском языке военного могущества
польского государства. А Хмелевский первый нарушил этот соблюдаемый
иезуитами способ утаивания своих дум с помощью латыни. Он написал оду и
читал сейчас ее, пускай несколько торжественно, по-шляхетски напыщенно, но
на родном ему и большинству присутствующих здесь языке польского народа.
Это было событие! И хотя еще никто вслух не одобрил произведения
Хмелевского, хотя ему не аплодировали, ибо у большинства руки были
скрещены в молитвенном смирении, пристойном ученику иезуитов, юноша
почувствовал, что его слушают значительно внимательнее, чем других. И,
увидев в первом ряду расплывшееся в улыбке лицо своего приятеля Богдана,
Стась в ответ улыбнулся ему. Он как бы благодарил за помощь в сочинении
оды и особенно - за совет писать ее обязательно на родном языке. Только
сейчас, почувствовав, как его сердце бьется в унисон с многими сердцами
слушателей, Стась по достоинству оценил услугу Богдана Хмельницкого.
И голос Стася Хмелевского зазвучал еще более восторженно. Именно сейчас
он читал ту, слишком вольную строфу о патриотизме русского люда, который
вручил весь пыл своей борьбы за свободу страны "до рук князю
Пожарськему!".
Как раз в этот момент возмущенный председательствующий "брат" и
застучал раздраженно по распятию серебряным молоточком. Вслед за этим
стуком в переднем ряду, где сидели гости, представители старейшего в крае
краковского иезуитского ордена, резко прозвучал какой-то исступленный
вопль:
- Позор!..
Хмелевский вначале ничего не понял, но остановился, бросил взгляд на
президиум, восседающий за длинным столом. Первым попался ему на глаза
любимый учениками ритор Андрей Мокрский. То, что он тоже стоял,
схватившись руками за аккуратно подстриженную большую голову, обеспокоило
юношу. Молниеносно он припомнил и его вопрос о смысле этих строк - и у
Стася от волнения заныло в груди.
К тому же слово "позор" теперь уже было на устах у многих учеников.
Одобрительное упоминание в оде патриотизма русских глубоко задело
высокомерных шляхетских отпрысков.
Хмелевский растерялся и немного отошел от стола, готовый бежать прочь,
испуганный внезапным взрывом негодования. Оскорбление, нанесенное польской
шляхте, было брошено прямо в лицо знаменитым в крае отцам иезуитского
ордена, сыновьям знати. Отдельные возгласы слились в сплошной крик
возмущения. Негодование нарастало с каждой минутой.
Поглядывая на отцов протекторов, руководителей праздника, ожидая
какого-нибудь разумного слова от учителя Мокрского, Стась не заметил, как
из зала к нему уже приближались наиболее смелые ученики. Они кричали:
- Преч его, спшеданця московского! Преч!.. [Долой подпевалу
московского! Долой!.. (польск.)]
Стась опомнился только тогда, когда его схватил кто-то за полу кунтуша.
Он резко попятился назад к ритору, но тот все еще стоял неподвижно,
ошеломленный провалом своего ученика. А шляхтичи снова подскочили к Стасю
и стали тащить его с трибуны. Его дернули с такой силой, что он,
споткнувшись о ступеньку, чуть было не упал прямо под ноги забиякам". И
Стась подумал о том, что некоторые фанатически настроенные, возмущенные
одой участники праздника, поддержанные замершим председательствующим
"братом", способны затоптать его насмерть. Серебряный молоток в поднятой
вверх дрожащей руке, казалось, предвещал бурю еще более грозную...
Хмелевский оказался в опасном, угрожающем его жизни положении. Он
старался вырваться из рук своих противников и удержаться на ногах, но
кто-то изо всех сил ударил его по лицу.
В зале были и единомышленники Стася. Они восторженно восприняли оду,
прочитанную на родном языке, и не осуждали автора за то, что он назвал
русских патриотами своей страны. Но заступиться за Хмелевского они не
решались.
Только Богдан Хмельницкий после некоторого оцепенения, его охватившего,
вдруг вскочил с места и побежал к Стасю. Богдан увидел, как посиневший от
злости первоклассник Стефан Чарнецкий, невзрачный и тщедушный шляхтич,
по-волчьи оскалившись, размахнулся и ударил Стасика в лицо. Возмущенный
Хмельницкий вмиг подскочил к обидчику и с размаху отбросил его в толпу
обезумевших студентов. Чарнецкий, падая, сбил собой передних, а те -
других, и толпа нападающих откатилась назад. Кто-то замахнулся на
Хмельницкого, но тот парировал удар.
Воспользовавшись замешательством, Богдан поддержал друга и отвел его к
столу, заслоняя собой от нападающих.
- Прочь, не тронь!.. - крикнул он звонким голосом. - Назад, не то...
ребра пересчитаю!
Побледневший Хмелевский, с окровавленным носом, уже стоял рядом с
другом и также воинственно засучивал длинные рукава бурсацкого кунтуша.
Только после возгласа Богдана шум в зале утих и прозвучали властные удары
молотка председательствующего. Железный режим школы снова был
восстановлен.
На этом и прервался так торжественно начавшийся праздник в школе.
Ученикам велели спокойно идти на вечернюю молитву в школьный костел. Здесь
отдельно, в углу, всегда должны были стоять и ученики-некатолики. И ксендз
- настоятель школьного костела, и "братья" учителя с удивлением, даже с
тревогой, посмотрели туда, где стояли схизматики. Глазам не верилось:
католик Станислав Хмелевский отошел к схизматикам и с вызывающе поднятой
головой стоял рядом о "беспокойным хлопом" Богданом Хмельницким. Заметил
это и ритор Андрей Мокрский, но, так же как другие учителя и ксендзы, не
выразил своего недовольства. В ответ на вопросительные взгляды "брата"
наставника качнул головой, чтобы тот продолжал молитву, не усугубляя этого
исключительного происшествия в жизни коллегии.
Даже после того, как настоятель попрощался с учениками, пожелав им
доброй ночи, и они, освобожденные от уставных форм поведения, слились в
одну массу и с шумом стали расходиться по своим комнатам, никто из
учителей не подошел к "Хмелям", никто не показал, что возмущен дерзостью
молодого католика.
Мелашка сумела тепло и нежно подбодрить и утешить расстроенных юношей.
До поздней ночи сидели они в комнате Богдана, рассказывая Мелашке обо
всем, что с ними произошло, и просили у нее совета, как им вести себя
дальше. Горячий Богдан был склонен не являться на вызов "брата" генерала
коллегии и перейти учиться в братскую школу при православной церкви Трех
святителей. Братчики с радостью примут их и, он уверен, не будут
принуждать Стася принять православие, как этого требовали от Богдана
Христовы братья в коллегии.
Но Мелашка посоветовала им не делать этого без согласия родителей.
Весной отец обещал прислать казаков с лошадьми, чтобы отвезти Богдана
домой. Тогда можно будет и принять решение.
На следующий день перед обедом Стася Хмелевского вызвали к ректору
коллегии. В кабинете, кроме самого ректора и ритора Мокрского, находился
ксендз - настоятель костела коллегии. Хотя кабинет был рабочей комнатой
руководителя учебного заведения, все же он более походил на келью-молельню
высокопоставленного аскета, давшего богу обет не выходить из нее до
смерти, замаливая грехи своих предков.
Обучавшийся в коллегии уже почти пять лет, Стась впервые зашел в эту
комнату, и сразу же его охватил страх. На столе, покрытом черным сукном,
он увидел "голову Адама" - белый блестящий череп с оскаленными зубами.
Белые зубы черепа не были плотно сжаты, и казалось, что он двигает
челюстями, сердито глядя черными глазницами на вошедшего. Три распятия
украшали мрачную комнату: на столе рядом с черепом, на противоположной
стене и на маленьком столике в углу, где лежала Библия и горела
золотисто-прозрачная восковая свеча в серебряном подсвечнике.
- Вы, сын мой и брат, Станислав Хмелевский, ученик высшего класса
риторики? - монотонным голосом спросил ректор.
- Да, преподобный отец и брат наш. Меня позвали...
До прихода Хмелевского ректор стоял возле стола, по-видимому
разговаривая с Андреем Мокрским. Но сейчас генерал-ректор должен был
исполнять обязанности строгого судьи иезуитского ордена, и поэтому он,
подойдя к скамье за столом, сел на нее. Жестом руки он пригласил своих
коллег сесть на эту же скамью. Ректор сложил свои жирные руки на груди под
крестом, смиренно глядя на ученика. Однако Стась заметил, что крепко
прижатые к груди короткие пальцы генерала заметно дрожали то ли от
волнения, то ли от с трудом сдерживаемой ярости.
- Мой брат должен быть честным, правдивым и искренним, как наша
римско-католическая вера, - торжественно обратился ректор к студенту на
латинском языке. - По каким греховным побуждениям вчера, в час вечерней
молитвы, брат Станислав Хмелевский не занял своего места в костеле, а
вызывающе пошел к диссидентам [иноверцам (польск.)], стал рядом со
схизматиками?
В первый момент Станислав, побуждаемый молодым задором
семнадцатилетнего юноши, сознанием шляхетского достоинства, решил было, не
говоря ни слова, повернуться и выйти. Сможет ли этот жирный прелат с
маслеными маленькими глазками понять благородное чувство солидарности,
которое повело его к единственному другу, защитившему его в такую трудную
для него минуту?
- Христос мне свидетель, уважаемый преподобный брат ректор, что это
было проявление моей благодарности дорогому нашему брату, который мне,
шляхтичу, спас жизнь, вырвав из рук обезумевших студентов, - сдерживая
волнение, спокойно ответил Хмелевский на родном языке. Он краем глаза
заметил, как приподнялись густые брови Мокрского и едва заметная довольная
улыбка скользнула по смиренно сжатым устам ритора. Эта улыбка ободрила
Стася.
- Но ведь этот... дорогой брат мог бы и после молитвы где-нибудь на
улице принять заслуженную благодарность. К тому же брат Хмелевский живет
не в бурсе, а в доме родителей, где по милости вашего отца проживает и
этот хлоп схизматик.
- Уважаемый преподобный брат пан ректор, благодарность один на один
подобна недостойному чести шляхтича заговору. Ведь не вознаграждение
вручил я другу за то, что он мужественно защитил меня, а публично выразил
свои чувства к брату, благородный поступок которого достоин подражания.
В этот момент все присутствующие почувствовали, что в каменных стенах
коллегии произошло какое-то чрезвычайное событие, по своему значению
равное разве что землетрясению. Доносились крики, топот ног по коридорам,
ржание лошадей во дворе. Все это принудило ректора подняться с кресла и
направиться к дверям, даже не дослушав конца ответа обвиняемого студента.
Вдруг дверь открылась, и один из служителей, не титулуя ректора как
обычно, прокричал испуганно:
- Его вельможность, пан гетман...
- Брат Станислав Жолкевский? - встревоженно переспросил ректор, пятясь
назад.
- Да, преподобный пан ректор...
Жолкевского принимали в комнате, называемой его именем. Отцы иезуиты
видели в этом не только знак уважения и благодарности гетману за высокое
покровительство коллегии, но и символ высшей государственной власти,
подчиняться которой они учили студентов. Обстановка комнаты носила на себе
печать религиозной строгости, господствовавшей во всей коллегии, но вместе
с тем здесь чувствовалась и светская торжественность, и подчеркнутое
уважение к вельможе. На самом видном месте в большом помещении стояло
распятие. По обеим сторонам его висели в золотых рамах две великолепные
копии картин итальянских художников. Хотя сюжеты картин имели религиозный
характер, однако по своей художественной манере они были открытым вызовом
строгой готике, а тем самым и духу, господствовавшему в коллегии. Странно
было видеть здесь светлоликую мадонну с жизнерадостной тройкой детских
головок фра Филиппе Липпи. Рядом "Мадонна со святым Франциском Либаролием"
- полотно Джорджоне, которого иезуиты считали вероотступником за то, что
он перешел от условно религиозных к слишком вольным, просто греховным
темам. Яркость красок и светская, прямо-таки греховная прелесть
человеческого тела, живая природа, буйные краски - все это волновало даже
строгие сердца духовных отцов.
Это была не только уступка со стороны иезуитов своему высокому
меценату, но и скрытое заигрывание, своеобразная взятка щедрому
Жолкевскому. Он во время случайного разговора о будущей росписи костела
выразил сожаление, что алтарь нельзя украсить полотнами таких "душевных
мастеров", как Джорджоне и фра Филиппе Липни... На противоположной стене
висели три портрета. Посередине портрет короля Сигизмунда III в широкой
позолоченной раме. Портрет основоположника и первого "генерала" братства -
Игнатия Лойолы - висел справа в темном углу и как бы представлял орден,
напоминал о нем в этой наполовину светской комнате. На самом же видном,
хорошо освещенном месте висел совсем новый, еще пахнущий свежими красками
портрет Львовского епископа Соликовского. Картину подарили коллегии
католические деятели Львова, заискивавшие перед суровым аристократом
епископом. Не принять такого подарка администрация коллегии не могла. Но
поскольку живой епископ еще не был причислен к лику святых, самым лучшим
местом для его портрета и явилась так называемая "личная" комната
Жолкевского...
Гетман не сидел за столом в своем кресле, а медленно расхаживал по
комнате, пол которой был застлан ковром, приглушавшим звон шпор на его
красных сафьяновых сапогах. Прелаты коллегии чинно сидели в ряд на тяжелой
скамье, стоявшей вдоль стены, внимательно слушая ректора, печально
рассказывавшего об известном им неприятном происшествии. Из слов ректора
явствовало, что студент Станислав Хмелевский своей одой, прочитанной на
родном польском языке, не только оскорбил патриотические чувства
присутствовавших на вечере студентов и преподавателей, по и изменил
религии, демонстративно став во время вечерней молитвы вместе с
диссидентами. Поскольку это первый случай такого рода в коллегии, отцы ее
не проявят ни малейшего милосердия и намереваются, в назидание другим,
весьма строго наказать провинившегося студента.
- Говорили ли вы, преподобные отцы, с молодым Хмелевским и как он
оценивает этот поступок? - спросил гетман, старавшийся получше разобраться
в случившемся.
- Да, вашмость. Но его более чем дерзкое объяснение не может быть
принято во внимание коллегией и орденом.
- Что говорит он в оправдание своего поступка?
- Будто бы он поступил так из благодарности к студенту-схизматику за
его "достойную чести шляхтича" защиту товарища, попавшего в беду. К
сожалению, часть студентов-поляков - верных чад католицизма и Короны -
устроили Хмелевскому враждебную обструкцию. Один даже ударил Хмелевского,
- объяснил Андрей Мокрский.
Жолкевский с доверием отнесся к словам Мокрского и почувствовал к нему
расположение. Давние, почти дружеские отношения с родителями обоих
студентов, желание воспитать из сына Хмельницкого надежного
государственного деятеля Речи Посполитой делали гетмана далеко не
беспристрастным судьей в этом, состряпанном отцами иезуитами деле. И он
остановился возле Мокрского, прислушиваясь к его словам. Преподаватель
поднялся со скамьи.
- Многоуважаемый и досточтимый пан гетман, я лично видел, как студент
младшего курса - кстати, весьма ленивый и бестолковый, - Стефан Чарнецкий,
ударил Хмелевского по лицу и тот чуть было не упал. Тогда ему на помощь
пришел схизматик... Но он же и самый лучший студент коллегии, Богдан
Хмельницкий.
- Хмельницкий? - с интересом и, как показалось присутствующим, не без
удовольствия переспросил гетман.
- Да, этот схизматик и есть Хмельницкий, - вынужден был подтвердить и
ректор коллегии. - Вот поэтому вина католика Хмелевского еще больше
усугубляется, всемилостивейший вельможный пан. Сей чигиринский хлоп и
схизматик аккуратно посещает церковь Трех святителей и не только там
слушает проповеди известного Кирилла Лукариса, проповедующего схизму, но и
беседует с ним вне церкви. А еще, вашмость гетман, Хмельницкий проявляет
особенно повышенный интерес и симпатии к армянскому купечеству и к
ненавистным нам грекам, заводя позорящую честь коллегии хлопскую дружбу с
этими купеческими плебеями. Вот уже второй год перенимает у них знание
турецкого языка. Какая-то, пусть простит меня пан Езус, туркеня,
нечестивая пленница караван-байта, обучает этого схизматика... В свое
время протекторат коллегии осудил такое поведение студента. Если бы вы,
ваша милость, не вступились за него, он был бы давно уже исключен из
нашего учебного заведения...
- Это было давно, преподобный отче; а главное... важно и то, quod
desideratur [чего желаем (лат.)] для пользы государства. Насколько мне
известно, Хмельницкий прилежно изучает науки в коллегии, не нарушает
общего порядка и является патриотом учебного заведения святых отцов... А
то, что он взял под защиту католика, вижу в этом gratum симптом. Вам
следовало бы воспользоваться этим и с помощью умного католика Хмелевского
обратить Хмельницкого в католическую веру. Уверен, что этот благородный
поступок Хмелевского еще больше сблизит его с Хмельницким. Ну и пускай,
уважаемые отцы, сближаются религии, сглаживаются противоречия между
ними... Думать в таких обстоятельствах только о сатисфакции, видеть в
подобном происшествии подрыв авторитета школы означает, преподобные
пастыри, удовлетворять оскорбленное самолюбие во вред высоким интересам
ордена. По вашим отчетам видно, что наш орден во Львове за последние пять
лет обратил в римскую католическую веру лишь двадцать русских схизматиков.
Да и то из среды духовенства, которому, простите, некуда деваться со своей
восточно-греческой верой. Мы закрываем их церкви, и притом не всегда
осмотрительно, а чернь как была верна схизме, так и остается, как мы ни
стараемся ее окатоличить. Для нас куда важнее обратить в католика одного
такого хлопа, как Хмельницкий, приближенного нами к шляхте, чем двадцать
попов. Римская церковь всегда была надежным оружием Речи Посполитой. Об
этом вы, преподобные отцы, должны бы знать. А за оружие Корона платит
государственными злотыми. Нужно похвалить Хмельницкого за его
самоотверженную защиту лучшего нашего студента - это обойдется нам
значительно дешевле... - Жолкевский вдруг вспомнил, что он сейчас говорит
словами своей любимой дочери, однако продолжал: - Обойдется нам дешевле,
чем выпустить из коллегии этого умного ученика таким же убежденным
схизматиком, каким он был при поступлении в нее. Мы должны взвесить: кто
для нас ценнее - Чарнецкий или Хмельницкий? Первый происходит из знатного
рода, но шестой сын из десяти детей обедневшего шляхтича. Он плохо учится
и никогда не примкнет к схизматикам. А второй - схизматик, успехам
которого в учении завидуют десятки католиков, а в жизни, матка боска,
наверное, позавидуют тысячи! Такой хлоп, да еще знающий не только латынь,
но и басурманский язык, далеко пойдет. Вы оказали бы большую услугу
распятию и королю, сделав его преданным Короне дипломатом. Как простой
смертный, я советовал бы вам не целиком полагаться на господа бога, когда
речь идет о воспитании способной к государственной деятельности
молодежи!..
Возбужденный длинной речью, Жолкевский резким движением руки показал
вначале на распятие, висевшее на стене, а потом - на портрет короля Польши
и, глубоко вздохнув, замолк.
Тихо открылась дверь, и служитель сообщил, что студенты Хмелевский и
Хмельницкий по приказу ректора явились и ждут в приемной.
Юношей пригласили в комнату. Впереди шел Богдан, на мгновение
задержавшийся в дверях комнаты, чтобы рассмотреть присутствующих в ней
людей. Следом за ним так же смело вошел Стась Хмелевский; он был ниже
Богдана ростом, по так же строен. Войдя в комнату, они остановились,
ожидая указаний.
Жолкевский смотрел на Хмельницкого и Хмелевского восхищенно, даже с
некоторой завистью. Невольно вспомнил и свое детство, когда мечтал о
чудесных птицах, "своими крыльями защищающих от лихой напасти". Эти юноши,
наверное, уже не нуждаются в вещих птицах. Ему, уже пожилому человеку, с
покалеченной ногой и больными глазами, нравились эти юноши. Глядя на них,
он с удовольствием вспомнил о своем "орлином взлете". И ему хотелось,
чтобы эти взращенные им "Хмели", как он их называл, стали его могучими
крыльями!..
Жолкевский поздоровался со студентами за руку, как с шляхтичами, чем
весьма удивил и окончательно обезоружил отцов коллегии, предложил обоим
сесть и, обойдя стол с другой стороны, опустился в свое парадное кресло,
стоявшее под распятием.
- Руководителей коллегии очень возмутило ваше поведение на праздничном
торжестве, - спокойно, наставительным тоном начал гетман, обращаясь к
юношам. - Ваш бардзо недостойный поступок, совершенный в стенах такого
прославленного учебного заведения, плохой пример для учащихся не только
младших курсов, но и для всего студенчества. Сейчас вам предоставляется
возможность раскаяться и предотвратить неприятную rumor [огласку (лат.)],
которая может бросить тень на коллегию.
- Прошу, вашмость многоуважаемый гетман, выслушать меня, а не судить о
моих поступках только со слов преподобного пана ректора, - с волнением
произнес Хмелевский.
Но его перебил гетман:
- Мне уже поведали о проступке пана студента: вы необдуманно выступили
со своим глупым стихотворением, осужденным всей коллегией, да еще и
выразили свою солидарность с Хмельницким таким способом, какой не подобает
студенту коллегии братства иезуитов. Верно я говорю?
- Конечно, так, вашмость вельможный пан гетман. Но известно ли вам, как
опозорил меня шляхтич Стефан Чарнецкий? Я тоже польский шляхтич, прошу
прощения, досточтимые панове! - обратился Хмелевский ко всем
присутствующим. - Я не вызвал на дуэль Чарнецкого, но, как уважающий себя
шляхтич, вправе был отблагодарить своего друга, который один только и
защитил меня от этих безумных дикарей... И сейчас я, уважаемые преподобные
отцы, вынужден буду оставить вашу коллегию и перейти заканчивать
образование в острожскую коллегию...
Богдан даже подался вперед, словно хотел остановить своего друга - об
этом Стась ничего не говорил ему. Но какое это было смелое решение
Хмелевского! Оно обрадовало его, и когда Жолкевский обратился к нему,
заметив его волнение, молодой Хмельницкий поднял голову и ровным голосом
произнес:
- Прошу прощения у преподобных отцов и вашмости вельможного пана
гетмана, но считайте и меня солидарным с моим другом паном Станиславом
Хмелевским. Я также оставляю львовскую коллегию и уезжаю для завершения
образования в киевскую богоявленскую школу преподобного Иова Борецкого.
Несправедливость по отношению к студенту Хмелевскому, которого Чарнецкий
ударил по лицу только за то, что он, поляк, прочитал стихотворение на
своем родном языке, позорит учебное заведение, и я не желаю дальше учиться
в нем.
Наступила тишина. Никто не ожидал, что Хмелевский и Хмельницкий так
решительно будут отстаивать свою честь. К тому же один из них вовсе и не
шляхтич и не схизматик. Это поразило гетмана и руководителей коллегии.
Первым поднялся со скамьи ритор Мокрский. Встал, выпрямился и
откашлялся. Но гетман не дал ему высказаться. Он тоже поднялся из-за
стола, вскочили на ноги и юноши, сидевшие напротив него.
- Ясно, панове студенты, можете идти. Беру на себя защиту вашей
шляхетской чести. Пан ректор, немедленно отчислите из коллегии этого
грубияна Чарнецкого, известив его родителей о недостойном шляхтича
поведении их сына на торжественном вечере. Студент Хмельницкий заслуживает
похвалы за мужественную защиту своего друга на этом вечере. Что же
касается студента Хмелевского... он должен понять, что виновен в том, что
сочинил неудачную оду, а не в том, что прочитал ее на языке, который
является языком родителей, давших нам жизнь, уважаемые паны, родным языком
нашего народа!..
Пораженные таким оборотом дела, юноши остановились возле дверей. Но,
поняв по жесту Жолкевского, что они должны уйти, тут же покинули кабинет,
плотно прикрыв за собой дверь. Говорил ли еще что-нибудь гетман, защищая
своих протеже, они уже не слыхали.
- Подайте незрячему, во Христе брату сущему. На денное пропитание - за
души покаяние. Господу помолимся!.. - так говорил нараспев слепой,
появившийся среди многочисленных нищих, что стояли во дворе
трехсвятительской православной церкви во Львове. Прежде всего на него
обратили внимание сами нищие - во Львове так не приговаривают. Каждый
нищий во дворе, или возле ворот, или даже у Боссовского входа занимал свое
постоянное место и стоял или сидел, выставив деревянную миску, куда
молящиеся прихожане бросали свои гроши либо кусочки просфоры, и только
изредка подавал голос, напоминая о себе. Прихожане очень хорошо изучили
нищих, постоянно стоявших возле церкви, распределяли свои подаяния в
зависимости от возраста, состояния калеки или просто руководствуясь
симпатией к тому или другому из них.
А этот появился неизвестно откуда. Он не присоединился к нищим,
стоявшим возле церковного входа во дворе, а стал отдельно, поближе к
воротам, там, где проходят прихожане, живущие на русской улице. И как мог
верующий человек не растрогаться, услышав такую искреннюю мольбу во
"Христе сущего", и не подать щедрой милостыни просящему? К тому же слепому
иногда подпевал своим мелодичным голосом поводырь, и их пение еще больше
трогало верующих.
Католические представители власти в лице магистра иезуитского ордена
епископа Соликовского, при поддержке униатов и воеводы Станислава
Жолкевского, запретили православным церквам звонить в колокола, сзывая
прихожан на богослужение. Поэтому жители Львова, исповедовавшие
восточно-греческую религию, заранее приходили в храм Трех святителей. И
самый ранний прихожанин в это воскресенье уже застал возле ворот, при
входе в церковь, странного слепого. Верующих удивляла не столько даже эта
необычная для львовян манера нараспев выпрашивать милостыню "ради Христа",
сколько приднепровский говор нищего.
Слепой стоял с деревянной миской в руке, склонив голову, словно
задумавшись над своей горькой судьбой. Тяжелая она, а жить он должен, как
и тысячи людей, терпеливо перенося день насущный и глубоко веря в лучшие
грядущие дни. Хотя в этом году зима во Львове и не холодная - лишь к
рождественским праздникам снег прикрыл землю, - все же стоять на одном
месте было зябко. Время от времени слепой переступал с ноги на ногу, чтобы
согреться.
Поводырь порой оставлял слепого одного и выходил на улицу, тянувшуюся
вдоль вала к реке Полтве и к домам иезуитской коллегии, но тут же вскоре
возвращался. Он рассказывал слепому о виденном, садился рядом с ним,
подпевал, а затем снова уходил, уже в противоположную сторону, внимательно
присматриваясь к прихожанам, особенно к женщинам.
На первый взгляд эти прогулки подростка могли показаться естественным
желанием согреться на морозе, хотя на нем и его нищем были теплые
полушубки русского покроя, поношенные меловые шапки и юфтевые сапоги.
Но внимательный наблюдатель обязательно заметил бы, что подросток не
только пристально присматривается к идущим в церковь женщинам, но и следит
за всем вокруг, стараясь сохранить видимость детской беззаботности.
Конечно, он по шарахался в сторону при появлении какого-нибудь
представительного шляхтича или жолнера. Такие солидные люди, как правило,
шли по стороне улицы, противоположной церкви Трех святителей. Внимательный
поводырь это заметил и рассказал слепому.
- Наверное, католики, - вслух подумал слепой, - спешат в свой костел
Бернардинов или Босых кармелитов.
- Костелы эти, дядя Федор, вон за тем городским валом находятся. А
возле реки только стены, какие-то недостроенные стоят, - рассказывал
мальчик и снова уходил, время от времени похлопывая рука об руку, чтобы
согреть их.
Когда священник провозгласил "достойно" и запел хор, а нищие стали
креститься, громко приговаривая "достойно и праведно есть", мальчик
поспешил к слепому. Продолжая похлопывать руками, теперь уже, очевидно,
для отвода глаз, он шел быстрее, чем обычно. Даже слепой почуял в походке
своего поводыря какую-то нервозность.
- Что случилось, Мартынко? - спросил слепой, оборвав свое монотонное
пение.
- Тот самый поляк, дядя Федор! - бросил ему Мартынко, не
останавливаясь.
- Что?
- Снова остановился... присматривается к вам...
- Какой он из себя? - расспрашивал Богун, торопливо вынимая из миски
щедрые подаяния мирян.
- Таких лет, как и вы, но поляк... Усы пышные, в стареньком кунтуше, -
наверное, панский... Он идет через дорогу к воротам...
- Ну, пошли... "Достойно и пра-аведно...", - начал Богун, следуя за
своим поводырем. - Если меня схватят, беги, Мартынко, спрячься у бедных
людей, живущих за валами... Удирай на Сечь...
- Матка боска, не пан ли Карпо это?.. - услыхал Богун позади себя, и в
тот же момент какая-то непреодолимая сила остановила его. Сильно забилось
сердце в груди, голова кругом пошла от неожиданно нахлынувших
воспоминаний.
- Броней? - невольно сорвалось с губ, как вздох.
- Да, да... Езус Христус!.. Я, пан Карпо. Я Бронек, тей самый Бронек...
Услышав эти дружелюбные возгласы, Мартынко оглянулся. Его "дядя Федор"
по-братски обнимался и целовался с тем усатым поляком в стареньком, но,
очевидно, с панского плеча кунтуше. Мальчик осторожно приближался к этим
двум мужчинам, которые что-то бормотали, прижимаясь друг к другу, как
родные. По их щекам катились слезы.
- Мартынко! - наконец вспомнил Богун о своем поводыре и окликнул его. -
Мартынко, сынок, иди-ка сюда... Это дядя Бронек, он был у Наливайко
отважным разведчиком и добрым братом!.. Вот так встреча, брат мой! Думал
ли, гадал ли я... Ведь в последний раз... Кажется, в последний раз мы
виделись с тобой, друг, в Варшаве, когда я еще был зрячим...
- Да. В тот день один кровожадный зверь пана полковника глаз лишил,
будь он проклят на нашей земле!..
- Оставь об этом, Бронек... Пойдем лучше отсюда, хотя бы в корчму
какую-нибудь, вон туда подальше, за город. Нельзя мне разговаривать с
людьми на улицах родных городов и сел... А ты еще и поляк... Ну и встреча,
Мартынко, искали одно, а нашли целый мир!
- Но к чему нам эта корчма, мой брат, - есть у меня дом, жена, дети,
вот там за костелом Босых кармелитов. Такого гостя я не уступлю самому
почтенному корчмарю!..
Богун выпустил Бронека из объятий, печально покачал головой и вытер
слезы. Совсем тихо, скорбным голосом, произнес:
- Изгнанный я, мой Бронек! Не Карпом, а Федором называют теперь меня, и
в этот дальний край я пришел, рискуя своей головой, разыскивая мать моего
хлопчика Мартынка, которую он уже давно не видел...
- Изгнанник? - с неожиданным восхищением переспросил Бронек. - Так это
же наша гордость, сто крот дяблов! [сто чертей! (польск.)] Федор? Бардзо
добже, хорошо, пан Федор. Я тоже изгнанник, осужденный... Называюсь теперь
Вацлавом, Вацеком. Тот кровожадный зверь стал плохо видеть, и я молюсь
пречистой деве, чтобы он поскорее ослеп и не видел, как Бронек с паном
полковником будут смеяться над ним и благодарить бога или дьявола за
справедливость...
- О, вижу... еще есть порох в пороховницах... Ну что же, веди, брат
Вацек, веди в свой дом, будь хозяином незрячего гостя... Э-эх,
Бронек-Вацлав!.. - И, горько усмехнувшись, умолк поседевший казак Богун -
Федор.
Бронек жил в собственном доме в северо-восточном предместье. Он был
членом цеха каменщиков города Львова и сейчас работал каменотесом на
строительстве большого костела при коллегии иезуитов.
- Вот пощупай, браток, - показывал Бронек свои огрубевшие, жесткие руки
с израненными, похожими на сучки, пальцами. - Изо дня в день рубим камень,
с того и живем. И не смею жаловаться, ибо люблю высекать из огромной глыбы
дикого камня образы людей! Вот жаль только, что плодами твоего труда
пользуется не народ... Обтесанный тобой, благородно обработанный камень
кладут в постройку, а ты уходишь себе прочь...
- Так что же ты, Вацек, хотел бы, чтобы и тебя замуровали в стены
иезуитского костела? - смеясь, спросил Богун, внимательно ощупывая
мозолистые руки друга.
- Смеешься, Богун, оттого, что сам не прочувствовал, как работать с
камнем... Ведь он оживает в твоих руках, а потом переходит в чью-то
собственность, а твое имя остается неизвестным для потомков. Вот мы с
тобой были у Наливайко, тесали, так сказать, свободу для людей. Не сумели
вытесать, - в каменном пласте оказались предательские трещины, распался
он. Но имя Наливайко живет, с каждым днем, с каждым годом окружаемое все
большей славой. Распался камень из-за предательских трещин, а вытесанные
куски живут, действуют. Эх-хе-хе, брат Федор... Не тот камень тешется, не
в те стены кладется. То ли перевелись настоящие люди, то ли король, шляхта
стали могущественнее... Все туже затягивается петля на шее, а люди терпят.
Вот, пан Федор, в Московии Иван Болотников - судьей мы его еще звали -
взялся было что-то делать, народ поднял. А получилось, что наши шляхтичи
перехитрили Болотникова, вместе с ним пошли на Москву, добиваясь престола
не для русского народа, а для польского королевича. И погиб наш Иван, как
и Наливайко, - утопили, проклятые. Кажется, Иван был последним из наших...
Бронек глубоко вздохнул и еще долил в глиняные кружки какой-то браги.
Пили они только вдвоем. Мартынко наскоро позавтракал и выбежал за ворота в
лес, начинавшийся прямо у двора Бронека и стоявший весь в снегу, тихий,
будто задумавшийся. Мальчика не интересовала застольная беседа друзей. Они
по нескольку раз вспоминали прошлые дела, о которых Мартынко не раз слышал
от дяди Федора. А Мартынко забрался в такую даль - во Львов, чтобы
разыскать здесь свою мать, повидаться с ней. Пока он шел сюда - терпел,
ибо знал, каким долгим будет их путь, начавшийся еще осенью. А сейчас он
уже во Львове, где-то рядом живет его мать, которую он не видел с того
дня, когда она отправила его в чигиринский подвал спасать кобзаря...
А в хате за затянувшимся завтраком друзья от воспоминаний о прошлом
снова перешли к разговору о камне для строительства костела иезуитов.
- Постой, постой, Вацек. Говоришь - для костела иезуитов? Так, может
быть, это и есть те самые отцы иезуиты, у которых есть коллегия Для
обучения шляхетских детей? - спросил Богун.
- Да, те самые, пан Федор. У них есть и свои костелы, и свои коллегии,
и даже кое-какие цехи. Но каменотесного нет, мы работаем у них от
городского церковного братства.
Несколько минут они сидели молча. Богун думал о том, где и как искать
мать Мартынка. Потом он нащупал руку друга, нежно пожал ее и тихо сказал:
- Понимаешь, браток, мать моего поводыря Мартынка тоже банитована,
изгнана за то, что помогала мне бежать от палачей. Да... боже мой, ты же
знаешь ее, Мелашку...
- Мелашку?! - радостно воскликнул Бронек. - Наша Мелашка? Та самая,
которую мы спасли вместе с паном Богуном? Как же, чудесная девушка была!
Так это ее сын?.. Куда же он убежал? Хочется поцеловать дитя этой отважной
женщины.
- Погоди, братец, поцелуешь потом. Она тоже должна была скрываться и
пошла служить к одной нашей доброй переяславской женщине, жене
чигиринского подстаросты. Теперь живет во Львове, прислуживает сыну
подстаросты. А он-то учится в коллегии иезуитов...
- Матка боска, Богун! - вскочив с места, воскликнул Бронек и дружески
хлопнул слепого по плечу. - Ты говоришь, наверное, о молодом Хмельницком,
сыне чигиринского подстаросты?
- Да, да, Бронек...
- Вацек, пан Федор, - смеясь, поправил кобзаря Бронек, обрадовавшийся
сделанному открытию.
- Конечно, Вацек. Так ты знаешь сына Хмельницкого?
- Я его не видел, но знаю, что в коллегии есть такой "Хмель". Во время
рождественских праздников они вместе со своим другом поляком, тоже
"Хмелем", такое устроили, что весь Львов только об этом и говорит. Сам
Станислав Окаянный приехал улаживать этот громкий скандал в стенах
иезуитской школы. Мы, строители костела, узнали об этом от челяди коллегии
сразу, как только приехал воевода. А уж если знают цеховые, то шила в
мешке не утаишь... Получается - наша Мелашка живет вместе с ними. Нет, еще
живет дух Наливайко, пан Карпо...
- Да Федор, с ума сошел ты, Бронек.
И они разразились дружным хохотом, запутавшись в своих именах.
Счастливое стечение обстоятельств свело Богуна с верным другом времен
Наливайко и вместе с тем приблизило его к исполнению данного им мальчику
обещания - разыскать его мать. Он внимательно слушал рассказ Бронека о
"скандале" в коллегии иезуитов, об оде поляка Хмелевского, в которой юноша
на родном языке осмелился воспевать патриотические чувства русского
народа. Вокруг этого события создавались целые легенды. Поговаривали, что
эту оду он писал вместе с казацким отпрыском Хмельницким... А откуда у
сына чигиринского подстаросты, который на площади в Чигирине старательно
связывал руки кобзарю, такой дух?.. Не Мелашка ли устроила побег кобзаря,
узнав от жены Хмельницкого, через ее сына Зиновия, про потайной выход из
подвала? Теперь наливайковская Мелашка, мать Мартынка Пушкаренка, стала
как бы второй матерью-воспитательницей юного Хмельницкого, оторванного от
своей родной матери-казачки. Наливайковец Богун, за десятки лет привыкший
к своему ужасному увечью, в этот момент почувствовал острую боль оттого,
что не может посмотреть в глаза другу. Не может выразить своими глазами
всю полноту радости, испытываемой им при мысли о том, что наливайковское
движение, как протест против шляхтичей, как борьба народа за свою свободу,
не погибло вместе со смертью Северина Наливайко и Ивана Болотникова. Карпо
понимал, что дух этой священной борьбы живет в народе, могучей волной
разливается все шире. Вот Мелашка и тысячи ей подобных разбрелись по всей
стране, распространяя и укореняя священные заветы в молодых сердцах.
Как хорошо, что Мартынко - сын боевой подруги Наливайко, призванной
сеять семена ненависти к панам, семена братской любви к русскому народу
среди подрастающего поколения, даже вот здесь, во Львове.
- Вот так, брат мой, обстоят дела. А щенок этого шляхтича из
Сандомирского воеводства Криштофа Чарнецкого, бездельник и драчун,
вынужден был оставить коллегию. "Хмели" празднуют заслуженную победу, а
отрывки из оды этого поляка читают порой наизусть в домах цеховых мастеров
и мещан Львова...
- Так как же нам найти Хмельниченка, чтобы свести Мелашку с ее сыном? -
перебил Богун восторженный рассказ Бронека. - Знаешь... Вацек, этот
Мартынко потерял отца, казака Семена Пушкаря, и вместе со мной отсиживался
в войсках Ивана Болотникова во время осады Калуги и не раз смотрел смерти
в глаза...
Бронек увидел, как две слезинки покатились по усталому лицу побратима.
- Найдем, пан Богун. Я беру это на себя, - горячо заверил Бронек. -
Теперь вы с Мартынком поселитесь у меня в этой боковой комнатке, а я при
помощи знакомых челядинцев коллегии узнаю все, что надо. Хочу увидеть
этого орленка, который из самого Чигирина, из необозримых степей прилетел
в наш благодатный Львов, принеся с собой запах наливайковской полыни и
силу подлинного братства!.. Обязательно найду его и очень скоро, - может
быть, даже завтра.
- Обязательно, Бронек...
- А захочет ли студент коллегии встретиться с твоим Мартынком, с сыном
простого казака?
- Думаю, что да... Казак казака видит издалека... А Хмельниченко весь в
своего деда, переяславского казака наливайковца...
Понедельник в коллегии считался самым тяжелым днем недели. Богдан
сдавал последний на старшем курсе экзамен по географии, который затянулся
до полудня. Учитель географии, пожилой и требовательный итальянец из
Падуи, на этом экзамене был не беспристрастен к известному теперь не
только в стенах коллегии молодому чигиринцу. Сперва учитель явно старался
как-нибудь насолить всегда пышущему здоровьем, сегодня как-то особенно
уверенному в себе юноше.
- Пан студент должен бы уже знать, что латинский язык в коллегии
является не только путем к знаниям, но и гласом божьим! - предупредил
учитель, когда Богдан, запнувшись во время разговора с ним, перешел на
польский язык.
- Прошу прощения у преподобного отца. На экзаменационные вопросы пана
учителя буду отвечать только... гласом божьим, - серьезно ответил Богдан.
- Что же касается нашей частной беседы с досточтимым паном наставником,
которого я уважаю как человека, предпочитаю разговаривать с ним на живом
языке.
Учитель посмотрел на студентов, сидевших за столами. Ему показалось,
что некоторые из них если не открыто, так про себя иронически улыбнулись,
услышав дерзкий ответ Хмельницкого. Но лица студентов были необыкновенно
серьезны, даже молитвенно-смиренны, а их глаза следили за каждым движением
губ наставника. С другой стороны, он досадовал на самого себя. Не он ли
сам, будучи студентом в Падуе, разрешал себе недозволенные насмешки над
чванливым "Янусом" Замойским? Все знали, что работу "Де Сенато Романо"
Замойский бесстыдно списал у своего учителя Сигониуша. Но открыто сказать
об этом не осмелился никто, кроме него, - нынешнего львовского учителя.
И учитель, вспомнив свою юность, сравнив себя с этим, не по годам умным
учеником, подобрел. А Хмельницкий четко чеканил ответы, подчеркивая
лаконичность, сжатость, присущую латыни.
Пожилой, уставший от долголетнего труда географ внезапно пришел в
умиление от нахлынувших воспоминаний, и ему стало непривычно тепло на
сердце. Такую теплоту ощущает человек, решивший отбросить все зло, что
накопляется в нем против "ближнего твоего". Старик даже позавидовал своему
ученику, вызывавшему своим поведением всевозможные кривотолки.
Успокоившись, он внимательно слушал ответы Богдана и больше вопросов ему
не задавал. Затем, подумав немного и приняв строгий вид, изрек:
- На этом будем считать экзамен нашего брата Зиновия-Богдана
Хмельницкого из Чигирина полностью законченным. За похвальное знание
предмета и языка разрешаю пану студенту выйти из душного класса, хотя это
и не предусмотрено регламентом коллегии.
Юноша низко поклонился учителю в знак благодарности и уважения к нему и
направился к двери, с трудом сдерживая себя, чтобы не побежать. Стась,
наверное, давно уже закончил свои переводы Вергилия по заданию ритора
Мокрского и скучает в общем классе, поджидая Богдана. Сегодня они со
Стасем собрались пойти на гору к Высокому Замку, чтобы потом, спустившись
по густому лесу в долину, осмотреть восточные окраины города...
Но, выйдя из класса, он чуть было не сбил с ног коридорного служителя,
который всегда помогал студентам одеваться в гардеробной комнате, а сейчас
поджидал у дверей Хмельницкого. Старик подошел к Богдану и тихо, как было
заведено в коллегии, произнес:
- Пан студент, вас спрашивает по какому-то срочному делу один из
каменотесов, работающих на строительстве святого костела. А?
- Что, что? - не понял Богдан. - Какой каменотес?
- А о том я уже, извините, не ведаю. Каменотес он, вот и все. А? Просил
нашего слугу, брата Игнация, передать пану студенту Хмельницкому, что он
ждет пана у себя... Так прошу сюда через калитку двора, где цеховые тешут
камень. А?
Богдан пожал плечами: что за странность такая? Цеховой мастер будет его
ждать... И как надоедает этот старик со своей привычкой переспрашивать
после каждого слова: "А? А?"
- Каменотес еще что-нибудь передавал пану Игнацию иди только то, что
будет ждать меня у своих камней?
- Каменотес разговаривал с паном Игнацием, проше пана. А? А Игнаций
ничего мне не сказывал. Найди, говорит, пана Хмеля-старшего и передай
ему... его ждет цеховой каменотес, которого зовут Вацлавом. А?
Богдан разузнал, что Стась Хмелевский еще не выходил из класса, и велел
передать ему, чтобы тот подождал его, а сам, наскоро одевшись, пошел на
это странное свидание. Богдан предполагал, что встретит человека,
желающего выразить свои добрые чувства ему и Стасю, поздравит их с
победой, одержанной в коллегии. После отъезда Жолкевского из Львова не
только цеховые мещане, но даже купцы-армяне и греки выражали им свое
одобрение и восхищение.
Более трех лет строится этот большой костел коллегии. Но ни разу ни сам
Богдан, ни Стась не были на строительстве, не имели никакого представления
о том, как работают цеховые мастера, беспрерывно обтесывавшие камни. Даже
в классах при закрытых окнах был слышен перезвон молотков, и к нему
настолько привыкли, что если бы он вдруг прекратился, могло бы показаться,
что прекратилась жизнь.
Калитка, что вела со двора коллегии в сторону городского вала,
тянувшегося вдоль реки Полтвы, была не заперта. Это тоже несколько
заинтриговало Богдана, но и в этом он не усматривал ничего особенного.
Калитку иногда оставляли открытой на тот случай, если преподобный пан
ректор пожелает пройти на строительство. Очищенная от снега дорожка
свидетельствовала о том, что калиткой хоть и редко, но пользуются.
Когда заскрипели ворота, ведшие в цех, Бронек резко обернулся,
оглянулись и другие каменотесы, затих на мгновение перезвон молотков.
Богдан немного постоял в воротах цеха, всматриваясь в лица мастеров,
покрытые серой пылью и каменными крошками. Но все они снова принялись за
свое дело, и опять заблестели искры, разлетавшиеся во все стороны от
обрабатываемых каменных глыб, лежавших на деревянных помостах.
Богдан невольно залюбовался почти законченным барельефом, стоявшим
возле одного из каменотесов. Мастер легонькими ударами молотка по долоту,
казалось, сгонял синеватые искры с чуть улыбающихся уст Христа. Рельефно
выделявшийся колючий, терновый венок на голове должен был причинять тяжкие
страдания прикованному к кресту человеку. Однако мученик улыбался, и так
естественно, будто он с божественных высот спустился на землю и стал
человеком.
Долго смотрел молодой студент, следя за тем, как после каждого удара
молотка из-под долота все яснее и яснее вырисовывалась человеческая улыбка
обреченного на смерть. Невольно он переводил взгляд на каменотеса, который
сосредоточенно и в то же время будто равнодушно работал, вдыхая жизнь в
каменное изваяние. Задумывался ли когда-нибудь пожилой мужчина с
роскошными усами и глубокими морщинами на лице над тем, каким
художественным вкусом и талантом он обладает! Наблюдая за его вдохновенной
работой, нетрудно было увидеть, что он тешет камень не только из-за денег,
которые платят ему отцы иезуиты или строительная администрация.
- Пан мастер так заботится об улыбке, будто и не многострадального бога
высекает из камня, - произнес восхищенный Богдан.
- А пану нравится? - спросил Бронек, еще не зная, с кем разговаривает.
- Да, - с детской непосредственностью ответил Богдан, поглаживая
пальцами жесткую поверхность каменных щек и губ.
Только сейчас он заметил, что взор Христа устремлен на страждущую, в
слезах, мать, которая стояла на коленях рядом с ним и, казалось, впитывала
в себя всю горечь страданий своего сына.
Он даже вздрогнул, ощутив безграничность материнской любви, искусно
отраженной мастером в заплаканных глазах женщины. И какой благородной,
нежной улыбкой отвечает ей сын, успокаивая и вселяя надежду в материнское
сердце.
- Пан как будто испугался? - серьезно спросил Бронек, внимательно
окинув строгим взглядом законченную им часть барельефа, изображавшую
Богоматерь.
- Нет, уважаемый пан мастер, восхищен. Это высокое искусство -
заставить камень волновать душу человека. Ведь на губах, высеченных из
холодного, мертвого камня, светится живая и теплая улыбка сыновней любви.
Ваши руки создали эту божественную улыбку, проникающую в сердца людей.
Бронек уже не сомневался в том, что это и есть разыскиваемый им молодой
Хмельницкий. Последнюю фразу он произнес совсем на приднепровский лад -
так же говаривали и Карп Богун, и казаки Наливайко:
- Пан Хмель, очевидно, бардзо любит мать?
Хмельницкий постарался не выдать волнения, вызванного этими словами. Он
даже не обернулся и совсем равнодушно ответил:
- Всему живому, не древу сущу, свойственна эта любовь к корню,
взрастившему тебя на родной земле...
Каменотес еще энергичнее принялся тесать камень, выравнивая фон
барельефа. А на очарованного произведением искусства студента со всех
сторон с любопытством смотрели мастера.
- Помнит ли пан Хмель Мартынка, сына Мелашки Пушкарихи? - тихо, будто
между прочим, спросил каменотес. И еще усерднее стал долбить камень -
казалось, вот-вот заденет долотом законченную деталь барельефа, испортит
ее.
Но Богдан вдруг, забыв на какое-то мгновение, где он находится и зачем
пришел сюда, резко схватил каменотеса за руку, держащую молоток, и
посмотрел ему в глаза. Он так глубоко пронизал мастера своим тревожным
взглядом, что даже испугал его. Но тут же заметил, что на них обратили
внимание другие мастера. Он медленно опустил руку Бронека, выпрямился и,
быстро повернувшись, не оглядываясь, направился к калитке.
Бронек растерялся: окликнуть юношу или самому побежать за ним, а там
рассказать о Мартынке и кобзаре Богуне. Заскрипели створки ворот, хлопнула
калитка, закрытая Богданом. В ответ на вопросительные взгляды каменотесов
Бронек лишь развел руками, выражая крайнее удивление.
Вечером, возвращаясь с работы, каменотес заметил, как из-за угла
появилась фигура в длинном черном кунтуше воспитанника коллегии и, свернув
в переулок, направилась к нему. Он сразу догадался, кто это, однако не
заговорил с подошедшим, пока не вышли на площадь возле церкви Трех
святителей.
- Пан Хмель? - тихо спросил, не оглядываясь.
- Да, уважаемый пан каменотес, - коротко ответил тот. Юноша смелее
приблизился к Бронеку. - Пан каменотес такую загадку мне задал, что я
должен был выслеживать вас тут, чтобы расспросить, откуда вам известно о
Мартынке и Пушкарихе?
Бронек не остановился, ибо понимал, что беседа студента коллегии с
простым цеховым мастером может показаться более чем странной. Продолжая
идти, он сказал:
- Любовь Мартынка к матери так глубока, что привела его в наш Львов,
уважаемый пан Хмель. Пану должно быть известно, какой поступок сделал его
преступником в глазах властей и одновременно возвысил до вершин
человеческого героизма!
- Это верно, уважаемый пан... Вацлав! Мартынко - властитель моих
детских мечтаний, когда-то я завидовал ему. Несколько лет я привыкал к
мысли о его гибели, но, откровенно говоря, пан Вацлав, никак этому не мог
поверить. Думаю, что и вы, пан, понимаете, какое огромное волнение вызвали
в моем сердце, упомянув о Мартынке. В чужом для меня Львове, возле камня,
на котором искусно изобразили безграничную любовь сына к матери, вы
заронили в моем сердце зерно бури. Ведь мать Мартынка стала сейчас и моей
названой матерью. Укрепляя в моем сердце веру моих предков и воспитывая
любовь к ним, она лишь украдкой разрешает себе омывать свое лицо слезами,
как вот та ваша, пан Вацлав, мадонна, высеченная на барельефе, думая о
своем малолетнем дитяти, неизвестно где странствующем...
- Поэтому я хочу просить пана Хмеля подготовить эту многострадальную
мать. Ее сын сейчас живет в моем доме со своим кобзарем паном Богуном.
- У вас?
- Да, у меня. Наверное, для пана Хмеля не секрет, что за такие поступки
простых людей строго судят...
- Простые люди в своем сердце давно уже осудили и предали анафеме этот
несправедливый закон королей и шляхтичей, уважаемый пан каменотес! Не
будем говорить об этом... Где вы живете, пан Вацлав? - спросил Богдан уже
возле городских ворот, прозванных босяцкими.
Бронек остановился и, задумавшись, рассматривал в серых сумерках
разгоряченного разговором и ходьбой юношу. У него не было оснований не
доверять этому мужественному и откровенному молодому человеку. Но и
рисковать жизнью своих дорогих гостей тоже не хотел.
- Завтра утром Мартынко, наверное, пойдет вместе со мной в город через
этот вход. Говорю - может пойти, когда я буду идти на работу. Если бы пан
Хмель в это время подождал меня на углу возле храма Трех святителей, он
мог бы встретиться с Мартынком.
- А если со мной придет и тетя Мелашка? - еле слышно спросил Богдан.
- Такая встреча может привлечь внимание прохожих, уважаемый пан Хмель.
Ни в коем случае! Встречу матери с сыном надо устроить позже, об этом
следует посоветоваться с казаком Богуном...
А произошло совсем по-иному. Обе встречи состоялись в тот же самый
вечер в доме Станислава Хмелевского. Узнав о том, что его друг Богдан
зачем-то уходил на свидание с каменотесом и вернулся домой грустный, Стась
после занятий согласился идти домой в одиночестве, - Богдан должен был
зайти по каким-то делам к служителям православной трехсвятительской церкви
и успеть на урок турецкого языка к прислуге караванбаши Серебковича.
Друзья расстались возле калитки у мостика через реку Полтву. Богдан
поверил в искренность намерений Стася и не заметил, как тот глядел вслед
своему озабоченному, задумавшемуся другу, который через ворота коллегии
вышел на городскую улицу. Не долго думая, Стась повернулся и, не
замеченный ни Богданом, ни Бронеком, шел за ними. Когда же Богдан, сняв
шапку, попрощался с цеховым мастером, Стась быстро направился к стенам
вала и прошел в босяцкую калитку, почти следом за каменотесом.
Так прошли они мимо костела Босых кармелитов, поднялись вверх по улице,
дома которой чем дальше, тем больше углублялись в густой лес. Каменотес не
оглядываясь вошел в калитку своего двора, а затем и в дом. Спустя
некоторое время во двор Бронека зашел и Стась Хмелевский. Его очень
заинтересовали тайные свидания друга, он хотел выяснить, в чем дело, а при
необходимости оказать другу помощь.
Хозяин дома в это время радостно здоровался со своими гостями,
вышедшими ему навстречу из соседней комнаты. Он уже собрался было снять
рабочую одежду, но не успел положить на скамью завернутый в кожаный фартук
инструмент, как раздался стук в наружную дверь. Удивленный Бронек пожал
плечами, окинул глазами комнату - жены еще не было дома - и открыл дверь.
- Слава Иисусу, добрый вечер, пан хозяин, - поздоровался Стась, входя в
комнату.
- Иисусу слава, - ответил хозяин, отходя от юноши судя по одежде -
студента коллегии, поскольку он был одет в черный длинный кунтуш с широким
воротником, с серебристо-белым шарфом на шее. - О том, что пан студент
коллегии братства иезуитов, догадываюсь по одежде, но... прошу...
- Пусть пан не ломает себе голову, стараясь угадать, зачем пожаловал к
нему такой невоспитанный студент коллегии. Я близкий друг пана Богдана
Хмельницкого, с которым пан цеховой мастер...
- Хмельницкого, Богдана? - взволнованно переспросили в один голос
стоявшие на пороге соседней комнаты слепой Богун и Мартынко.
Бронек только ударил руками о полы, окинув своих неосторожных гостей
укоризненным взглядом. А студент едва не подскочил от радости.
- Да, панове, я его верный друг и весь к услугам пана. Но я заметил,
что мой друг после утренней встречи с мастером пришел очень расстроенный.
Я должен помочь ему, и пан не откажет мне в содействии...
Такой неожиданный помощник немного встревожил Бронека, но и подкурил
своей искренностью. К тому же нужно было как-то ответить студенту,
предлагавшему свои услуги. О том, что это и есть второй "Хмель", которого
знают понаслышке не только каменотесы, Бронек успел уже догадаться. И
решился.
- Мне кажется, я имею честь видеть перед собой пана Станислава Хмеля? -
вежливо спросил Бронек и, показывая рукой на скамью, пригласил студента
сесть.
К ним подошел и Мартынко. Он заметно дрожал, словно его лихорадило.
Весть о Богдане Хмельницком была для него и вестью о его матери, мальчик
волновался, хотя и старался сдерживать себя.
- Да, уважаемый пан, я Станислав Хмелевский, бардзо дзенькую за
приглашение. Я немного постою, а вы, может быть, объясните мне, чем так
опечален мой друг?
- Что же мне скрывать? Вот, прошу, пан Хмелевский, кто повинен в его
печали. С Богданом живет пани Мелашка, а это - ее сын...
- Это Мартынко? - восторженно спросил пылкий студент и тут же схватил
паренька за обе руки. - Пойдем, друг мой. Твоя мать все глаза выплакала,
тоскуя по тебе. Святая мать у тебя, друг, пойдем к ней! Пани Мелашка и
Богдан живут в, моем доме... Завтра, пан мастер, Мартынко придет к вам,
но... наверное, пани Мелашка, да и мы с Богданом поселим его у нас, там
ему веселее будет!..
И, даже не попрощавшись, он вместе с Мартынком направился к двери.
Мартынко на ходу сорвал с вешалки свой кожушок и шапку. Бронек бросился
было следом, чтобы остановить их и напомнить об осторожности. Но Богун,
догадавшись о его намерении, сказал:
- Не нужно, брат Вацек, пускай идут. Разве ты не почувствовал, что у
этого юноши добрая душа? Пусть идут... Слава тебе, боже, если, сущий еси,
выполнил и я свой святой долг, соединив мать с ее достойным сыном... -
крестился взволнованный кобзарь.
- А я все-таки должен спрятать тебя, брат, у своего друга цехового
мастера. Можем ли мы доверять сыну прославленного родовитого шляхтича, -
задумчиво произнес Бронек.
- Не нужно прятать. Мне уже нечего бояться... А так хочется верить в
настоящую, братскую дружбу! Шляхтич, поляк... А ты разве не поляк, а
покойник Дронжковский? Жаль, что слепой я и не мог увидеть этого молодого
поляка, в голосе которого было столько искренности и мужества... Подождем
до утра.
Мартынка поселили вместе с матерью в доме Хмелевского. Снег становился
тверже, зима холоднее. Отправляться в такую стужу на Приднепровье было
рискованно. Пришлось подождать, пока установится более теплая погода и
улучшатся дороги. Вначале откладывали уход со дня на день, а потом,
посоветовавшись с Бронеком, решили подождать до весны. Из Львова весной
будут возвращаться домой караваны киевских и переяславских купцов, с ними
и отправятся Богун и Мартынко в родные края.
Долго тянулись зимние вечера в хижине каменотеса и в доме Хмелевского.
В первые дни все были возбуждены встречей с Мартынком. Экспансивный Стась
Хмелевский близко принимал к сердцу волнения пани Мелашки, Богдана и сам
переживал не меньше их.
Потом, когда оба "Хмеля" поближе познакомились с Мартынком, увидев в
нем душевного паренька, они подружились с ним и решили до весны обучить
его грамоте, приохотить к чтению книг. Мартынко с радостью и упорством
взялся за учение. Каждое утро, проводив своих друзей учителей, он писал,
читал букварь, старательно готовил заданный урок. А задания были большие,
поскольку времени для обучения оставалось мало. Мальчик часто навещал
кобзаря, иногда водил его в православную церковь и снова садился за книги.
Только по вечерам все трое ребят и Мелашка собирались иногда в тесной
хижине Бронека и слушали увлекательные рассказы Богуна.
- Кобзарь всюду бывает, как буйный ветер землю облетает: о горе
человеческом слушает, о радости песни поет, и обо всем, что творится на
свете, он знает... - по-кобзарски начал Богун рассказывать о славных
казацких походах вместе с Ивашкой Болотниковым.
Мелашка напряженно вслушивалась в каждое слово кобзаря, а горячие слезы
поднимались, будто из самой глубины ее сердца, и текли по щекам. Она ведь
слушала рассказ кобзаря о судьбе своего мужа, казака Пушкаря. Порой и
Мартынко помогал кобзарю, вспоминая отдельные эпизоды из боевой жизни
своего отца. Когда рассказывал Богун, она ни о чем не расспрашивала сына.
Только слезы еще больше душили женщину. Однако лучше поздняя скорбь, а
может быть, и разбуженная любовь к законному мужу, чем страшное равнодушие
к нему в первые годы их совместной жизни. Вот так она и век прожила. А
любила - только покойного мужа. Ведь героическая смерть суженого очищает
его от всего, что было плохого, оставляет в сердце любимой память о
дорогом прошлом, которое не станет уже явью...
До поздней ночи потрескивал сальный каганец в доме Бронека. Его жена,
преждевременно состарившаяся женщина родом из Варшавы, больше молчала,
виновато улыбаясь гостям, стыдясь своей нищеты и все время следя за тем,
чтобы в доме был порядок. Часто вздыхала, время от времени поправляя
тряпичный фитиль каганца.
Двое молодых студентов коллегии настолько сжились с этими простыми,
далекими от иезуитства людьми, что чувствовали себя среди них как в родной
семье. Один из них, именно чигиринский "Хмель", незаметно даже для
изощренных в шпионстве иезуитов-воспитателей, постепенно становился
опасным для них человеком, способным противодействовать их жестокой
политике окатоличивания всех иноверцев, находящихся в Речи Посполитой. Оба
они с особенным интересом слушали рассказы Богуна и Мартынка. История
боевой жизни и мытарств Семена Пушкаря, отца Мартынка, неожиданно раскрыла
перед их глазами совсем иной мир, отличный от того, каким они представляли
жизнь по наставлениям отцов иезуитов - ректора и учителей коллегии. Их
учили, что сандомирский воевода, достойный божеской похвалы, проявил
милосердие к несчастному наследнику русского престола царевичу Димитрию,
спас его от коварного тирана Годунова, бескорыстно воспитал несчастного
сироту, выдал замуж за него свою родную дочь Марину, обвенчав их в
краковском костеле по католическому обряду. Когда же возмужавший царевич
решил занять самим богом предназначенный ему престол, сандомирский
воевода, при поддержке короля Речи Посполитой, счел необходимым помочь
своему зятю. Для такого бескорыстного милосердия воевода и Корона не
жалели ни средств, ни крови, называемой для благозвучия - вооруженной
силой...
Рассказы этих двух живых свидетелей открыли юношам глаза, и они поняли,
что милосердие сандомирского воеводы, как и предполагаемое спасение им
царевича Димитрия, убитого Борисом Годуновым, является не чем иным, как
коварным интриганством Короны, плохо маскируемым грубой ложью...
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. БЕРЕЗУ ГНУТ, А ДУБ ЛОМАЮТ
С той поры, как Ян Данилович получил в приданое за Софьей Жолкевской
Звенигородку с ее роскошными лесными угодьями, он ежегодно выезжал туда на
зимнюю охоту. В безграничных, девственных лесах, тянувшихся вдоль реки
Гнилой Тикич, водился не только простой зверь - лисица, вепрь, коза, но и
красавец тур. Данилович построил в этих лесах поташные заводы, сжигал
столетние деревья, превращая их в поташ, который возил продавать в Гдыню,
получая от этого огромные доходы. Поташ Даниловича из звенигородских лесов
пользовался большим спросом на европейском рынке, ежегодно принося ему
тысячи злотых прибыли.
Вся родовитая польская шляхта знала о зимней охоте в звенигородских
лесах, которую Ян Данилович умел устраивать с необычайной помпезностью. Из
уважения к тестю, любившему рассказывать о том, как он, бывало, даже
наряжался в костюм Дианы, богини охоты, Данилович превратил зимнюю охоту в
своеобразный традиционный семейный праздник. Еще в начале зимы староста
рассылал гонцов к своим родственникам и к наиболее уважаемым в крае
шляхтичам, приглашая их принять участие в охоте на лисиц, вепрей и
особенно на тура. Управители имениями, подстаросты всех староста
Даниловича на Украине, урядники - все были поставлены на ноги и почти два
месяца со дня на день ждали этого торжественного события.
Чигиринский подстароста Михайло Хмельницкий тоже получил наказ быть
готовым к участию в охоте с двумя-тремя десятками вооруженных людей. Так
повелось из года в год. Вельможа Данилович развлекался зимней охотой, а
простые люди, жившие в этих местах, на своей собственной шкуре испытывали,
что такое панская забава.
Словно нашествие татар или ледяная буря бушевала в течение двух-трех
недель, лишая покоя окрестных жителей, угрожая человеческой жизни, да и не
одной...
На крещенской неделе из Корсуня в Чигирин прискакали гонцы, передавшие
наказ переяславского старосты выезжать на охоту. Хмельницкому велели
прибыть в Корсунь, где он должен был встретиться с Яном Даниловичем, и уже
вместе со всей ватагой высокопоставленных охотников, в сопровождении сотни
вооруженных всадников, направиться в звенигородские охотничьи угодья.
Как раз в это время Хмельницкий со дня на день ожидал возвращения своих
гонцов из Львова. Они повезли сыну бочку свежего сала, копченостей, сухих
фруктов, два куля муки и денег на жизнь до окончания коллегии. Теперь уже
- до окончания!
Зиновий-Богдан заканчивал высший класс риторики. Следовало ли
оставаться еще на два года в коллегии, чтобы изучить курс высшего
богословия, как рекомендовали отцы иезуиты, желавшие завершить образование
своего воспитанника на высшей ступени? Отец мечтал о большом будущем сына
на ниве государственной деятельности. Старательно выполняя свои
обязанности подстаросты, заселяя пограничные степные просторы, Хмельницкий
питал надежду на то, что его усердие заметят не только в Олеске или
Переяславе, но даже и в Варшаве! Третий год он с волнением ожидает
королевского распоряжения о восстановлении какой-то старинной родословной,
давно затерявшейся в туманной старине, о признании шляхетского герба
"Абданк". Самого Хмельницкого, занимавшего должность подстаросты,
возможно, не так уж и интересовал этот герб, украшенный рыцарским щитом с
королевской эмблемой, увенчанной клинообразным крестом и перечислением его
родословной до десятого колена. Он заботился прежде всего о судьбе сына!
А его посланцы все не едут из Львова. Не стряслась ли по дороге
какая-нибудь беда? Как надоели все эти стычки - имение идет на имение,
шляхтич на шляхтича. А то, гляди, еще и турки или татары из Буджака
нагрянут за поживой, нападут на его людей. Где уж лучшей поживы искать:
четыре оседланных коня, два запряженных в телегу да четверо ладных,
стройных молодцов, во главе с бывалым казаком. Ясырь [пленные, угоняемые в
неволю люди (татарок.)] первоклассный!..
Он медлил с отъездом. Хотел было побыть дома еще день-другой, но
Матрена уговорила не делать этого и советовала немедленно выехать, чтобы
не ставить себя в положение неисполнительного подстаросты и не нарываться
на оскорбительные эпитеты - "ленивый хлоп, бездельник...". Из-за этого они
даже поссорились на прощание. Михайло настолько рассердился на жену, что
вскочил на коня и выехал со двора, не попрощавшись с ней. В Чигирине он
даже не сходил с коня, задержавшись там только на время, необходимое для
приготовления к отъезду вооруженной свиты.
- Все ли в сборе, пан Мусий? - не совсем приветливо спросил он у
старшего казака из реестровиков, которого поставил во главе вооруженной
свиты, и сразу же отправился в длинное двухнедельное путешествие.
В тот год стояла хорошая зима. Несколько раз талый снег затягивался
ледяной коркой, которая вновь покрывалась снегом, образуя крепкий покров
даже на реках и озерах. Около трех десятков хорошо вооруженных и ловких
всадников с трудом сдерживались, чтобы не пуститься вскачь по снежному
насту. В морозном воздухе поднимался пар от дыхания людей и лошадей. Мусий
Горленко сдерживал молодежь, не разрешая ей опережать подстаросту,
ехавшего впереди отряда. Хмельницкий был при таком здоровье и в таком
возрасте, который у казаков назывался свидовым, то есть как запаренный для
колесного обода брус молодой бересты: упругий, сбитый, словно тесто у
хорошей хозяйки. Несмотря на то что ему было уже за сорок, ни единого
серебристого волоска не было заметно в его слегка выцветших, старательно
закрученных вниз усах. Чисто выбритый подбородок придавал ему солидность,
а его губы и до сих пор еще вызывали зависть даже у молодых женолюбов.
Хмельницкий, слегка прижмурив от ослепительно яркого снега глаза,
всматривался в прозрачную, пустынную даль с разбросанными там и сям
перелесками. Ни единого всадника не встретили они на своем пути.
Ехали по торной дороге, пролегавшей недалеко от реки Тясьмин, которая
огибала темные холодноярские леса, выходила к селу Млиево и дальше
тянулась через Городище. Переночевав в смелянских хуторах, на заре снова
двинулись в путь. Подстароста был грустен. Но когда на окраине хутора его
нагнал один из посланных во Львов слуг, сразу же повеселел. Оказалось, что
слуги подстаросты на пути домой тоже заночевали в Смеле.
Хмельницкий резко повернул коня к хутору.
- Нам тоже поворачивать, пан подстароста? - спросил Горленко и добавил:
- Пути не будет, если с утра возвращаться начнем.
- Верно, верно, пан Мусий... Поезжайте с богом дальше... А кто-нибудь
один останется со мной. Кажется, Василий хочет? Мы вас нагоним не далее
как под Городищем...
Встречать пана подстаросту вышли из хаты все пять слуг. Явтух из
Медведовки, пожилой мужчина, снял шапку и почтительно поклонился
Хмельницкому. Молодые слуги тоже обнажили свои головы, приветливо
здороваясь с подстаростой.
- Дай боже пану Михайлу счастливо справиться со своим добрым делом, -
произнес Явтух, догадавшись по количеству людей и снаряжению, что
подстароста уезжает из Чигирина но на один день.
- Ну спасибо, брат... Все ли здоровы, хорошо ли доехали? Наденьте,
хлопцы, шапки, берегите уши от мороза для девушек, покуда не поженились...
Вот это хорошо, что не прозевали меня. Расскажи мне, Явтуше, хотя бы в
нескольких словах, а то тороплюсь с отрядом. Жив, здоров там наш сын? Как
учится... Наверное, говорил с ним, Явтуше?..
- Так вы зайдите в хату, пан Михайло, там и поговорим. Или прямо тут
вам рассказывать?
Хмельницкий соскочил с коня, подошел к коренастому казаку,
возглавлявшему отряд слуг, и трижды поцеловался с ним.
- Вот это за всех, паны казаки... А в хату... Зачем нам-зря время
тратить. Когда выехали из Львова? Шапку, шапку надень, Явтуше.
- Спасибо, пан Михайло, я уже давно женат, за уши не боюсь... Выехали
мы еще в субботу на крещенской неделе. В Белой Церкви, на реке Роси, на
иордань [водосвятие] попали, а потом двинулись дальше. Сынок, дай бог ему
здоровья, ростом в отца, молодецкие усы пробиваются на губе. Уж как начнет
смешить, так за живот хватаешься...
- Усы пробиваются, говоришь? - спросил Хмельницкий, не скрывая
отцовской гордости. - А когда я в последний раз целовался с ним... у
Зиновия были еще нежные, детские губы.
- Богданом теперь больше зовут его...
- Мелашка?
- Наверное, молодице нравится это благозвучное, можно сказать,
мужественное имя. По правде говоря, имя Зиновий как-то, прошу прощения...
не подходит для такого крепкого парня... Просил к весне прислать коней,
домой хочет наведаться.
- Ну, как там, в коллегии?
- Что мне сказать вам, пан Михайло? Тот, второй его друг, - их
"Хмелями" прозвали в бурсе, - так он сказывал, что Богдан "найлепший"
[самый лучший (польск.)] ученик во всей коллегии. Сам воевода, егомость
гетман пан Жолкевский, собирается определить его на службу, должно быть, в
Варшаве, в королевскую канцелярию. И веру, слава богу, исповедует нашу,
как полагается. Руководители коллегии, стало быть, выражают недовольство,
что православный бурсак не всегда подчиняется католическим наставникам.
Даже хотели, стало быть, наказать его за непослушание. А егомость пан
гетман, стало быть, сказал, что, панове отцы исуситы, учите живую плоть, а
душу его оставим господу богу и королю. Под благодатным солнцем, мол, и
язычники живут, а он все-таки христианин сущий, пусть даже и греческого
вероисповедания... Ну и отстали от него. Ан всем известно, что егомость на
собственные деньги построил в Жолкеве православный храм для своих людей...
Весной пана Богдана, стало быть, переведут в самый высший класс. Ксендзы
говорят, что не выйдет из этого степного хмеля служителя веры Христовой,
пускай солтысом [старостой (укр.)] будет.
- Ну и спасибо тебе за добрую весточку. Прошу, пан Явтух, ни слова не
говорите пани Матрене о солтысе. А когда я вернусь, ты мне расскажешь
подробнее... Василий, поехали! До свидания, молодцы, везите пани Матрене
радостные вести...
- Радостные вести... - пробормотал про себя Явтух из Медведовки, когда
Хмельницкий выехал со двора. - Нет, пан подстароста, не солтысом суждено
быть этому юноше с пламенным сердцем. Торговцем, купцом хочет стать
молодой парубок, который, как неверный голомозый турок, говорил со мной на
их языке... Эх-хе-хе, бедные родители! Несподручно в дороге про это
рассказывать, не королевскому подстаросте об этом слушать... Ну, хлопцы,
поехали и мы. К заходу солнца должны мы и ворота закрыть на подворье в
Субботове.
Надел шапку, еще раз посмотрел через тын на улицу. Отдохнувшие кони
подстаросты вихрем мчались следом за отрядом, оставляя позади себя клубы
снега, летевшего из-под копыт.
Когда в послеобеденную пору Хмельницкий со своим отрядом въехал по двор
Корсунского староства, он уже был заполнен сбившейся в кучу вооруженной
челядью. Вооружены они были по-разному. Многие из них сидели на конях,
чтобы лучше видеть, что творится в центре круга, где происходило нечто
необыкновенное. Пешие старались пробиться поближе к центру, низкорослые
поднимались на носки, протискиваясь вперед. Вокруг стоял сплошной гул.
Чигиринского подстаросту узнали урядники, дворовые слуги Корсунского
староства и звенигородцы. Они вежливо расступились, насколько было
возможно в этой сутолоке, пропуская Хмельницкого в середину круга.
- Пан староста порядки наводит. Суд там вершит, уважаемый пан... -
сказал кто-то из корсунцев, хорошо помнивший Хмельницкого с тех пор, когда
тот мирил их с мещанами во время ссоры из-за ремонта моста через Рось.
- Нашего Гната Галайду, пан Хмельницкий, судят, - добавил челядинец
звенигородского поташного завода, - пан, наверное, помнит московита Гната,
который не боялся ходить на крупного зверя с одной рогатиной.
- Гната? А как же, разве можно забыть Гната Галайду? А как пана звать?
Полагаю, он тоже работает на поташном заводе пана старосты?.. - спросил
Хмельницкий, второпях не совсем поняв, что здесь происходит.
- Я... Грицко. Мой батя у вашей милости челядинцем был на поташном
заводе, а я лошадь гонял... Тут-ко, пан Хмельницкий, нашему Гнату не
повезло.
- Так что же там с Гнатом? Наверно, пан староста пособит его горю.
- Судят Гната! - объяснили Хмельницкому сразу несколько человек.
Хмельницкий не любил заниматься судебными делами. Бывало, и в своем
Чигиринском подстаростве такие дела решал не сам, а перепоручал
кому-нибудь из пожилых урядников. А тут еще идет речь о Гнате Галайде,
которого он, Михайло Хмельницкий, служа в Звенигородке, взял на работу
надсмотрщиком на поташный завод. Выписали человека из реестра - мол,
пришелец из России, какой из него реестровец. Его принуждали идти к
вельможному шляхтичу в ярмо, сделаться простолюдином, отказаться от
казачьего сословия. И землепашцем стать он мог лишь с разрешения его
милости пана. Гнат возмущался, проклинал шляхту и свою судьбу, грозился
поднять бунт. И Хмельницкий решил взять Гната к себе на службу, на
поташный завод, охранять лесные и речные угодья вельможи Даниловича. Он
был старательным слугой, Хмельницкий собирался даже повысить его в
должности!..
Из толпы доносился голос Даниловича. Он сердито отчитывал кого-то, но
ничего нельзя было понять. А когда Хмельницкий пробрался к центру круга,
он увидел поодаль стоящих на коленях четырех человек со связанными за
спиной руками и без головных уборов. Они стояли на утоптанном снегу,
склонив головы перед старостой, как перед палачом. У одного из них была
бритая голова, только седой оселедец небрежно свисал со лба. Хмельницкий
узнал в нем Гната. Только он один из челядинцев поташного завода до сих
пор упорно придерживался казацких обычаев - не носил волос, как другие.
А мороз, казалось, еще больше крепчал, обжигая уши несчастных, сковывая
связанные за спиной руки. Время от времени Галайда поднимал голову, что-то
говорил старосте. Непохоже было на то, чтобы он умолял рассвирепевшего
шляхтича, - тот еще больше выходил из себя. И нельзя было понять, кто
перед кем оправдывается, а кто кого обвиняет. Но староста стоял, свободно
размахивая руками и грозно произнося свой приговор. А у Галайды связаны за
спиной руки, он вынужден стоять на коленях в снегу.
Около двух десятков шляхтичей и служащих окружили старосту. В стороне
от них, ближе к подсудимым стоял коренастый мужчина средних лет, держа
наготове плетеную нагайку, крепко зажатую в левой руке - он был левша. Это
был старший урядник звенигородских поташных заводов, назначенный на это
место после ухода Хмельницкого. Подбоченясь свободной от нагайки рукой, он
словно отдыхал, готовый в любую минуту потрудиться ею во имя поддержания
престижа старосты. Голову он отвернул, как норовистый конь, наискось и
исподлобья следил глазами за подсудимыми, готовясь к следующему удару.
Угодливость, с которой урядник исполнял волю власть имущих,
свидетельствовала не только о его презрении к этим бедным людям, стоявшим
на коленях на утоптанном снегу, но и о душевном ничтожестве. Он был
большой трус, но хотел показать вельможе всю силу своей ненависти к этим
преступникам, шатающимся по звенигородским полям и лесным угодьям.
- А что тут творится, люди добрые? - снова спросил Хмельницкий,
обращаясь к окружающим.
- За полов... - нехотя бросил кто-то.
- А ты там был? - возразил другой. - Не наш человек...
- Но ведь судят-то как своего! - убеждал третий. И стал объяснять
Хмельницкому: - Видите ли, пан староста собирается охотиться у нас на
Звенигородщине, гостей пригласил. А к его приезду, точно для потехи,
надсмотрщики нарушителей поймали.
- А ты там был? - снова решительно перебил его один из присутствующих.
- Но ведь судят!..
- И Гнат Галайда нарушителем стал? - спросил Хмельницкий.
- Святая земля их рассудит, уважаемый пан... Говорят, урядник давно
точит зуб на Гната, хочет боярского холопа сделать своим слугою. А тот
человек, дай ему бог здоровья, острый на язык... Да еще тут и тур... Перед
самой охотой старосты проклятый тур столкнулся с волками. Так оно было
илда иначе, но Гнат никогда не брехал. Будто б он отбил у волков чуть
живого тура и прирезал его... Святая земля их рассудит.
А тем временем староста закончил свой суд. Теперь приступали к порке.
Ревностный, жестокий урядник-левша приказал челядинцам положить на скамью
одного из мужиков, самого молодого. Несколько гайдуков с нагайками в руках
набросились на несчастного и насильно потащили к скамье, стоявшей возле
старосты, окруженного шляхтичами. Молодого парня положили лицом вниз,
освободили ему руки, заставив обхватить скамейку, и снова связали их
снизу. Со злобным смехом сорвали с него штаны, оголили спину...
Хмельницкий повернулся, намереваясь уходить. Люди расступились, давая
ему дорогу, понимая и уважая чувства этого человека в дорогом панском
кафтане. Один из присутствующих поднялся на носках к уху Хмельницкого и
сказал:
- Тем троим по полсотне ударов. А Гната... на кол.
- На кол? За недобитого тура Гната на кол? - взволнованно переспросил
Хмельницкий и стал как вкопанный. - Человека осуждают на смерть за гибель
тура?..
- Получается так... Двоих шляхтичей за незаконную охоту в тех же лесах
заставили уплатить по четыре гроша за лису, а по пять - за вепря. А
Гнату... Он же - холоп, убежавший от боярина...
Хмельницкий движением руки прервал говорившего, решительно повернулся и
быстро направился к старосте. А в голове вертелись слова: "С шляхтича по
четыре гроша, а холопа на кол..."
- О, пан Хмельницкий заставляет себя ждать. Мы хотели было выехать
пораньше... - начал Данилович, увидев, с какой поспешностью Хмельницкий
шел к нему, пробиваясь сквозь толпу челяди.
- Мы уже здесь, вашмость... Но вы заняты судом. Мои люди готовы... Как
прикажет вашмость?
И тут же чигиринский подстароста так же неожиданно остыл, как и
вспыхнул. Сердце у него ныло, совесть настоятельно требовала, чтобы он
протестовал против своеволия, исполнив тем самым долг честного человека.
Но Хмельницкий был лишь слугой старосты, и это вынуждало его льстиво
улыбаться, отвечать не так, как подсказывали сердце и разум. Испытывая
угрызения совести, он боязливо оглянулся, провожая глазами сгорбленного,
но не сломленного Галайду, которого урядники уводили со двора.
- Пан Хмельницкий, наверное, знает этого лупезника [грабителя
(польск.)] московитина? - спросил Данилович, уловив страдальческий взгляд
подстаросты.
- Да, вашмость пан староста, я знаю его. Он служил надсмотрщиком лесных
угодий и на поташном заводе... Сейчас очень холодно, и я просил бы
вашмость смилостивиться и разрешить развязать руки человеку...
- Руки? - переспросил Данилович с деланным сочувствием. - Эй, там!..
Развяжите руки хлопу... А зачем же, пан подстароста, ребелизанту
необмороженные руки, когда ему суждено умереть на колу? Ведь я велел,
чтобы неповадно было другим, публично казнить его на колу в
Звенигородке... Как ехалось вам, пан Хмельницкий, из Чигирина? Пан извещал
меня, что в вашем пограничном старостве полное спокойствие и порядок. А
тот непоседливый опришок, проходимец, атаман Яцко из Остра, собрал казаков
в Боровице и повел их в Черкассы, чтобы объединиться с Барабашем.
- Не знаю, вашмость пан староста, зачем нам беспокоиться о том, что
творится в Черкасском старостве. О Яцке я уже докладывал вам. Он приехал с
Низа, собирает осевших в волости казаков, не нарушая государственного
порядка. Какие-то отряды казаков отправил на Днестр, к Могилеву-Подольску.
Ведь вам известно, что доверенные короля готовят казаков для похода
егомости королевича Владислава на Москву... А из Запорожья, вашмость,
доходят тревожные слухи: турки готовятся к походу на Подольщину -
наверное, намереваются грабить земли Речи Посполитой. Разве запретишь
здесь тому же Яцку, - оправдывался Хмельницкий, торопливо шагая следом за
старостой, боясь, как бы не оттиснули его более молодые шляхтичи из
многочисленной свиты охотников. И он еще раз оглянулся на Галайду.
"Попрощаться бы надо было с ним, семья у человека осиротеет..." - подумал
он. Эта мысль терзала его душу.
Данилович, заметив этот растерянный взгляд Хмельницкого, остановился.
Но тут же вместе с окружившей его свитой пошел дальше.
В покоях староства было тесно. Хмельницкий толкался среди вооруженных
людей, стараясь быть на виду у урядников и подстарост. А Данилович, быстро
справившись со своими делами, вернулся в староство и, приказав большей
части охотников ехать в Звенигородку, направился с гостями в замок.
Хмельницкому староста никакого приказа не дал и его самого в замок не
пригласил, как других подстарост шляхтичей. Казалось, что Данилович
умышленно оставил Хмельницкого скучать в огромных покоях староства.
Такое отношение Даниловича встревожило чигиринского подстаросту. И надо
же ему было нарваться на такое печальное зрелище, стать свидетелем суда,
чинимого старостой над простолюдинами. Сколько их наказывают нагайками,
сажают на кол, четвертуют в столице... Свою спину не подставишь за
каждого. Всякий Гнат Галайда или Яцко своим умом живет, своей смертью и
умирает.
"И Гнат - своей? - спрашивала совесть. - А то чьей же? Мрут, как мухи в
кипятке. И Гнат, и... Яцко, или Барабаш да и другие. С детства вскружили
себе голову несбыточными мечтами, не имеющими ничего общего с державными
порядками. И ведут их казацкие мечты по жизни окольными путями. А на
окольных путях всякое бывает..."
Такие рассуждения еще больше раздражали Хмельницкого. Он вспомнил о
желании Матрены сделать Зиновия казацким сотником. "У кого, Матрена, будет
служить сотником твой сын? - терзал себя горькими мыслями Хмельницкий,
точно с глазу на глаз разговаривая с женою. - С каждым годом уменьшаются
реестры казаков, и вот уже несколько лет подряд не выплачивают им
содержания. Король создает наемную армию жолнеров-католиков. И исчезнут
казаки, их военное могущество, а вместе с ними прекратятся бунты,
неурядицы. Все украинское население превратится в единое сословие
простолюдинов, подчиненных шляхте. И казаки также должны будут
повиноваться одному закону, а их земли перейдут в руки шляхтичей..."
И, тяжело вздохнув, Хмельницкий вышел во двор к своим людям.
Пани Софья Данилович вместе со своей женской челядью прибыла в Корсунь
следом за мужем. Надев меховую амазонку, она отважилась проехать
значительную часть пути в турецком седле верхом на лошади, в сопровождении
нескольких учтивых кавалеров, молодых гостей Яна. Якуб Собеский, в то
время двадцатипятилетний красавец, неотлучно ехал с левой стороны, гарцуя
на ретивом английском коне. Жена Даниловича понимала, что молодому, точно
вросшему в седло, красноставскому старосте Собескому хотелось нравиться
ей, для него было бы счастьем удостоиться хотя бы малейшего знака доброго
отношения к нему дочери прославленного гетмана, на диво сохранившей свою
юность. Собеский и пани Софья были почти ровесниками, если забыть о том,
что женщины нередко ошибаются в счете своих лет на какие-нибудь три-четыре
года. Но она, мать уже троих детей, очаровательная жена пожилого старосты,
обязана была должным образом вести себя с молодыми кавалерами.
Чуть постарше был Станислав Конецпольский, ехавший с правой стороны, на
таком же ретивом коне. Он с достоинством закручивал свои усы, был отличным
наездником и злил пани Софью своим равнодушием. Впрочем, он был мужем ее
родной сестры и потому вел себя запросто...
Староста Данилович выехал раньше жены, будучи уверенным, что в обществе
Стася Конецпольского, Якуба Собеского, Яремы Скшетуского, родом из-под
Кракова, и Яна Жолкевского, молодого гетманского сына, ей будет весело и
безопасно. Сам он уже не решился проделать в седле такой дальний путь.
Окруженный многочисленной свитой, староста ехал до самого Корсуня в
закрытой карете, запряженной четверкой рыжих чистокровных мазовецких
лошадей. Вместе с ним в карете любезно согласился ехать один из его лучших
друзей - Стефан Хмелевский, неутомимый балагур, храбрый воин и умный
советчик. Карету окружали молодые охотники. Вскоре должно было состояться
очередное заседание сейма, и охотники беспрерывно обменивались колкостями,
словно готовились к ожесточенным спорам, которые там должны были
развернуться. Особенно взволнованно обсуждали сообщения о весеннем походе
королевича Владислава на Москву.
А для молодых шляхтичей, для охотничьей челяди это путешествие не было
обременительным, оно скорее походило на пикник. Смех, остроты, порой
погоня за неосторожным зайцем, а то и выстрел оживляли эту увеселительную
прогулку по чистому морозному воздуху в солнечный день.
Пани Софье тоже некогда было скучать, ее занимали светскими разговорами
сопровождающие ее знатные шляхтичи, воспитанные за границей.
Но она почувствовала усталость от этих разговоров, ей хотелось
чего-нибудь нового, даже чего-то кричаще простого - может быть, и
недозволенного, невозможного в той замкнутой жизни, которую она вела в
своем имении. Сама не зная почему, она стала выражать недовольство,
капризничать. Переехав в Межибоже Днепр, Софья пересела в карету,
избавилась от ухаживаний Собеского, бесцеремонных поучений Конецпольского,
желчных и не всегда уместных острот Скшетуского.
- Надоело мне ехать верхом, уважаемый пан Якуб... Удивляюсь, как вы,
мужчины, можете столько времени трястись в седле на неспокойном жеребце, -
сказала она Собескому, не обращая никакого внимания на Конецпольского и
Скшетуского.
В Корсунь приехала Софья разбитой, усталой. Но почувствовала, что эта
разбитость и усталость были вызваны не дальней дорогой. Ведь она не
жаловалась на свое здоровье, была молода и красива. Какая-то моральная
усталость угнетала ее, какое-то глубокое недовольство терзало ее душу. Она
просила мужа взять ее на эту охоту, надеясь на степном приволье, среди
людей развеять свою скуку, вспомнить молодость, скованную теперь
благопристойными брачными узами. Дети ее жили в Олеске, и она порой
грустила без них в Переяславе. Чтобы не быть одной, она пригласила
участвовать в этой увеселительной прогулке молодящуюся вдову князя Романа
Ружинского пани Софью, Было немало и других молодых женщин - дело не в
возрасте, - которые с удовольствием проехались бы с ней в Звенигородку на
охоту. Но жене старосты почему-то захотелось именно с Ружинской, известной
на Подолии амазонкой, разделить женское приволье в обществе молодых
галантных кавалеров, без мужа. Широкое общение с природой, охотничьи
нравы, непринужденное обхождение - все это было приятно; возникали
какие-то свои особые, непривычные нормы поведения.
А княгиня Софья задержалась. Ее посланец, прибывший в последнюю минуту
перед выездом из Переяслава, сообщил, что уважаемая пани Ружинская поедет
прямо в Корсунь и там встретится с пани Софьей Данилович.
У пана старосты даже во время охоты много хлопот: звенигородские
урядники, стараясь выслужиться перед ним, привели ему браконьеров, которых
он принялся судить. А пани Софья велела сказать мужу, что она устала и
хочет отдохнуть, поэтому останется ночевать в Корсуне, где предполагает
встретиться с пани Ружинской.
Закончив суд над браконьерами, Ян Данилович пришел в замок в покои
жены. Разгоряченный на морозе, воодушевленный принятыми им энергичными
мерами и решениями, довольный собой и, как показалось Софье, будто бы даже
влюбленный... И действительно, он чувствовал себя влюбленным после таких
дел, но не в жену, конечно, а в собственную персону.
- Прекрасно, моя любимая! - произнес Ян весело и небрежно.
Хотя старосту нельзя было назвать стариком, но разница в возрасте в
пятнадцать - семнадцать лет между ним и дородной, пышущей здоровьем пани
Софьей, второй его женой, обязывала Даниловича быть особенно внимательным
и любезным. А он даже не посмотрел на свою жену, одетую в меховую епанчу,
облегавшую ее молодую стройную фигуру. Он должен был бы прежде всего
восторгаться женой, а не стильной мебелью, которой по приказанию пани
Софьи была обставлена ее комната. Удовлетворила она или нет изысканные
вкусы родовитого пана? Так или иначе, но молодая жена возненавидела его в
эту минуту.
А Данилович продолжал:
- Я велел нашему вооруженному отряду выехать вперед, чтобы проложить
нам дорогу, моя любимая. А нам с гостями челядь замка наскоро приготовит
небольшую закуску, после чего мы тоже отправимся. К ночи надо поспеть в
Звенигородку.
- Так поспешно, мой милый пан Янек? И это называется прогулкой? -
капризно произнесла пани Софья.
- Безусловно, да, моя любимая, - сказал Ян Данилович, только теперь
посмотрев внимательно на жену. - Утром мы должны быть в Звенигородке,
чтобы присутствовать при казни московитина.
- Так его все-таки посадят на кол, Янек?
- Да, моя любимая! Этих бродячих хлопов, мерзавцев, не только нужно
сажать на кол, а по басурманскому обычаю вешать на крюк за ребро. Убегают
они от своих господ-бояр, селятся здесь на границе, подбивая наше хлопское
быдло к непослушанию и разбою. Должны бы уважать нас за милость, которую
мы им оказываем тем, что держим их на своей земле, а они еще надеются
своим хлопским сапогом прижать наши владения в этом крае. Хлопот с ними...
Софья, не разделявшая мнения мужа, сказала, махнув рукой:
- А как легко мы прощаем наглые наезды шляхтичей, с улыбкой
воспринимаем рассказы о трагических жертвах пана Криштофа...
- Пан Немирич, моя любимая, - шляхтич. Его наезды... освящены обычаями
знатной шляхты.
- Странные обычаи у нашей знати: изнасилование женщин, грабежи,
убийства... Но, милый мой Янек, меня это не очень трогает, ибо я хочу
весело и беззаботно провести время. Спокойно ли проедем мы с пани
Ружинской по зимней дороге в Звенигородку? Как бы не попасть в руки
турецким наездникам? Вот был бы случай для пани Ружинской. Ведь мечтала
женщина стать султаншей в турецком гареме...
- Пани Ружинская меня мало беспокоит, моя любимая. А тебя будет
сопровождать чигиринский подстароста пан Хмельницкий с челядью.
- Хмельницкий? А зачем, мой милый? Вместе с пани Ружинской, мой
уважаемый и любимый Янек, очевидно, приедет ее постоянный поклонник и
отменный кавалер. Кажется, еще... у пана Криштофа Немирича обучался он
шляхетским обычаям... - непринужденно засмеялась она.
- Моя любимая говорит о молодом родственнике пани, Самойле Лаще?
- Ясно. Самойло Лащ еще при жизни пана Романа довольно усердно оберегал
пани Софью от мятежных соседей и турок...
Улыбнулся и Ян. Он взял руку жены в свою, пожал ее, а потом поцеловал.
Пани Софья почувствовала намек на прежнюю, уже остывшую нежность. Не
извинения ли просил у нее староста за недостаточное внимание к молодой
жене?
- Сей молодой кавалер пусть сопровождает дорогих дам, а пан Хмельницкий
позаботится об их спокойном путешествии. Не стоит подстаросте терзать свою
душу таким зрелищем в Звенигородке, как казнь разбойника, которого по
доброте сердечной он приютил во владениях моего староства... - И Данилович
снова улыбнулся, припомнив, как был взволнован Хмельницкий его приговором.
- Пан Янек радуется горю своего подстаросты? - с нескрываемым
сожалением посмотрела она на своего мужа, будто упрекая его в
бессердечности.
Ян уклонился от ответа, неопределенно развел руками и молча вышел из
комнаты. Вмешательство жены в его обязанности старосты, во взаимоотношения
с подчиненными всегда затрагивало самолюбие гордого шляхтича.
Охотники - гости Яна Даниловича - еще не начинали трапезу, но закуска и
напитки уже были заботливо расставлены на накрытых столах, стоявших вдоль
стен. На кухне несколько девушек готовили еду, а замковые лакеи несли ее в
зал. На длинных подносах дымилась жареная баранина, на больших блюдах были
красиво разложены индейки и утки. Тарелки с мочеными яблоками, солеными
огурцами стояли вперемежку. Прямо на вышитых полотенцах (это уже затея
корсунских молодых хозяек!) лежали свежие пышные коржи, пироги с печенкой
и капустой. На живописных треногах возвышались бочонки с венгерским вином
и водкой, рядом с ними выстроились хрустальные рюмки, бокалы с позолотой,
жбаны.
Первым в зал вошел сам староста. Окинув внимательным оком столы, он
удовлетворенно подмигнул лакеям и, как подобает хозяину, еще раз пригласил
гостей, входивших толпой в зал, приступить к трапезе...
- Прошу уважаемых панов закусить и выпить по бокалу вина на дорогу! -
произнес хозяин, открыто гордясь своим аристократизмом, изобилием и
изысканностью стола.
- Пусть благословит нас божественная Диана, - первым отозвался
Хмелевский, приближаясь к столу с закусками и вином.
Гости прохаживались вдоль столов, останавливаясь, чтобы выпить и
закусить. На ходу закусывали индейкой с яблоками или пирогом с печенкой, а
кое-кто из старших просто брал огурец. Угощались не раздеваясь, в шапках,
как во время похода. Какое блюдо ни возьмешь, оно казалось вкуснее
предыдущего, а пустые бокалы, стоявшие рядом с бочонками, соблазнительно
приглашали наполнить их.
Корсунский подстароста налил бокал вина и учтиво подал его молодому
Жолкевскому. Подошел сюда и Конецпольский, он постоял немного, должно быть
поджидая, что кто-нибудь из менее знатной шляхты поднесет ему бокал. Но
напрасно. Тогда он сам налил себе венгерского вина. Зазвенели бокалы.
- Здоровье вельможного пана хозяина!
- Ни пуха ни пера, как говорят хлопы!..
- Виват ойчизне польской шляхты!.. За здоровье королевича...
- Просим пани матка... ченстоховска счастья дому сему, - заговорил
сбивчиво богуславский староста Казанский, чокаясь с Даниловичем гранеными
бокалами с золотыми ободками. - Нех процветает мир в нашем панстве! [здесь
- государстве (польск.)]
- О, мир, прошу уважаемых панов, - птичка многокрылая, особенно когда
наше королевство со всех сторон окружено врагами... - произнес кто-то из
присутствующих.
Все с удивлением посмотрели в его сторону.
- Наверное, есть и державы, где вот так, за бокалом венгерского вина,
называют Речь Посполитую своим врагом, - ответил молодой Жолкевский, и
одобрительные улыбки появились на лицах присутствующих. Он посмотрел на
толпившихся возле столов гостей, отыскивая своего оппонента. - Однако нех
жие Польска, которой самим провидением божьим начертано либо устанавливать
мир, либо воевать с ее извечными врагами.
- Это я, уважаемые паны, высказал свое мнение, поскольку не совсем
разделяю упрощенные взгляды некоторых шляхтичей.
Все как будто только сейчас заметили очень юного шляхтича Скшетуского.
Его отец погиб мученической смертью, сделав тем самым известным и своего
наследника, который сейчас гостил у княгини Ружинской и вместе с ней
получил приглашение от Даниловича принять участие в зимней охоте.
- Достаточно уже одного волнения простолюдинов, омрачившего мир и покой
шляхты на много лет, - продолжал молодой человек. - Они и сейчас беспокоят
соседей, разжигают вооруженное столкновение с турками. Одна беда с ними...
А завоевательные устремления его королевского высочества королевича
Владислава, который снова собирается в поход на Москву...
- Его светлости пана королевича прошу не касаться в моем доме в такой,
извините, фривольной трактации, - поспешил предупредить хозяин гостя.
- Пустяки. Мы сейчас не на сейме... Турки - это не мелочь какая-нибудь.
Да и Крым... Никак нам не удается заключить с ними трактат, несмотря на
все старания неутомимого колосса нашей нации, пана гетмана, любимого
Станислава... А там, если не Потоцкому захочется овеять себя славой
молдавского властелина, так у них еще есть и родственники Вишневецкие,
Корецкие, уважаемые паны. Они еще больше дразнят басурман, точно ночью пса
на привязи. Разве при этом можно помышлять о мире...
Подогретые винными парами, охотники совсем неожиданно превратились в
любителей политической игры, какими они на самом деле и были с давних лет.
Разговоры их не отражали определенных последовательных взглядов. Скорее,
здесь проявлялись раздражение, зависть, желание ответить на высказанные
ранее упреки, задевавшие некоторых присутствующих тут государственных
мужей, взаимное недоброжелательство. Из вежливости не трогали только
хозяина, а он, пользуясь этим, по возможности сглаживал остроту
высказываний, мирил спорщиков.
К концу трапезы беседа приняла более мирный характер. Вспомнили о
сотрясавших весь край наездах шляхтичей на своих соседей. Захлебываясь,
рассказывали, как пан Криштоф Немирич во время своего кровавого нападения
на пана Адама Ружинского велел гнать по улицам крестьянских девушек и
наценок в одних сорочках, да и то спущенных до талии. Ни осуждений, ни
упреков не было слышно. Наоборот, охотники хохотали, представляя себе этот
необычный "марш невест" среди бела дня перед пьяным, развращенным паном
Немиричем и его подручными...
Гости начали уже благодарить хозяина, собираясь отправляться в дорогу.
Они должны были нагонять вооруженный эскорт, выехавший ранее. И вдруг пан
Хмелевский довольно громко спросил хозяина:
- Думаю, уважаемый пан Ян, что это просто по какому-то досадному
недоразумению отсутствует здесь чигиринский подстароста, уважаемый пан
Хмельницкий?
Данилович вздрогнул, словно получив неожиданный удар, как-то
неестественно засуетился, окидывая взглядом присутствующих, будто и впрямь
искал чигиринского подстаросту, и пожал плечами.
- Ничего не понимаю, - оправдываясь, сказал он. - Этот скромный муж,
наверное, сам отделился от шляхты. Ведь дело об установлении его
шляхетства до сих пор еще не рассматривалось в сейме. Однако... не просить
же мне прощения у хлопа, уважаемые паны? Я оставляю его сопровождать
женщин, которые выедут только завтра...
Хмельницкого глубоко оскорбило возмутительное поведение Даниловича,
унизившего его перед гостями, среди которых были и подстаросты -
корсунский, черкасский, одесский, - и урядники звенигородских поташных
заводов. Получив распоряжение старосты - перейти со своими людьми в замок,
встретить княгиню Ружинскую и на следующий день сопровождать женщин в
Звенигородку, он лишь покорно поклонился. Не дожидаясь отъезда охотников,
Хмельницкий велел Горленко отправиться с отрядом в замок, а сам вскочил на
коня и уехал со двора староства. Он даже виду не подал, что его оскорбил
паи староста, открыто разделивший своих гостей на шляхтичей и... хлопов.
Из всех подстарост и урядников только его, подстаросту пограничного
староства, шляхтичи оттолкнули от себя, отправив к черни, к хлопам... Это
заметил сообразительный запорожский казак Горленко, а от пего узнали и
другие его люди. Как и подстароста, они выезжали со двора старосты
мрачные, возмущенные действиями вельможи Даниловича.
Конечно, староста тоже заметил, что подстароста и его люди остались
недовольны. Однако, вместо того чтобы как-то успокоить чигиринцев, поднять
их настроение, загладить свою ошибку, староста еще больше усугубил ее.
- Надеюсь, пан Хмельницкий, вы проявите достаточно такта, сопровождая
наших уважаемых дам, и не допустите никаких действий, подобных вашему
опозданию, - высокомерно и громко, чтобы слыхали все присутствующие, кинул
ему вслед Данилович.
- Уважаемый пан староста может быть спокоен. Буду поступать так, как
повелят мне уважаемые дамы... - произнес Хмельницкий, не выдавая своего
негодования.
По существу, это была ссора между подстаростой и старостой. Ни
Данилович, ни Хмельницкий больше не произнесли ни единого слова. Но у
обоих нарастала злость, переполнявшая их сердца. Староста уже собирался
крикнуть Хмельницкому, чтобы тот ехал в Чигирин, что для охоты у него
достаточно более надежных люден. Но он сдержался и ничего не сказал, чтобы
не выдать своего раздражения. Ведь об этой ссоре может узнать тесть... А
стоит ли ему ссориться с всесильным, уважаемым в стране гетманом?
Хмельницкого тоже подмывало резко ответить старосте и даже попросить у
него разрешения возвратиться в Чигирин. Этот пограничный город стал для
него родным. В Чигирине с ним иногда советуются даже низовые казаки. Там
он чувствует себя человеком! О том, что староста может снять его с
должности вообще и оставить без места, он и не думал. На границе, кроме
королевских, существуют еще и свои законы. И не всякий закон так свободно
может нарушить даже всесильный староста!..
В покоях замка-зажгли огни. Зимняя ночь наступила внезапно. Пани Софья,
кутаясь в дорогой шлафрок из тонкого меха, подаренный ей литовским
шляхтичем Радзивиллом, стояла у окна и прислушивалась к шуму водопадов на
Роси. Рядом с ней находилась одна из горничных, рассказывавшая си об
охотничьей трапезе на половине мужа. Слушая ее, Софья почувствовала себя
совсем одинокой, а однообразный гул, доносившийся до ее ушей, навевал еще
большую грусть.
- Ну, и что же сказал пан староста? - будто совсем равнодушно спросила
Софья у горничной.
- А егомость, уважаемая пани, говорил очень мудро. Этот, говорит, хлоп
надеется получить от сейма бумаги о шляхетстве и сейчас сам сторонится
шляхты, поскольку еще не пришло время...
- Так не мог говорить пан староста о своем подстаросте, управляющем
самым опасным староством. Ты не расслышала, очевидно, Стефа. Хлоп есть
хлоп, а пан Хмельницкий является подстаростой.
- Но присягаю, так говорили егомость... Слыхала же это не я одна,
уважаемая моя пани, а все мы. Наверное, лакей Грегор мог бы подтвердить
это.
- Ну довольно... Пан подстароста, наверное, голоден и есть хочет?
- Почему бы и нот? Наверное, с дороги он поел бы и выпил...
- Довольно, говорю, Стефа. Иди... Нет, подожди...
Пани Софья еще плотнее закуталась в меховой шлафрок, прижавшись головой
к оконному косяку. Потом она отошла от окна и приблизилась к горничной. И
совсем тихо, с деланным безразличием велела:
- Приготовь, Стефа, ужин пану подстаросте.
- В покоях пана? - спросила девушка.
- Да... Или нет... В покоях пана... или лучше всего в тот зал пускай
Грегор подаст ужин для воинов Чигиринского староства. Мой муж, не желая
того, оскорбил подстаросту, и я должна загладить его вину перед паном
Михайлом. Я думаю, Ян сказал так без всякого злого умысла...
- Присягаю, егомость говорили без злого умысла, даже смеялись...
- Стефа! Довольно, говорю тебе. Ужин пану подстаросте подашь сюда и...
сама приветливо пригласи его ко мне. Пускай пан подстароста вместе с тобой
войдет в мои покои...
И пани Софья снова подошла к окну, откуда лучше был слышен рокот бурной
Роси. Так и стояла она здесь, пока Стефа накрывала стол с позолоченными
резными ножками, стоявший в углу комнаты. Девушка то и дело посматривала
на хозяйку, словно советовалась с ней, куда поставить жаркое или хлеб, тот
ли она графин венгерского вина поместила посредине стола. На одну персону
или на двоих готовить приборы? Пани Софья следила, как горничная своими
ловкими руками ставила чешскую посуду, бокалы для вина, накрыла было стол
на две персоны, потом один прибор убрала, потом снова вернула... Смотрела
и молчала. Ян глубоко оскорбил ее своим издевательским обращением с
небезразличным ей человеком, которого с юношеских лет уважали в их доме...
В первую минуту она хотела было пожаловаться на Яна отцу, да
передумала. А Стефа звенит на столе бокалами так, словно выкликает где-то
глубоко притаившиеся, будто и замершие уже девичьи чувства...
Когда Стефа, выполняя приказание пани Софьи, как можно почтительнее
приглашала Хмельницкого на ужин, она не сказала ему, что стол накрыт в
комнате ее госпожи. Вполне понятно, что подстаросту надо было угощать
отдельно от его вооруженной свиты, - это в какой-то мере смягчало вину
старосты. Значит, и пана подстаросту возвышают над челядью и даже над его
казаками.
- Мне велели проводить уважаемого пана в комнату, где его ждет... ужин,
- сказала девушка, идя впереди Хмельницкого.
Они прошли по длинному полутемному коридору, потом свернули и поднялись
по лестнице на второй этаж. Здесь были размещены покои старосты и его
жены. Хмельницкий знал об этом. И когда на втором этаже Стефа повернула
вправо, сердце его тревожно забилось. Они шли к покоям пани Софьи.
Раздумывать было некогда. Раскрылась тяжелая дубовая дверь. Стефа
придержала ее, пропуская чигиринского подстаросту. Желая угодить своей
госпоже, девушка старательно выполняла свои обязанности. Третий год она
прислуживает ей, из помощницы стала старшей горничной, и не Степанидой, а
Стефой теперь звали ее. Все это должна была ценить девушка из бедной
многодетной семьи простолюдина.
Когда гость медленно переступил порог и от окна донесся ответ на его
приветствие, горничная тихо притворила дверь, посмотрела в одну и другую
сторону коридора и быстро, как всегда, сбежала по лестнице.
- Бардзо прошу пана Михайла... О, то нех бендзе только "пана Михайла".
С детства я привыкла к этому имени, которым мой дорогой отец до сих пор
называет пана, - весело произнесла пани Софья: ее грусть словно рукой
сняло. Она встретила гостя совсем по-домашнему, не переодевшись, не
стесняясь его, как и тогда, когда была барышней, кутаясь в шлафрок больше
от холода, чем от смущения. - Пан староста, отъезжая, просил меня угостить
пана. Он так досадовал на себя из-за инцидента.
- Какого именно, прошу... прошу...
- Разумеется, зовите меня пани Софья, именно только пани Софья, как
и... всегда. - Она с трудом сдержалась, чтобы не сказать: "как
когда-то...". Но ведь когда-то она была для него паненкой Софушкой!..
- Сердечно благодарю, пани Софья. Но, наверное, это случилось без
меня... Вот только человека жаль, исправный был надсмотрщик... -
Хмельницкий сразу понял, о каком "инциденте" говорит жена старосты, но из
гордости и искреннего уважения к ней решил представить дело так, будто
речь идет о надсмотрщике Гнате Галайде, осужденном на смерть.
Хмельницкий окинул взором комнату, задержал его на столе. Ему сразу
бросились в глаза два бокала, и он невольно посмотрел на Софью. Она даже
вздрогнула от его взгляда, кровь ударила ей в лицо, молодая женщина
зажмурила глаза, борясь с укором совести, который, как червь, зашевелился
в ее душе. И тут же она взяла себя в руки.
- Как и пан Михайло, я так же не удостоилась чести быть на трапезе
охотников и почувствовала голод после дороги. Конечно... Тот
надсмотрщик... наверное, его уже не спасешь, коль пан староста вынес свой
приговор... Но, прошу, пан Михайло, садитесь к столу.
Хмельницкий сдержанно вздохнул и отодвинул кресло с высокой спинкой, в
которое садилась пани Софья. Бархатистый мех шлафрока нежно щекотал руку,
и он не торопился отводить ее. Софья посмотрела на него через плечо и,
теперь уже окончательно овладев собой, непринужденно улыбаясь, пригласила
его садиться.
Михайло Хмельницкий, служа в доме гетмана в Жолкве, еще с молодых лет
усвоил самые изысканные шляхетские манеры. Он немного отвык от них,
пребывая на степной границе, а сейчас, в обществе прелестной молодой
женщины, вмиг припомнил все. Единственное, что ему трудно давалось, -
поддерживать беседу с воспитанной в шляхетском духе дамой. Это было для
него невыносимой мукой и потому, что, когда она была еще совсем юной, они
были очень дружны, и он вовсе не чувствовал себя с ней слугою ее отца.
Имевшаяся между ними разница в шесть-семь лет не играла никакой роли,
когда девушке шел четырнадцатый или пятнадцатый год. С каждым месяцем
"Софушка" все более превращалась во взрослую барышню, и все крепче
задумывался доверенный слуга гетмана. Уезжая из Переяслава по неожиданному
приказанию гетмана, он понимал, что дальнейшее их сближение становилось
уже угрожающим...
Софья, ощутившая некоторую растерянность подстаросты, сама поддерживала
разговор, - впрочем, она обязана была делать это и как хозяйка дома.
Когда Хмельницкий наливал вино из изящного графина в бокалы, хозяйка
предупредила, вернее - приказала, как это умеют делать хорошенькие
женщины:
- Пана Михайла прошу выпить первый... охотничий бокал одного, а
второй... вместе со мной. Ведь на дворе сейчас холодно.
- В покоях этого не ощущаешь, уважаемая пани Софья, - осмелев, ответил
Хмельницкий и послушно опорожнил полный бокал.
Какое-то время разговор вертелся вокруг разных мелочей - убранства
комнаты, погоды, ужина. Но вскоре, когда и пани Софья несколько раз
пригубила бокал с вином, комната показалась подстаросте более просторной.
Откуда только брались слова! Какая-то неведомая сила принуждала их
говорить без умолку. Казалось, если оборвется нить разговора, произойдет
что-то безвозвратно-роковое, страшное для обоих.
К счастью, пани Софья в подробностях знала о событиях, происшедших во
львовской коллегии, когда сын чигиринского подстаросты, взяв под свою
защиту сына пана Хмелевского, проявил себя верным другом, достойным
приязни родовитого шляхтича. Чтобы уклониться от разговора об ужасном
событии, которое должно было произойти завтра в Звенигородке по приказу ее
мужа, хозяйка ухватилась за спасительную мысль - рассказать подстаросте о
поступке его сына. Кстати, и Хмельницкий в это время всячески расхваливал
отца пани Софьи, превозносил его рыцарство и патриотизм, уподобляя его
консулу Павлу Эмилию, прославленному защитнику отечества. Хозяйка и сочла
этот момент подходящим для того, чтобы сделать гостю приятное.
- Папа говорил, что сын пана Хмельницкого вел себя весьма достойно! -
восторженно начала она. - Как уверяет папа, этот талантливый юноша подает
большие надежды, он может стать в будущем первоклассным дипломатом Речи
Посполитой.
- Я был бы рад этому, уважаемая пани Софья! - мечтательно произнес
Хмельницкий, уже совсем смело глядя на эту выхоленную, прекрасно
сохранившую свою молодость женщину. Молниеносно пронеслись в его памяти
картины прошлого: пруды в Жолкве, обучение плаванию...
Вначале пани Софья, ощутив пристальный взгляд Хмельницкого, смущенно
закуталась в шлафрок до самого подбородка, но потом, уже не стесняясь
гостя, обнажила свою белую, как мрамор, шею с питью жемчуга на груди.
- Пан Михайло может быть совершенно спокоен, его сын находится под
бдительным и заботливым присмотром самого гетмана. Правда, есть...
какие-то у юноши увлечения торговыми делами...
- А что это за увлечения, прошу, прошу вас? Мне об этом ничего не
известно, - встревожился Хмельницкий.
- Да все это пустяки. С заслуживающим похвалы рвением юноша изучает
турецкий язык, беря уроки у турчанки, невольницы известного купца
Корнъякта или купеческого караванбаши пана Серебковича.
- У турчанки?
- А пан хотел бы воспитать из своего сына законоведа? Если невольница
достойная женщина... пусть обучает юношу языку. Папа считает, что
дипломату, имеющему дело с неверными, лучше всего обходиться без толмачей,
зачастую лживых, не сочувствующих политике нашего государства. А что
турчанка... Разве мало есть родовитых шляхтичей, которые считают для себя
блаженством греховное сближение с этим экзотическим... подобием женщины...
При этом Софья, заметно нервничая, встала с кресла, и шлафрок широко
распахнулся... Хмельницкому показалось, что она поспешно запахнула полы
его, выполняя лишь правила приличия. А нервничала Софья неспроста. Около
двух лет и ее муж держал в замке в Олеске молодую невольницу турчанку,
подаренную ему родным братом Николаем. Сколько усилий приложила пани
Софья, помогая этой несчастной "убежать" с молдавскими купцами... Об этой
турчанке кое-что знал и Хмельницкий.
- Стоит ли, уважаемая пани... Софушка, так нервничать из-за этого? -
отозвался он, тоже поднимаясь из-за стола.
Перед его глазами еще до сих пор стояла пани в легкой шелковой сорочке,
видневшейся из-под распахнутого шлафрока. Полная грудь натягивала тонкую
ткань, поднимаясь, как морские волны, - так учащенно дышала женщина.
Услыхав это ласковое, давно уже забытое имя, Софья обернулась к нему. У
нее в глазах заблестели огоньки... на лице заиграла благодарная улыбка.
Хмельницкий наклонил голову, смущенно пряча свой полный страсти взгляд, -
он готов был убежать отсюда как можно скорее...
- Софушка... Софушка!.. - почти шепотом произнесла хозяйка, приближаясь
к Хмельницкому. Ее руки робко поднимались вверх, словно она умоляла еще
раз повторить это ласковое обращение.
Однако подстароста в эту критическую минуту переборол себя.
- Уважаемая пани Софушка... Прошу отпустить вашего покорного слугу,
который хранит в своей памяти образ светлой любви и... чистой
женственности!
Софья прикрыла рукой глаза.
- У пана Михайла благородная душа... - промолвила она и отошла к окну.
Когда подстароста покинул покои Софьи, было уже далеко за полночь.
Только в коридоре, словно очнувшись после угара, он пришел в себя. Перед
его глазами все еще стояла стройная фигура молодой женщины. То ли
раскаивалась она, что проявила свою женскую слабость... то ли обидело ее
такое деликатное... слишком деликатное поведение подстаросты? Распрощался
он с ней тоже как... подстароста, подчиненный мужа. А ведь он мог бы
когда-нибудь стоять с ней под венцом и не прощаться сейчас у темного окна,
в которое доносился шум Роси, навевающий тоску...
Выпитое вино согревало Хмельницкого, но не оно возбуждало ум,
заставляло сильно биться его сердце. Еще недавно подстароста горел
желанием как можно чувствительнее отомстить унизившему его чванливому
шляхтичу. За ужином он даже с неожиданной завистью вспомнил храброго
атамана Яцка. Но сейчас Хмельницкий отгонял от себя эти мысли. Сердечность
пани Софьи как рукой сняла его злость. Теперь ему хотелось от души
хохотать, смеяться над высокомерной шляхтой, с презрением относящейся к
неровне, он гордился тем, что не уронил своего человеческого
достоинства!..
Стефа, встретившая Хмельницкого внизу, у двери, не могла определить его
настроение. Ни успокоенности, ни возмущения не заметила она на его лице.
Девушка хотела было пожелать Хмельницкому доброй ночи, но воздержалась,
боясь, как бы он не принял это за насмешку. Подстароста быстро шел по
замковым коридорам. Он чувствовал себя свободно, независимо, не угнетаемый
своими повседневными служебными делами и преклонением перед старшими.
Давно уже кончили ужинать его люди, и в зале был погашен свет. Только
джура, борясь с дремотой, расхаживал перед дверьми комнаты, в которой
должен был отдыхать подстароста.
- Хорошо ли следят за богуславским шляхом, пан джура? - спросил
Хмельницкий, проходя в комнату.
- А то как же, пан подстароста. Пан Мусий недавно наведывался туда и
ничего тревожного не заметил, - ответил джура.
Хмельницкий старался успокоиться, расхаживая по комнате и готовясь ко
сну. Да разве тут уснешь, когда сомнения терзают душу! Но не ходить же ему
до утра по комнате или, упаси боже, по подворью на глазах у джуры. Порой
он то чувствовал какое-то облегчение на душе, то снова сомнение тревожило
его... Набросить бы жене на плечи шлафрок, чтобы согрел ее шелковистый
мех! Украсить бы ее шею ниткой жемчуга! Передать бы хозяйство в руки
челяди... А нобилитации [возведения в дворянство (польск.)] до сих пор
нет. О каком же шлафроке можно говорить... Господа сенаторы скорее все
бумаги отдадут на съедение жукам-точильщикам, чем допустят тебя в свою
среду. Ты ведь всего-навсего ничтожный хлоп. За тура - на кол...
Прислушался. В коридоре раздались быстрые шаги, послышались
взволнованные голоса. Хмельницкий, уже прилегший было на кровать,
приподнялся, крикнул:
- Эй, кто там: не пан ли Мусий?..
- Да, пан Михайло, новость за новостью! Пан региментар, егомость
Хмелевский вместе со своими людьми неожиданно вернулся с охоты и, несмотря
на поздний час, отправился в Богуслав.
- Что? Вернулся с охоты? Что-нибудь говорил, приказывал?
- Да нет. Кто бы осмелился расспрашивать такого разгневанного пана.
Спросил у одного казака. Так тот сказал... не поладили с паном старостой.
Будто бы, уважаемый пан Хмельницкий, из-за вас крепко поспорили...
- Давно уехал пан региментар? - спросил Хмельницкий, наскоро одеваясь и
цепляя саблю, точно собирался нагонять Хмелевского.
- Только сейчас, еще, наверное, и мили не проехал. Но тут... прошу,
гонец из Вильшаны от пана старосты... Говорит, срочно...
- Где он? Веди его сюда. Наверное, пан староста не может успокоиться
после этой ссоры. - И Хмельницкий стал еще поспешнее одеваться: ведь
старосте нужны надежные слуги!
- Пан староста велел... Да вот и сам гонец из Вильшаны.
Замигала свеча, принесенная из коридора. На пороге появился упитанный
юноша, должно быть откормленный маменькин сыночек. От мороза у него горели
щеки, брови и усы посеребрил иней...
- Что-нибудь срочное? - спросил Хмельницкий. Он был уже совсем одет,
как для боевого похода.
- Да, уважаемый пан подстароста, егомость вельможный...
- Говори прямо: привез приказ о выезде моего отряда?.. - перебил
Хмельницкий откормленного юнца.
- Есть приказ. Пускай пан... сию же минуту пошлет гонца в
Звенигородку... чтобы отменили казнь тамошнего надсмотрщика московитина.
- Так велел пан староста?
- Да. Я его джура и гонец... С егомостью паном региментаром из-за
тамошнего надсмотрщика поссорились... Пан обязан спасти жизнь человека.
Утром его казнят на колу, если вовремя не получат этот приказ пана
старосты.
- Пан Мусий! Кто у нас лучше всего ездит? Самый быстрый... Нет, лучше
послать двоих с подменными лошадьми! Немедленно...
- Тогда мне придется поехать, пан Михайло! Сам должен доставить этот
разумный приказ пана старосты, - произнес Мусий Горленко, подойдя к
Хмельницкому.
- Ты? - И Хмельницкий взял казака за плечи. Глянул ему в глаза, привлек
к себе и крепко поцеловал. - Садись на моего коня, своего бери для
подмены.
- Добро, пан Михайло, сделаю так, как велите. Жизнь Гната теперь
зависит от быстроты самого лучшего нашего жеребца... Василия возьму с
собой.
Хмельницкий в знак согласия только кивнул головой.
После завтрака по богуславской дороге приехала верхом пани Софья
Ружинская со своей свитой. Ее сопровождал возмужавший за эти годы, бравый
ротмистр коронных войск Самойло Лащ. После известных событий в Чигирине
Хмельницкий не встречался с Лащом, но с тех пор они затаили в душе злобу
друг против друга и решили при случае свести счеты. Однако нынешняя
встреча не благоприятствовала этому, да и времени уже уплыло немало с той
поры. Хмельницкий сейчас встретился с солидным ротмистром, а не с
желторотым воробьем, а Лащ увидел перед собой не простого слугу, а
полновластного подстаросту, доверенного человека воеводы Даниловича.
Хмельницкий, в сопровождении своего вооруженного отряда, встретил
гостей у моста возле реки Рось. Пани Ружинская не могла бы пожаловаться на
недостаточное внимание к ней подстаросты, который с достоинством
великосветского кавалера, опередив ротмистра, ловко освободил ногу княгини
из стремени, подал ей руку и снял пожилую амазонку с коня. В эту
торжественную минуту подъехала роскошная карета Даниловича, и Хмельницкий
почтительно водворил перемерзшую в седле пани на мягкие подушки. Впрочем,
княгиня села в седло, только подъезжая к Корсуню, и подстароста это
определил по свежей лошади, даже и не вспотевшей. Но и этой мили было
достаточно, чтобы амазонка хорошо прочувствовала крепость крещенских
морозов. Хмельницкий, почтительно улыбнувшись из-под своих подкрученных
усов, поздоровался с княгиней, и карета тронулась через мост дальше.
- Имею честь приветствовать уважаемого пана подстаросту! - воскликнул
бравый ротмистр, соскочив с коня.
- Мое искреннее почтение многоуважаемому ротмистру пану Самойлу... -
учтиво ответил Хмельницкий, холодно пожимая руку молодому шляхтичу.
По их глазам было видно, что они хорошо помнят об их неприятной
размолвке. Но ни одного слова не проронили ни тот, ни другой. Некоторое
время они шли пешком, потом сели на коней и поскакали за каретой...
Хмельницкий во время всей этой церемонии по мелочам, почти неуловимым,
почувствовал, что с ним опять обращаются как с неравным, и переживал
обиду.
- Пан подстароста! - раздался тревожный крик из-за моста.
Хмельницкий осадил коня. Вместе с ним остановился было и Лащ, но тут же
передумал и поскакал догонять карету.
- Что стряслось, Василь?
К Хмельницкому подъехал на его взмыленном коне молодой и ловкий
челядинец Чигиринского подстароства Василь, которого вместе с Горленко он
ночью послал в Звенигородку.
- Беда, пан... пан...
- Говори: опоздали?
- В Вильшане нас, точнее - пана Мусия, задержала охрана старосты. Как
ни упрашивали, ни умоляли, даже на коленях стояли перед старшим, не
отпустил, проклятый, прошу прощения. И старосту будить не позволил... Вот
такое-то дело... Пока сам Данилович, проснувшись под утро от нашего крика,
не расспросил, в чем дело, и не отпустил нас... Но, прошу прощения, псу
под хвост эту милость старосты...
- Ну... И где сейчас пан Горленко? - нервничая, допытывался Хмельницкий
и, сам не зная зачем, обернулся в сторону замка Даниловича.
- Мчались так, что даже одного коня загнали. А застали... несчастного
уже на колу, - сказал юноша и зарыдал.
- Как? - с ужасом переспросил Хмельницкий. - Яцко верно говорил: пану
виднее, где справедливость и где человеческое право...
- Ясно, что так.
- Ну, а что же с Мусием?
- На всем ходу вскочил в толпу шляхтичей, упал к голым, еще теплым
ногам покойника, казненного на колу... Потом поднялся, как безумный.
Волосы взъерошились на голове. А сам бросает свою шапку под ноги мертвому,
кланяется ему... И вдруг хватается за саблю... Вот клянусь богом, пан
подстароста, что именно так и поступил.
- Что же натворил он в припадке бешенства? - с дрожью в голосе спросил
Хмельницкий.
Василь переступал с ноги на ногу, не решаясь рассказывать дальше.
- Говори все! - приказал подстароста.
Он понял, что допустил оплошность, поручив это дело своему слишком
горячему казаку. И нимало не осуждал поступок Мусия.
- Но, уважаемый пан, знаете, какой он. Это же Мусий Горленко!.. Вскочил
на своего коня и точно ошалел... Как молнией сразил пана, который
издевался над покойником, советуя ему возвращаться в Москву... Шляхтичи
разбежались, подняли тревогу. А пан Горленко лишь крикнул мне: "Гони к
Хмельницкому и обо всем расскажи!" Велел передать жене, чтобы с сыном
Лазорком возвращалась домой в Прилуки, на левый берег Днепра. А мне,
говорит, одна дорога - в Могилев, к белорусам. Хватит уже терпеть!..
- Безумство! Без шапки по такому морозу! Посоветовал бы ему, дураку,
хоть на моем коне ускакать...
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. КРОВАВОЕ КРЕЩЕНИЕ
Вмешательство гетмана спасло юных "Хмелей" от наказания за срыв в
коллегии рождественского торжества, посвященного чествованию вооруженных
сил Польши. Но отцы ордена знали, кто был настоящим вдохновителем этой
ребелии. Сын чигиринского подстаросты Зиновий-Богдан Хмельницкий, этот
птенец кукушки в чужом гнезде, надоумил Станислава Хмелевского написать
возмутительную, недостойную чести шляхтича оду, да еще и прочитать ее не
на латинском, а на польском языке. Пан Хмелевский - знатный шляхтич,
занимающий видное положение в государстве, в сейме, владеющий крупными
имениями, и сыну такого знатного человека не грех простить некоторые
шалости, пусть даже и совершенные в стенах святого братства. Но хлопу,
вышедшему из среды неунимающегося бунтарского казачества... никакого
снисхождения...
Не желая обострять свои отношения с шефом братства Станиславом
Жолкевским, прелаты разработали свой особый метод наказания Хмельницкого.
Учителям было строго приказано не только ни в чем не потворствовать хлопу,
сыну чигиринского подстаросты, но и проявлять явное пренебрежение к нему и
непреклонную строгость. Богдан понимал, что его хотят рассорить со
Станиславом, оказывая тому во всем предпочтение. Хмелевский, чувствовавший
перемену в отношении к Хмельницкому наставников коллегии, старался быть
еще более внимательным к своему другу, но Богдан нервничал, старался
уединиться или вовсе уходил из дому. У него даже пропало желание
заниматься.
Хмелевский и Мелашка знали, что Богдан вот уже более двух лет навещает
купцов Корнъяктов и изучает турецкий язык у их молодой невольницы. Но
частые посещения им греческого купца в последние дни вызвали тревогу у
Хмелевского и Мелашки. Во время их разговора с Богуном и Бронеком
выяснилось, что Богдан не только изучает турецкий язык, но и обучается
торговому делу, подружившись с известными купцами: с армянином
Серебковичем и с греком Саввой Теодоровичем. Бронек рассказал также о том,
что он проследил, как Богдан выходил из дома Корнъякта на Рынке вместе с
Саввой и еще с одним, такого же возраста, как и Богдан, греком или
армянином, а может быть, турецким купцом. Они весело разговаривали и
громко хохотали. Говорили они преимущественно по-турецки, особенно Богдан
и молодой купец. Хотя уже было довольно поздно, но все трое направились к
армянской улице. Мелашка об этом рассказала и чигиринским гонцам, которые
привозили продукты к рождественским праздникам.
- А что же, пусть будет и купцом, - спокойно соглашался Бронек. - Вон
Константин Корнъякт, сказывают, прибыл из Афин в отцовских брюках и в
маминых туфлях. А как теперь разбогател! Торгует с турками, с валашскими
хозяевами, с нашими сенаторами и даже с королем... Разве так уж плохо
живется этому греку? На Рынке построил дом на пять окон вопреки закону,
запрещающему православным возводить там здания! Купец...
- Это все хорошо, но пан купец, наверное, и разрешение получил от своей
матушки, - отстаивала Мелашка незыблемость родительской воли. - А что
скажет пани Матрена? Ведь она поручила мне присматривать за ее сыном... Я
должна честно служить доброй матери.
- А пускай пани Мелашка утешит себя благословением отцов из Трех
святителей, ведь они неразлучны суть с паном Корнъяктом, - снова
усмехнулся Бронек. - Гречанка, матушка Корнъяктова, наверное, гордится
родством с такими знатными польскими шляхтичами, как воевода Ярема
Осолинский, на дочери которого женился ее внук, как те же Гербурты,
Ходкевичи, Тарновские и Вишневецкие, за родственников которых она выдала
замуж своих внучек. Думаю, что и матушка Хмельницкая благословит этот
брак.
- Уже и брак? С турчанкой?
- Не с турчанкой, уважаемая пани Мелашка, ибо она сама у Корнъякта
является очень ценным товаром в их торговле. А с какой-нибудь
Серебковичевной, или с дочерью Яна Лукашевича, или же с юной сироткой,
сестрой самого Петра Грегоровича. Сам егомость пан король Сигизмунд
называет сего купца-дипломата своим верным слугой. А сиротка, не сглазить
бы, очень часто гостит на Рынке в доме Корнъяктов...
Наступили и мартовские предвесенние погожие дни. Богдан и в самом деле
особенно прилежно посещал свою учительницу турецкого языка, живущую у
Корнъяктов. В этом доме он встречался с широкими купеческими кругами
города и всего края. Недавно из Киева во Львов прибыли переяславские
купцы. Богдан познакомился в доме Корнъяктов с одним из них - Семеном
Сомко. Юноша был очень рад этому знакомству, потому что после окончания
учения намеревался перейти в цех киевских купцов. Сомко пообещал помочь
Богдану устроиться в Киеве, а Савва Теодорович хотел связать его с купцами
Персии и Константинополя.
- Ты будешь первым киевским купцом, продающим восточные товары,
приобретенные не через десятые руки. А Цареград - должен это знать - стоит
на перекрестке торговых путей, связывающих Венецию, Запад, Индию и наш
север... - подбадривал его Савва.
В эти дни Львов был взбудоражен необычным происшествием, случившимся на
Рынке. Магистрат вынужден был привлечь к ответственности простого жителя
города, поляка Базилия Юркевича за то, что он приютил у себя в доме
молодого валаха из Молдавии Ивана Ганджу. Ганджа, хотя ему было всего лишь
двадцать два года, уже успел оказать большую услугу польскому магнату
Николаю Потоцкому. Экспансивный и самонадеянный шляхтич прибыл в Молдавию
с войсками чтобы навести там порядок и поставить у власти угодного
польскому королевству человека. Ему с охотой помогал Ганджа, так же как и
весь его парод, ненавидевший хищных турецких беев и крымских ханов.
Молодой человек был раньше слугой ныне покойного молдавского господаря
Яремы Могилы и не только в совершенство владел турецким языком, но и знал
о некоторых тайных интригах султана, направленных против польского
королевства. Султан всячески отрицал подлинность этих фактов, но что он
мог сделать, когда поляки располагали показаниями такого бесспорного
свидетеля, как Ганджа, успевшего рассказать Потоцкому о тайных турецких
интригах. Однако Потоцкого постигла неудача. Турки взяли его в плен,
разгромив его войска в Молдавии. Иван Ганджа сумел вовремя убежать из
Молдавии и нашел себе пристанище у львовского мещанина. Он был вполне
спокоен: ведь им руководило искреннее желание - оказать помощь польскому
воеводе.
Положение Николая Потоцкого в плену было незавидным. Пришлось хитрить,
сваливать вину на других, тех, что оказывали ему помощь в организации
этого авантюристического похода. Совсем случайно во время допросов всплыла
фамилия слуги молдавского господаря Ивана Ганджи.
И это решило судьбу валаха. Польская Корона, чтобы освободить из плена
своего государственного мужа, вынуждена была пойти на большие уступки
султану. Мухамеду Гирею, добивавшемуся Крымского ханства, стало известно о
том, что султан велел найти Ганджу, жителя Молдавии, известного слугу
молдавских дипломатов. Мухамед Гирей стал разыскивать его, стараясь
угодить своему господину. А узнав, что Ганджа спрятался во Львове, нашел
пристанище и опеку у польского мещанина, потребовал, чтобы его выдали
турецким властям.
Понаторевший в сложных интригах султанского дворца, ловкий и хитрый
Мухамед Гирей увидел в действиях Николая Потоцкого против Турции удобный
повод для открытого нападения на Приднепровье.
- Нужно пополнить нашу казну за счет польской шляхты, которая
польстилась на султанские привилегии в Молдавии! Польские государственные
деятели и казаков подбивают совершать набеги на молдавские земли. Не
успеет султан и опомниться, как Потоцкие с казаками вместо Могилы снова
посадят какого-нибудь Подкову... - рассуждал Мухамед, действуя заодно со
своим братом Шагинем Гиреем, таким же неудачным претендентом на Крымское
ханство, как и он сам.
Молодая жена стареющего султана Ахмеда Первого, заботясь о своих
династических интересах, горячо поддерживала планы Мухамеда Гирея, и
татарско-турецкие полчища двинулись на Приднепровье. Предотвратить их
нападение было теперь очень трудно, однако дипломаты старались изо всех
сил, не жалея ни средств, ни людей. Коронный гетман, удовлетворяя
требование дипломатов, приказал немедленно разыскать и публично казнить
Ивана Ганджу, распространив вплоть до Стамбула слух об этом знаке уважения
к султану. Дипломаты были уверены в том, что, пожертвовав ничтожной жизнью
какого-то Ганджи, они добьются не только освобождения Потоцкого из плена,
но и отмены вооруженного похода, затеянного Мухамедом Гиреем. Главное же -
вместе со смертью Ганджи замыкались и его уста...
По вполне понятным причинам и сам Потоцкий не хотел, чтобы Ганджа,
хорошо знавший намерения шляхты, оставался в живых и уж тем более -
попадал в руки турок. Пока он находится в плену у султана, Ганджу нужно
убрать. Тогда легче будет откупиться от турок.
И львовский магистрат принял соломоново решение: казнить бунтовщика,
слугу молдавского господаря, убежавшего от своего властителя. А заодно
казнить и мещанина города Львова, в назидание другим, чтобы впредь не
прятали всяких беглых бунтовщиков.
Решение было очень простым и радикальным...
Эта история была известна и Богдану. И узнал он о пей из
первоисточника, ибо сам Корнъякт пытался защитить в магистрате валаха и
поляка, приютившего его. Но его попытки были тщетны. Магистрат получил
указание из королевской канцелярии публично казнить обоих, и как можно
скорее...
- Пойдем смотреть казнь, Богдан? - спросил утром Станислав Хмелевский
друга, встретившись с ним во время умывания.
Богдан отрицательно покачал головой. Его роскошная шевелюра была еще не
причесана. По всему видно было, что сегодня он вообще в плохом настроении.
- А почему бы и нет, Богдась? - настаивал друг. - Ведь это не только
зрелище, но и огромной важности государственный акт. Недавно мы с тобой
сдавали экзамен по государственному праву. И вот теперь нам
предоставляется возможность наглядно познакомиться с этим правом... А
волосы нам уже пора постричь, Богдан.
- Это не к спеху, Стась. Казнят совсем неповинных людей, лишь бы только
спасти настоящего... нарушителя норм государственного права... Не пойду!
Не хочу смотреть, как проливается кровь невинных.
Юноши заспорили, хотя Станислав и не знал сути дела, досконально
известного Богдану:
- Пойдем ли мы с тобой, Богдась, на это зрелище или нет - колесо пани
Немезиды завертелось, меч палача поднят, и кровь будет пролита, - говорил
молодой Хмелевский. - На мой взгляд, протест, затаенный в душе, без
действия, - ничто. Возмущение, выраженное у себя дома, равносильно кулаку,
сжатому в кармане: его не видно, и оно никому не страшно... Я считаю, что
нам следует пойти на Рынок. Вон Мартынко намного моложе нас, а сразу
согласился...
- И мать разрешила ему?
- А что может сказать мать, обожающая своего сына? Для нее самое
важное, чтобы он был жив... Мать говорит, что на инфамованном зрелище
[позорище (польск.)] Мартынку безопаснее будет, чем где-нибудь в нашем
"кшталтовном" [создано от польского слова ksztalcie - получать
образование, воспитание] Львове.
- Так и говорит - "кшталтовном"? - уже смеясь, переспросил Богдан,
уловив в тоне друга нотки недовольства действиями дипломатов.
- Ясно, так и сказала. Да еще и как: будто бы она не только служила у
студента иезуитской коллегии, а и сама училась там все эти семь лет...
- Люблю я тебя, Стась, за твою честность... - восторженно воскликнул
Богдан, помогая своим вышитым полотенцем другу вытирать умытое лицо. -
Хорошо... Пойдем, Стась, посмотрим на это классическое проявление
государственного права!
- Пойдем!
- Только если уж малыш... и пойдет на это зрелище, то лучше... пускай
будет под присмотром пана Вацека. Он осторожный человек...
Воскресенье. Магистратские глашатаи еще с раннего утра стали бить в
бубны, возвещая:
- По воле милосердного бога, по велению его величества нашего
милостивого пана короля Речи Посполитой, днесь на Рынке будут заслуженно
казнены презренные проходимцы, государственные преступники... По воле
господа бога милосердного, по велению его величества...
Глашатай делал паузу, затем издавал громкие хриплые звуки при помощи
какого-то инструмента и снова начинал свое длинное воззвание, особенно
подчеркивая слова "милосердного" и "милостивого", словно желая
засвидетельствовать тяжесть преступления, совершенного осужденными, -
дескать, оно было так велико, что всемилостивейший пан король при всем
своем безграничном милосердии божьем не смог даровать жизнь преступникам.
- Этот глашатай так любовно произносит слово "милосердный", словно
надеется на чудотворное заступничество пана Езуса, - промолвил Стась.
- А что ты думаешь, боги всесильны, когда... пан Соликовский спит, -
ответил Богдан, и оба они засмеялись.
Они знали: казнь двоих простых людей не что иное, как ширма, за которой
хотят спрятать преступную авантюру магната Потоцкого.
Рынок содрогался от гула человеческой толпы. Шли люди в легких
плюшевых, а то и бобровых шапках, в островерхих капюшонах иезуитов и в
камилавках восточногреческого духовенства, в пестрых платках мещанок, а то
и просто ничем не покрытые. Стояли мартовские погожие дни, наступающая
весна не обращала внимания на утренние заморозки. Словно муравьи,
копошились люди вокруг помоста, на котором стояла толстая пихтовая колода.
Блюстители государственного права заботливо очистили ее от коры, видимо
для того, чтобы люди лучше могли разглядеть, как по свежему дереву потечет
струйками человеческая кровь. Тысячи глаз были сюда устремлены. И вольно
или невольно каждый житель Львова, взволнованный этим событием, мысленно
прикидывал, как несчастный мещанин и валашский парень будут класть свои
головы на эту добрую колоду и за это короткое мгновение перед ними
промелькнет целая вечность в ожидании страшного удара топора палача...
Богдан прислушивался к тому, о чем говорят люди, и пытался своим
юношеским умом осмыслить все происходящее. Да разве легко это сделать,
когда такой шум стоит над этим неспокойным морем человеческих голов,
каждая из которых также жаждет постичь сущность страшного злодеяния!
- Смертью валаха спасают Потоцкого...
- Ясно...
- Ведь он же не шляхтич, такова ему и цена...
- Точно осмаленному кабану голову отсекут...
- На студень сенаторам? - допытывается человек, стоящий рядом с
Богданом.
Ответа не слышно, потому что человеческая волна относит молодых людей в
сторону. Но и там слышат они такие же речи...
- Будем искать Мартынка? - прошептал Хмелевский на ухо Богдану, на что
тот в ответ только кивнул. Но, оглядев массу людей, заполнявшую площадь,
он еще раз, теперь уже безнадежно, качнул головой.
Молодым людям не стоялось на одном месте, хотя им отсюда хорошо было
видно и толпу на площади, и "голгофу". Так назвал Богдан помост для казни,
как только заметил его. Он припомнил всю историю казней, и это привело его
к мысли об инквизиции.
- Да это же настоящая инквизиция, Стась! Клянусь богом, инквизиция...
Преподобный пан Соликовский и его святейшество пан ректор...
- Тес... сумасшедший! Тебя могут услышать, - остановил Богдана Стась.
- Ты, Стась, думаешь, что на "Площади цветов" в Риме иезуиты сожгли
Джордано при смиренном молчании тысяч итальянцев?..
- Да замолчи же, говорю!.. Джордано, Джордано...
- Или, скажем, нашего соседа, Яна Гуса!
- Гуса сожгли, уважаемый пан спудей [студент (польск.)], за ересь, -
поучительно произнес пожилой мужчина, стоявший с непокрытой головой,
аккуратно подстриженной, уже седеющей.
Но не только этим он резко отличался от студентов с их давно не
стриженными шевелюрами. По закрученным вверх усам, бритой бороде,
разрезанным рукавам серебристо-зеленого кунтуша было видно, что он
чистокровный поляк, а по смыслу сказанного - воинственный католик.
- Было бы желание поджарить человека, уважаемый пан, а еретичество
приписать легче всего... - с насмешкой произнес Богдан, протискиваясь мимо
солидного шляхтича к "голгофе".
Стоявшие вокруг люди засмеялись, а усы подстриженного пана недовольно
передернулись. Предусмотрительный Стась Хмелевский оттеснил Богдана
подальше от подозрительного пана и прикрыл его собой. Он постоял так до
тех пор, пока друг не скрылся в толпе, а потом бросился догонять его.
А солнце то выглядывало на миг из-за облаков, то снова пряталось, и его
золотистый, резко очерченный огненный диск просвечивал сквозь них. Богдан
следил за облаками, которые проносились так быстро, словно торопились
поскорее скрыться, чтобы не быть свидетелями преступления, совершаемого на
львовском Рынке.
- Да, какое жестокое сердце у человека! - вслух подумал юноша,
приближаясь к помосту, построенному из новых, старательно тесанных досок.
- У кого поднялась рука, чтобы так гладко обтесать их?
Богдан осмотрелся вокруг, ища глазами Стася, затерявшегося в толпе. Не
с кем будет даже словом переброситься.
Вдруг многолюдная толпа всколыхнулась, словно чья-то могучая рука
качнула ее. Вооруженная охрана ратуши и стоявшие жолнеры кое-где стали
громко призывать людей к порядку. Лица людей, блестевшие под солнцем,
повернулись в сторону двигавшейся процессии. Она вызывала в их сердцах не
чувство преклонения перед святыми отцами, а омерзение. Молодой валах в
белой грязной сорочке шел, окруженный десятком монахов-базилиан в длинных
сутанах. Если бы он понурился, как это сделал мещанин, приютивший его,
можно было бы подумать: человек покорился своей судьбе и как на подносе
несет свою голову к плахе. Вот мещанину, охваченному смертельным страхом,
наверное, кажется тяжелой его собственная голова.
Но Ганджа шел выпрямившись, глядя поверх монашеских капюшонов на
многочисленных свидетелей его трагедии, на высокий дом Корнъякта, на
торопливые облака да на прикрытое ими солнце. Богдан впился глазами в эту
не склонившуюся перед жестоким приговором голову. Когда успел научиться
молодой плечистый парень так невозмутимо смотреть смерти в глаза? Он,
возможно, и не хочет знать, куда ведут его в сопровождении настоятеля
Успенской церкви - отца Паисия и десятка монахов. Но тот, второй, все
знает... Его окружали иезуиты в черных сутанах, с серебряными крестами на
груди. Ему посоветовали святые отцы memento mori - думать о смерти. И он
думал о ней. Он от этих дум даже стал черным, как сутаны иезуитов с
крестами. Ведь дома у него остались беременная жена и двое детей, - ему
было о чем подумать кроме смерти...
И Богдана стало трясти, как в лихорадке. Вначале задрожали коленки, -
наверное, от напряженного ожидания конца этого медленного марша двух таких
разных людей, обреченных на смерть. Он продвинулся вперед, еще ближе к
помосту. Кто-то из охраны грубо оттолкнул Богдана, и у него еще сильнее
задрожали ноги и все тело.
Обреченные на смерть, окруженные служителями церкви, остановились на
помосте возле плахи. Там уже стоял внезапно возникший палач, опираясь на
широкий тяжелый топор. Ярко-красная одежда его резко бросалась в глаза,
она напоминала о крови обреченных, которая должна была здесь вскоре
пролиться.
Приговор прочитали на латинском и украинском языках. На польском не
читали. Для поляков была предназначена латынь, которую иезуиты считали
божественным языком. Не читали и по-валашски, ибо приговоры, как понял
возбужденный Богдан, зачитываются не для обреченных.
Глубоко взволнованные люди стояли затаив дыхание. Шум утих, только
тяжелые вздохи тысячеголовой толпы сливались в один печальный стоп. За
какие грехи должны погибнуть двое людей - молодой, черный, словно
поджаренный валах, с несгибаемой шеей и измученный тяжелой жизнью
Львовский мещанин? Он был лишь тем грешен, что по своей сердечной доброте,
придерживаясь благословенного веками обычая, дал убежище человеку с
трудной судьбой. Значит, этот обычай плох, следует отменить его, хотя бы и
ценою смерти невинных людей, лишь бы остался жив высокомерный,
безрассудный магнат Потоцкий, попавший в плен к туркам! Смотрите, люди,
пусть каменеют ваши сердца, пусть оправдываются крылатые слова древнего
Плавта: "Homo homini lupus est" [человек человеку волк (лат.)], -
провозглашающие человеконенавистничество...
А тот, молодой, до сих пор еще... даже и сейчас, в такой трагический
момент, высоко подняв голову, водит глазами, ища ответа: что же такое
жизнь? И только на какое-то мгновение, как молния, его взгляд встретился с
таким же юношески горячим взглядом Зиновия-Богдана. В нем он заметил вечно
пылающий огонь человеческой любви, дружбы!..
Богдану вдруг сделалось душно. Он взмахнул рукой, словно отгонял от
себя удушье, оттолкнул стоявшего впереди него челядинца и вмиг оказался на
помосте, возле позорно оголенной деревянной плахи. Ветер развевал его
одежду, взлохматил волосы на голове.
- Позор!.. В такой торжественный день, в четвертую годовщину со дня
рождения нашего королевича Яна Казимира, здесь собираются проливать
кровь!.. - воскликнул Богдан и решительно разорвал круг людей,
находившихся на помосте. Будто бы лишь для того, чтобы не упасть, он
уцепился за рукав сорочки обреченного Ганджи, дернул его к себе. - Иван! -
закричал он как одержимый, так, что львовяне даже затаили дыхание. - Беги,
Иван!..
И, резко повернув Ганджу за плечо, вытолкнул его из окружения монахов,
бросил в толпу людей. В таком же неудержимом порыве вырвал перепуганного
Базилия Юркевича из рук иезуитов, которые, точно звери, набросились на
обреченного.
- Беги! - крикнул он и этому, сбросив его с помоста на руки
многотысячной толпы людей, которые, так же как и этот юноша с
взлохмаченными волосами, горели желанием спасти невинных от смерти.
Первым опомнился палач. Он выпустил из рук тяжелый топор и опрометью
бросился вслед за Иваном Ганджой, разбросав в стороны взволнованных
монахов, протянув вперед руки, которые вот-вот должна была обагрить кровь
осужденных. Прыжок палача был так решителен, что Богдану вряд ли удалось
бы устоять. Времени раздумывать не было, и юноша просто упал палачу под
ноги, повалил этого свирепого представителя шляхетского беззакония, а сам
скатился с помоста в разбушевавшуюся человеческую стихию. Кто-то подхватил
его, втиснул в толпу, и он словно растаял в человеческой массе. А над
площадью уже раздавался гневный клич:
- Бей попов!..
На Рынке забурлила разгневанная стихия. Казалось, что даже тяжелые тучи
быстрее понеслись по небу. На помост полетели камни, и множество людей,
жаждущих мести, подняв руки, хлынули туда. Замелькали над головами куски
разорванной красной мантии палача. Монахи и иезуиты падали, словно утопая
в этом бурном человеческом водовороте. Батюшке Паисию Терлецкому угодили
камнем прямо в лицо. Он упал бы, если б не была так плотна окружавшая его
толпа. По лицу раненого текла кровь...
Богдан и сам не заметил, как оказался во дворе Корнъякта. А позади, на
площади Рынка, все еще рокотало, волновалось людское море! Казнь не
свершилась, осужденные на смерть исчезли. Их судьбу решил самый великий
справедливый судья - народ...
Молодой королеве Екатерине стало известно о том, что сын чигиринского
подстаросты похвально защищал честь ее сына, королевича Яна Казимира,
постарался, чтобы его имя не было запятнано кровью. И она посоветовала
Львовскому магистрату наградить храбреца и патриота... К тому же и
Потоцкому уже не только смерть какого-то валашского слуги, но даже и
крупный выкуп не могли помочь вырваться из турецкого плена. А крымчаки уже
прошли через Перекоп... Таким образом, казнь этих двух несчастных могла
повлечь за собой только нежелательные последствия, лишний раз напомнила бы
всемогущему султану о преступлениях Потоцкого, о намерениях польской
Короны присоединить к себе Молдавию. Чрезвычайное событие, происшедшее на
Рынке, постепенно стало забываться. Ганджу и Юркевича не стали больше
разыскивать, сняв с них intamacja [судимость, позор, бесчестие (польск.)].
Но люди другого круга, в котором теперь вращался скрывающийся Богдан, -
дальновидные купцы армяне и греки, особенно старый, опытный Корнъякт,
считали, что и недавним осужденным надо бежать из Львова, и Богдану
следует уйти от мщения раздраженной шляхты.
Уже установились погожие майские дни, подсохли дороги. Львовские купцы
отправились в свое ежегодное торговое путешествие в Стамбул. К их каравану
и присоединился Богдан в качестве купеческого челядинца при караван-баше.
Серебковиче, еще не старом, но уже бывалом торговце. Молодой Хмельницкий и
его покровители предполагали, что так и начнется неспокойная, но
заманчивая карьера молодого купца. Чего еще лучше желать сыну чигиринского
подстаросты, образованному, как шляхтич, но обездоленному, как и всякий
простолюдин в краю, где безраздельно господствуют своенравные и жестокие
магнаты?..
В Кривичах, что находятся неподалеку от Львова, к этому каравану
присоединился и переяславский купец Семен Сомко. Во Львов уже доходили
слухи о нападении крымских татар на Приднепровье. Сомко хотелось поскорее
добраться до Киева, надежно защищенного казаками, возглавляемыми
Сагайдачным. Хотя бы до Каменец-Подольска спокойно доехать под охраной
караван-баши Серебковича... В Кривичах с караваном прощались родственники,
да и просто местные жители, привыкшие торжественно встречать и провожать
купцов.
В толпе провожающих был и Стась Хмелевский. В течение последних двух
месяцев они встречались с Богданом только однажды, в лесу, раскинувшемся в
долине за Высоким Замком. Свидание их было кратким и грустным. Друзья
молча смотрели друг на друга, стараясь улыбнуться и с трудом сдерживая
слезы. Богдан сказал Стасю, что, несмотря на объявленную амнистию,
возвращаться в коллегию он не намерен, так как окончательно решил строить
свою судьбу по-иному. Тогда же они условились встретиться еще раз в
Кривичах, на публичных проводах каравана.
- Неужели, Богдась, ты окончательно решил стать купцом? Изучали
мудрость Платона, поэтику Вергилия, военное искусство Александра... И
так... Будь проклят Рынок и наглядное знакомство на нем с государственным
правом... - возмущался шляхтич Хмелевский, обнимая друга.
- Не следует, Стась, так охаивать ремесло, на котором держится вся
государственная казна. Платон, Александр Македонский... Останемся живы,
будем чтить эти имена. А главное, Стась, не будем омрачать нашу дружбу
твоим недоброжелательным отношением к купеческому ремеслу. Как первая
любовь, эта дружба соединила нас, и пусть только смерть нарушит ее.
- Богдась!
- Не нужно, не нужно, Стась!.. Летом будешь у родных, наведайся в Киев.
Мы еще не знаем, куда забросит нас судьба. У тебя есть имя, а я... сам
должен обеспечить себя, пусть торговлей, чтобы жить хотя бы не хуже
киевлян...
- Счастливого тебе пути! Не забывай и ты нашей верной, многолетней
дружбы. Да присматривай за Мартынком, помоги ему доучиться...
Они молча обнялись снова. А впереди уже раздались голоса погонщиков,
заскрипели мажары, зашумели родственники и друзья купцов.
Богдан еще раз обернулся к расстроенному другу, протянул ему руку.
- Никогда в жизни не забуду тебя, Стась! Мы только начинаем становиться
на ноги. Ты поляк, а я украинец. Ты шляхтич, а я... казак. Но оба мы -
сыновья человечества. Сколько раз еще нам обоим нужна будет дружеская
поддержка!
Они крепко расцеловались. Богдан побежал нагонять мажару Серебковича. А
Стась глядел ему вслед, и глаза его туманила слеза.
В Каменке попрощались и с караваном. Пан Серебкович отвел Богдана в
сторону от мажар и посоветовал:
- Я уже говорил Семену, должен предупредить и вас, мой юный друг:
будьте осторожны в пути. Прошел слух, что крымские татары напали на
Приднепровье, воспользовавшись походом королевича со своими войсками на
Москву. Возможно, что с ними идет и отряд турок - дорог у них много, домой
могут возвращаться и через Днестр. Езжайте не по большаку, а обходите его
стороной, через лес, и лучше всего ночью... Ведя торговлю, вы должны
всегда помнить о ее благородной высокой цели, о служении народу. Пусть вас
не искушает жадность, не гонитесь за ничтожной наживой. Ибо, поддавшись
жадности, превратитесь в мелкого шинкаря и утратите человеческий облик, а
для общества... погибнете.
- Искренне благодарю уважаемого пана за отеческий совет! - ответил
Богдан, прощаясь со своими учителями и покровителями.
Сомко стоял около мажары, на которой ехал слепой кобзарь Богун, и
разговаривал с ним, по-хозяйски поставив ногу на толстую ступицу колеса,
обод которого поблескивал свежими подтеками дегтя.
- Как вы думаете, пан Федор, осмелятся захватчики напасть на Киев, если
они и впрямь перешли уже Буг?
- Думать, конечно, думаю, пан Семен. Редко когда басурмане осмеливались
нападать на Киев. Но пути господни неисповедимы! Слух, говоришь, идет, что
поход возглавляет хан Мухамед Гирей? Сказывают, что Киев защищают казаки
Петра Сагайдака. Осмелятся ли неверные сразиться с такой силой? Мухамед со
своим братцем Шагинем четыре года отсидел в тюрьме за участие в бунте,
теперь выслуживается, опытный людолов... А дороги пан Семен, наверное,
лучше меня знает. Армяне советуют обойти стороной Бар и Хмельник. А им все
известно...
Мелашка и Мартынко слезли с мажары, чтобы размять ноги. Когда Мартынко
увидел, что Богдан направился от караван-баши к обозу Сомко, он так и
рванулся к нему навстречу. Детская привязанность его к Богдану
превращалась в искреннюю юношескую дружбу.
Нежно, по-матерински любила Мелашка обоих ребят. Мартынко был родной,
его любила, будто воскресшего из мертвых после известного их похода к
Болотникову вместе с кобзарем. А Богдана поручила ей воспитывать добрейшая
из матерей!.. Богдан стремился к справедливой жизни, которую так хотелось
увидеть и этой женщине. Мелашка сердцем чувствовала в молодом "Хмеле" дух
Наливайко, забывая о том, что сама же и прививала его юноше, как умела,
более шести лет присматривая за ним, как за своим собственным ребенком.
Обоз переяславских и киевских купцов двинулся от Замка по высокому
мосту через ущелье, затем выехал на взгорье и свернул влево, углубляясь в
чащу безграничного леса.
Подолье! Сомко ехал на передней мажаре, при случае расспрашивая у
встречных людей о дороге на Бар, на Умань, скрывая, что собирается ехать в
Белую Церковь. Пожилые люди долго провожали глазами обоз купцов,
удивляясь, почему пробирались они с товарами по таким глухим дорогам.
Теплые, порой даже душные дни сменялись холодными ночами. Сомко часто
разбивал лагерь днем на зеленом лугу, в безопасном месте, где лошади и
волы могли свободно попастись, а люди поесть. Но зато к вечеру они
выезжали на большак и почти всю короткую майскую ночь двигались на
северо-восток, к Днепру. Обильно смазывали березовым дегтем колеса мажар,
чтобы они не скрипели. Разговаривали шепотом, а скотину подгоняли, даже не
взмахивая кнутом. Купцы заботились о том, чтобы их не услышали, и сами
чутко прислушивались к тому, что творится в притихшей ночной степи.
Чем дальше они удалялись от Каменца, тем настойчивее распространялись
слухи о продвижении татарских и турецких орд в глубь Украины. На четвертый
день путешествия встретили спасавшихся от татарского набега. Люди со
своими убогими пожитками за плечами, на возку или в сумках на оседланных
конях бежали в чащу леса, в топкие болота, куда не осмелятся ступить
басурмане. Искренне и горячо они убеждали:
- Куда вас несет нечистая сила, прости господи! Неверные тысячами снуют
по дорогам, словно злой рок свалились они на наши головы. Переждали бы
где-нибудь в глубине леса...
А другие добавляли:
- Сам пан Сагайдачный не в силах преградить путь неверным. Под Белой
Церковью разгромил войска их Мухамеда Гирея, тысячи невольников отбил у
них. Теперь они настолько озверели, что все Подолье заполнили, точно
саранча, прости господи... Где-то будто бы Васильке Босый с могилевцами
промышляет, гоняясь за татарскими отрядами по тракту Могилев - Паволочь.
Да разве вырвутся хитрющие крымчаки на тракт? Этот Мухамед - змея
подколодная, прости господи...
Сомко был не такой человек, чтобы прийти в замешательство от вестей,
нагоняющих страх. Он не повернул обоз обратно на запад - разве убежишь от
конников? Челядинцам роздал оружие: кому саблю, кому копье на деревянном
древке. На весь обоз было два немецких ружья, приобретенных во Львове;
одно Сомко взял себе, а второе отдал сыну, самому искусному стрелку,
ехавшему на мажаре, замыкавшей обоз. Он решил в случае нападения поставить
все мажары в круг и отбиваться от врага. Единственной женщине в обозе,
Мелашке, велел позаботиться о слепом Богуне. Богдан и Мартынко не имели
никаких поручений.
И впрямь, что можно было поручать бурсаку, пусть уже и с черным пушком
на губе? Ведь он человек не военный, с оружием обращаться не умеет. А
Мартынко - тот и вовсе мальчишка.
- Хлопцам лучше всего спрятаться где-нибудь и не попадаться на глаза
басурманам, - посоветовал кто-то из путников.
Стало уже светать, когда слева зачернел густой лес. Сомко свернул туда
и по удобной прогалине стал углубляться в чащу. Подъехали к реке и
направились вдоль берега, выбирая удобную полянку для привала.
Уже в лесу начало светать, когда они разбили свой лагерь. Распрягли
лошадей и волов, поставили в круг мажары, приготовились варить уху из
сухой рыбы.
Богдан и Мартынко, не спросив разрешения старших, отошли от обоза и
углубились в чащу леса. Молодого, еще не испытавшего горя Богдана все
радовало и возбуждало, его совсем не беспокоила тревожная, опасная
поездка. Бывалый купец Семен Сомко порадовал вестью о том, что они
подъезжают к могилевскому тракту, - ну и хорошо. Ведь на этом тракте
отряды пана Босого зорко следят за передвижением басурман. Богдан
беззаботно цеплялся за гибкие деревца, шаловливо раскачивая их. Изредка
они с Мартынком перебрасывались словами. Каждый раз Мартынко предупреждал
его, чтобы он не говорил громко, но и сам смеялся над своей осторожностью,
поддерживаемый бесстрашным Богданом.
Они поднялись на высокий лесной курган. Но и с него были видны только
густые кроны деревьев. Правда, отсюда было ближе к солнцу, вдруг
выглянувшему из-за вершин дубов и сосен и позолотившему их. Над лесом
стлалась туманная дымка.
- Чудесно! - произнес мечтательно Богдан. - Мартынко, тебе известно,
что не солнце вращается вокруг земли, а...
И тут же они резко обернулись. В лесу, с той стороны, где проходила
дорога, по которой совсем недавно проехал обоз Семена Сомко, под копытами
вооруженных всадников зашелестели прошлогодние листья, затрещали ветки, и
вдруг послышалась турецкая речь. К несчастью, турки заметили ребят,
стоявших на кургане и освещенных лучами солнца, и бросились к ним.
- Мартынко, беги скорей, предупреди наших!.. - крикнул Богдан, столкнув
мальчика с кургана.
Как поступить самому - еще не знал. Ясно было одно: должен отвлечь
неверных, дав возможность Мартынку добежать до обоза и предупредить Сомко.
И тут же молниеносно промелькнула мысль о слепом Богуне и Мелашке,
ухаживавшей за ним.
Всадники галопом мчались к кургану. Кони тяжело сопели, взбираясь по
крутому подъему, обходя деревья. А Богдан стоял, словно околдованный,
глядя на приближавшихся турок.
Минуты ожидания казались вечностью, на устах еще звучали имена, о
которых хотел рассказать Мартынку: Птоломей, Коперник... И вдруг бросился
бежать прочь, в колючие заросли терновника и орешника. Не добежав до
подножия кургана, он ловко стал взбираться по стволу ветвистой сосны.
Турки свирепо кричали. Богдан отчетливо слышал отдельные бранные слова.
Чем выше он взбирался, тем гуще были ветви, и ему легче было подниматься,
цепляясь за них. Взглянув туда, где он впервые заметил врага, увидел, как
один из всадников поскакал с кургана вниз, объезжая кусты терна и ореха,
за ним последовали и другие, опережая друг друга.
Турки были уверены, что паренек побежит от кургана к реке. До их ушей
донесся шум боя. Всадники осадили коней и повернули в сторону завязавшейся
около обоза сечи. У них уже не было времени гнаться за парнем, убежавшим с
кургана. Там, в долине, в камышах, росших на берегу реки, они надеялись
захватить богатый ясырь.
Гул схватки прорезал выстрел из ружья, следом за ним второй.
Смертельный крик сраженного, топот коней и снова беспорядочная свалка,
крики, звон сабель. Богдан весь дрожал, Прижимаясь к колючим ветвям сосны.
Но юношеская любознательность была сильнее страха. Он пробовал развести
ветви и посмотреть туда, где люди боролись за свою жизнь. Наверное, будут
убитые с обеих сторон. Врагов было в два раза больше, к тому же они
нападали, а это тоже увеличивало их силы, как мудро говорил Александр
Македонский... Но что будет делать слепой, спасет ли его тетя Мелашка,
озабоченная судьбой ребят?.. Успел ли добежать туда Мартынко?..
После третьего, в этот раз одиночного, выстрела бой стал утихать.
Теперь доносились победные возгласы турок, захватывавших добычу. Вопли,
призывы о помощи, стоны. И весь этот шум, словно мечом, прорезал
душераздирающий женский крик.
- Мелашка!.. Тетя Мелашка в опасности... Нашу матушку бесчестят
неверные... - вырвалось, словно стон, из груди Богдана.
Не теряя времени, юноша оставил спасительные ветки и быстро спустился
на землю. Он пробирался сквозь колючий кустарник, не обращая внимания на
царапины, думая только об одном:
"Нашу матушку бесчестят басурмане!.."
Несколько оседланных коней без всадников, запутавшись в поводьях,
поворачивали назад по собственному следу. Между деревьями, прямо на
Богдана, скакал рыжий конь, неся в своем седле смертельно раненного турка.
От резкого поворота коня, обходившего большой старый дуб, всадник потерял
равновесие. С разгона он ударился грудью о ствол, болезненно крякнул,
выплевывая сгусток крови, и упал на землю. Нога его еще держалась в
стремени, одна рука держала окровавленную саблю, а вторая запуталась в
длинных свисавших поводьях.
Конь встал на дыбы и попятился назад, таща за собой безжизненное тело
турка. Потом остановился, тяжело дыша, как человек. Богдану казалось, что
животное, глядя на него своими умными глазами, умоляло освободить от
умирающего и взять его в свои крепкие, твердые руки.
Богдан, словно одержимый, подскочил к турку, нагнулся над ним,
схватился за рукоятку его сабли.
- Гит вердан! Кюпак огли... Гит, гяур!.. [Прочь поди! Щенок неверный!..
(турецк.)] - закричал раненый враг.
Метким выстрелом он был ранен в голову, с виска стекала густая кровь.
Рука с саблей беспомощно тащилась по земле, ноги судорожно корчились, у
поверженного уже не было сил вытащить их из куста ежевики.
- Юзинь гяур, дюзак юлсин сана!.. [Сам ты неверный, иди в пекло!..
(турецк.)] - невольно по-турецки выругался сквозь зубы и Богдан. Быстро
наступил ногой на правую руку врага, державшую саблю. - Отдай, нечисть
паршивая! - свирепо закричал юноша. Вырвал саблю, не раздумывая замахнулся
ею и в то же мгновение понял, что это лишнее... - Вот тебе и ясырь,
мерзавец, - словно оправдывался перед мертвым Богдан, взбираясь на его
рыжего коня.
И какой бы горькой ни была эта минута, оказавшись в седле, на резвом
турецком коне, юноша прежде всего с детской радостью вспомнил о своих
поездках в окрестностях Чигирина. Так и хотелось поскакать между деревьев,
крикнув Мартынку: "Агов, догоняй!.."
Однако Мартынко, Мелашка, кобзарь, Сомко...
Сидя на коне, он видел, как вдали, отдаленные от него несколькими
рядами деревьев, суетились захватчики, грабившие купеческое добро.
Нескольких мужчин, привязанных друг к другу на аркане, всадники выводили
из лесу прямо на дорогу. Другие грабители привязывали к седлам товары,
имущество... Богдан стоял, натягивая правой рукой поводья, левой сжимая
опущенную саблю. Он задумался, настойчиво ища ответа, как ему лучше всего
поступить в такой сложной обстановке. Впервые в жизни он не бросился
вперед сломя голову, поддавшись настроению. Нет, он должен действовать
сейчас рассудительно, наверняка.
Это событие произошло неподалеку от тракта, который пересекал известный
Черный шлях, шедший из Могилев-Подольска на Паволочь, на Белую Церковь.
Отряд турецкой гвардии, во главе со своим энергичным беем, отбившись от
распыленных, разгромленных под Белой Церковью крымских орд, прорываясь к
Днестру, намеревался укрыться на молдавской земле. Турки благополучно
обошли Паволочь, Бар, оторвавшись от преследовавших их казаков, добрались
в Приднестровье и здесь успокоились. По многолетнему опыту, после ряда
нападений на этот богатый край, где можно было добыть ясырь, так высоко
ценившийся на рынках Кафы и Стамбула, они знали, что и здесь за ними
охотятся казаки, что нельзя им, беглецам, появляться на большаке. Однако
они решили захватить хоть какую-нибудь добычу.
Заметив свежие следы возов, они на какое-то время забыли об опасности и
без колебаний ринулись в густой лес. Жадность затуманила разум хищников.
Туркам нужно было торопиться. От казаков им не было пощады - в этом
казаки не уступали своим врагам, уничтожая их до последнего. И захватчики
беспокоились не напрасно. В этот же день по тракту двигался хорошо
вооруженный отряд казаков из Могилева, предполагавших соединиться с
отрядом Василия Босого. Однако к ним дошли слухи о том, что здесь
поблизости рыщут небольшие группы головорезов. Казаки, выставив дозоры
вдоль небольших дорог, отходивших от тракта, и выследив таким образом,
куда направились турки, бросились за ними в погоню.
Богдан не видел, кого из их людей турки взяли в неволю. Живых,
наверное, пленили всех, а о том, что взяли Мелашку, можно было судить по
отчаянному ее крику. Безоружных и женщин турки забирают в неволю, но не
убивают. Подумав об этом, Богдан стал спускаться к реке, чтобы окольным
путем, незаметно пробраться к месту вооруженной схватки, узнать, что
произошло: кто остался жив, а кто лежит мертв. Затем вдруг у него
мелькнула мысль - раненые! Ясно, что остались беспомощные раненые...
Стреноженный конь Семена Сомко испуганно бился в камыше на берегу реки.
Богдан остановился, прислушиваясь. Доносился лишь отдаленный шум и редкие
возгласы, стоны пленных. Турки торопливо удалялись, подгоняя свой ясырь.
Богдан подъехал к разгромленному обозу. Вокруг валялись опрокинутые
мажары, разбросанные пожитки. Даже котлы на треногах были перевернуты,
дымился залитый ухой костер. Семен Сомко... Весь окровавленный, с ружьем в
левой руке, висел на оглобле перевернутой мажары. Голова была рассечена, и
вместо правой руки болтался пустой рукав сорочки.
Возле каждой перевернутой мажары лежало по мертвому турку. У одного из
них в животе торчало копье, насквозь пронзившее его; враг еще успел,
очевидно спасаясь, схватиться рукой за древко, да так и валялся с ним,
скорчившись. Между возами, уткнувшись лицом в землю, лежал еще один слуга
Сомко с разрубленной головой.
И все. Ни одного живого свидетеля. Богдан не обнаружил среди убитых ни
кобзаря, ни Мартынка с Мелашкой, - это было страшнее смерти. Он попытался
представить себе Богуна, прикованного цепями к веслам на турецкой галере.
Хотя он и слепой, но сильный и гребцом может быть. Своими незрячими
глазами он смотрит в безграничное небо. И только слезы, наверное, поведают
палачам да соседям, как страдает этот человек, уже познавший радость
свободы. А Мартынко, Мелашка...
- Матушка ты моя, золотая!.. - закричал Богдан сквозь слезы, сдерживая
себя, чтобы не разрыдаться, как ребенок.
Вдруг он заметил возле мертвого турка длинную, не турецкого образца
саблю. Как искусный фехтовальщик, молниеносно оценил ее преимущества перед
своей карабелей [род сабли]. Осторожно соскочил с коня, взял длинный
европейский палаш, даже взмахнул им, примеряясь. И в тот же миг вскочил в
седло, ударил клинком плашмя резвого коня и стрелой полетел догонять
захватчиков.
Приученный к быстрой езде, конь с места понесся вскачь; вытянув вперед
освобожденную от поводьев голову, он словно нырял между деревьями. У
Богдана была единственная цель - догнать!
- Матушка моя!.. - шептали его губы.
Выскочив на дорогу и оказавшись между двумя полосами леса, казалось
слившимися вдали в один массив, Богдан посмотрел вокруг. Турки тотчас
заметили всадника, сидевшего на рыжем коне их синопского богатыря, убитого
из ружья во время стычки с обозом. Навстречу Богдану ринулись Ахмет-бей с
двумя всадниками, за которыми понеслись еще несколько человек, свободных
от ясыря и добычи. С дикими возгласами "Алла!" они мчались навстречу
растерявшемуся в первое мгновение юноше, судорожно сжимавшему длинную
саблю.
Но тут же Богдана осенила мысль: на тракт!.. Скакать на тракт, искать
помощи и... увлечь за собой захватчиков вместе с ясырем, задержать их!
Ведь они торопятся оттого, что их преследуют казаки!..
Богдан повернул коня в противоположную сторону, на дорогу, выходящую на
большой Могилевский тракт. Из разговора Сомко с Богуном, перед этим
роковым привалом, он знал об этом обычно оживленном пути.
Турецкому коню не раз приходилось и догонять противника, и убегать от
него. Он как ветер понесся туда, куда направляли его поводья в руках
умелого всадника. До тракта, как говорил Семен, было самое большее три
мили. Догнать Богдана на таком коне могли только самые ловкие наездники.
Конь поднимался на взгорье. Богдан совсем отпустил поводья. Благодарное
животное еще больше вытянуло вперед голову, ускорило бег. Недалеко уже и
до конца подъема, скоро начнется спуск. Богдан сможет придержать коня,
дать ему отдохнуть после бешеной скачки, покуда преследователи взберутся
на вершину холма.
Оглянулся. На холм выскочил только один, отлично одетый турок. Увидев
Богдана, еще быстрее погнал коня, угрожающе размахивая саблей. Юноша даже
заметил, как заискрились лучи солнца на поднятом вверх стальном клинке. Он
натянул поводья, соскочил наземь.
Когда турок, собиравшийся было с ходу схватить юношу в черном бурсацком
кунтуше, резко приостановил своего разгоряченного буланого жеребца, тот
несколько раз подряд упал на передние ноги. Турок теперь уже не думал о
ясыре, даже о сабле. Он вцепился руками в гриву коня, чтобы самому не
перелететь через его голову и не распластаться на земле.
Богдана подстерегала опасность. На холм уже выскочили остальные
турецкие всадники. Правда, теперь они уже не торопились. К Богдану
доносились подбадривающие возгласы турок:
- Салдир, Ахмет-бей, са-ал!.. [Руби, Ахмет-бей, руби! (турецк.)]
Рассвирепевший турок наконец соскочил с буланого, отпустил из рук
поводья и бросился к Богдану, как зверь, с налитыми кровью глазами, с
пеной на губах, окаймленных тонкими длинными усами. Он сыпал проклятья
шайтану и совсем не ожидал, что юноша осмелится защищаться, видя такое
неравенство сил. Моложавый, закаленный в боях Ахмет-бей шел на противника,
ослепленный уверенностью в своем превосходстве.
Богдан, как на ковре в фехтовальном зале, стал в стойку, заслонив себя
сзади конем. Своей длинной саблей он отразил два сильных удара турка и тут
же молниеносным взмахом выбил из его рук оружие. То ли по инерции, то ли
со злости, словно обезумев, разъяренный турок бросился на юношу с голыми
руками. В тот же миг Богдан стремительным ударом сабли пронзил ему горло
и, как сверлом, разворотил его...
Но, уже отскочив от сраженного противника, Богдан почувствовал, как
молниеносно кто-то прижал к голове его приподнятую руку с саблей. Аркан
дернулся с такой силой, что Богдан упал, точно сбитый с коня. Саблю он
выпустил из руки, - его потащили на аркане, от ударов о землю все его тело
пронизывала страшная боль, и он, теряя сознание, крикнул: "Матушка!.."
Юноша и не видел, как со стороны Могилевского тракта мчались к месту
баталии вооруженные всадники.
Не заметили их и турки. Неожиданная смерть прославленного богатыря
потрясла их. Они окружили место поединка, спешились, пытаясь спасти
правоверного героя. Подняли его, поставили на ноги, поворачивая ему голову
в сторону ветра, всячески стараясь оживить его. И вдруг на них налетели
казаки.
- Руби нехристей, Максим, этого сам догоню!.. - услыхали турки возгласы
и топот копыт.
Они оставили мертвого Ахмет-бея и бросились спасаться.
- Рубаю, Силантий, гони! - откликнулся сильный голос казака, и тут же
послышался свист занесенной им сабли.
Захватчикам теперь не было пощады. Они даже сабель но успели выхватить
из ножен. В мгновение ока шестеро турок упали, зарубленные казаками,
пронесшимися дальше, как ветер. Они мчались за своим молодым атаманом
Силантием Дроздом, который, наклонившись в седле, взмахнул саблей и
перерубил волосяной аркан, сжимавший плечи Богдана.
Возле мажары, под ветвистой елью, неподвижно лежал молодой Хмельницкий.
Однако когда его окатили холодной водой, он пришел в сознание. Голова,
гудела, как пустая бочка, тело ныло от тупой, давящей боли. Спустя
некоторое время он раскрыл глаза. Сквозь ветви ели увидел совсем
незнакомое, улыбающееся, но суровое лицо с крупным носом с горбинкой и
густыми черными усами. Он ужаснулся, решив, что это турок доглядывает на
него.
- Ким вар сен?.. Нере... еде вар булунбиз? [Кто ты?.. Где мы?..
(турецк.)] - сбиваясь, спросил Богдан по-турецки.
Чернявый суровый парень захохотал, но глаза его были по-прежнему
суровы.
- Живой, пани Мелашка! Наш бурсак по-турецки заговорил. Что, брат,
голомозые и родной язык выдавили из тебя арканом?.. Ну, а ты молодец,
козаче! Такого турка уложил, да еще и весь отряд помог нам уничтожить...
Молодец, храбрый он, пани Мелашка!
Богдан от нового приступа боли закрыл глаза. Это, наверное, страшный
бред. Его душили слезы. И, не в силах сдерживать себя, он зарыдал, как
дитя.
- Богдась, дитятко мое!.. - услыхал он ласковый, такой родной голос
Мелашки. - Тебе больно? Вот я... мы...
- Нет, да нет же... не больно, тетя Мелашка!.. Кто этот суровый рыцарь,
назвавший меня братом?
И снова человек с турецким лицом показался из-за еловых ветвей, с той
же приветливой улыбкой на устах и суровым взглядом из-под широких
кустистых бровей.
- Максим я. Максим из Могилева. Перебейносом, собственно Кривоносом,
прозывают меня из-за этой посудины. - И он потрогал себя за нос. - С
детства был кузнецом, а это... с мельничного колеса прыгал в пруд, да и
зацепился...
- За мельничное колесо? - преодолевая боль, улыбнулся Богдан.
- Ну да... Да ты еще, козаче, полежи. Самое лучшее оружие и твоего
турецкого коня мои хлопцы держат для тебя. А пан Горленко сейчас привезет
тебе и наш казацкий жупан. Сбросить надо вот эту иезуитскую свитку, -
говорил Максим.
- Пан Горленко? Так это он из Чигирина приехал за мной? - спросил
Богдан, порывисто поднимаясь.
Максим поддержал его, помог встать на ноги. Ободранное плечо юноши
горело огнем, на нем лежала белая повязка. А все-таки поднялся на ноги!
С другой стороны Богдана поддерживал белобрысый с удивительно добрым
лицом мужчина. Неужели это воин?..
- А я - Силантий, паря... Аркан твой рубил... - тихо, даже как-то робко
произнес русский человек.
- Силантий Дрозд? Рязанец "мама Силантий"? - вдруг припомнил Богдан
львовские рассказы кобзаря и Мартынка о походе Болотникова.
Все громко захохотали.
- Да, Богдась, тот самый Силантий! - воскликнул Мартынко откуда-то
из-за еловых ветвей.
Богдан теперь уже стоял совсем твердо.
- Не сердись... Я тоже буду называть тебя, Кривонос, братом, а вас...
отцом, Силантий... Такая встреча.
- Будем называться братьями, ведь одна мать в беде нас родила... А
знаешь, тут и твои крестники уже более двух недель в моем отряде...
- Крестники? Кто такие? Ведь я не поп, хотя и одет в эту
христовобратскую сутану.
И он стал осматриваться вокруг. Увидел мажары, Мелашку, вытиравшую
слезы.
- Ганджа, пан студент. Иван Ганджа...
- Да Юркевич Базилий, проше пана...
Оба львовских смертника, по турецкому обычаю приложив руку к груди,
поклонились Богдану. Мартынко тоже подошел к нему вплотную. От счастья и
боли Богдан закрыл глаза. Кривонос и Силантий осторожно положили его на
расстеленную под елью одежду.
- Крестники... - сквозь стон произнес Богдан. - Хотел бы я вот так всех
людей сделать крестниками, освободив их от ярма неравенства и от
кровопролития...
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ПАУТИНА ДЛЯ МУХ
Летний день - как полная чаша тепла.
На правом берегу Днестра от июньского солнцепека стали выгорать поля и
луга. По прибрежным холмам, покрытым сухой колючей травой, проносились
ветры-суховеи, поднимавшие в открытой степи столбы пыли. Лето было в
разгаре.
На голый холм крутого берега выезжал отряд вооруженных всадников.
Пустые колчаны за плечами, силуэты изогнутых луков. Грустные воины на
изнуренных конях, словно траурная процессия, медленно двигались за своим
вожаком Мухамедом Гиреем. Властный полководец, возглавлявший десять тысяч
хорошо вооруженных всадников и в два раза большее пешее войско, с вьючными
лошадьми, арбами для перевозки трофеев, известный своей смелостью и
отвагой, опытный воин, происходящий из крымского ханского рода, Мухамед
Гирей ехал впереди с опущенной на грудь головой, сдвинувшимся набок
малахаем, с нагайкой в руке.
Наконец он остановился. Своего сивого красавца коня в темных яблоках в
последние дни печальных неудач и позора, видимо, хозяин не особенно
баловал. Конь стоял, прядая ушами, и кровавая пена стекала с его подвижных
губ. Ему словно передавалось невыносимо тяжкое настроение
хозяина-всадника.
Мухамед Гирей обернулся к Днестру и взглядом затравленного волка
посмотрел на противоположный берег, принадлежавший казакам.
В Турции этот берег обычно называют польским. Но непокорный
военачальник крымского хана, так же как, впрочем, и некоторые турки,
считал, что Заднестровье - казацкая сторона. Мухамед Гирей на собственной
шкуре убедился в этом, столкнувшись с казаками в нынешнем, таком
исключительно неудачном для него походе.
Мухамед Гирей, истый мусульманин и убежденный сторонник воинственных
традиций Османского государства, рвал и метал от злости: вместо того чтобы
задобрить черствую душу султана Ахмета, войти в доверие дивана, он
потерпел непоправимое поражение. У пего оставалась единственная надежда -
ждать катастрофического упадка могущества Турции, который, несомненно, уже
начинался, и добиваться независимости Крыма. Однако крымские татары уже
привыкли к опеке над ними могущественной Турции и ее султанов, ставших
властелинами всего мусульманского мира от Средней Азии до Египта! И потому
Мухамед Гирей не только добивался власти над Крымским ханством, но и
стремился закрепить свое положение в Анатолии, стать" полноправным
турецким пашой!
Так размышлял ошеломленный неудачей строптивый претендент на ханский
престол, нетерпеливо ожидая вестей с казацкой стороны. Позор, словно тугой
аркан, душил его. Что теперь скажет султан Ахмет, пред "пресветлые очи"
которого Мухамед Гирей должен был явиться после завершения этого похода, с
тем чтобы снова просить для себя Крымское ханство? Ведь... "пресветлые
очи" были против этого рискованного похода, даже и под предводительством
такого "искателя приключений", как прощенный бунтарь Мухамед Гирей. Только
настойчивость лукавой, влиятельной султанши сломила волю Высокого Порога.
А сделав уступку в одном, султан не мог отказать любимой жене и в ее
просьбе - отправить в поход также новую гвардию. Здесь имелись в виду
несколько целей: и поддержание султанского престижа на Днепре, и боевая
закалка гвардейцев, и надежная охрана красавца, наследника крымского хана,
которому симпатизировала султанша.
И вот теперь на высоком берегу Днестра стоял сивый в яблоках конь, грыз
железную уздечку, брызгая окровавленной слюной, а в седле неподвижно,
точно тесанный из гранита, сидел Мухамед Гирей, в будущем правая рука
султана на утихомиренном Крымском полуострове. Он смотрел на казацкую
сторону реки, а представлял себе хмурое лицо недовольного султана с
тяжелым бунчуком в руке, разочарованную его неудачей султаншу Мах-Пейкер -
"Лицо месяца", злорадство хана Джаны-Бек Гирея.
Он даже вздрогнул от таких дум. Ему хотелось пришпорить коня, ринуться
в степь и мчаться до самого Аккермана, спрятаться там от людей и забыть
обо всем. Забыть султаншу, уверенную в его победе, забыть ее
очаровательную улыбку, вселяющую надежду на получение ханства. Он глядел
бы не нагляделся на Мах-Пейкер, если бы не другая, еще более
очаровательная юная синопская красавица Фатих-хоне, младшая сестра
Ахмет-бея. Неужели наследнику гордого, прославленного хана Менгли Гирея
так и не придется жениться на мусульманке и он останется без благородного
ханского наследника, лишь довольствуясь мимолетным счастьем случайной
любви с невольницей молдаванкой?..
В решающий момент боя под Белой Церковью Мухамед Гирей получил от
разведки Ахмет-бея сведения о том, что Сагайдачный успел перебросить
большие силы запорожцев из-под Канева к Паволочи, с намерением окружить
войска Мухамеда Гирея и... взять в плен их вожака, будущего крымского
хана. Ахмет-бей через своего гонца передал Мухамеду Гирею, что он со своей
гвардией попытается задержать казаков. Но - на каких-нибудь полдня, от
силы - на день. Мухамед должен воспользоваться этим...
Он и воспользовался. Во время смертельного боя Ахмет-бея с Сагайдачным
Мухамед Гирей не стал рисковать своей жизнью и укрылся на противоположном
берегу Днестра. Отсюда безопаснее добраться до Аккермана. Но... вот уже
несколько дней прошло в тревожном ожидании, а от Ахмет-бея никаких вестей.
Пускай молодой хан был и в полной безопасности, но это тревожило его.
Каждый день он посылал новых разведчиков на противоположный берег Днестра.
"Ахмет-бей, ты моя надежда при султанском дворе!.." Накануне похода на
Украину он успел заручиться согласием родителей его сестры, синопской
красавицы Фатих-хоне, на брак с ней. День свадьбы должна была назначить
сама султанша по возвращении Мухамеда Гирея из счастливого похода на
казаков. Поход обещал богатый ясырь, а значит, и подарки для султанши, и,
кроме того, должен был закрепить за Крымским ханством владения на нижнем
Днепре вплоть до Киева. Это значительно усилило бы Турцию в борьбе с
Россией и Польшей. Пусть Ахмет первый вынашивает свои миролюбивые
намерения и мечты, зато захватнические планы всех султанов, потомков
прославленного завоевателя Баязеда, горячо поддерживает влиятельная
султанша - эта восточная звезда! Северное побережье Черного моря
перестанет быть границей Турецкого государства, она будет отодвинута до
ненавистных Сарыкамыш - Желтых вод, казацкого плацдарма...
Мухамед Гирей, привыкший к победам еще в войсках бунтовщика Кара-Язиджи
и его брата Дели-Хасана, видел себя верховным визирем турецких войск,
одним из верных приближенных султана, занявшим почетное место в диване! И
вдруг такое позорное поражение, да еще и от кого? От казаков, которыми
пугал его султан, возражая против этого похода!..
Все погибло: завоевания, диван, симпатии султанши, дружба с ее
фаворитом, родным братом Фатих-хоне, надежды на женитьбу на богатой
синопской красавице... Самоуверенный бунтарь, наследник хана едва спас
свою жизнь. У Мухамеда Гирея, благополучно, хотя и не без трудностей,
переправившегося через реку Днестр, была последняя надежда на брата
Фатих-хоне, боевого командира порученной ему султанской гвардии, героя
багдадских сражений с персами, Ахмет-бея.
В страшный час разгрома казаками крымских войск, когда речь шла о жизни
самого военачальника и о судьбе султанской гвардии, - искал себе
оправдание Мухамед Гирей, - не мог же он уговаривать Ахмет-бея, чтобы тот
отказался от самопожертвования во имя спасения оставшихся войск. "Судьба
султанской гвардии..." - вертелось в голове встревоженного молодого хана.
Султанша выдвигает своего фаворита Ахмет-бея, возлагая на него большие
надежды в очередной дворцовой интриге. Болезненный султан Ахмет заметно
теряет свой авторитет среди воинственных кругов дивана, а старший, любимый
его брат по своему уму был неспособен к управлению государством. Молодая
жена султана мечтает о султанском престоле для своего юного сына Османа.
Мухамед Гирей вспомнил об одном обычном для султанского двора скандале.
Красивая невольница албанка, которую из собственного гарема султан подарил
молодой жене в день бракосочетания, как-то ухитрилась шепнуть султану, что
юный Осман мог родиться и... от месяца. Недаром молодая султанша в первый
год своего замужества очень любила по ночам при свете месяца гулять в
роскошном саду гарема. Недаром она и прозвище получила "Лицо месяца"...
- Но ведь дочери синопского мурзы, утехе ясных очей султана, красавице
Мах-Пейкер, наверно, страшно было ночью выходить одной в сад? - не понял
султан намеков бывшей своей наложницы, которая тоже родила султану сына,
умерщвленного в ту же ночь.
- Разумеется, страшно... - вздохнула невольница. - Но я всегда
находилась при ней, мой мудрый из мудрейших повелитель. Да и охрана
гарема... Ахмет-эфенди-бей тоже из Синопа...
На следующий день невольницы албанки не стало при дворе султана. А
молодой Ахмет-бей, в это время уже чауш султанши, по-прежнему возглавлял
один из отборных отрядов султанской гвардии. Только султан еще больше
охладел к своему сыну, юному Осману.
Ахмет-бей безусловно мужественный воин. Всего лишь каких-нибудь семь
лет тому назад, во время войны с персами, во главе отряда синопских
аскеров Ахмет удачно преградил путь коннице шаха Аббаса, пытавшегося
захватить Багдад. Только мужество Ахмета спасло тогда султанскую конницу
от неминуемой гибели. Раненый Ахмет стал примером для всей турецкой армии,
героем войны с шахом Аббасом. Не только султанша, заботившаяся о будущем
наследнике султанского трона, по и диван, да и сам султан радовались
назначению такого храброго сына Турции на пост начальника нового отряда
султанской гвардии. Янычары - старое войско, охранявшее трон, - не раз
тревожили Ахмета Первого своими распрями и бунтами, поэтому он, по примеру
европейских дворов, создал свою собственную гвардию, чтобы в критическую
минуту было на кого опереться султану во время грозных волнений в стране.
Но и молодая султанша рассчитывала на поддержку гвардии, подбирая себе
фаворитов-командиров.
Мухамед Гирей понимал, что такой воин, как Ахмет-бей, не удовлетворится
службой в гвардии султана. Он может занять подобающее ему место одного из
столпов государства, в управлении которым столь важную роль играет молодая
султанша.
Но Ахмет-бей до сих пор еще не вернулся после боя в Наволочи...
Порой Мухамед Гирей ловил себя на мысли, что было бы неплохо, если бы
тот и вовсе не вернулся с поля боя. Ахмет-бей не только живой свидетель
его позорного поражения, но и претендент на ханство в Золото ордынском
независимом Крыму, о котором так мечтает сам Мухамед Гирей!.. Но, с другой
стороны, Мухамед Гирей - пока что только великодушно помилованный султаном
бунтовщик, благодаря стараниям Ахмет-бея приближенный к энергичной
султанше. Погибнет Ахмет-бей - и перед Мухамедом Гиреем закроются двери
Высокого Порога. Султанша, Фатих-хоне, взлелеянное в мечтах ханство,
степные просторы, выход к Волге... ой-ой, как далеко ты, золотое счастье
Чингисхана!..
Начинало смеркаться. И, хотя еще было душно, Мухамед Гирей
почувствовал, как по телу пробежала холодная дрожь. Как-то он проведет эту
ночь, в напряженном ожидании бесследно пропавшего Ахмета? Ни один из
посланных им разведывательных отрядов не возвратился с казацкой стороны.
Неужели все разведчики захвачены казаками или изменили ему?
А Селим?
Больше всего он надеялся именно на этого отуреченного грека, который
долгое время жил в Запорожье, казаковал. Взятый в плен грек, желая
избежать тяжестей невольничьей жизни, принял ислам, получил правоверное
имя Селим и некоторое время помогал Ахмету охранять сперва гарем, а затем
- старинную Черную башню. Несколько лет закалял свой характер, сторожа
приговоренных к казни. Слыхал он здесь, в башне, передававшийся из уст в
уста рассказ о стойком узнике казаке Байде, который, уже вися на крюке,
перед смертью потребовал, чтобы ему дали покурить, но не просил
помилования у султана. Отуреченный грек Захар-Селим, считавший уже себя
настоящим мусульманином, немилосердно издевался над невольниками,
сидевшими в башне, особенно над славянами, - он изменил их православной
вере и добивался от них того же. Знание языка, казацких обычаев, духа края
обеспечивало Селиму полный успех в разведке...
Неожиданный шум, донесшийся со стороны холма, будто разбудил Мухамеда
Гирея от тревожного сна. Откинувшись назад в седле, он напряг свое зрение,
стараясь разглядеть в вечерних сумерках, что происходит в долине. Может
быть, там скачет разведка, возвращения которой он ждет с таким
нетерпением?
- Разведка вернулась? Немедленно ко мне! - крикнул он джурам, которые
дремали, сидя в седлах. И, повернувшись, стал всматриваться в
противоположный берег реки, хотя там не мог увидеть ничего, кроме черного
силуэта безграничного леса, окутанного вечерней мглой.
- Чауши от Высокого Порога святейшего его милости султана, - издали
скороговоркой доложил всадник, галопом выскочив на холм.
Мухамед Гирей всегда недолюбливал чаушей султана, постоянно наблюдавших
за ним - отпрыском непокорного ханского рода. Во время этого похода он
оторвался было от чаушей и совсем не ждал их появления в такой тревожный
момент. Ведь он не визирь турецких войск, а свободный вожак, потомок
Чингисхана. Зачем нужны на молдавской земле эти султанские чауши? Прибыли
они случайно или уже кто-нибудь успел сообщить султану о позорном
поражении Мухамеда Гирея? Кто бы это мог, кто посмел это сделать?
Мухамед Гирей натянул поводья, и усталый конь, послушно повернувшись,
тронулся с места. Позор поражения не затуманил разума молодого хана,
понимавшего, что он всего лишь наказанный и помилованный султаном
бунтовщик. А чауш обладает здесь полнотой власти, предоставленной ему
султаном, милость которого безгранична. Пусть вразумит меня аллах
всемогущий: как вести себя с этими чаушами? Повернуть коня в степь,
перейти к казакам, обмануть их бдительность и убежать за Волгу?
Но Мухамед Гирей не повернул коня и, как кролик в пасть удава, двинулся
навстречу приехавшим. Два чауша в роскошном одеянии, украшенном золотом,
на лошадях с дорогой сбруей рысью поднимались на холм. Пышность их нарядов
скрадывалась в вечерних сумерках, но ее ясно представлял себе человек, так
сильно жаждавший быть в числе приближенных султана. Послов сопровождал
отряд воинственных янычар, которые на своих свежих конях легко выскочили
на взгорье.
Мухамед Гирей, подчинившись воле Высокого Порога, соскочил с лошади и
пешком пошел им навстречу. Вытащив из ножен изогнутую саблю - ее, так же
как и сивого коня, подарила султанша перед походом, - он почтительно
приложил горячую от жары сталь ко лбу. Идти в таком неудобном положении
было трудно, но зато этим проявлялось уважение к султану в лице его
послов. Мухамед Гирей хотя не привык подчиняться чьей-либо власти, но
покоряться силе султана был вынужден.
"Скорее бы уже стемнело!.." - нервничая, прошептал он, идя навстречу
чаушам.
Оба чауша тоже остановились, заметив достойное похвалы проявление
уважения к ним со стороны мятежного сына хана. Мухамед Гирей,
остановившись в нескольких шагах от них, низко поклонился, приложив руку с
саблей к сердцу.
- Слава всевышнему аллаху и его правой руке на земле, святейшему среди
мусульман, солнцу очей наших, Высокому Порогу в преддверии будущего
правоверных, великому султану боевой салем! - не раздумывая, не подыскивая
выражений, сплетал Мухамед Гирей словесный венок покорности и уважения к
султану. Потом он выпрямился, взмахнул саблей перед Искандер-беем,
опередившим своего товарища Али-бея, чауша жены султана.
По обычаю, как равные с равным, обнялись чауши с сыном хана и, как
принято было в таких случаях, наговорили ему много лестных слов. Однако
Мухамед Гирей почувствовал леденящий холодок в словах Искандер-бея,
подчеркнутую сдержанность посла султанши.
Как хозяин степного стана, он пригласил гостей в свой шатер, стоявший в
лощине. Никому из них не хотелось начинать серьезный разговор на холме,
тем более в ночное время. Медленно спускались они в лощину, изредка
перебрасываясь словами, расспрашивая друг друга о здоровье родственников и
знакомых. Вошли в шатер, освещенный четырьмя сальными плошками,
разливавшими неровный свет. Следуя примеру хозяина, чауши совершили
омовение рук, словно воздавали хвалу Магомету, перед началом такой важной
беседы.
Мухамед Гирей обратил внимание на то, что Искандер-бей внимательно
осматривает убогую обстановку его шатра: потертые ковры, смятые подушки,
старый медный чайник, таз для мытья рук. В шатре не было богатой добычи,
которая свидетельствовала бы об удачном походе султанского визиря, и это
для опытного чауша было свидетельством поражения крымских войск на
казацкой земле. Впрочем, о Том же говорил и облик хозяина шатра. Обычно
оживленный, с наглыми искорками в глазах, развязный и самонадеянный,
Мухамед Гирей сидел сейчас словно с креста снятый: бледный, осунувшийся,
будто даже постаревший, с дряблым лицом, сухой, как азовский лещ. Глаза
поблекли, черные веки покрылись пылью, губы потрескались. Даже усы гордого
Мухамеда Гирея были растрепаны, не свисали черными серпами на редкую,
давно не бритую бороду. Малахай был надвинут на уши, бобровый мех его
свалялся от пыли и дождей.
Да, не сладко пришлось воину!.. Один только внешний вид был для
Искандер-бея подтверждением правдивости страшных вестей о поражении
зазнавшегося авантюриста.
Беседа началась сразу: Искандер-бей почувствовал, что ему
представляется возможность удовлетворить свое оскорбленное самолюбие, так
глубоко уязвленное благосклонностью, которую оказывала молодая влиятельная
султанша этому блудному сыну угасающей славной династии крымских ханов.
- Надежда мусульманского мира султан Ахмет Первый обеспокоен и
встревожен длительным отсутствием вестей от гордости славного крымского
рода Мухамеда Гирея о его походе на псов-гяуров с целью присоединения
прадедовских земель Орды, лежащих за Сарыкамышем. Что случилось,
аллагуакбар? [молитвенное восклицание (турецк.)] Среди войск - ропот, в
шатре визиря - убогость, а среди гвардейцев - гордости султана - ходят
какие-то слухи о неудачном поединке мужественного богатыря Мухамеда
Гирея... - начал льстивый и хитрый Искандер-бей.
- Велю вырвать языки этим болтунам... Нам действительно не удалось
дойти... до Киева. Эти днепровские собаки, возглавляемые самим шайтаном,
только услышав, что идет Орда, убежали с острова! А оказывается, все это
было хитростью, обманом, ялан... [ложью (турецк.)] Нас завлекали в глубь
Украины, и казаки беспрерывно и неожиданно нападали на нас из лесов и
днепровских оврагов.
- Всех ли врагов назвал краса воинственного Крыма Мухамед Гирей? -
вмешался в разговор чауш молодой султанши Али-бей.
Мухамед Гирей даже вздрогнул от неожиданности, уловив в этом вопросе
поддержку.
- Казацкие ватаги бежали от такого большого крымского войска,
усиленного султанской гвардией! Поэтому нет ничего удивительного в том,
что сам гетман Жолкевский торопился им на помощь со своими наемными
жолнерами, вооруженными пороховыми ружьями. Жолкевский напал с севера,
поддержав своими жолнерами казаков, которые получили возможность перейти в
наступление. Хитрые поляки скрывают свое предательское участие в войне с
войсками султана. Это старая их привычка нарушать свои же торжественные
миролюбивые трактаты [здесь - договоры, обязательства].
Намек Али-бея был для Мухамеда Гирея неожиданным лучом света,
прорезавшим густой мрак. За эту спасительную мысль молодой хан тотчас
ухватился:
- А, аллагуакбар! Конечно, польские жолнеры, Жолкевский. Разве я не
сказал об этом? - с благодарностью, не теряя, однако же, достоинства,
посмотрел Мухамед Гирей на Али-бея. - Ведь это коварное предательство,
совершенное Короной. Верный слуга, глаза и уши святейшего султана, чауш
Искандер-бей слышал одни только вопли перепуганных трусов. Гяур Жолкевский
совсем неожиданно напал на нас со своими жолнерами, когда мы уже
собирались окончательно расправиться с днепровскими гяурами-казаками. Пять
тысяч отборных невольников, ясырь, который мы вели для нашей надежды,
падишаха, отбил у нас Жолкевский и вернул Сагайдачному. Перебил моих самых
лучших воинов!..
- И до Стамбула дошли слухи, что отважный Мухамед Гирей потерпел
поражение от казаков Сагайдачного, - напомнил о себе Искандер-бей.
- Вполне возможно. Однако мудрый слуга султана Искандер-бей напрасно
верит злонамеренным слухам. Ведь давно известно, и об этом уведомляли
Высокий Порог, что казаки на Днепре, точно нарыв на северных границах
султанских владений, постоянно будут беспокоить надежду всесильной Турции,
святейшего султана, который двенадцатью тысячами пророков от Адама до
Магомета поклялся не причинять зла подданным Речи Посполитой...
- Крым давно имеет своими соседями казаков, отважное отражение
султанского чела Мухамед Гирей. А кроме святой клятвы падишаха, Турция
подписала с поляками еще и трактат о мире и дружбе. Султан может и не
поверить слухам о нападении Жолкевского, - снова возразил Искандер-бей,
глянув искоса на Али-бея.
- Польской шляхте верить нельзя! - вскочил с подушки теперь уже
уверенный в своей правоте и силе Мухамед Гирей. Нервно подергивая усы, он
доказывал спокойному чаушу: - Все королевские трактаты и письменные
заверения, обещания ликвидировать казачество на Днепре - это лишь коварный
маневр католиков... Наш святой долг сказать об этом повелителю великой
Турции, могучей отчизны, прославленной Баязедовыми победами! Египет,
Балканы, весь мусульманский юг покорился Порогу семи священных писаний...
А какое-то собачье племя казаков будет угрожать нашему покою и преграждать
путь великому могучему султану к овладению русскими просторами, еще не
покоренными исламом!.. Полякам вместе с их казаками на Днепре нужно
повторить Косово поле... [страшное поражение, нанесенное сербам турецкими
полчищами на Косовом поле в 1389 году]
Мухамед Гирей чем далее, тем с большей ненавистью говорил о польской
Короне, вдруг поверив в то, что и впрямь он потерпел поражение не от войск
Сагайдачного, а от жолнеров гетмана Жолкевского. То, что именно
Сагайдачный, а не Жолкевский руководил сражением под Белой Церковью, что
казаки, а не жолнеры разгромили его войско под Каневом и Паволочью, теперь
словно степным ветром выветрилось из головы Мухамеда Гирея. Неожиданно для
себя самого он увенчал громкой победной славой поседевшего гетмана
Жолкевского, его жолнеров, о бунте которых Мухамед Гирей узнал еще в
Стамбуле. Именно возмущение жолнеров и рассчитывали использовать наследник
хана и его вдохновители, готовя свой авантюристический поход. А о том, что
украинские казаки могли оказать им сопротивление, они даже не подумали.
- Что же мы скажем святейшему среди правоверных?.. - начиная верить
своему собеседнику, спросил Искандер-бей.
Мухамед Гирей прекрасно понимал душевное состояние чауша, нелюбимого
султаншей. Именно наследник хана встал на пути Искандер-бея в его
стремлении занять важный пост при дворе. Если бы не султанша с окружавшими
ее родовитыми вельможами, если бы не ее фаворит Ахмет-бей, не пришлось бы
Мухамеду Гирею возглавить турецкие войска в нескольких, пусть даже и
нетрудных, но принесших богатую добычу походах на Балканы. Не разрешил бы
миролюбивый султан и этого похода на казаков, стараясь укрепить мир с
польской Короной, так старательно подготовляемый Искандер-беем. О, Мухамед
Гирей прекрасно понимает, о чем думает сейчас Искандер-бей, и поэтому
решительно говорит ему:
- Вы должны посоветовать дивану объявить истребительную войну полякам,
а не играть с ними в жмурки!..
- Правильно советует Мухамед Гирей, - поддержал Али-бей наследника
хана, почувствовав, что тому сейчас очень нужна помощь. - Это заигрывание
с Короной привело нас к поражению в борьбе с венграми. Потоцкие и
Вишневецкие как хотят, так и хозяйничают во дворце молдавского пашалика
[пашалик - воеводство (турецк.)] нашего государства! Во всей Европе сейчас
говорят о том, что османы боятся поляков, что османов можно бить!.. Святые
слова изрекают благородные уста правоверного: немедленно бросить надежные
войска против Короны Речи Посполитой...
- Может быть, мужественный наследник отважного ханского рода Мухамед
Гирей осмелится подать такой совет? Мы ведь только чауши его светлости
султана и должны рассказать ему о нынешнем положении дел, - чем дальше,
тем мягче, но все еще упорно настаивал на своем Искандер-бей.
Вдруг до ушей сидевших в шатре донесся шум. Они умолкли, повернувшись к
входу. Слепой на один глаз татарин, стоявший на страже, стремительно
просунул голову в отверстие и, не испросив разрешения, прошипел:
- Гордость гвардии высокого султана, храбрейший воин Турции Ахмет-бей
убит возле Днестра!.. Вернулся разведчик Селим...
- Селима ко мне!.. - с трудом выдавил Мухамед Гирей, чувствуя, как из
его рук ускользает Крымское ханство.
Селим поджидал возле шатра. Ни переодеться, ни привести себя в порядок
после такой рискованной разведки он не имел времени. За эти несколько дней
он похудел, как после тяжелой болезни. Большой, с горбинкой нос, похожий
на клюв хищника, как будто изогнулся еще сильнее. Заросшее лицо,
взлохмаченные усы, глубоко запавшие, черные, словно налитые кровью глаза
говорили каждому, что этот раб недаром ест хлеб с султанского стола.
Его втолкнули в шатер. От этого толчка грек зашатался и, мягко упав на
колени, пополз по ковру. Прикладывая правую руку то к сердцу, то к челу,
Селим чуть ли не до земли склонил свою голову в почтительном поклоне.
- Великий батырь, гордость мужественного Крыма! Разреши... - низким
охрипшим басом обратился Селим к Мухамеду Гирею.
- Разрешаю, говори об Ахмет-бее... - перебил его хозяин шатра, опершись
локтем на саблю.
Ему нравилось, что этот верный раб, омусульманенный грек, и в таком
положении не растерялся, не утратил достоинства воина, искусно придерживая
левой рукой кривую турецкую саблю.
- Гордость гвардии его милости султана Ахмет-бей... лежал убитым на
дороге за Могилев-Подольском... За двести пиастров его прах перенесли к
кургану в лесу и предали земле, ло иллах илалла... - тяжело вздохнув,
закончил Селим свое печальное сообщение.
- Ла иллах ил аллаг... - будто поправляя грека, повторил Искандер-бей
вступительную сунну из Корана, молясь за упокой души погибшего. Как и все
присутствующие, он провел ладонями по лицу.
Только теперь Селим поднялся на ноги и выпрямился так, что захрустели
кости его стройного, занемевшего в поклоне тела. Он стоял, ожидая вопросов
или приказаний...
- Как и где ты наскочил на след? Кто из неверных собак посмел поднять
руку на правоверного? Рассказывай все, что видел, о чем узнал... За
хорошую службу получишь награду, назначаю тебя старшим разведчиком, -
торопливо произнес Мухамед Гирей, словно боялся, что Искандер-бей поведет
допрос в ином направлении.
Селим еще выше поднял голову, будто целился своим горбатым носом в
будущего властелина Крыма. А тот стоял, расправив грудь, ожидая ответа
подчиненного.
- Под Паволочью, где произошел бой Ахмет-бея с казаками...
- Ты видел во время боя казаков, а не жолнеров гетмана Жолкевского? -
грозно перебил Мухамед Гирей разведчика, шагнув к нему со свирепым видом.
Что сие значит - знал каждый аскер [солдат (турецк.)] их войска. Ничего
хорошего не жди от рассвирепевшего Мухамеда Гирея.
- Ни тех, ни других я уже не увидел на месте боя, наша мудрость и
повелитель... Я только расспрашивал у людей, прикинувшись мирным путником.
А местные... мужики, а может, и казаки... Они недовольны своеволием
жолнеров, да-да. Вероятнее всего, что именно Жолкевский наскочил близ
Паволочи на отряд светлейшего нашего батыря...
- Ахмет-бея...
- Разумеется: на отряд гвардейцев Ахмет-бея. Наш арслан [лев
(турецк.)], гордость султанской гвардии, прорвался из окружения врага и с
остатками храбрых синопцев вышел к Днестру. Они, наверное, возвращались
сюда, когда по пути встретили обоз львовских купцов. Очевидцы из числа
неверных видели на дороге и в лесу следы побоища, но кто на кого напал -
божились, что не знают. Видел несколько десятков трупов правоверных, а в
лесу трупы гяуров...
- Ахмет-бей?..
- Неверные рассказывали, что в тот лес бежали купцы. Синопцы,
естественно, не разрешили им бежать... Женщину, юркого мальчишку и
нескольких мужчин, взятых в ясырь, синопцы уже заарканили, как вдруг
словно с неба или из ада налетел вооруженный отряд... Среди них был
известный мне Горленко из Чигиринского староства и какой-то Силантий, гяур
из русских...
- Из Чигиринского староства? Так это же и есть королевские вооруженные
силы Речи Посполитой!.. Ну вот вам и доказательство, светлый разум и глаза
Высокого Порога уважаемый Искандер-бей! - Мухамед Гирей вдруг почувствовал
себя победителем. Он выдернул саблю из ножен и взмахнул ею так, что
казалось, искры посыпались. - Вооруженные отряды Чигиринского староства
преследовали отважного Ахмет-бея вплоть до турецкой границы! Король
подписывает соглашения с султаном, а его гетманы ловят по дорогам и
убивают правоверных, удовлетворяя звериную жажду мщения гяуров...
Обескураженный чауш повернулся к Селиму и спросил:
- Это правда, что известный тебе Горленко служит в коронных войсках
Чигиринского староства? Ты можешь доказать, что этот королевский воин Речи
Посполитой уничтожал правоверных на турецкой границе?..
- Пусть на это будет воля нашего вождя, ясного солнышка Крыма, нашего
мужественного повелителя... Неверный, говорю же вам, побожился на кресте,
глядя на солнце, что буланый конь Ахмет-бея, родной брат султанского
араба, был привязан к мажаре, на которой ехали раненые чигиринцы. А я
хорошо знаю обычаи... этого края - конь убитого врага становится
собственностью победителя. Наверное, тот раненый гяур, убийца правоверного
батыря, и был владельцем трофея... жолнер или реестровый казак, -
возможно, шляхтич, который командовал чигиринцами. Не будет же сам
Жолкевский водить небольшие отряды.
- Кровь за кровь! - провозгласил после минуты напряженного молчания
окончательно овладевший собой Мухамед Гирей.
Посмотрел на вытянувшегося Селима и снова поднял саблю, словно шел в
бой. Селим в тот же миг вытащил и свой палаш.
- Кровь за кровь! - как эхо, один за другим произнесли присутствующие.
Мухамед Гирей подошел к Селиму, вытянув клинок в сторону Днестра,
приказал:
- На рассвете выедешь в казацкой одежде в Белую Церковь и в Чигирин.
Будешь находиться среди казаков и жолнеров до тех пор, покуда не
разведаешь, кто убийца правоверного, кому достался буланый конь. Ври им,
как можешь, клянись, чем хочешь, что ты снова возвращаешься к казакам,
если понадобится, даже примешь веру гяуров... Но непременно узнай, кто он,
где живет... и мне лично сообщи об этом. Надо до единого уничтожить род
этого убийцы! Как смел поднять од руку на моего названого брата?.. Кровь
за кровь!..
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ДАЙ МНЕ СОВЕТ, МАМА...
...Порадь мэни, маты, дэ щастя шукаты?
Най витры попутни вэдуть у той край.
Чы маю женытысь, чы йты воюваты?..
Порадь мэни, маты, розраду ми дай!..
Не выходила из головы у Богдана песня, которую по дороге пел Максим.
Он, собственно, и не пел ее, а мурлыкал, словно вдумываясь в ее смысл, не
заботясь о мелодии. Раненый Богдан, лежа на возу, прислушивался: а что же
дальше будет - посоветовала ли мать, подули ли попутные ветры? Кривонос
так и не доводил песню до конца. Обрывал на высокой ноте: "розра-аду ми
да-ай!.." - и умолкал, пока снова у него не появлялось желание петь.
Хотелось спросить у него, чем же кончается песня.
Мажара раскачивалась на неровной дороге, поскрипывали колеса, клонило
ко сну, но и во сне песнь Кривоноса мерещилась впечатлительному
Богдану-Зиновию. Он порой и сам в одиночестве пел, играл на лютне,
прислушивался к пению Мелашки, аккомпанировал ей. А эта песня Кривоноса
трогала своим мудрым содержанием, укрепляла в поисках жизненных дорог...
Посоветуй, посоветуй, матушка...
Но Максим был неразговорчив, у такого не многое узнаешь. Насупив брови,
он всю дорогу ехал, углубившись в свои мысли. Его пение тоже было
выражением напряженной душевной жизни. Уже по тому, как пришлись по душе
Максиму слова этой песни, Богдан мог судить о настроении своего старшего
побратима. Ему все стало ясным: и скупость Кривоноса на слова, и проклятья
врагу, имени которого он не называл, и даже следы оспы на лице - все это
складывалось воедино.
Впервые Максим стал браниться, когда Мусий Горленко рассказал о
жестокости шляхты, о смерти невинного Галайды на колу в Звенигородке.
Вторично Максим выругался, когда Иван Ганджа вспомнил о том, как он
бескорыстно оказал услугу Потоцкому, за что его потом шляхта чуть не
лишила жизни.
Богдан уже понял, в ком видит своего смертельного врага Максим, и
огорчился. Разве можно жить на свете, когда душа переполнена ядом, когда
сердце горит ненавистью? Богдан не думал о неисчислимых страданиях людей,
о горе, которое за свой долгий век причинил украинскому народу
прославленный седой гетман Станислав Жолкевский. Юноша не мог простить ему
убийства Наливайко, но уважал в нем Храброго и талантливого воина и
человека, покровительствовавшего семье Хмельницких. А Жолкевский после
короля является первым шляхтичем Речи Посполитой!
Хмелевский, да и Андрей Мокрский - тоже шляхтичи. Могут же и среди
шляхтичей быть люди с добрым сердцем, заслуживающие уважения! Вон отец уже
сколько лет хлопочет о восстановлении шляхетства Хмельницких с гербом
"Абданк", затерявшимся в сложных, счастливых и несчастливых судьбах их
рода. Может быть, уже восстановил?..
Знает ли и что думает об этом Максим? Спросить бы у Мусия, ведь он
старший в их отряде. Ганджа и Базилий тоже остались в отряде. Отмену
приговора они рассматривали как попытку магистрата заманить их во Львов. А
им не хотелось снова попасть в руки магистратского правосудия.
Путь их длился недолго.
В Киеве, благодаря неустанным заботам Максима, раненого Богдана приняли
в госпиталь при школе Богоявленского братства, что на Подоле, и поместили
в одну из самых светлых, уютных палат. Ректор школы братства, настоятель
Воскресенской церкви Нов Борецкий, оказался знакомым Богдана по Львову.
Учительствуя в школе львовских братчиков, он встречался с любознательным
юношей во время бесед у преподобного Кирилла Лукариса. Борецкий сразу
узнал Богдана и тепло принял его. Монахи братства разными бальзамами
лечили раны Богдана. Мелашка целыми днями просиживала в палате, подавая
ему еду, развлекая больного.
Максим три дня подряд навещал Богдана, беспокоясь о его здоровье. Он
позаботился также и о Богуне и Мартынке, поместил их в кельях Печерской
лавры, подальше от всевидящего ока королевских держиморд. Перед отъездом
из Киева он забежал попрощаться с Богданом, обещая ему вскоре возвратиться
с новостями. Он собирался выехать вместе с переяславцами, направляясь на
Низ и к Сагайдачному в Терехтемиров.
- Дела, брат Богданко! Живем не горюем: в родной стране озираемся да на
саблю опираемся... Поправляйся, а я вскоре наведаюсь к тебе, - поцеловал
он в лоб лежавшего в кровати Богдана и ушел.
Богдан постепенно поправлялся. Тайком от Мелашки он начал подниматься с
постели, прохаживаться по комнате. Единственное окно выходило во двор,
посредине которого рос высокий кудрявый ясень. Поодаль стояли, тесно
прижавшись друг к другу, одноэтажные каменные дома. За ними росли еще
ясени, а дальше, сколько можно было охватить взглядом, темнел сизоватый
лес. Со второго этажа госпиталя, где лечился Богдан, можно было видеть как
на ладони весь Киев. Каждое утро, во время приема лекарств, когда Мелашка
открывала окно, Богдан слышал не только крики бурсаков, что толпились
вокруг ясеня, во и громкий шум, доносившийся со стороны рынка,
находившегося на площади позади дома.
Однажды утром Мелашка застала Богдана возле окна. Юноша не слыхал,
когда она вошла в комнату, и начал смущенно оправдываться, говоря, что он,
дескать, просто наблюдал за бурсаками, ибо соскучился уже по белому свету.
Женщина сочувствовала ему, но что поделаешь? Пока болен, должен терпеть. И
тут же рассказала ему о неприятном происшествии: администрация воеводства
задержала на рынке Богуна. Пристали к нему: мол, признавайся, ты тот самый
осужденный Карпо, "сподвижник изменника Наливайко"?
- Могут потащить на суд пана Федора, - горевала женщина.
- На суд? А Мартынко? - забеспокоился Богдан. - Почему они так
придираются к нашим людям?
- Мартынко в это время покупал бублики с паном Максимом... Конечно,
взяли бы, если бы не находчивый Максим да не казаки киевского полка. Это,
мол, наш человек, полковой кобзарь, ищите другого... и взяли его с собой.
А вскоре и полковник откуда-то появился, стал интересоваться: кто да что?
Он посоветовал пану Федору признаться, просить прощения у короля, который,
наверное, простит слепого...
- Полковник узнал, кто такой пан Федор?
- Так ведь при нем находится Максим, который не станет же обманывать и
полковника... Дай бог здоровья казаку, за словом в карман не полезет, -
как отрезал полковнику: "Пускай прощают, пока человек свободно гуляет. А
уж когда на ноги кандалы наденут - будет поздно. Мир еще никогда не
слыхал, чтобы Корона человека из кандалов освободила. Не позволю я вам
взять кобзаря, людей призову на помощь, но не позволю! Благодаря ему по
нашей святой земле разносится слава о доблести народной, не дам, пан
Михайло, его в обиду, пану Петру жаловаться буду!.."
- А кто такие паны Михайло и Петр, матушка?
- Да Михайло это, наверное, Дорошенко, известный среди казаков
полковник из Запорожья. И Петра не знаешь? Он Сагайдачным называется,
гетманом у них... Люди говорят - монахом бы человеку быть. Святое писание,
как наше, благочестивое, так и католическое, знает лучше батюшек, ходит в
церковь, поет на клиросе, читает часослов... Ну настоящий монах, да и
только, а не казацкий гетман...
- Так теперь уже не поймают нашего пана Федора? - не унимался юноша,
прерывая рассказ Мелашки.
- Нет, Богдась, Максим и к тебе, видишь, не зашел, уходя вчера из Киева
вместе с кобзарем и Мартынком.
- Значит, Мартынко тоже ушел из Киева? - озабоченно спросил Богдан. -
Почему же он ко мне на зашел перед уходом?
- Некогда было! Так спешили... Уж если ляхи нащупали осужденного, то,
как кот сало, обязательно выкрадут, не уследишь. Ведь за голову кобзаря
Объявлена награда. Он обреченный... Максим обещал довести Богуна с
Мартынком до Переяслава. Может быть, удастся укрыть их где-нибудь на Низу.
Полковник-то как будто смилостивился, велел отпустить их. Но в воеводстве
свои порядки. Хотя Сагайдачного сам король уважает, да что из этого
уважения, если шляхтичи, словно гончие псы, снова схватят пана Богуна и
будут пытать его? Виданное ли дело?
В субботу, накануне большого праздника, ректор Борецкий утром пришел
проведать больного. Побеседовал с ним, вспомнил Львов, встречи с
преподобным Лукарисом. И наконец разрешил Богдану выйти на улицу. Он
обещал пани Меланже прислать двух самых крепких в школе юношей для
сопровождения Богдана на прогулке.
По каким соображениям почтенный батюшка именно этим двум бурсакам
порекомендовал поближе познакомиться с прославленным воспитанником
львовской иезуитской коллегии, Мелашке трудно было понять. Но казалось,
батюшка заботился о том, чтобы будущие друзья Богдана подходили ему по
возрасту. Юноше совсем неинтересно проводить время в обществе малышей.
Станислав Кречовский прежде тоже учился в виленской иезуитской
коллегии, но его родители - православные белорусские шляхтичи - в награду
за верную королевскую службу получили несколько селений на границе реки
Буг и переехали на постоянное жительство в Киев. Они отдали сына на
воспитание благочестивому, строгому батюшке Борецкому, в школу
Богоявленского братства. Стась был живой, разбитной юноша, прозванный в
школе непоседой. Он первым узнавал обо всех скандальных историях в Киеве и
тут же подробно рассказывал о них своим друзьям, упорно стараясь говорить
на мягком киевском диалекте, ломая белорусский акцент.
Второй юноша был сыном киевского шляхтича Остафия Выговского. Отец
наставлял его водить дружбу только с детьми знатных шляхтичей. Стася
Кречовского он подкупил своим на удивление любезным обхождением. Правда, в
разговоре нередко приходилось сбивать его с гордого шляхетского тона,
отучивать от витиеватых польских выражений.
Наслушавшись рассказов о храбрости сына чигиринского подстаросты,
вступившего в поединок с турецким беем и вышедшего победителем, оба юноши
с большим удовольствием приняли предложение ректора поближе познакомиться
с львовянином. Предупрежденная батюшкой Борецким, Мелашка повела их в
комнату Богдана. За несколько недель своего пребывания в школе братства
она уже знала их как примерных учеников бурсы.
А Богдан в это время стоял у окна и любовался могучими ясенями. Где-то
за ними" должен быть Днепр, на который Богдану так хотелось посмотреть
сейчас, в эту пору мелководья. Ощутив прилив юношеской энергии, он подумал
и о том, что было бы неплохо помериться силами хотя бы даже с обмелевшим
во время летнего зноя Днепром. Да и вообще он видел эту реку только один
раз, в детстве, когда они переезжали из Терехтемирова. Почти семь лет
прошло с тех пор, и река представлялась ему какой-то священной границей.
Дальше, за Днепром, существует совсем иной мир, где до сих пор еще гремит
в народе слава Ивана Болотникова, о котором он слышал незабываемые
рассказы ослепленного побратима Наливайко - Карпа Богуна и его поводыря
Мартынка...
Богдан даже не слыхал, как открылась тяжелая дубовая дверь, и обернулся
только тогда, когда Мелашка ласково обратилась к нему.
- Спасибо пану ректору, Богдась, он прислал хлопцев, чтобы тебе не было
скучно, - сказала она.
Казалось, что юноши в новых бурсацких кунтушах не вошли в комнату, а
внезапно появились как в сказке. Впереди стоял с поярковой шляпой в руке
высокий бурсак, с большим крючковатым носом на худощавом скуластом лице,
словно одолженным у какого-то грека. Второй был значительно ниже ростом,
пропорционально, как девушка, сложен, краснощекий маменькин сыночек,
который, казалось, гнался за своим другом, но не решался опередить его.
Когда Богдан обернулся, оба пошли ему навстречу. Краснощекий все-таки
опередил другого, вежливо и слишком торжественно здороваясь с Богданом,
словно заискивая перед ним:
- Челом зацному спудею львовской коллегии!..
- Славному победителю, пану Хмельницкому из Чигирина, Богдану, -
пробасил высокий юноша с орлиным носом, не скрывая своего белорусского
акцента. - Я сабе бурсак Станислав Кречовский. В старших классах
богоявленской школы изучаем риторику и богословие так, что враги наши даже
стонут от зависти.
- Рад вас видеть, хлопцы, именно такими... веселыми, - отозвался
Богдан, тронутый шутливым тоном белоруса.
А второй еще больше покраснел, совсем как девица, смущенно оглянулся на
пани Мелашку, вытащил из бездонного кармана бурсацкого кунтуша большой
платок и вытер пот со лба, словно после тяжелой работы.
- Естем сын городского чиновника Остафия Выговского, Иван, прошу
пана... молодой спудей риторики и римского права на одном курсе со
Стасем...
Богдан вдруг припомнил одну из хрупких дочерей львовского чиновника
католической канцелярии, которая на визите у пана бискупа Соликовского,
где присутствовали и ученики коллегии, демонстрировала свое европейское
воспитание, по всякому поводу делая изысканные модные реверансы. Казалось,
вот-вот и этот смущенный бурсак, закончив свою изысканную речь, по-девичьи
присядет на одно колено перед хозяином комнаты. Но непринужденная,
дружеская улыбка Богдана привела бурсака в равновесие, он тоже улыбнулся и
облегченно вздохнул полной грудью.
- Да вы такие молодцы! Как хорошо, что вы пришли ко мне. Большое
спасибо батюшке Борецкому за внимание.
- Преподобный батюшка ректор просил уведомить пана...
- Ну вот, уже и "пана"... Давайте будем друзьями, - перебил Станислава
Богдан. - Буду называть вас просто Станиславом и Иваном, а меня, если вам
угодно, зовите... Богданом.
- Вот это хорошо. Ни к чему вам величать друг друга, дети мои. Уважение
и преданность доказывают не словами, а делом, - поучительно сказала
Мелашка.
Юноши оживились.
- Согласны, согласны... Богдан! В бурсе меня называют Кречовским,
потому что по виду я кажусь старшим. Но буду стоять на том, чтобы вы
называли меня по имени, яко свои, яко друзья. Очень рад... Нас послал наш
ректор пригласить прославленного победителя...
- А чтоб наше знакомство было крепким и сердечным, советую и это
случайное событие в моей незначительной жизни помянуть лишь в летописях
для сведения любопытным потомкам. Ведь каждый из вас на своем месте может
и должен быть победителем. Теперь скажите, куда имеем честь быть
приглашенными?
- В Софиевский собор на богослужение. Его наконец отвоевали... да, да,
прошу, отвоевали в борьбе с униатами! Да еще какие перепалки выдерживал
наш батюшка Нов с униатами за этот собор, ого, это была настоящая война!
Завтра очистят собор от униатов и митрополит освятит престол.
- Я-то с удовольствием... да вот только разрешат ли мае... - Богдан
посмотрел на Мелашку, которая молча кивнула головой в знак согласия. -
Конечно, вместе и пойдем? Наверное, на празднестве будут выстроены
казацкие сотни, чтобы поддерживать порядок, если уж войне конец.
- А как же, понятно, конец! - осмелел сын Выговского. - Сам Пиотро
Конашевич с полковниками перед алтарем будут зажигать свечи.
- Чудесно!.. А возле Днепра вы бываете, то есть разрешается бурсакам
гулять на берегу Днепра?
- Изредка. Ведь там, кроме белорусских плотов и барж с зерном, никаких
чудес не бывает.
- Но ведь белорусские плоты и купеческие баржи с зерном и есть чудо
городской жизни! Эх, Иванушка, могучий Днепр сам является чудом природы!
Ведь это наша отечественная река, друзья мои! Я жажду посмотреть на нее,
хоть и покрытую плотами и баржами, если даже они так огромны, полюбоваться
седыми водами казацкого Славуты. Я люблю природную стихию. Кто из вас
бывал в поле во время страшной грозы? От рождения не могу вдоволь
налюбоваться этой силой небесной...
Юноши недоуменно переглянулись.
- Нет, мне не приходилось бывать в поле во время грозы, - признался
Кречовский. - Айв самом деле, огненные стрелы рассекают небо, гром
потрясает твердь земную... Давай, что ли, отпросимся, Иван, да и махнем к
твоим родителям в веску [село (белорусок.)] Гоголево. Шляхи, леса, широкие
нивы. Красота!
- Ведь молния, молвил наставник, появляется по велению божьему...
- Тоже сказал... Будто всевышнему, кроме забавы с огнем, больше и
делать нечего, Ванюша. Ветры сталкивают тучи, и получается гром. А
разорвутся облака на клочки, небесный простор разрезают молнии. Вот
кресалом только ударь по кремню... А здесь - вселенная! Наши наставники
только в страхе божьем представляют нам будущее, ибо сами, наверное, уже
видят только прошлое. А какая радость в прошлом?! Да, признаюсь вам,
друзья, я и не стал бы обращать внимание на всякие святые веления
перепуганных наставников, лишь бы пойти с вами... на Днепр, в степь, даже
в грозу!.. Так завтра во время торжеств в Софии и договоримся?
Новые друзья Богдана хотя и не без колебаний, но приняли его
предложение.
Преподобный батюшка Иов Борецкий настоял на том, чтобы на торжественной
праздничной литургии пели два хора: мужской - из Михайловского монастыря -
и женский - из Иорданской обители, под руководством матушки Надежды,
белорусской княгини. Девушек-хористок с "божественными" голосами поставили
на левом клиросе.
Наставники Богоявленского братства позже покаянием искупали свою
неосмотрительность, выразившуюся в том, что своих бурсаков, в том числе и
старших возрастов, разместили на левом крыле собора, на женской половине,
у клироса. Хористы здесь стояли, возвышаясь над головами молящихся, точно
островок лилий над заросшей водорослями поверхности озера. Они все время
глазели на стройных послушниц-хористок. Моление превратилось в настоящее
мучение для наставников, которым были вверены молодые бурсацкие души...
Богдану никто бы не помешал стать в любом месте празднично убранного
собора. Он пришел сюда вместе с бурсаками богоявленской школы, находящейся
под пристальным надзором наставников, но это было сделано по его
собственной воле. Он подружился с бурсаками старших классов Кречовским и
Иваном Выговским, которых окружали еще несколько взрослых учеников, -
наверное, тоже шляхетского происхождения. Вполне естественно, в церкви они
стояли вместе, возле женского клироса.
Бурсаки были одеты в полумонашеские, черные, словно подрясники, кунтуши
и такие же черные поярковые шляпы. Богдан же пришел в казацком ярком
жупане, в серой смушковой шапке с малиновым шлыком, которую он снял при
входе в храм. В таком наряде, да еще с кривой турецкой саблей на боку, он
казался старше своих лет и резко выделялся среди бурсаков. Его малиновый
жупан, черные, как вороново крыло, кудрявые волосы привлекали взоры
девушек. Задорный пушок на верхней губе подчеркивал опасную для девичьего
сердца зрелость казака.
Торжественную литургию служили старый, изгнанный в свое время униатами
епископ Свято-Софиевской кафедры отец Лукиан, шесть архимандритов во главе
с Елисеем Плетенецким и четыре протодиакона и архидиакона из Печерской
лавры с чудесными голосами. Золотые ризы на священниках, бряцание
полдюжины неугасающих кадильниц и могучие, торжественные басы диаконов
вначале ошеломили Богдана. Он так растерялся, что не мог думать ни о чем
постороннем, ему и в голову не приходило переброситься словом с друзьями,
которые - особенно Кречовский - украдкой от наставников что-то шептали,
поглядывая в сторону Богдана. Величавое священнодействие, яркие огни
свечей в паникадилах и угар от смирненского ладана в диаконских
кадильницах туманили голову юноше. Во всем этом он усматривал что-то
неприятное, не присущее повседневному человеческому бытию, дикарское
идолопоклонение, даже пугавшее его... Все это угнетало Богдана. Даже
потрясающий своды мужской хор, сопровождавший литургийную ектенью, не
пробуждал его былой детской веры.
Вдруг он вспомнил слова пани Мелашки о том, что наставники братства до
сих пор не верят, будто иезуитам не удалось в течение шести лет обратить
Хмельницкого в католика и что он не изменил православию! Мысль об этом
принудила его несколько раз усердно осенить себя крестным знамением. При
этом он наклонял голову и его буйные волнистые волосы низко спадали на
грудь. Максим Кривонос советовал ему побрить голову по казацкому обычаю,
но пани Мелашка не разрешила этого делать, не посоветовавшись с матерью.
- Покаяния дверь отверзи ми, пречистая и всеблагая дева! - раздался бас
архидиакона.
Казалось, даже пол зашатался под ногами. Но к этому грому уже привык
Богдан за время литургии. Даже высокий голос солиста - тенора из мужского
хора, звучавший на весь собор, не тронул юношу, не взволновал его.
- Пока-яания... - пронесся возглас солиста и замер, отражаясь эхом в
дальнем уголке алтаря.
Наступила краткая, едва уловимая пауза.
И вдруг... у юноши захватило дух, все его существо затрепетало. Он
лихорадочно вздрогнул, и все предстало перед ним в ином свете. Ни пламя
свечей, ни золотые ризы, ни даже страдальческий образ усекновенной главы,
стоявшей перед самыми его глазами, - ничто сейчас не могло сдержать
неожиданный трепет сердца. Вмиг померкла вся торжественность богослужения,
исчезли мысли об униатах с их гнусными попытками захватить главенство в
религиозном мире Киева.
- Отве-ерзи ми... пречистая... - вырвалась мольба девушки, нежным
крылом задела сердце юноши, улетела под купол, унося с собой частицу его
сердца.
Оба хора откликнулись на чистую девичью мольбу громким стоголосым
величанием:
- И всеблагая дева!..
А тот же девичий голос неудержимо прорывался сквозь стоголосое пение,
как потоки водопада сквозь щели могучих скал, и, словно вызов, проносился
над головами молящихся, не находя выхода на простор.
- ...Отве-ерзи ми... - замирало постепенно, как вздох.
Головы молящихся обернулись в сторону женского хора. Неведомая и
властная сила заставила и Богдана посмотреть на хористок.
- О боже, какое диво! - пролепетал Богдан. - Чудо!
Больше он ничего не мог сказать. "Чудо", - вздыхал он, а глаза впились
в хористку, стоявшую возле самого парапета на клиросе. Послушница не
опиралась, как другие хористки, на дубовый парапет, и ее длинная, толстая
русая коса не была скрыта поручнями, как у других.
В воздухе еще звучала мольба девушки: "Отверзи ми..." Но пухлые розовые
губы ее уже были сомкнуты, длинные ресницы опущены. Очевидно, она была
скромна и теперь смутилась, заметив, какое сильное впечатление произвело
ее пение на молящихся.
То ли освобождаясь от молитвенного экстаза, то ли подчиняясь голосу
сердца, неожиданно забившегося быстрее, послушница приоткрыла тяжелые веки
и совсем земным взглядом посмотрела на прекрасного в своей молодости юношу
в малиновом жупане, стоявшего справа у клироса.
Их глаза встретились, словно два стремительных потока.
- Чудо души моей, чудо! - шепнули уста Богдана.
Девушка с испугом посмотрела на юношу, отгоняя греховные мысли и в то
же время словно прислушиваясь к его горячему шепоту.
- Покаяния... - раздался снова голос солиста, точно нагайкой стегнув
послушницу с длинной русой косой и с большими голубыми глазами.
В их глубине светилось столько нежности и доброты, так поразивших
юношеское сердце.
- Отве-ерзи ми-и-и... - опомнилась девушка, с трудом отведя от казака
глаза и целомудренно закрывая их. В этот раз ее голос не звучал так
сильно, но еще яснее в нем чувствовалась мольба: "Отве-ер-зи!.."
Богдан безошибочно понял, что у девушки горе и она хочет излить его.
Он протиснулся к клиросу и так уперся плечом в точеную дубовую стойку
парапета, что та заскрипела, и на покорных устах послушницы появилась
мирская улыбка. Солистка еще раз робко посмотрела в пылающие глаза юноши,
уголки ее пухлых губ дрогнули. В тот же миг она спохватилась, испуганно
опустила веки, а нежной рукой, легко, как дуновение весеннего ветерка,
поспешно осенила себя смиренным крестом.
Но томный взгляд девушки и ее улыбка, идущая из глубины горячего
сердца, говорили Богдану, что он понравился ей...
Потом всю неделю Богдан со своими друзьями вспоминал о посещении
собора, делился впечатлениями, говорил о совсем новых, никогда не
испытанных, так неожиданно вспыхнувших чувствах.
"Любовь?.." - спрашивал он сам себя. Чувствовал, что краснеет от этой
мысли, такой греховной для воспитанника почтенной коллегии. А что, если и
в самом деле любовь? Но монашка, отказавшаяся от мирской любви, не захочет
нарушить неумолимый обет безбрачия.
Друзья заметили, что Богдан серьезно увлекся послушницей. Он все время
только и говорил с ними о ней, о ее чудесном, "неповторимом", как он
выражался, голосе. И им хотелось чем-нибудь помочь ему.
Разбитной Стась Кречовский был вхож в дом ректора Борецкого. Там он
узнал, что известную солистку Свято-Иорданской обители зовут
Христиной-Доминикой и что монашеский обет она еще не приняла, пребывая
второй год в послушницах. Как раз это и интересовало Богдана!
В братской школе надзор за бурсаками был не таким строгим, как во
львовской коллегии. Новые друзья часто рассказывали ему "о лукавых дщерях
Подола", отчего львовский спудей и победитель турецкого бея краснел, как
невинная девица.
В ближайшую же субботу Стась сам забежал "на минутку" к Богдану и
застал его за чтением. Богдан был рад другу, надеясь и на этот раз узнать
от него что-нибудь об очаровательной послушнице Свято-Иорданской обители.
Каждая весточка о ней была для него радостью.
- Ах, Стась, как вовремя ты зашел ко мне! - обрадовался Богдан,
бросившись навстречу Кречовскому.
- Я все время застаю тебя за чтением. Риторику или римское право
изучаешь, готовишься к государственной службе?
Богдан смущенно улыбнулся, посматривая на широкий подоконник, куда в
спешке положил раскрытую книгу.
- Да нет, нет, Стась. Это совсем... другое, - ответил он, запинаясь.
- Должно быть, Богдась, увлекаешься лирической литературой? Яном
Кохановским, наверное? - любопытствовал Кречовский.
Он подошел к окну, посмотрел на титульную страницу книги и по складам
прочитал вслух латинское название:
- "Кивитас Золис". Латинский язык, пропади он пропадом!
- "Civitas Solis" - "Цивитас", а не "ки", мой Стась. Может быть,
латинский язык и впрямь заслуживает проклятия, но только не эта книга.
Язык тут не играет роли. Джовани Доменико, Стась! Слышал ты о таком
изгнаннике - Томмазо Кампанелла?
- Конечно! Осужден папой, спасается где-то у французов от гнева
божьего. Слышали мы, как же! Еще в Вильно, в коллегии. Наставники уверяли
нас, что он помешался.
- Ложь! "Civitas Solis" - это республика, собственно "Город Солнца",
Стась. Кампанелла - философ и очень мудрый мечтатель. Его книгу следовало
бы перевести на разные языки, чтобы ее могли читать все. Но именно
всяческие наставники, Стась, немедленно окрестят сумасшедшим, каждого, кто
прочитает "Philosophia realis" Кампанеллы.
- И тебя?
- Обо мне паны католики пока не знают... Правда, эту книгу мне подарил
тоже наставник, Андрей Гонцель Мокрский. Прекрасный человек, если подумать
о его окружении. Он правдиво излагает иезуитские каноны Священного писания
и, наверное, даже гордится этим. А тут вдруг: "Возьми, говорит, младший
брат во Христе, сие творение высокого разума. В жизни, молвит, не все суть
подобно тому, что описывает Доменико. На левую чашу весов жизни он клал
только черную несправедливость, которой достаточно на грешной земле, а на
правую чашу - всю свою высокую мудрость смертного. Именно ее изучай, брат,
как творение вдохновенного свыше разума и неуклонного стремления к
будущему..." Так и сказал - "неуклонного стремления к будущему", "Никому,
говорит, не рассказывай, где взял это антихристово евангелие, но лишь
думай и, главное, чувствуй!" При этом он совсем свободно на память
процитировал: "Sentire est scire!.." То есть: чувствовать - значит знать!
- Чувствовать - знать! А ведаешь, Богдась, и, право, мудро получается.
Моя беда - я еще не силен в латыни.
- Помогу! Будем читать вместе. Ведь я могу переводить с латинского
прямо с листа.
- Согласен! - не скрывая зависти, торопливо согласился Стась. - Возьмем
и Ванюшу, бедняга тоже не в ладах с латынью. А он хлопец с сердцем.
- Думаешь, он... не побоится? В книге пишется о богатых и бедных... Там
один генуэзец, возвратившись из плавания в Город Солнца, с увлечением
рассказывает о тамошних порядках. В Городе Солнца, мол, нет лодырей и
стяжателей и все трудятся... Понравится ли сыну усердного чиновника такая
дерзкая книга?
Они непринужденно засмеялись. Богдан закрыл книгу и бросил ее на стол,
стоявший в углу комнаты.
- Понимаешь, Стась, я послал с побратимом Кривоносом весточку
родителям, жду приезда отца из Чигирина. Следовало бы радоваться, а я
почему-то грущу... Не скрою, понравилось мне тут у вас. Киев, Киев!.. Пока
лежал здесь больной, мир был ограничен для меня вот этими четырьмя
стенами. А сейчас... убежал бы отсюда на простор, к людям! - Богдан вдруг
остановил свой взгляд на высоком окне и умолк, глубоко задумавшись.
- Да и у нас тут всяко бывает, - неуверенно начал Кречовский.
Подошел к столу и снова взял книгу, стал перелистывать ее страницы.
Орлиный нос придавал его лицу суровое, сосредоточенное выражение. Взгляд
карих глаз казался не только пронизывающим, но и хищным. В его облике
чувствовалась решительность, обычно не уживающаяся с трусостью, и тем не
менее Богдан почувствовал, что товарищ не осмеливается заговорить о том,
из-за чего, по-видимому, и пришел.
"Отве-ерзи ми!.." - вспомнил он чистый, как родниковый источник, голос
чужой и в то же время такой желанной девушки. Длинная коса, лучистые
глаза, вздрагивающие уголки губ...
- Мне стало ведомо, Богдан, что она... тамтая послушница - из
Свято-Иорданской обители, бялоруска, землячка моя и шляхтянка из хорошей
семьи. Зовут ее Христиной, об этом я уже, кажется, говорил... - начал
Стась, старательно рассматривая книгу.
Слова друга вывели Богдана из задумчивости. Он улыбнулся.
- А ты, Стась, и в самом деле настоящий друг. Признаюсь тебе, как на
исповеди, запала мне в душу она, проклятущая дивчина...
- Да такая разве не западет!.. Но зачем ты клянешь ее?
- Все мысли только о ней, говорю: словно частицу своего существа
оставил я там, на клиросе. Ведь она монашка и отрешилась от мирской
жизни...
- В мирской жизни монашки так же подвластны законам умыкания их
молодыми хлопцами, как и грешные "дщери" мира...
- Что? Каким законам... умыкания? - Богдан прекрасно понял немудрый
намек товарища, но никак не осмеливался себе в том признаться. - Об
умыкании, Стась, ты напрасно говоришь. В самом деле чувствую, что вся моя
душа стремится к дружбе... Я готов вечно слушать этот... голос...
- Свято-Иорданская обитель находится не так далеко отсюда - на
территории Печерской лавры. Туда каждый день ходят люди молиться. Почему
бы воскресенья ради завтра не петь послушнице в своем хоре, а?.. Только
вот одежда у тебя... Твой яркий жупан бросается в глаза.
- Так вместо казацкой можно надеть бурсацкую, ту, что в львовской
коллегии носил! - покраснев, ответил Богдан и отошел к окну.
Теперь Стась все сказал. Но все ли сказал ему в свою очередь его друг
Богдан? Могут ли представить себе эту девушку в мирском одеянии? В самом
деле - как будет выглядеть послушница Христина в мирской жизни,
освобожденная от монастырских канонов? Как произносит она слова, не из
катехизиса монашеского взятые, а идущие из глубины души, рожденные в
минуты движения сердца? Законы умыкания!.. Продашь душу дьяволу, как
торговец в погоне за наживой, за единственный миг человеческой радости,
пускай и грешный в свете церковных догм...
В воскресенье утром пани Мелашка нарядила Богдана в бурсацкую одежду.
От несдержанного Станислава Кречовского она уже узнала о послушнице с
"божественным голосом". Да и Богдан не мог удержаться от того, чтобы не
похвалить ее пение, даже о глазах невольно обмолвился:
- Такие глаза, знаете, матушка, такие глаза у этой монахини, побей ее
сила божья, даже молиться хочется, когда всматриваешься в эту небесную
лазурь...
- Глаза ведь самый сокровенный дар божий: они не только видят по воле
божьей, Богдась, но и о Своей душе и чувствах рассказывают. Наверное,
очень набожна эта послушница, коль во время пения сама с небом
разговаривает, а глазами и других к этому призывает. Не удивительно...
Бывают такие глаза у людей, особенно у девчат смолоду. И почитать их по
грех, хотя и в монашеском подобии пребывают, несчастные...
Мелашка, как мать, напутствовала юношу, который прежде безразлично
относился к молитвам и церкви, а вот теперь решил пойти именно в
Иорданскую обитель - послушать женский хор. Она верила в рассудительность
Богдана, считала, что монастырская послушница недосягаема для мирских
соблазнов и разговоров. Поэтому она и не беспокоилась, провожая его к
заутрене в Печерск. Она вывела его за ворота и долго смотрела ему вслед,
не теряя из виду выделявшуюся среди уличной толпы стройную фигуру юноши в
черном кунтуше. Мысленно она благословила его, как на подвиг, вспоминая
при этом и своего Мартынка.
Она старательно, по-праздничному, убирала комнату Богдана. За этими
хлопотами и застал ее чигиринский подстароста Михайло Хмельницкий. Его
приезда уже ждали. Богдан часто подсчитывал дни, прикидывая, когда Максим
мог добраться до Чигирина, на какой день после этого мать снарядила отца в
далекую дорогу. Учитывал разные неожиданности в пути, непогоду, встречи и
прочее. Наконец отец приехал, но своего больного сына не застал в
братстве. И он не печалился, даже радовался, что его сын Зиновий здоров!..
Комнату Богдана ему указали отцы-братчики, которые и в воскресенье
оставались при школе. Они приведи Хмельницкого в покои Богдана и тут же
ушли, пожелав ему радостной встречи с сыном. Юноши Кречовский и Выговский
тоже почтительно сопровождали отца Богдана.
Кречовский, узнав от пани Мелашки, что Богдан рано ушел к заутрене,
улыбнулся и ушел, забрав с собой Ивана, догадываясь, в какую церковь
отправился его набожный товарищ.
- Вот это хорошо вы сделали, уважаемый пан Михайло, что приехали.
Хлопец уже совсем здоров, благодаря милости божьей, лекарствам и молитвам
этой святой обители. Скучать уж начал... - сказала Мелашка входившему в
комнату подстаросте.
- Отцовское спасибо пани Мелашке, - ответил Хмельницкий, окидывая
взглядом комнату. - Дай боже доброго здоровья пани... Зиновий, наверное,
вышел во двор погулять с детьми?
- Вышел, прошу пана, вышел. Хлопцу захотелось послушать воскресную
службу в церкви. Мы не ведали, когда вы приедете. Ждем уже несколько дней,
но в воскресенье не ждали, - смущаясь, объясняла Мелашка.
- Даже не верится... Мать так обрадуется этому. Ведь малышом Зиновий не
любил ходить в церковь.
- Помню, помню, не любил хлопец, это правда, не любил. А тут вдруг...
Паи Михайло, женский хор Свято-Иорданской обители понравился Богдану.
Вернее, "божественное" пение послушницы; очевидно, по душе она ему
пришлась. Не отговаривала, потому что в монашек, думаю себе, не
влюбляются. Если та дева Христова душу и встревожит юноше, так это не
страшно - к родителям добрее будет. Вы уж не печальтесь, прошу вас, он уже
не ребенок, у хлопца усы пробиваются и голос огрубел. Дело житейское.
Подстароста, как и полагалось солидному человеку, всемерно сдерживал
волнение, слушая рассказ Мелашки о событиях, случившихся во Львове и по
пути в Киев. Он не переспрашивал ее и потому, что уже слыхал об этих
событиях от своих посланцев и от Максима Кривоноса, красочно
рассказывавшего ему о храбрости его сына. Мелашка в душевной простоте
поведала Хмельницкому и об увлечении Богдана пригожей послушницей.
- Сказывают, что она файная [красивая (польск.)] девушка. Поет в хоре,
и, кажется, даже сам отец Иов считает ее пение ангельским. А один бурсак,
- вы, наверное, заметили его, - высокий, с орлиным носом, товарищ Богдана,
говорил, что русой косой этой послушницы можно подпоясать жупан, как
поясом... Богохульники эти киевские бурсаки, уважаемый пан...
- Все мы люди, матушка... - промолвил подстароста, к удивлению Мелашки
нисколько не осуждая поступка своего сына. Отец гордился таким сыном! -
Девичья коса испокон веков была путеводной звездой для юношей в таком
возрасте. Разве мы не были молоды, не знаем... И я тоже пойду, пани
Мелашка, в Печерск, - может быть, встречусь с сыном... Девичьей косой
жупан подпоясать, а!..
- Не разминулись бы вы, уважаемый пан.
- О нет. Путь передо мною прямой!
Михайло Хмельницкий не раз бывал в Киеве и в Печерской лавре. Он
торопливо шел по тропинке, протоптанной богомольцами вдоль Днепра. Высокие
тополя и вербы на склонах крутого днепровского берега тихо шелестели.
Дважды подстароста останавливался в нерешительности, думал над тем, стоит
ли отцу мешать первой любви сына. И все же, выйдя из чащи тополей, он
направился к печерским церквам, расспрашивая у прохожих, как пройти к
Свято-Иорданской женской обители.
На горе, возвышаясь над живописными днепровскими берегами, утопая в
зелени тополей и кленов, стояла деревянная, покрашенная светлой краской
церковь - женский монастырь, детище преподобного батюшки Борецкого.
Хмельницкий расспрашивал об этой обители попутчиков-богомольцев и особенно
словоохотливых, опытных богомолок. На территории лавры он разговорился с
ярой почитательницей Иорданской обители и, беседуя с пей, вскользь спросил
о прославленной хористке. Вопрос этот был задан будто мимоходом, но
женщина пристально посмотрела на уже немолодого, с сединой на висках,
солидного богомольца.
- Тяжкие грехи родителей послушницы загнали пташку в лоно богородицы.
Одна она была у родителей. Росла без матери, на горе себе красивой и
пригожей - прости, господи, за такое слово. И пришлось бедняжке...
- Согрешила? - испуганно и тревожно вскрикнул Хмельницкий.
- Да бог с вами, откуда? Ей всего-навсего восемнадцать годков, молодая
и чистая душой, как ангельские ризы. Да такая красавица... Сын русского
князя Трубецкого, который вместе с отцом находится в плену у короля, хотел
обручиться с этой сиротой. Важных людей к ним послал, сам старый князь
Трубецкой к ее отцу пожаловал...
- И что же, девушка не пошла замуж за сына князя? - спросил удивленный
Хмельницкий, когда умолкла богомолка.
- Нет, не захотела, уважаемый пан. Заупрямилась и не пошла за него. А
когда ее стали принуждать - пожелала уйти в монастырь и вместе со своей
служанкой-валашкой тайком пришла из Белоруссии в Печерскую лавру...
Подстаросту глубоко тронула несчастная судьба бедной сиротки, и он
одобрил ее смелый поступок. Богомолка рассказывала о том, как княжич,
сломив свою гордость, вместе с отцом последовал за своей любимой в Киев и
почти каждый день посещал богослужение в женском монастыре.
Однако Хмельницкий больше не слушал ее. Он поблагодарил словоохотливую
богомолку, но в церковь не пошел. Сел на скамью под кудрявым кленом -
отдохнуть и подождать конца богослужения. Занятый своими мыслями, он даже
не заметил, как маленькие колокола прозвонили "достойно". И вместе с тем
прислушивался к слаженному хоровому пению, доносившемуся из открытых
церковных дверей. Прислушивался и никак не мог уловить "ангельского"
голоска послушницы. Ему почему-то казалось, что увлечение сына мимолетное.
И вдруг он вспомнил о своей юности, о первых своих увлечениях.
Неужели сын в любви будет так же несчастен, как и отец? На пути одного
стал прославленный и знатный вельможа, на пути другого - сам бог!
Хмельницкий даже вскочил со скамьи при этой мысли. Из церкви уже
выходили молящиеся. Михайло искал глазами сына, опасаясь, что не заметит
его в толпе, но Богдана не было среди однообразно одетых, серых, жалких в
своем смирении богомольцев.
"Влюбленные, наверное, выходят последними..." - припомнилось что-то
далекое, слышанное еще во времена его службы у Жолкевского. Он вспомнил
волны озера, трепещущее на его руках упругое тело девушки, которую
поддерживал на воде, обучая плавать... Да, "влюбленные не такие, как
все...". А этот к тому же влюбился не в простую смертную - в ту, что
считается невестой самого бога.
Из дверей так называемого "домашнего", или служебного, входа в церковь
показались две фигуры в черных подрясниках. Отец сразу не узнал сына, но
обратил внимание... на девичью косу. Это действительно была необыкновенная
коса, она упрямо вырывалась из-под острого клобука послушницы и тяжело
спадала вниз, подчеркивая стройность невысокой фигуры. Послушница шла,
смиренно склонив голову и робко озираясь.
А рядом с девушкой шел Богдан и о чем-то увлеченно разговаривал с ней.
Разве мог он сейчас заметить отца?
Возле дверей, из которых вышли Зиновий и девушка, Хмельницкий увидел
еще одну такую же молодую послушницу. Он подумал, что это и есть ее
служанка, верная валашка, о которой рассказывала Мелашка. Ему приятно было
отметить скромность служанки, следовавшей за молодыми людьми на расстоянии
и не прислушивавшейся к разговору паненки с юношей. А разговаривали они то
возбужденно, громко, то спокойно, шепотом. Отец даже отвернулся из
вежливости. Он видел, как нежные девичьи губы шептали что-то, словно
произносили молитву, умоляя смелого юношу. Может быть, она упрекала его в
смелости или молила о спасении души...
- Братом моим назвали себя монашкам, пан спудей, лишь бы только
добиться этого греховного свидания со мной. Так, наверное... пускай и
будем братом и сестрой в этой мирской жизни... Вы говорите страшные слова,
а я ведь скоро должна принять обет монахини... - шептала она, дрожа от
страха.
- Прекрасное имя - Христина! - прервал послушницу очарованный юноша. И
вдруг ему вспомнился совет Станислава Кречовского. - Так я... украду
паненку Христину! Клянусь этой церковью, что украду! Разве можно совладать
со своим сердцем, моя звездочка любимая! - тут же выпалил он.
- Свят, свят... - перекрестилась девушка, то пугливо отстраняясь, то
снова приближаясь к юноше. - Пан хочет украсть монастырскую послушницу?
Ах, какой грех на свою молодую душу возьмет он, совершив этот безрассудный
поступок... Мне не суждено испытать мирского счастья, этими днями меня
должны постричь в монахини, мой хороший пан...
- Отрежут косу? Такую красивую девичью косу?
- Так велит закон. Красота... Подарила бы я эту косу папу на пояс, если
бы встретила его раньше, в мирской жизни. А так... - И она посмотрела ему
в глаза так же умоляюще, как и в церкви.
- Не спеши, не спеши, Христина. Не нужно давать обета, не нужно. Я все
равно добьюсь своего, клянусь, - и на том поясе свою саблю повешу.
Родители дали тебе жизнь, а ты хочешь покрыть ее черной смертью, дав обет
монахини. Не разрешу тебе этого сделать, звездочка моя ясная, украду, если
по собственной воле не уйдешь из монастыря.
Девушка с ужасом и восхищением смотрела на Богдана. То ли печаль, то ли
скрытая надежда блеснула в ее затянутых слезой глазах. Так и казалось, что
она вот-вот упадет на грудь юноши и своими устами закроет его уста,
произносящие такие страшные и такие желанные слова. На мгновенье, лишь на
мгновенье замерли оба. А на дворе стоял ясный день, вокруг было полно
мирян. В этот момент дверь обители раскрылась с таким скрипом, что
служанка даже вздрогнула, и властный голос матушки наставницы окликнул
Христину. Валашка подошла к своей госпоже и на родном языке что-то ей
сказала. Девушка отпрянула от бурсака, опустила веки на влажные глаза,
точно гробовой крышкой навеки отгородила себя от мира, от любви...
Смиренно попрощалась она с Богданом, как сестра, не сказав более ни
слова о его святотатственном намерении. Торопливо вытащила из-за пазухи
маленький серебряный крестик на шелковом шнурочке, согретый теплом ее
тела, не раздумывая отдала его юноше.
- На счастье, а в горе - чтобы легче было забыть эту греховную минуту!
- прошептала она. - Любить - грех!.. А грех терзает мою душу. Возьми! Я
вырываю его из своего сердца, освобождая место для... греха! - она
повернулась и, подчиняясь зову разгневанной матушки наставницы,
направилась к двери, провожаемая растерянным взглядом "брата".
Богдан точно онемел на полуслове. Он держал в руке крест, который
словно жег его огнем, глубоко проникал в сердце... Потом опомнился, сунул
в карман талисман и, почтительно, даже с благодарностью поклонившись
старшей монахине, повернулся, чтобы уйти.
Богдана глубоко растрогало искреннее горькое признание Христины и
огорчила разлука с пей. Он так углубился в свои мысли, что чуть было не
сбил с ног отца, шедшего по дорожке ему навстречу.
- О, батя!
Отец и сын некоторое время молча смотрели друг другу в глаза - говорили
лишь их сердца. Может быть, отец собирался пожурить его, а сын подыскивал
самые выразительные, самые теплые слова привета и любви!..
- Батя?! - еще раз удивленно воскликнул Богдан, бросившись обнимать
отца. По глазам его юноша определил, что тот все видел и все понял. Быть
может, он и стоял вот здесь, под кленом, ожидая, покуда сын закончит свою
сердечную исповедь.
Хмельницкий с трудом сдерживал волнение:
- Ну, здравствуй, здравствуй, сынок... Не утерпел я, не подождал дома,
как советовала пани Мелашка. Пошел по велению сердца, чтобы встретиться.
Это ничего, сынок, что встретил я тебя не смиренно стоящим перед
алтарем... Дай бог счастья и молодой послушнице... Да не смущайся, сынок,
ведь ты тоже человек. А все человеческое на этой грешной земле не было
чуждо вам, и родителям, и дедам, и прадедам нашим. Чего же смущаться?..
Привет тебе и благословение от матери. Беспокоится она.
- Плачет она, батя? - нетерпеливо спросил Богдан, вспыхнув при этом,
как искра.
- Успокойся, Зиновий. Все матери и от радости плачут, такой уж женский
пол плаксивый. Если бы не плакали - не любили бы...
И умолкли. Богдан в этих словах отца уловил намек на слезы Христины.
Затем они еще раз обнялись и пошли домой. Понимая настроение сына и его
смущение, вполне естественное в его положении, отец первым нарушил
молчание:
- Хороший человек пан Максим из Могилев-Подольска. Предлагал ему
возглавить вооруженную охрану Чигиринского староства...
Богдан с благодарностью произнес:
- Не для Максима это, батя. Такие люди не любят подчиняться
королевскому правительству.
Вышли за деревянную изгородь монастыря, стали спускаться по тропинке,
тянувшейся вдоль Днепра, мирно беседуя.
- Подчинение - это порядок, обязан подчиняться: гетман ведь один бывает
в казацком войске. Не всем и гетманами быть, - улыбаясь, поучал отец.
- Один, - вздохнул Богдан, уступая отцу дорогу. - Но и тот хуже
Максима. В республике Солнца, батя, может быть, Максима и не избрали бы
главным директором республики: он не метафизик, не астроном, не теолог...
а простой кузнец. Зато политик для нашей земли достойный. Такому... и не
только гетманом быть, батя...
- Не знаю, сынок, что это за республика. Наверное, ты вычитал об этом в
книгах коллегии?.. Ну, а если уж и гетманства для кузнеца мало, подождем,
когда шляхта изберет его королем Речи Посполитой... - засмеялся отец.
- А вы не смейтесь, батя... Читал я не о Максиме, и не из коллегии были
те книги. А Максим - мой побратим!
- Да я ведь шучу, Зиновий. Хороший, говорю, хлопец твой Максим.
Хотелось, чтобы такой падежный человек всегда был под рукой. Помяли тебя,
сынок, проклятые басурмане здорово.
Богдан посмотрел на отца и опустил глаза долу. По-детски проглотил
комок душивших его слез - то ли от обиды, то ли от гордости. А может, от
чего-то совсем другого.
- Разве только басурмане, батя?! А вам разве легко приходится? Пан
Мусий все рассказал мне, знаю... Что сказала мама, когда узнала про мои
путевые злоключения?
Старший Хмельницкий сдержанно вздохнул, но улыбка по-прежнему освещала
его лицо. Ведь он - отец, и хотя в душе упрекал сына за какие-то
недозволенные поступки, по не мог скрыть и своей радости. Перед ним стоит
его сын, его надежда, живым вышедший из жестокого боя! Да еще и какой сын
- возмужавший. И как участливо он сказал: "А вам разве легко
приходится?.."
- Ты хорошо знаешь свою мать, Зиновий. Не скрою, правду скажу, как она
велела. "Хвалю, говорила, в деда пошел, казаком стал!.." И плакала, и
смеялась, услыхав эту весть... Ну, дай боже тебе здоровым вернуться домой.
Да об этом еще все вместе поговорим. Ведь я приехал за тобой.
- Максим тоже приехал?
- Максим, наверно, вернулся в Терехтемиров, там собирают казацкую раду.
А слепого Богуна оставил у друзей казаков...
Михайлу Хмельницкому пришлось подождать еще несколько дней, уступая
настойчивым советам Борецкого и Мелашки. Сам же Зиновий уверял, что он уже
совсем здоров и готов хоть сейчас отправиться в путь. В доказательство он
бодро поднимался с кровати, ходил по комнате, приседал. Отцу тоже хотелось
как можно скорее увезти сына домой. Настоятель Иов Борецкий приобрел у
монахов Печерской лавры карету, подобрал пару крепких лошадей в упряжку,
выделил людей для сопровождения. Богдан, узнав, что ему готовят карету,
решительно заявил отцу, как только остался с ним наедине.
- Батя, вы знаете, что у меня есть отличный турецкий скакун, -
наверное, Максим подробно рассказывал вам о нем...
- Нет, нет, Зиновий! Поедешь в карете, - перебил отец, поняв, о чем
хочет говорить с ним сын. - К тому же тот конь...
- В карете? Ни за что не поеду! Тетя Мелашка поедет в карете! -
категорически заявил Богдан и собрался уже выйти из комнаты, но
остановился: - А что, батя, вы хотели сказать о коне: разве он плохой или
я не справлюсь с ним?
- Конь славный, видел его. А ездить верхом сам учил тебя. Но Максим
говорил мне о каком-то казаке-перекрещенце, который интересовался конем.
Где он да у кого? Не собираются ли турки отомстить, засылая лазутчиков?
- Спасибо Максиму за вести, верный он побратим. А я все-таки поеду на
своем коне! Карету пусть готовят для тети Мелашки и вещей.
Эта новая черта в характере Богдана не пугала отца. Он еще больше
гордился сыном. Это не какие-нибудь детские капризы, а настоящая мужская
твердость. Отец увидел перед собой не чигиринского подростка, а взрослого,
с окрепшей волей юношу, который прислушивался к советам людей и сам давал
советы. Сказывались годы обучения в коллегии, годы приобретения жизненного
опыта. Отцу оставалось только гордиться таким сыном. Правда, в желании
Зиновия совершить такую дальнюю дорогу верхом на турецком жеребце, а не в
карете братчиков проявлялась и присущая казакам удаль. А это не слишком-то
было по душе уряднику королевского староства.
Наконец сын и отец пришли к согласию. К госпитальному крыльцу подвели
оседланного буланого коня. Отдохнувший и уже застоявшийся конь радостно
заржал, несколько раз встал на дыбы и попытался схватить за плечо казака,
который его сдерживал.
- Ну, ты!.. Турок басурманский! - крикнул тот с теплотой в голосе,
хлопая по шее красивого коня.
Провожать Богдана пришли преимущественно бурсаки младших классов. Всем
им учителя вдалбливали в головы, что всякий верующий юноша должен стать
государственным мужем или воином! И кто из них не мечтал стать таким
храбрецом, как сын чигиринского подстаросты, надеть такой кунтуш,
подпоясаться поясом, на котором висела кованная серебром сабля! А конь -
настоящий буланый дьявол, а не конь! Темная полоска тянется по хребту до
самого хвоста...
Стась Кречовский и Иван Выговский среди этих малышей казались
переростками. Оба юноши после первого знакомства с учеником львовской
коллегии почти каждый день заходили к нему. А Стась, ко всему прочему, был
еще и поверенным. Богдана в его тайных сердечных делах. Теперь они могли
считать себя старыми друзьями прославившегося победой над турком ученика
иезуитской коллегии, гордились близостью с ним перед остальными учениками
их бурсы.
Мелашка следила за тем, как Богдан одевался, одергивала на нем
малиновый кунтуш, тряпкой смахивала пыль с сабли.
- А то увидит пани Матрена непорядок, еще неряхой назовет меня
казачка... - бормотала она.
- Вас, тетя Мелашка, теперь уже никто не осмелится обидеть, пока я жив
буду, - сказал Богдан и нежно, как родную мать, поцеловал ее в щеку. И она
верила Богдану, потому что хорошо знала его.
Вышли на крыльцо. Михайло Хмельницкий попрощался с настоятелем,
поблагодарил обслуживающий персонал госпиталя. Потом подвел сына к
Борецкому. Зиновий-Богдан опустился перед батюшкой на правое колено, как
полагалось верующему, принял благословение и молча прикоснулся губами к
благословляющей руке. Батюшка не мог и не хотел скрывать своих добрых
чувств к воспитаннику иезуитской коллегии и смахнул слезу в присутствии
сотни своих воспитанников.
Благословляя юношу, он изрек:
- Во имя отца, сына и святого духа, пусть благословит тя господь
вседержатель всея земной тверди, еже живота нашего, паче будущего нашего
пристанищем есть. Да будет воля его в помыслах, чаяниях и действиях твоих,
наш храбрый, мужественный отрок, днесь, заутра и во вся дни живота твоего.
Аминь...
Борецкий прижал к своей груди мускулистого юношу, который был на голову
выше его ростом. Потом отстранил от себя и взглядом бывшего воина-окинул
снаряжение, саблю, ретивого турецкого коня с красивой сбруей.
- Ну, с богом! Вооруженному отроку следует остерегаться мести неверных.
У них свой прегнусный закон кровной мести. Остерегайся, отрок, да хранит
тебя бог... - сказал он на прощание и разрешил бурсакам подойти к Богдану.
Бурсаки уже раньше окружили взрослых, с нетерпением ожидая, когда
батюшка, ректор школы, попрощается с их другом. Богдану пришлось протянуть
малышам обе руки, ему хотелось, чтобы их руки были так же надежны и
крепки, как у его друга Стася Хмелевского, в искренности которого он ни на
миг не сомневался. С Кречовским и Выговским прощался особенно сердечно,
они проводили его до оседланного коня. Стась уверял Богдана в том, что
всегда будет держать с ним связь и ждать его приезда из далеких
пограничных дебрей в Киев. При этом он, как сообщник, подмигнул Богдану, и
тот с благодарностью пожал верную руку друга.
Буланый, играя, норовил стащить шапку с Богдана, а юноша обеими руками
схватил его теплые, мягкие губы, чем доставил немалое удовольствие коню, -
он даже подскочил, пытаясь стать на дыбы.
"Закон кровной мести... - назойливо вертелось в голове Богдана. -
Действительно, прегнусный закон! Военное столкновение принимают за личное
оскорбление... Что же, будем осторожны, преподобный отче, будем
остерегаться и держать наготове саблю, спасибо панам наставникам коллегии
за то, что, не жалея сил, обучали мастерству владения оружием! А конь...
Коня им, голомозым, не видать!.."
Еще раз пожав друзьям руки, Богдан перебросил на шею коня поводья и с
места лихо вскочил в седло. Буланый даже присел от неожиданности. Лицо
Михайла Хмельницкого сияло от радости - он гордился своим сыном, так лихо
сидевшим в казацком седле. Богдан напоследок окинул взглядом
присутствующих и отпустил поводья ретивого коня.
Богдану уже не пришлось увидеть живой свою переяславскую бабушку. После
ее смерти дальние родственники присматривали за хатой, но без хозяйского
глаза все пришло в упадок. Опустевший двор зарос бурьяном, в саду гусеница
оголила все старые груши.
Это произвело на юношу удручающее впечатление. В печальном настроении
Богдан пошел в центр города разыскивать богатый дом Сомко. Он стоял вблизи
большой, оживленной с утра до вечера базарной площади. Две злые собаки,
привязанные на день, подняли такой лай, что, бросив обед, из хаты
выскочили во двор все дети Сомко: два сына и девочка-подросток лет десяти.
Слуги в это время были заняты уходом за скотиной, охраняли рундуки на
базаре.
Яким, старший сын Семена Сомко, сразу узнал Богдана и обрадовался его
приходу. Он побежал навстречу гостю, а младший брат бросился успокаивать
собак. На лбу у Якима до сих пор еще лежала повязка. Она прикрывала
сабельную рану, полученную во время баталии в лесу, когда погиб его отец.
Следом за ним, как жеребенок за стригуном, прибежала и Ганнуся. Щуря глаза
против солнца, она с любопытством смотрела на стройного, загоревшего в
пути юношу.
- Ганнуся? - спросил Богдан, здороваясь с Якимом.
О девочке он знал по рассказам покойного Семена Сомко. "Не болтунья, -
хвастался отец, - выросла без матери, больше под присмотром братьев..."
"А теперь - уже и без отца", - подумал Богдан. Ему показалось, что
девочка вышла из дома вслед за Якимом потому, что боялась остаться одна.
- Ну да, пан Богдан, наша Ганнуся. Поздоровайся, Ганна, это тот Богдан,
который спас себя и нас от басурманской неволи. Ну, чего же ты,
глупенькая?
- Добрый день, пан... - чистым детским голоском серьезно произнесла
Ганнуся, как и полагалось хозяйке дома.
- Называй меня, Ганнуся, только Богданом, без "пана". В юные годы
хорошо понимают друг друга и так. - И он, нагнувшись, поцеловал ее
аккуратно причесанную головку. - Только Богдан, Ганнуся! Добрый день,
малышка. Хочешь, буду твоим третьим братом?
Ему и в самом деле хотелось как-то утешить сиротку, заставить ее
улыбнуться. И, к его удивлению, на лице девочки засияла счастливая улыбка.
- Хочу, пан Богдась... - согласилась сиротка. Неподдельно участливые
слова молодого казака согрели детскую душу, придавленную горем.
Она внимательно посмотрела на Богдана своими большими голубыми, как
приднепровское небо, глазами и смутилась. Потом уцепилась рукой за полу
его малинового кунтуша, быстрым взглядом окинув Якима.
Богдан даже вздрогнул. Удивительное совпадение: у Ганнуси такие же
голубые и на диво большие глаза, как и у Христины...
- Хочу, Богдась! - произнесла девочка совсем тихо. Она, кажется, еще не
раз повторила, как песню, про себя эти два слова, отходя в сторону, чтобы
дать проход Богдану и брату.
- Так зови, хозяйка, гостя в дом, - промолвил Яким, когда они отошли от
ворот.
- Просили Яким и Григорий... и я прошу... - робко начала Ганнуся.
Богдан взял ее за руку и, играючи, размахивая руками, как на марше,
пошел вместе с ней впереди Якима.
- Ну что же. Спасибо тебе, Ганнуся, зайдем, поглядим, как ты
хозяйничаешь.
- А мы не ожидали, что к нам приедет такой гость... Так я побегу. - И
она, выдернув свою ручонку из руки Богдана, бросилась к дому, босая, в
длинной сорочке; две русые косички прыгали у нее на спине.
Богдан, глядя на нее, расстроился. Сколько таких сирот на земле! Он
знал, что с каждым годом, после каждого нападения Орды, их становится все
больше. Мать и особенно Мелашка столько порассказали ему о них! Сиротское
горе тяжелым камнем ложилось на чуткое сердце юноши, который хотел бы
помочь обездоленным, облегчить их страдания и горе. Однако это были только
мечты. Мартынко тоже потерял отца в таком, если не более раннем, возрасте.
Но он мальчик... и у него есть такая чудесная мать! А Ганнуся - напуганный
ребенок, девочка. У женщин сердце более восприимчиво к горю, душа более
склонна к слезам. Должно быть, братья, отягощенные торговыми делами,
перешедшими к ним от отца, не очень балуют девочку лаской, если от одного
лишь нежного слова ее лицо засветилось радостью и она, тронутая вниманием
гостя, готова была обнять весь мир.
"С этого дня я буду названым братом Ганнуси..." - твердо решил про себя
Богдан, впервые переступая порог их дома. В этом доме он побратался с
девочкой, волей судьбы она стала его сестрой...
Богдан знал, что Максим Кривонос не может проехать мимо Переяслава, не
заглянув к семье Сомко. Кому же лучше знать, где искать этого
непоседливого казака, как не Якиму Сомко, с обозом, которого Максим и
выехал из Киева, сопровождая слепого Богуна и его поводыря Мартынка?
Прощаясь с Мартынком, Богдан обещал ему, что непременно заедет или на
хутор Джулая, или в какое-нибудь другое место, чтобы самому повидать
дружка и дать возможность тете Мелашке встретиться с сыном. Ведь Мартынко
снова отправился странствовать с Богуном, постепенно становясь не только
поводырем, но и защитником кобзаря. Во время лечения в госпитале Богдан не
раз думал об этом. Рассказ Мелашки о том, что Максим не позволил
воеводской охране привлечь к ответственности слепого Богуна, показал
Богдану, как небезопасно кобзарю отправляться в далекое путешествие.
Наверное, Максим не отпустит Богуна одного, постарается переправить его на
Низ.
Где кобзарь с Мартынко, там нужно искать и Максима Кривоноса...
Михайло Хмельницкий, зная, как Богдан после своего выздоровления мечтал
встретиться с Кривоносом, на удивление легко согласился проехать по
Левобережью Украины до Суды. Более того - он сгоряча пообещал обязательно
встретиться с этим храбрым казаком. Он питал надежду привлечь Максима
Кривоноса на службу в отряд Чигиринского староства.
Юноша вместе с тем понимал, что отец, как представитель королевской
власти, не хотел бы заезжать в Терехтемиров, являющийся сейчас центром
казачества. К тому же подстароста предполагал, что Кривонос теперь
находится на Низу.
- После белоцерковской битвы, - рассказывал Яким за обедом, - турецкий
султан разгневался и грозит войной польскому королю, требует своевременной
уплаты дани. Говорят также, что султан, заручившись согласием коронных
гетманов, направляет свои орды против приднепровского казачества. Он
считает, что польская Корона при помощи казацких ватаг учинила разгром
татар и турок под Белой. А крымчаки только того и ждали! Теперь король,
чтобы умилостивить Высокий Порог, султана, потребовал на сейме от казаков
сатисфакции. Сам гетман Станислав Жолкевский с войсками двинулся на
Украину. Сказывают, что казаки, прослышав о намерениях шляхты, не
разошлись по своим волостям, а собирают в Терехтемирове большой казацкий
Круг. Со всех казацких полков, находящихся в реестре у польного гетмана, а
еще больше из нереестровых, съехались сотни старшин, тысячи казаков. Купцы
приезжали из Терехтемирова за водкой и медом. Ну, а наш Максим в почете у
боевых казаков. Кобзаря он отвез к семье, на Веремеевский хутор, а сам - в
Терехтемиров. Пан Конашевич руководит казаками...
Яким только понаслышке знал о том, что творится в Терехтемирове. А о
чем будут совет держать казаки, он не ведает. Может быть, какой-нибудь
поход готовит "пан Конашевич"...
- Конь, отбитый у турка, при тебе? - спросил Яким, понижая голос.
Что-то недоброе почувствовал Богдан в этом вопросе.
- Ясно, при мне. А где же быть моему трофею? Максим подарил его мне.
- Один казак... разыскивает этого коня. Очень подозрительный человек, а
может быть, и переодетый турок. Он говорит, что конь принадлежит какому-то
весьма важному бею. Они могут отомстить, выследив коня. Следовало бы
припрятать его до более подходящего времени, Богдан.
- Пан Яким сам видел этого казака и разговаривал с ним? Может быть,
просто какой-нибудь мошенник, цыган? Они падки на ценный товар, за такого
коня можно содрать со знатного шляхтича хороший куш.
- О нет-нет, этот человек не похож на цыгана. Я и сам бы поговорил с
ним, да наш челядинец - помнишь Савву? - сказал ему, что Максим Кривонос,
мол, подарил этого жеребца какому-то казаку на Запорожье.
- И турок поверил? - задумчиво спросил Богдан.
- Черт его знает, говорю же, что человек он подозрительный. Твердит,
что едет в Терехтемиров, на казацкий Круг, а сам - рассказывал Савва - все
в конюшню посматривает. Будешь чувствовать себя спокойнее, Богдан, если
оставишь у меня коня, покуда тот казак потеряет след. Велю оседлать для
тебя моего доброго друга, собственного коня, только бы ввести в
заблуждение проклятого лазутчика!
- Большое спасибо, брат Яким, за коня и совет. Подумаю, с отцом
потолкую. Наши люди будут ехать в Чигирин по Левобережью, завезут к Джулаю
Мелашку, чтобы она повидалась с Мартынком. Наверное, на хуторе у этого
разбитного казака и оставят буланого.
- Разумно поступишь. Максиму я передал о происках лазутчика...
Богдан, не сказав отцу о том, что знает о сборе казаков в
Терехтемирове, предложил переправиться на правый берег Днепра и по
знакомым местам направиться в Субботов.
- Ты, кажется, хотел поехать по левому берегу Днепра... Заехали бы к
нашим людям... - неуверенно напомнил ему отец.
- Но ведь вы, батя, советовали ехать по знакомой дороге через Корсунь.
Потом и коня мы отправляем в ту сторону. Наверное, за нами таки охотятся
лазутчики, - тихо, но довольно твердо ответил Богдан. - Сын купца Яким
уверяет, что Максим находится в Терехтемирове.
- Мудро посоветовал тебе купец расстаться на время с буланым, -
заключил отец напоследок.
Утром, уже на переправе, стало заметно необычное скопление людей.
Снизу, от Порогов, и с верховьев реки, откуда-то из Черниговщины, плыли
длинные казацкие чайки [большие челны (укр.)]. Разносились песни над
Днепром. Такие же чайки вверх и вниз по течению, сколько можно было
окинуть взглядом, покрывали весь берег возле переправы. На берегу
топтались стада казацкой "живности".
- Нам следовало бы объехать это сборище, - промолвил Михайло
Хмельницкий, уже приблизившись к переправе. В нескольких словах, скупо
рассказал Богдану о терехтемировском Круге, о котором узнал еще в Киеве от
знакомых войсковых старшин. - Вряд ли удастся нам найти Максима в такой
сутолоке. Казацкие старшины собираются вести переговоры с нашим вельможным
паном Станиславом, - объяснил он.
- Так, значит, и пан гетман в Терехтемирове? - заинтересовался этой
новостью Богдан.
Он знал, что Жолкевский вместе с королевой взяли его под защиту после
событий, происшедших во Львове, на площади Рынка. Он был благодарен за это
своему высокому патрону. И все же юноша затаил в душе недоверие к
шляхетским милостям. Ведь Богдан не только избавил от казни Ганджу и
Юркевича, но еще и пренебрег королевским прощением - не вернулся по
амнистии отцов администраторов в коллегию, даже не дал о себе знать и
уехал с купцами. Иезуиты и шляхтичи, наверное, видят в этом проявление
неблагодарности и "своеволия хлопского"...
С этими воспоминаниями невольно пришла мысль и об увлечении им
торговлей во Львове. Еще недавно хотелось ему строить свою жизнь так, как
от души советовали добродетельные львовские купцы-армяне, особенно самый
мудрый из них - Корнъякт, убеждавший Богдана стать купцом...
Но какой непреодолимой стеной оградили его от купечества стычка с
турецкими захватчиками на Могилевщине и их закон кровной мести! В торговле
тех времен первостепенное место занимал турецкий рынок Стамбула. А ведь
именно турки и заарканили Богдана на одном из их торговых путей. Уже
тогда, спасшись от волосяной петли, Богдан почувствовал острую неприязнь к
купцам Стамбула, которые торговали награбленными в других странах
товарами...
Пока Богдан раздумывал, его окончательно убедили в том, что, если бы
они теперь захотели вернуться назад с переправы, им уже не было бы
возможности. Беспрерывным потоком двигалась с шумом и песнями масса
вооруженных людей, увлекая за собой Хмельницких. На правом берегу Днепра
пришлось задержаться, пока проходила конная хоругвь казаков,
направлявшаяся к зданиям монастыря. Казаки большей частью вели на поводу
измученных разномастных коней, разминая затекшие от долгой езды ноги. За
спинами казаков покачивались длинные копья, сбоку висели кривые сабли. У
многих за плечами торчали ружья, но не видно было ни единого лука или
колчана. Богдан искал глазами сотников, есаулов, хорунжих. Самые звания
эти были для юноши чудесной музыкой. Хорунжий!..
К старшему Хмельницкому подъехал молодой, но, видать, уже закаленный в
боях всадник. У него за спиной не было ни копья, ни ружья. Только за
поясом, по-турецки сплетенным из зеленого сафьяна, торчали два пистолета.
Серая смушковая шапка валахской работы, с голубым донышком, лихо сбитая
набекрень, едва держалась на бритой потной голове.
- Эй, чьи люди, кто такие? - еще не подъехав вплотную к Хмельницкому,
крикнул он.
- Подстароста Чигиринского староства, молодец Дмитро, - ответил Михайло
Хмельницкий, узнав запорожца Гуню.
- Эвва-а! Дай бог здоровья, пан Михайло, - улыбнувшись, ответил
запорожец, также узнавший Хмельницкого. Он присматривался к всадникам,
жмуря глаза. - Твой? - спросил, кивнув головой в сторону Богдана.
- Как же, сын, пан Дмитро. Здравствуй, казаче. Давненько не видались мы
с тобой.
- Давненько, что и говорить. С позапрошлого года, еще когда Лаща с
Яцком провожали, не был я в Чигирине. Вот с каких пор, пан Михайло... А
это тот рыцарь Богдан? Слышали, слышали, казак. Максим Кривонос с
Подольщины не нахвалится тобой. И конячка у тебя подходящая... - даже
вздохнул он, поглядев на своего измученного гнедого. - На казацкий Круг
приехали, пан Михайло?
Михайло Хмельницкий громко засмеялся. Этого еще недоставало! И без того
староста упрекает его при всяком удобном случае: якшаешься, говорит, пан
подстароста, с прощелыгами!
- Да бог святый с вами, молодец! Вольны ли мы, подстаросты, иметь дело
с казаками?
- В неслужебное время, пан Михайло, чигиринскому подстаросте это не
мешает... Вместе с вами прикордонье для коронной шляхты охраняем...
- А Максим в Терехтемирове? - поторопился Богдан переменить неприятную
для отца тему разговора.
- Кривонос, хлопче, одновременно бывает в трех местах. Вездесущий
казак, как бог! Наверное, здесь... Если хотите, пан Михайло, давайте
проедем к монастырской площади, там сейчас все. Охотно помогу разыскать, -
предложил запорожец.
Он сказал что-то казаку, стоявшему рядом, и тот отъехал к отряду.
- Очень хотим, пан Дмитро! - вместо отца поспешил ответить Богдан.
Гуня сразу же повернул коня вправо к площади.
На площади, забитой вооруженными людьми, которые, казалось, бродили
здесь без всякой цели, становилось все теснее. Казаки то волнами двигались
куда-то, то группировались и горячо о чем-то спорили. Хмельницкие - отец и
сын - пропустили между своими свежими конями Дмитра Гуню на его изнуренном
и сейчас будто приободрившемся гнедом. Казаки узнавали атамана низовиков в
таком, можно сказать, торжественном сопровождении и, расступаясь, охотно
давали проезд. Порой кое-кто, не сдержавшись, хлопал ладонью по сытому
крупу буланого, на котором ехал совсем молодой, но на удивление бравый
казак. И конь, будто зная, что с ним играют, только водил ушами. Богдан и
ревновал своего коня, и в то же время испытывал удовольствие оттого, что
казаки уделяли ему столько внимания. Над площадью стоял гул голосов,
лошадиное ржание. На деревянной колокольне Терехтемировского собора
колокола пробили полдень.
- А пропустят ли казаки Левобережья моих чигиринцев? У нас там есть
женщина, - забеспокоился подстароста, оглядывая площадь, улицу, тянувшуюся
мимо собора, переходившую в дорогу на Межиречье, на Корсунь.
Все было заполнено вооруженными людьми. И привыкший управлять
староством Хмельницкий ужаснулся: какой волей надо обладать, чтобы
руководить этим разбушевавшимся морем! А Гуня успокаивал его:
- Среди казаков всегда найдется кто-нибудь, если и не в Чигирине
начинавший казаковать, то неподалеку от него. А пани Мелашку Пушкариху
уважают и за Порогами еще с той поры, когда, может быть, и самого Чигирина
не было...
Несколько казаков и джур охраняли вход в монастырь. На привязи возле
тына стояли кони, переступавшие с ноги на ногу. Дмитро Гуня соскочил с
седла и тихо, как свой человек, спросил одного из часовых:
- Кажется, Федь? Скажи-ка, паря, нет ли на полковничьей раде Кривоноса?
- Кривоноса? Это тот из вольных подолян, Максим Кривонос, что на их
манер "бысь", "мись" говорит?
- Да тот же, тот. Спрашиваю: не там ли он случаем? - Гуня показал рукой
на деревянный дом, возвышающийся над кустами терна и цветами.
- А где же ему быть! Но я знать не знаю и ведать не ведаю, не велено,
пан атаман...
- Ну и хорошо, раз не велено - не говори! - посмотрел он на своих
громко засмеявшихся спутников. - Возьмите, хлопцы, коней. Нам на раду.
- И ему? - спросил Федь, кивнув головой в сторону Богдана.
- Именно пану Богдану и нужен Максим Кривонос, - решительно сказал
Гуня, пропуская впереди себя молодого казака в малиновом кунтуше.
- Подожди, подожди, пан Дмитро! - крикнул дежурный у ворот. - Пускай уж
лучше джура позовет Максима. Беги, Яков! Скажи, пан Кривонос срочно нужен
атаману... Да вон и сам казак - легок на помине. Пан Максим!..
- Бегу. Спешу. Сам бог вас посылает!.. - выкрикнул Кривонос.
Богдан с Гуней прошли в ворота. Им навстречу по дорожке спешил
Кривонос, без шапки, разгоряченный и, по всему видно, обрадованный, но,
как обычно, суровый, с нахмуренными клочковатыми бровями.
- Со счастливым прибытием, пан Хмельницкий! - крикнул он, обращаясь к
стоявшему за воротами подстаросте. - Рад видеть в полном здравии брата
Богдана!.. - И он крепко, по-мужски, порывисто обнял и поцеловал юношу.
- Вижу в окно, вы подъезжаете к воротам. И кстати же ты, Богданко,
прибыл! Здесь как раз такая перепалка идет между нашими полковниками...
Знаю ведь... Богдась у иезуитов латынь изучал, а пан Дорошенко поспал
джуру к батюшке-настоятелю, чтобы он полковникам ту латынь прочитал в
послании гетмана Жолкевского к казакам. Может быть, ты, Богданко, поможешь
им справиться с клятым посланием королевского гетмана? Батюшка ведь только
по-церковному умеет, а пан Петр Конашевич до сих пор не приехал из Киева.
Минута дела, пан подстароста. Отпустите хлопца, а то полковничий писарь
ничего не смыслит в панской грамоте!.. Пан Дмитро, - обратился он к Гуне,
словно уже получил согласие Богдана, - пусть-ка ваши казаки устроят
где-нибудь пана чигиринского подстаросту на постой с его людьми, а немного
погодя я приведу туда казака Богдана...
В Белую Церковь по западной дороге прибыл с войсками Станислав
Жолкевский. Гетман, которому уже было под семьдесят лет, чувствовал, что с
каждым днем ему становится все тяжелее и тяжелее носить бремя
"прославленного победами рыцаря Речи Посполитой". Оглядываясь на
пройденный путь, убеждался, что в самом деле сделано немало. Но и все-таки
долго топчется что-то он на одном месте. Еще в славные времена Стефана
Батория, после победы над шведами, он вышел на это политое кровью
гетманское поле деятельности. И идет с той поры, не минуя луж крови, не
закрывая ушей от громких стонов сраженных. После смерти друга и
родственника Яна Замойского он должен был бы занять пост коронного
гетмана, уступив поле брани более молодым. И вот уже скоро будет десять
лет, как он ждет этой королевской милости, таская саблю польного гетмана
по тернистым путям возвеличенной его победами Польши...
И в этот раз снова прибыл усмирять казацкую вольницу.
- "Казацкая вольница"... - вслух высказал свою мысль и засмеялся. - Не
считает ли пан Януш, что в этот постулат "вольница", прямо как в бога,
веруют хлопы, выросшие на украинских просторах? - спросил Жолкевский Януша
Острожского, одного из самых рьяных членов сеймовой комиссии, выделенной
для усмирения казаков.
- Нет, прошу вельможного пана гетмана, о чем здесь думать, - скучающе
заговорил Януш. Он укладывался на ковер, в тени раскидистых груш во дворе
замка, чтобы отдохнуть от дорожной жары. - Просто хлопы распустились, беря
пример с лайдацкого низового казачества, и сами же мы виноваты, что
распустили...
Вельможный гетман промолчал. Он понимал, что казацкая часть населения
на Украине не только увеличивалась количественно, но и все глубже
осознавала свои человеческие права. Гетман-магнат даже в таком зрелом
возрасте должен был кривить душой, соглашаться на словах с общим мнением,
твердить о том, что "хлопы распустились". Это уже стало аксиомой. Он
скрывал трезвое мнение убеленного сединой человека, обладавшего
государственным опытом, опасаясь уронить шляхетскую честь, опасаясь и
настойчивости, с которой украинский народ требовал обещанных казацких
прав.
Уже два дня гетман сидит в Белой Церкви, поджидая остальных членов
комиссии. Мог бы и не ждать, но что сделаешь, имея с собой горстку
жолнеров, окончательно разложившихся во время пацификации украинских
хлопов, избалованных легкой добычей. А Жолкевский иначе и не представлял
себе разговора с "прощелыгами", как на языке оружия. Одно дело понимать, к
чему стремится люд украинский, а другое - идти ему на уступки.
Нет покоя Речи Посполитой. Каждый день, каждую ночь нужно быть на
страже, ожидая нападения турок... Наша политика на границе превратилась в
какой-то туго затянутый мертвый узел. С одной стороны казаки -
внушительная в современных условиях вооруженная сила, на которую Корона
опирается в борьбе с теми же турками, а с другой - эта сила становится
страшной угрозой могуществу шляхты! Вот и выбирай тут!
И снова, вопреки здравому смыслу и собственной совести, Жолкевский
торопился разрубить этот сложный узел взаимоотношений польской Короны с
казаками.
В Терехтемиров он послал с письмом к казакам подающего надежды, но
несчастливого зятя своего Станислава Конецпольского. Этот шляхтич
сравнительно молод, энергичен, в расцвете сил и безусловно искренне предан
интересам Речи Посполитой.
В своем послании Жолкевский советовал казакам не цепляться за
устаревшие требования, смириться и разойтись по домам, оставив в реестре
лишь около трех тысяч казаков для несения сторожевой службы на южной
границе. Советовал также не забывать и о том, что стало с непослушным
Наливайко. Ведь и сейчас он прибыл на Украину не один, а с войском!
Эти заключительные слова послания немного пугали старого гетмана. Ведь
войска-то и не было, а была горсточка - "жменя", как говорят хлопы. К
счастью, прибыл Януш Острожский с отборным княжеским полком. Это уже была
сила, и, опираясь на нее, гетман мог пригрозить неугомонным хлопам.
Как раз во время беседы с князем Янушем под раскидистой грушей джуры
сообщили о прибытии остальных членов комиссии с немалочисленными
вооруженными отрядами. Наконец-то! Вместе с Янушем Заславским прибыли
конные солдаты - рейтары, подошел подольский полк каменецкого старосты
Калиновского, а с ним и Ян Данилович, явившийся тоже не с пустыми руками.
Вместе с шестьюстами жолнерами самого гетмана войско старост представляло
собой надежную вооруженную силу! Теперь-то голос гетмана будет звучать
убедительно, если придется разговаривать с "панами казаками" и языком
сабли. К сожалению, это единственный убедительный разговор, испробованный
гетманом еще на Солонине!..
- Наконец, уважаемые паны, наконец! - здороваясь, высказал гетман свое
удовлетворение тем, что съехались все члены комиссии, да еще с таким
войском. - Никаких радикальных мер, прошу панов, я не предпринимал до
приезда членов комиссии.
- Встречались ли вы, вашмость, с верховодами тамошней казацкой черни? -
спрашивал Данилович, больше на правах мужа любимой дочери гетмана, нежели
члена комиссии.
- Пан Янек все с шуточками... - ответил гетман. - Считаю, что принимать
у себя казацких представителей - провозглашать vivat [да здравствует
(лат.)] хлопам - это... сто крот дяблов! Кроме того, зачем давать им
легальную трибуну, с которой они могли бы требовать "давно обещанные
привилегии". Как представитель сеймовой комиссии я направил в Терехтемиров
пана Станислава Конецпольского с ультимативным посланием к их сборищу.
- И как гетман, прошу вельможного пана, - угодливо добавил Заславский.
- Паны будут отдыхать или совет держать? - не спрашивал, а предлагал
Жолкевский. Старому вояке надоело ждать. Он хотел действовать. - Наши
противники, уважаемые паны, стянули в Терехтемиров не только
представителей казацких полков, но также и представителей от всех
лайдацких шаек, которые промышляют на Украине. На сборище, кажется,
прибыли и русские казаки с Дона...
- А по какому поводу явились донцы? - заинтересовался Калиновский.
- Для разбоя повод один: "поход против басурманов", прошу панов. Ведь
наши Дорошенки, Барабаши, Яцки и поседевший в морских походах Бурляй,
видите ли, в Европе провозглашены учителями морских баталий!.. - горячился
Жолкевский.
- Вельможный пан Станислав не назвал еще одну восходящую звезду морских
баталий, пана Сагайдачного, - вставил Януш Острожский.
Жолкевский, повернувшись к Острожскому, пытливо глянул на него,
стараясь понять: насколько серьезно говорил тот о воспитаннике острожской
коллегии. О Сагайдачном у него было свое мнение, на него он возлагал
немалые надежды.
- У этого обедневшего шляхтича из Самборщины в самом деле, прошу панов,
есть заслуживающий похвалы военный талант... - начал было гетман.
Но его невежливо перебил Заславский, который похвалы другому
воспринимал как личную обиду:
- Известно, что Сагайдачный обладает талантом побеждать женщин. А о
военных победах... впервые слышу, вашмость вельможный пан гетман.
- У пана старосты память коротка. Нетрудно вспомнить походы
Сагайдачного с королевичем под Кромы или даже недавнюю его победу над
ордой Мухамеда Гирея, которые, очевидно, убедят пана, что Конашевич очень
способный воин. А что касается защитника женской чести, то прошу
обращаться к пану Янушу, отлично разбирающемуся в этом. Если пан
Заславский потерпел поражение в поединке с Конашевичем, в таком рыцарском
поединке, то... можем лишь посочувствовать ему от чистого сердца, однако
зачем умалять достоинства победителя...
Это была шутка, да еще и произнесенная таким уважаемым человеком. Что
же тут скажешь? Все весело засмеялись. Кто же из присутствующих здесь
старост не знал о том, что обаятельная Анастасия, урожденная Павченская,
выскользнула из рук пана каменецкого старосты, став женой Петра
Сагайдачного?..
Серьезный разговор как-то сразу оборвался. Паны старосты еще не знаю о
скрытых симпатиях гетмана к этому многообещающему казацкому вожаку.
Жолкевский возлагал на Сагайдачного большие надежды и пытался приручить
его, не учитывая, однако, того, что умный атаман постепенно объединял
вокруг себя не только казаков, но и весь украинский народ, стараясь
опереться на широкие социальные круги.
Члены комиссии разошлись, чтобы дать указания старшинам своих войск,
решив собраться вечером, когда возвратится из Терехтемирова Станислав
Конецпольский.
Наступила теплая украинская ночь. Белая Церковь, окруженная коронными
войсками, еще с раннего вечера настороженно умолкла. Совсем недавно
прошумела здесь грозная и в то же время радостная буря - казаки под
руководством наказного гетмана Петра Сагайдачного разгромили в
окрестностях Белой Церкви несметную орду татар и турок. По улицам города
прошли тысячи вооруженных и обезоруженных людей. Жители Белой Церкви всю
неделю приветствовали победителей, принимали к себе в дома отбитых у
захватчиков пленников, украинских людей из побужских и поднепровских
степей.
И еще не утихли разговоры об этих событиях, не забылся пережитый страх,
как словно из-под земли вынырнули отряды коронных войск и окружили Белую
Церковь. Снова, хотя и было воскресенье, девушки не пели на берегу Роси,
мещане не выходили побеседовать за ворота на улицу, торговцы прежде
времени закрывали свои рундуки и корчмы. Люди не поверили гетману, который
объявил, что его войска направляются на Низ для отражения нападения
крымчаков. В народе ходили разные слухи, но преобладал один - гетман
прибыл сюда для усмирения казачества, в угоду турецкому султану... К тому
же жители Белой Церкви хорошо помнили недавнюю кровавую битву гетмана с
Наливайко у стен их города. Вот и погасили они каганцы в домах пораньше.
В это самое время по Ольшанской дороге мчались крылатые гусары
Станислава Конецпольского, будто спешили укрыться от наседавшего на них
врага за спасительными воротами Белой Церкви. В ночной темноте, мимо
охраны у городских ворот, пронеслись причудливые силуэты пегасов,
проскакавших по мосту в замок.
У ворот замка посланец гетмана Конецпольский соскочил с коня, отдал его
джуре и, спросив у дежурного старшины, где гетман Жолкевский, направился
прямо в его покои.
Если бы гетман не поднялся со своего кресла и не пошел навстречу своему
посланцу, наверное, члены комиссии так и не сдвинулись бы с мест, -
слишком кичились они не столько даже высоким званием членов сеймовой
комиссии, сколько своим положением влиятельных старост Речи Посполитой.
Следом за гетманом первым медленно поднялся Острожский и тоже пошел
навстречу воеводичу. Покручивая усы, вскочил Данилович. Затем поднялись
Заславский и Калиновский.
- Честь и слава вельможному пану гетману, желаем здоровья уважаемым
панам! - по-молодецки бодро поздоровался Конецпольский, сдерживая
врожденное заикание.
В ответ на пожатие его руки гетманом он низко поклонился, подражая
изящным манерам вельмож западных дворов, где он долго жил, путешествуя с
образовательной целью. Здороваясь с Острожским, Станислав Конецпольский
приветливо улыбнулся ему, и улыбка оставалась у него на лице до тех пор,
пока он не поздоровался со всеми высокопоставленными шляхтичами. Каждому
он подавал руку, придерживая другой саблю, золотой эфес которой
раскачивался, выглядывая из-под кунтуша, сшитого из легкого испанского
шелка цвета мяты.
Гетман, прихрамывая, подвел Конецпольского к столу, посадил на свое
место, а сам сел напротив.
- Уважаемые панове, именем предоставленной мне власти открываю
комиссарский совет сеймовой комиссии, - торжественно, с едва сдерживаемым
волнением объявил Жолкевский. - Пана поручика Станислава Конецпольского я
посылал в Терехтемиров с посланием к казацким старшинам. Поручик привез...
Конецпольский, поднявшись с дубового кресла, грациозно поклонился.
Воплощение молодости и энергии. Данилович подметил волнение поручика и
незаметно улыбнулся в роскошные усы. Еще бы! Ведь человеку впервые
поручалось дело такой государственной важности... Он и гордится этим, и,
естественно, переживает... Ему бы обладать даром Цицерона - очаровал бы
всех! Однако природа распределяет таланты весьма осмотрительно и сделала
заикой одаренного во многих отношениях шляхтича...
Волнение Конецпольского заметили и другие члены комиссии, но, будучи
менее сообразительными и к тому же хуже, чем Данилович, знавшими
Конецпольского, удивились: почему, собственно, так странно ведет себя
обычно независимый поручик? Дело как дело: повез казакам послание, привез
ответ. Но у молодого человека заметно дрожала рука, когда он подавал
свернутое в трубочку письмо казаков с большой печатью на двух красных
шнурках, тяжело болтающейся совсем как на королевском пергаменте.
- Прошу, вельможный п-па-ан гетман... Панове! Только перед вечером
казацкие старшины п-подписали э-этот реверсал...
Жолкевский даже почувствовал неловкость - уж слишком неуверенно ведет
себя его избранник, чаще, чем обычно, заикается, на удивление
присутствующим. Впрочем, и сам гетман сгорал от нетерпения, он схватил -
собственно, почти вырвал из дрожавшей руки зятя свиток с дразнящей печатью
на шнурке.
- Пан поручик может сидеть... - сказал гетман, посмотрев на
Конецпольского с укором, и проглотил слюну или какое-то резкое слово, - и
слушать вместе с панами комиссарами сейма.
Печать еще раз качнулась, треснул шнурок, которым был завязан свиток
пергамента. Гетман развернул письмо и держал его на расстоянии вытянутых
рук - жилистых рук с дряблой кожей на пальцах. Заславский бросился
присвечивать, взяв подсвечник из рук слуги.
- Прошу... пускай будет так!.. - властно остановил его Жолкевский.
Гетману не раз приходилось читать вражеские послания в самые тяжелые
минуты поражений и неудач. И никто не скажет, чтобы у Станислава
Жолкевского дрожали руки...
- Я, мои уважаемые панове, разрешу себе пропустить титулованные
обращения хлопов, тем паче что эти цветистые величания отнюдь не могут
быть признаны искренним выражением чувств казаков, - заметил гетман,
пробегая глазами первые строки письма. - Итак, прошу панов слушать:
"...Панове старшины и все товарищество его королевской милости, пана
нашего... войска" и так далее... "о получении послания Вашей милости,
Низового Запорожского рады известить Вашу милость...", в котором вашмость,
с позволения божьего, учтиво пожелали здоровья украинскому казачеству. И
премного удивляет нас, вашмость гетман Речи Посполитой, категорическое
требование, чтобы мы, собравшись в Терехтемиров, от дедов и прадедов наших
принадлежавший казачеству, на нашей украинской земле, отослали бы отсюда
казаков и тех, что сверх трех тысяч, реестрованных Вашей милостью в
Коронный реестр его Королевского Величества, распустили бы по домам и
чтобы "под юрисдикцией панов старост находились" за кусок panis bene
merentium [добросовестно заработанного хлеба (лат.)], и о вольностях,
нашему народу принадлежащих, не помышляли. Говоря о colluvies [наводнении
(лат.)] казацком, как любит Ваша милость пан гетман высказываться
по-латыни, латынью пугая tota plebs [народные низы (лат.)] проклятым
панским письмом, Вы грозите, будто украинский народ proditor et hostis
patriae confiscatione bonorum ma puniri [будет наказан конфискацией
имущества как враг и изменник отчизны (лат.)]. Тем самым древнейшие,
веками освященные права, свободу людскую и обычаи жизни, вашмость,
comtemnut [ставя ни во что (лат.)], народ православный хотите низвести до
положения быдла, панских слуг. И то лишь воспользовавшись lege sancita
[решающим правом (лат.)] панским.
А уважаемое панство Сейма, испугавшись басурманских угроз,
воспользовалось этим решающим правом. Ибо ленивые шляхтичи вместо того,
чтобы выступить с оружием в руках на защиту края, согласны лучше
безропотно платить (ни за что ни про что) дань султану, расплачиваясь
нашим - сиречь "хлопства", как именует нас зазнавшаяся шляхта, - трудом
добытым добром, позорно покупая такой ценой себе покой. Не к лицу и Вашей
милости, прославленному слуге Отчизны, поседевшему в войнах гетману
ambitionem поступать не так, как подсказывает собственный опыт и разум, а
как приказывает горделивая шляхта и папская тиара из Рима. А разве не
служили казаки под рукой Вашей милости вельможного пана при наведении
порядка на молдавской земле или пан забыл услуги казаков в Инфлянтских
баталиях со шведами, когда он приласкал славного казака Самойла Кишку?
Прочитав латынью усиленное послание Вашей милости вельможного пана,
латынью же на тое отписываем. Не годится нам, людям, на старшинские
должности всем казачеством избранным, попусту переписываться, словно
неверная жена со своим любовником. Решением Сейма назначена комиссия для
урегулирования украинских дел. Так где же оная комиссия обретается? Ведь
писульку к казачеству, с пожеланием здоровья и с угрозами, мог бы и сам
маршалок Сейма при случае прислать с пригожим посланцем из родовитой
краковской или силезской шляхты, который тоже, наверное, в своей
деятельности non dicuntur fraterno amore [не руководствуется братской
любовью (лат.)]. Единственно, за что мы благодарим Вашу милость, пана
нашего, - прислали к нам шляхтича, который говорил с нами, казаками, на
нашем родном языке. Он первый из всей польской шляхты отважился!
По письмецу и почет, Ваша милость вельможный гетман, на латынь латынью
отвечаем и доброго здравия Вам желаем! А обсуждение жизненно важных для
нас конклюзий [определений (лат.)] хотели бы мы чинить в одном кругу с
вельможными панами комиссарами, в городе нашем Терехтемирове, куда люд
украинский плывет Славутой, рекой Отчизны нашей, и движется по
шляхам-дорогам, куда засылает своих представителей оружная сила казацкая.
На этом желаем здоровья Вашей милости вельможному пану гетману и
воеводе начальному в комиссии Сейма. Пусть вашмость мудрый гетман не
обижается на нас за наши искренние слова, ибо писали их non rebellionis
rudore, sed amussi esercitus dolore plenus [не ради бунтарства, а желая
полного счастья (лат.)] народу нашему.
От имени казачества Низового и от всего украинского люда, с согласия и
по поручению руку свою приложили за себя и за все товарищество..." Ну,
здесь... подписи, не стоит панам портить настроение... Подписывались, как
кто умел, полковник Михайло Дорошенко крестиком неграмотного свой
государственный чин удостоверил. Полковник!..
Теперь уже и у гетмана задрожала рука. Он, как змею, швырнул казацкую
грамоту из своих рук на стол и побледнел от злости. Слов не находил, хоть
и понимал, что первым должен сказать свое мнение по поводу этого
необычайного документа. Выйдя из-за стола, он прошелся вдоль большого
замкового зала. И отозвался из дальнего угла:
- Обсуждение жизненно важных для нас конклюзий, вот чего жаждут
ничтожные хлопы!.. Паны неграмотные полковники недовольны латынью...
- Но это уж слишком, прошу панство! - выскочил Заславский. -
Оскорбление чести! Как посмели латынь - признак нашего благородства и
культурности шляхетской - превратить... в объект для издевательства!..
Гетман властно поднял руку, чтобы успокоить старосту, прервал его
шляхетские излияния.
- Предлагаю выслушать пана поручика Станислава Конецпольского, который
расскажет нам о том, как все это происходило. Кто задал такой тон хлопам?
Не верю, чтобы это было проявлением общего мнения казацких старшин.
Прошу... - И кивнул головой в сторону Конецпольского, который поднялся с
кресла еще тогда, когда гетман окончил чтение грамоты и, возмущенный,
прохромал, припадая на правую ногу, в дальний угол зала.
К удивлению присутствующих, ожидавших, что заика-поручик и вовсе
разволнуется, Конецпольский ровным голосом приятного тембра заговорил:
- Так и считал, что реверсал п-полковников, фигурально выражаясь, не
даст вельможным панам полного представления о том, как складываются
отношения Речи Посполитой с Терехтемировом. Прибыли мы к ним - говорю не
только о полковниках, но и о effusus populus [весь народ (лат.)],
представителями которого заполнена вся территория Терехтемирова, -
повторяю, прибыли мы к ним утром.
- Как встретили пана посланца? - спросил Януш Острожский.
- Пожаловаться не могу: как полагается, даже по-рыцарски...
- Хлопы - рыцари, хе-хе-хе! И пан, угождая им, заговорил с ними на
хлопском языке... - снова прервал Заславский, надеясь, что его поддержат
другие.
Вмешался гетман:
- Прошу, панове, спокойно выслушать. А хлопским языком... к сожалению,
мы безрассудно пренебрегаем...
- У того х-хлопства, прошу, есть свои достойные старшины! Какой-то
атаман, кажется Яцком его называют, при встрече со мной сошел с коня, по
плебейскому обычаю снял шапку и, кланяясь, помахал ею перед собою. Казакам
своим дал наказ п-позаботиться о свободном проезде через толпу и с
обнаженной головой вел коня моего под уздцы до самого их штаба,
расположившегося в монастыре. Быть недовольным такой рыцарской встречей, а
тем более пренебрегать ею, как хотел бы уважаемый пан староста, у меня нет
оснований, проше панов. На проявление такого уважения ко мне и обращение
казаков на польском языке - по рыцарскому обычаю я должен был ответить
таким же уважением, разговаривая с ними на хлопском языке... У ворот штаба
меня встретили еще несколько атаманов или полковников и пригласили в
покои, где также вежливо, с поклоном приветствовали меня на польском языке
и пожелали здоровья. Послание егомости вельможного пана гетмана из рук в
руки передано их полковнику...
- Почему не гетману? Ведь он же в это время находился в Терехтемирове.
- И в этом есть определенный смысл, прошу, вашмость вельможный п-пан
гетман. Я был только послом, без гетманского звания...
- Послом от гетмана, пан Стась... - спокойно напомнил Жолкевский.
- Да, прошу, от гетмана. У меня взял послание не поручик, говорю, не
сотник какой-нибудь, а полковник, наверное, Дорошенко, правая рука
Сагайдачного, и тут же передал его в руки усатого седеющего пана, по чину
- казацкого гетмана. Их писарь, читая послание, сбился на латыни пана
гетмана. Я предложил ему свои услуги - перевести латинский текст, - а
кто-то из младших атаманов запротестовал: "Не вольно пану послу толковать
грамоту пана гетмана, поскольку он является противной стороной..." Что я
должен был делать, уважаемые паны? Пан младший атаман, кажется, Кривоносом
его зовут, был вполне прав! А порядку в Круге казацком не грех
позавидовать и любому нашему регименту. Казак Кривонос совсем молод, но
достоин быть полковником.
- Слыхали о таком, это не казак, а разбойник из Поднестровья, -
объяснил Жолкевский, вздохнув.
- Наверно, так. У казацких старшин документов о их происхождении не
имеется. Кривоноса послушали и не дали мне прочитать письма. Какого-то
хорунжего послали к батюшке, очевидно, к самому настоятелю
Терехтемировского собора, в надежде на то, что он знает латынь...
- Но ведь пан Сагайдачный... - напомнил Януш Острожский.
- Пан Сагайдачный, прошу извинить, не был в штабе. Он находился в Киеве
в Печерской лавре, по случаю петрова дня.
- Тогда мне все понятно, прошу панство, оттого все дело и пошло
насмарку, что не было полковника Сагайдачного, - промолвил гетман, внося
ясность скорее для самого себя, чем для остальных.
- В это же самое время, - продолжал Конецпольский, - в штаб прибыл, как
мне показалось, чигиринский подстароста со своим пригожим юношей-сыном.
- Мой подстароста в одном круге с казаками? - с возмущением воскликнул
Ян. Данилович, задетый такой дерзостью со стороны Хмельницкого. - Поташные
заводы без присмотра, хлопы не хотят "истреблять лес, превращать его в
панский пепел", а урядники занимаются другими делами, казацкой ребелией.
- Однако прошу спокойствия, панове! Поташные заводы пана, н-наверное,
р-работают, звенигородский лес так же горит в печах, как и горел, если еще
не в б-больших размерах. По пути встречал мажары с поташом пана старосты,
ехали на пристань к Днестру, несмотря на х-хлопские ребелии... Уважаемый
пан староста не знает о том, что подстаросту прямо с Днепровской переправы
пригласили или принудили прибыть с сыном на площадь перед штабом, не более
того. Его же сына, этого пригожего юношу героя, победившего в поединке
турецкого бея около Днестра, этого молодца, пан Кривонос, видно, по
собственной инициативе пригласил помочь прочитать послание и написать
реверсал, поскольку он является воспитанником львовской иезуитской
коллегии.
- Очень способный, но и строптивый ученик! - будто про себя произнес
Жолкевский.
- Да, привлекательный, сердечный юноша, похвально воспитанный и
образованный, зачитал перед строем казаков послание его милости
вельможного пана гетмана, так что каждое слово было понятно и ясно
атаманам.
- Надо полагать, что эту ясность он вкладывал и в ответ, который писал.
- Он писал точно так, как ему говорили штабные паны, слово в слово
записывал все, что выкрикивал то один, то другой из с-старшин, сидевших за
длинным столом... Ну, а потом он читал им послание, кое-что, с позволения
старшин, перевел на латинский язык, что было одобрено довольным смехом, и
подал к подписи - сначала пану Жмайлу, затем старшинам.
- Что делал пан чигиринский подстароста на площади, пан поручик? -
нетерпеливо спросил Данилович.
Поручик смущенно передернул плечами и посмотрел на Жолкевского. Едва
заметная улыбка играла на устах грозного гетмана. Конецпольский заметил
улыбку и истолковал ее по-своему, сведя ответ к шутке:
- Не стоит обращать внимания на мелочи, прошу уважаемых вельможных
панов. Н-наверное, беспокоился о ребелиях рабочих поташных заводов, по
виду не подавал... Посоветовавшись с сыном, он поехал куда-то отдохнуть,
ожидая его возвращения. Совсем иное можно поведать о донцах, которые
присутствовали на казацком Круге.
- Что же? - поинтересовался гетман.
- В покоях их было двое. Привели какого-то турка или татарина пшебегца
[перебежчика (польск.)], пожелавшего стать казаком. Он отказывался от
басурманской веры и намеревался передать казацким старшинам очень важные
сведения о новом походе крымчаков на Украину. Когда я вошел, они оба
пересели на скамью рядом с перебежчиком и до конца этого утомительного
аудиенц-визита добросовестно охраняли его, не отходя ни на шаг. Но о них
будто и забыли. Полковники порой горячо спорили между собой из-за каждого
слова реверсала. Изредка обращались к донцам за советом. А юноша
Хмельницкий разговаривал с перебежчиком по-турецки - наверное, допрашивал
его о намерениях хана. В комнате душно, пот катился по их лицам... И как
п-посол вельможного пана гетмана должен сказать, что казацких старшин
нельзя упрекнуть в недостаточной старательности при составлении ответа. А
если разрешит мне его милость, вельможный пан гетман...
- Пан Стась является не только гонцом, но и послом, прошу, - сказал
Жолкевский и подошел к высокому окну.
Широкий дубовый подоконник был весь изрезан трещинами. Будто впервые в
жизни гетман на них обратил внимание... Оторвав взгляд от подоконника, он
глянул в темную пустоту ночи за окном. Казалось, и она была расколота на
части. Это Станислав Конецпольский своим искренним рассказом вносил тяжкое
сомнение в душу гетмана. Неужели это и есть начало грядущего раскола
такой, казалось бы, крепкой шляхетской Польши?.. Жолкевский повернулся,
вслушиваясь в слова чуть заикающегося поручика.
- Должен добавить к сказанному, - продолжал Конецпольский, - что
казацкие старшины при составлении ответа не проявляли неуважения к членам
сеймовой комиссии, а тем паче к особе вашмости вельможного пана гетмана...
Но в своей решимости они непоколебимы! Этот юноша Хмельницкий точно
передал их мысли. Что же касается политических конклюзий, то в послании
казаков сказана... святая правда о характере шляхты, прошу честное
панство. Преклоняемся п-перед грубыми и разбойничьими требованиями
басурман, не защищаем суверенные права Короны там!.. - Конецпольский
размашистым жестом руки показал на юг. - К казакам относимся
пренебрежительно - хлопов считаем не людьми, а своей собственностью,
быдлом, которое должно работать на поташных заводах, на плодородных нивах.
А следовало бы приласкать хлебопашца, приручить казачество, их старшин
смелее допускать к нобилитации, чтобы устранить внутри страны распри,
прийти к согласию...
- Напрасно! - перебил Конецпольского Станислав Жолкевский, будто
вырвавшись из объятий тяжелого сна. - Напрасно пан поручик говорит о
согласии с хлопами. Не согласия, а послушания я требую от них!.. О мире с
ними прошу мне не говорить ни слова... Благодарение Езусу, к счастью Речи
Посполитой, у нас еще нет правительства "оптиматов" [оптиматы -
аристократическая консервативная партия, возникшая в последние годы
существования римской республики, падение которой было следствием борьбы
оптиматов с другой партией - популярами].
Несмотря на сказанные решительные слова, Станислава Жолкевского
обеспокоила самоуверенность казаков. Он неожиданно почувствовал и в своих
убеждениях какую-то внутреннюю трещину. К собственному удивлению, он
теперь начинал совсем по-иному оценивать некоторые явления. Вполне
возможно, что намеки, брошенные шляхтичем Станиславом Конецпольским,
попали на благоприятную почву, зародив сомнения в душе пожилого человека,
всю жизнь воевавшего с казаками.
Короткой летней ночью в уютном замке гетману не спалось. Тяжело
вздохнув, он велел пригласить к себе Конецпольского. Не только потому, что
он являлся мужем любимой дочери гетмана, - старику захотелось побеседовать
с ним ночью, под сенью кудрявых кленов и ясеней. Жолкевский чувствовал,
что у тридцатилетнего поручика, получившего хорошее воспитание при
западных дворах, имеются свои, отличные от его, взгляды на казачество.
Какие же это взгляды? Не следует ли гетману, до сих пор выражавшему
традиционные представления польской шляхты, прислушаться к свежим мыслям?
Да, это трещина. Поражение на склоне лет вместо награды или... победа?
Старый, опытный государственный муж просит совета...
- Звали, ваша милость? - Спокойный голос Станислава Конецпольского
вывел гетмана из тяжелой задумчивости.
Поручик почувствовал, что гетман желает говорить с ним о таких делах,
которых он в присутствии всех членов полномочной комиссии не решился
затронуть.
- Проклятая ночь, мой Станислав... Не могу успокоиться после беседы с
комиссарами. Так уж повелось у высокомерных шляхтичей, что паны комиссары
хотели бы, словно tempestatem [бурей (лат.)], все невзгоды свалить на
простых людей из-за того, что Кривонос или какой-то там Яцко из Остра
желают добиться шляхетской нобилитации.
- Да что вы, вашмость пан гетман! Именно атаманы Яцко и К-кривонос
меньше всего думают о шляхетской нобилитации. Пан Дорошенко, будучи
неграмотным и ненобилитованным, ведет себя так же, как, скажем, любой
шляхтич из Немирова...
Поручик почтительно стоял возле гетмана, лежавшего на своем военном
плаще (гетман в походе любил лежать на нем!) и внимательно
прислушивавшегося к словам молодого толкового шляхтича. Жолкевский
приподнял голову, осматриваясь вокруг, ища глазами место, где бы рядом с
ним прилечь Конецпольскому.
- Пан Стась мог бы куда лучше воспользоваться лоном природы Украины,
прошу... Пригласил я пана Станислава, чтобы кое-что выяснить и разобраться
в существе некоторых его намеков.
- О чем, п-проше? - почтительно спросил Конецпольский, усаживаясь на
краешке гетманского плаща.
Он догадался, что выраженное им несогласие с намерениями комиссии и
гетмана в отношении будущего Приднепровского края заставило призадуматься
опытного воина-политика.
- Старею, Станислав, старею в этих бесконечных хлопотах.
Ответа зятя на это замечание гетман не ждал, но молча, по-стариковски,
покашливал. Ночь перешла ту грань, которая обычно называется "глухой". На
востоке, на противоположном берегу бурной, зажатой скалами и пересекаемой
порогами Роси, пропели петухи; словно из-под земли подкрадывались робкие
сероватые полосы зари. Конецпольский терпеливо ждал. Наконец гетман грузно
повернулся к нему и по-заговорщицки тихо сказал:
- А все-таки они не имеют права! По традиционному, не нами
установленному закону, возглашающему господство шляхты Речи Посполитой,
хлопы не имеют права так мудро рассуждать, мой Стась. Тем более не только
разумно, а, проще, - издевательски... Ведь они только хлопы. У них есть
свое место на земле, на которой по милости господа бога они живут. А в
intestini belli [внутренняя война (лат.)], ими же и затеваемой каждый раз,
они занимают противную шляхте сторону.
- К сожалению, прошу, вельможный п-па-ан гетман, сторону также и
равноправную... Во времена Спартака оружие ставило даже рабов в равное
положение с патрициями.
- Да, Стась, такую равноправную в intestini belli сторону, как и рабы в
борьбе с римскими патрициями... Кстати, тот юноша, сын чигиринского
подстаросты, действительно писал только то, что ему диктовали Яцки, или
вставлял и свое, округляя их мысли?
- Что я могу сказать, в-ваша милость?.. - Поручик заикнулся, замялся,
подбирая-более точные слова.
- Так я и догадывался!.. Ничего не нужно говорить, Стась. Так я и
догадывался, что письмо составлял он! Чувствуется рука иезуита!! Очень
способный ученик этот юноша. Но не станет ли он действовать во вред своим
иезуитским учителям?.. Юноша утке несколько раз проявил хлопскую
горячность, но все-таки он умница. Пан поручик не знает, о чем сын
Хмельницкого разговаривал с тем перебежчиком?
- Ничего не понял, уважаемый пан, ибо языка н-неверных я не изучал...
- Напрасно, Стась! Хлоп успел наряду с латинским, немецким изучить и
турецкий язык. Он немало успел под присмотром иезуитских наставников.
- Наверное, так, ваша милость.
- Вот что: пан поручик правильно говорит, что с казаками сейчас нужно
по-иному строить свои взаимоотношения... по-иезуитски. Наше государство,
наша шляхта, как и прежде, живет и процветает за счет чинша, испольщины,
арендной платы хлопов! Так устроена жизнь на земле, мой Стась! А как-то
изменить политику... Правда, мне уже трудно сдержать жажду к наживе наших
воевод и старост. Ослабевать стали бразды правления, дорогой Стась... Но
стоит ли менять политику? Сами хлопы были бы поражены, если бы они
получили право свободно селиться в те степи и заниматься казачеством.
Таково мое отношение к вольным мыслям, которые будоражат умы не только
пана Станислава или Хмельницкого, уважаемого мною за честность и воинскую
храбрость. У Короны польской есть еще и "оптиматы"... Да хватит уже об
этом. У нас еще много срочных дел. Днем пан вместе с комиссарами поедет
вести переговоры с казачеством и... должен подсказать им необходимость
соглашения с казаками о реестре. В этом отношении пан поручик прав,
однако, проше пана, это должен быть реестр, а не потачка самоуверенным
казакам!
- Понимаю пана: реестр и выстроенные перед комиссаром вооруженные
казаки, а не хлопская толпа на площади Терехтемирова...
- Да, пан верно понял мои мысли ad vota mea [и пожелания (лат.)],
диктуемые государственными интересами... А покуда паны комиссары будут
осматривать какую-то там тысячу вооруженных низовых казаков, пан
Станислав... должен позаботиться о привлечении на сторону Речи Посполитой
турецкого перебежчика. Нех бендзе он среди казаков нашим всевидящим оком.
- Должен напомнить п-пану гетману, что я не знаю турецкого языка...
- Все это обман, поручик. Этот перебежчик, уверен, прекрасно
разговаривает на хлопском языке... Иначе он не перебежал бы на сторону
казаков. Таким образом, в этой комиссии для поручика самое важное:
приобрести для Речи Посполитой двойного лазутчика, который за злотые будет
осведомлять нас и о Стамбуле и о казаках. А сейчас спать, спать!
Занимается рассвет. Панам комиссарам сам дам указания о ведении
переговоров с казаками в Терехтемирове. И впрямь: больше тысячи хорошо
вооруженных низовиков они не соберут, а мы великодушно закрепим за ними
status quo [прежнее положение (лат.)].
На этом разговор прервался. Каждый из собеседников был занят своими
мыслями. Молчаливо стоял дворец, окруженный широколистными кленами,
настороженно молчал город за стонами замка. Даже шум Роси, прегражденной
гранитными порогами, казалось, утих в эту предрассветную пору.
- Как было бы хорошо для нашего государства, если бы казакам удалось
выставить перед комиссарами сильный и хорошо вооруженный реестр! - снова
мечтательно заговорил Конецпольский, даже не заикаясь. - Речь Посполитую
отягощают вечные раздоры из-за шведского престолонаследника, а под боком -
Россия, которую в течение десятилетия Корона не могла прибрать к своим
рукам, а на ногах - тяжелые турецкие кандалы... Хорошее казацкое войско во
всех случаях ох как нужно стране!..
Жолкевский, казалось, больше прислушивался к говору Роси, к затаенному
шуму просыпавшегося города, чем к рассуждениям молодого патриота.
Переждав, покуда поручик умолкнет, он сказал:
- За сыном Хмельницкого, пан поручик, прошу внимательно следить! Такие
талантливые юноши могут украсить чело государства или опозорить его...
- Такая крайняя альтернатива, ваша милость?
- Казаки на море, Стась, мудро говорят: кулик - птичка-невеличка, а
всегда предвещает мореплавателю если не берег, то гибель. Мы с вами, к
сожалению, ответственные кормчие в житейском море нашей отчизны, и мы
должны бдительно следить за куликом!..
Престольный праздник апостолов Петра и Павла в Печерских церквах
одновременно был и днем рождения Петра Конашевича Сагайдачного. Еще живя
на Самборщине, Сагайдачный был приучен родителями к почитанию апостольских
дней и теперь со всей страстью своей набожной души простаивал в притворе
Петропавловской церкви заутрени, литургии и даже вечерни. Но каждый день
он посылал джур в Терехтемиров, получая от полковника Дорошенко полную
информацию о том, что происходит в казацком Круге.
Среди атаманов терехтемировского сбора казаков у него был верный глаз и
надежная рука не только в лице полковника Дорошенко. Военные способности
Сагайдачного вызывали восхищение атаманов и простых казаков. Он хорошо
понимал глубину и прочность своего влияния на казачьи полки и был уверен,
что в Терехтемирове решат так, как он, Петр Сагайдачный, сочтет нужным.
Однако прибывший к нему расстроенный гонец доложил о резком
оскорбительном письме, которое казацкие старшины направили польному
гетману в ответ на его строгое предупреждение. Особенно обеспокоила
Сагайдачного задорность, вольность тона, недопустимая в разговоре с
представителями Короны. Остроты, которые так потешали атаманов во время
составления ими письма, по мнению гетмана, были неуместны, непристойны.
"О чем только думают буйные головы низовиков?" - подумал полковник и
обратился к джуре:
- Это все Бородавка мутит воду?
- Да нет, пан старшой. Пан Яков смеялся не меньше других, но ничем не
проявил себя более других при составлении письма пану гетману.
- Не проявил? А разве не он подбивал низовых казаков не собирать Круг в
Терехтемирове? Пускай, мол, паны комиссары сейма в Базавлуке изложат свои
кондиции казакам... Знаю Бородавку. А что ж полковник Дорошенко, Жмайло?
Неужели этот парубок, Кривонос, заправлял всеми делами в Круге? -
Сагайдачный широким крестом, казалось, отмахнулся от "Иже херувимы",
донесшейся сюда сквозь двери храма, около которых вел разговор с джурой.
Джура также смиренно перекрестился пятерней, угождая старшому
запорожского войска, и монотонно, точно твердя молитву, продолжал рассказ
о событиях в Терехтемирове:
- Пан старшой плохо думает о Кривоносо. По совести говоря, этот
парубок, как говорит пан старшой, помог пану полковнику Дорошенко навести
порядок в Круге. Наказной Жмайло склонялся было к мнению пана Якова, чтобы
никакого послания не писать коронному гетману, но все-таки послушался
Кривоноса. Тот парубок такого мнения, что не следует дразнить напрасно
собак, как он выразился. Что же касается латыни, то сию грамоту писал
какой-то спудей из Львова.
- Из Львова? Кто же это такой?
- Сказывают, сынок чигиринского подстаросты. В поединке он сразил
турецкого бея, славный хлопчина! С неверным, который перешел на сторону
казаков, по-турецки чешет, словно с родным отцом говорит, - присягаюсь,
что правда. Разбитной хлопчина...
- А каким образом чигиринский подстароста оказался в Круге?
Удивительно, ничего не понимаю... Ну хорошо. Держите коней в полной
готовности. После богослужения выедем.
В Терехтемиров Сагайдачный прибыл ночью. Свинцовые тучи как бы
усиливали ночную тьму. На улицах и на площади было пусто, только дежурные
перекликались, стараясь перебороть первый сон. Едущих от переправы
всадников окликнули у ворот собора, спросив пароль:
- С какой стороны ждать волков, панове казаки?
- С той стороны жди волков, откуда филин трижды закричит, - ответил
джура, встретивший Сагайдачного на переправе.
- Похвально несут службу дозоры, - одобрил Сагайдачный.
- Слава богу, охраняем! - коротко ответил ему джура, в говоре которого
слышался самборский акцент.
Въехав в монастырские ворота, военный отряд, сопровождавший старшого,
остановился. Тот же джура, получив дополнительные приказания Сагайдачного,
спешил отряд и проводил атамана в дом настоятеля собора.
Сагайдачный сам постучал в дом настоятеля, прося приюта и
благословения. Священник спросонья благословил старшого, который попросил
у него прощения за то, что обеспокоил поздней ночью.
- До утра, батюшка, думаю, достаточно времени, чтобы получить из ваших
уст самые точные сведения о Круге. Всемилостивый господь простит
священнослужителю мирские разговоры о событиях, происходящих на грешной
земле. Вельможный пан гетман, говорят, страшно гневается на казаков за
неучтивый ответ нашей старшины на его послание. Так ли это, почтенный пан
Онуфрий?
- Дела божьи, а суд королевский, уважаемый пан Петр, - неопределенно
произнес священник, входя в роль хозяина, принимающего такого важного
гостя.
- Аминь, батюшка, - согласился с ним Сагайдачный.
Священник приоткрыл дверь, окликнул монастырских послушников, велел
подать ужин, а сам скрестил тонкие сухие пальцы рук на груди под
серебряным александрийским крестом. Как воспитанный человек, он не стал
ждать от высокого гостя повторения вопроса. Почтительно подходя к столу,
возле которого сидел Конашевич, не спеша произнес:
- А суд, чинимый католиками, иезуитами, противен есть нашему народу, и
судить его могут только праведные... Егомость пан коронный гетман хочет
поставить казаков на колени перед своим ликом, яко перед ликом божиим,
перед которым только и подобает становиться человеку, брату во Христе
сущему! Шляхтичи уже поставили на колени поселянина, чуть ли не в ярмо
запрягли наших крестьян-хлебопашцев вместо скотины, а за то, что он дышит
воздухом, отбирают у него десятую часть жизни, достопочтенный пан Петр.
Теперь очередь за казаками. На них еще не успели набросить петлю, при
помощи которой егомости гетману легче будет задушить их... А мудрое Святое
писание глаголет так: "Мне отмщение и аз воздам..."
- Да, батюшка, это давно известные приемы шляхты, и диву даюсь, что
такой умный человек, как гетман Станислав Жолкевский, даже на склоне лет
не оставил этих затей. Будем надеяться на промысел и всеблагую мудрость
всевышнего...
- Святые слова молвишь, брат наш великий, Петр Конашевич! Ждем мудрого
решения. А наши ответили пану гетману, надеясь только на себя, на свои
собственные силы.
- Латынью поглумились над гетманом, сказывал джура.
- Пустое, никакого глумления не было, пан Петр, а только решительный
ответ написали без упования на небо. Пан Михайло тоже одобрил его.
- Но вельможный пан гетман разгневался, читая эту грамоту полковников.
У меня есть свои уши около гетмана. А батюшку прошу забыть о том, что я
сказал, и стать таким же надежным ухом при старшинах моих наказных
атаманов Бородавки и Жмайла.
- Душой аз, яко Савл, господу богу предан семь, а бренным телом служил
и буду служить народу православному, еже под кормилом десницы твоя, пан
брат Петр, ку вящему благоденствию ся вознесе. Говори, повелевай. В Круге
старшин казацких у меня есть свои люди, все до единого слова передают мне.
Батюшка умолк и тяжело вздохнул. Сагайдачный был уверен в том, что
настоятель расскажет ему обо всем, хотя и не без соблюдения
предосторожности. Гетман чувствовал, что ота предосторожность была
следствием отнюдь не страха настоятеля за свою персону, а беспокойством о
судьбах православного народа. И, успокаивая батюшку, он заговорил
доверительным тоном:
- О душе своей часто забываем мы, уважаемый отец Онуфрий, но денно и
нощно я пекусь о душе народа нашего. Молитвой, умом, а то и мечом, пока
рука держит его, буду отстаивать перед Короной наше благоденствие!
Уничтожим проклятую унию, добьемся от короля своих прав на торговлю, на
охоту, на покосы и лесные угодья, без всяких поборов третьей, четвертой
или десятой части в пользу ненасытной шляхты! Крестное знамение и молитва
раба божьего Петра пускай будут свидетелями перед богом и батюшкой в
искренности моих намерений. Пока жив - буду бороться за эти права.
- Во имя отца, сына и святого духа, аминь! - завершил батюшка клятву
казацкого вожака.
Послушники принесли ужин. Батюшка уже второй день поджидал прибытия
Сагайдачного и велел держать готовой хорошую закуску. На столе появились
жаренные на конопляном масле карпы, пирожки с вишнями, которые очень любил
самборский шляхтич Сагайдачный. Большой каравай ржаного хлеба, освещенный
ярким светом четырех тройных подсвечников, стоявших на столе, отливал
яичным блеском, подрумяненной коркой.
У высокого гостя Терехтемировского собора даже слюнки потекли, когда он
увидел большую миску с медом к пирожкам. Когда же послушник поставил на
стол глиняную сулею настойки и два хрустальных валахских бокала,
Сагайдачный с благодарностью посмотрел на настоятеля, который в этот
момент учтиво приглашал его отужинать:
- Благословим, что послал господь в сей нашей земной обители. Не во
чревоугодие, а венца благостного в бытии сем...
Сагайдачный поднялся и вышел из-за стола. Подошел к иконостасу и стал
молиться, как полагалось перед едой. Но вдруг что-то вспомнил, посмотрел
на настоятеля и, показывая рукой на сулею медведовки, сказал:
- Пана бы Михайла, полковника Дорошенко, на сию снедь, батюшка,
пригласить... "Отче наш, иже еси на небеси..."
- Сию же минуту прошу, прошу. "Да святится имя твое, да приидет
царствие твое..." Брат Остап... - обратился священник к послушнику,
который заглянул в приоткрытую дверь: - Велите моему джуре сию же минуту
пригласить ко мне пана Дорошенко. Может быть, еще кого-нибудь?.. "Остави
нам грехи наши, яко же и мы..."
- Только одного пана полковника. Джура - свой человек?
- Молодой Григорий Саввич, из обедневшей киевской шляхты... "Яко же и
мы оставляем должникам нашим..."
Ужин в доме батюшки Онуфрия затянулся почти до рассвета. Вначале
полковник Дорошенко подробно рассказывал старшому о событиях в
Терехтемирове, о послании гетмана Жолкевского и об отправленном ему
ответе. Сегодня вечером стало известно, что комиссия сейма в полном
составе должна прибыть с ответом на казачий реверсал...
Но полковник то и дело прикладывался к настойке, и разговор в конце
концов прервался. Старшому, кстати, уже была ясна вся обстановка в
войсках, прибывших на большой Круг. Он невольно призадумался, продолжая
ужинать. А когда полковник, сидевший в красном углу, близ иконостаса трех
святителей, захрапел, Сагайдачный приказал не будить его, а сам вышел
из-за стола, задумчиво поглаживая свою старорусскую бороду. Потом
прошептал молитву, благодаря бога за ужин, поблагодарил и батюшку. Этот
человек, так усердно заботящийся о своей душе, был совсем непохож на того
Сагайдачного, которому было так хорошо в самой гуще казацкой. Но и тогда и
теперь его беспокоила судьба всего обездоленного православного края -
беспокоила так же сильно, как и честного терехтемировского настоятеля. Да
разве только их двоих?!
Отказавшись от сопровождения джуры, Сагайдачный вышел подышать свежим
предрассветным воздухом. Уже угасали звезды на небе, вдали за Днепром
серел горизонт. Церковный двор показался старшому реестрового казацкого
войска неимоверно тесным. Волнующий разговор с настоятелем, не дающие
покоя мысли о судьбе края терзали его голову, а после гостеприимного ужина
чувствовалось неприятное томление в груди. Ему захотелось выйти на широкий
простор днепровского берега, чтобы побыть там одному со своими мыслями.
Разве могут быть его советчиками поп, фанатически ненавидящий католицизм,
или неграмотный, хотя и искренний полковник? "Отмщения ми... и аз
воздам!.." Безгранично преданный Конашевичу, полковник Дорошенко никогда
не посоветует ему, а лишь согласится с любым мнением старшого...
А он нуждается в совете, ах как нуждается! В искреннем,
доброжелательном, разумном совете, какой могут дать только родная мать да
самый верный друг.
Только посоветуйте и... "аз воздам!".
С берега повеял легкий ветерок. Где-то вдали, в камышах на лугу,
откликнулась утка. "Нет, жизнь не замерла", - подумал старшой, охваченный
тяжкими думами.
Сагайдачный повернулся, чтобы по переулку спуститься к Днепру, и
остановился. Со двора, что пониже, к нему донесся оживленный разговор
молодых казаков. Затем на улицу вышли двое, ведя в поводу оседланного
коня. Какой масти конь - не разобрать. А это очень, очень интересовало
воина Сагайдачного, его умиляла не только искренняя молитва, но и хорошо
снаряженный конь. В предрассветном тумане четко вырисовывались силуэты
казаков. Они прощались как побратимы. Сагайдачного тронула искренность
объятий и поцелуев. "Только подлинное побратимство и удерживает нас от
униатского разброда..." - чуть ли не вслух высказал он горькую мысль. А
казаки тем временем уже расстались. Один остался, постоял некоторое время
во дворе, обсаженном ивами. А второй повел на поводу оседланного коня.
"Очевидно, был в гостях..." Неспокойный конь вырывался из крепких рук
стройного, как девушка, казака. Должно быть, совсем молодой хлопец! Он
ласково разговаривал с конем, придерживая поводья. Пройдя уже довольно
значительное расстояние от места прощания, остановил его, наверное
намереваясь сесть в седло. Но конь не слушался, становился на дыбы.
Вдруг словно из-под земли вынырнула еще одна, четко вырисовывавшаяся на
восточном склоне неба фигура казака, очевидно, постарше. Как и заведено
было у казаков, он пошел навстречу, властно крикнул на коня и тоже схватил
неспокойное животное под уздцы.
Сагайдачный на миг залюбовался таким проявлением казацкой солидарности
и умелым обращением с резвым конем. Все иные мысли в это мгновение улетели
прочь. Он ускорил шаг, - вполне естественно: воину захотелось поближе
посмотреть на молодого казака, который отважился ехать на необъезженном
коне и, видимо, в дальнюю дорогу. Но его заинтересовал и второй казак, так
уверенно обращавшийся с конем. Его помощь была очень необходима молодому
казаку, и он, поняв это, своевременно подошел... "Извечная благородная
черта побратимства у украинских людей!"
Но... что это? Или старшому показалось в предрассветной мгле? Он еще
больше ускорил шаг, ибо старший казак поднес руку к поясу, туда, где
всегда торчит если не пистоль, то хороший нож. И в то время, когда молодой
казак, воспользовавшись помощью, намеревался вскочить в седло, свободная
и, наверное, не пустая рука другого резко ударила коня под задний пах...
Конь словно взбесился, стал на дыбы. Молниеносно вырвался он из рук
обоих и, чуть было не сбив с ног молодого казака, бросился вскачь. Молодой
казак собирался уже сесть в седло, а оказался на земле. Но сгоряча он еще
держался за поводья, тащась некоторое расстояние за лошадью, и не сразу
отпустил их.
- Ах, мерзавец! - выругался Сагайдачный и в тот же миг бросился
наперерез коню.
Своей сильной рукой он схватил поводья и так дернул голову коня, что
тот, заржав, упал на передние ноги. Потом вскочил на ноги, осыпав
Сагайдачного песком, захрапел и оглянулся, но уже больше не порывался
бежать.
- Эй, стой, говорю! - снова крикнул Сагайдачный казаку, который так
предательски всполошил коня и теперь торопился скрыться в одном из дворов,
заросшем кустарником. - Стой, мерзавец! Из какого куреня, выродок?! -
свирепо кричал старшой.
Не будучи в силах догнать преступника, он вытащил из-за пояса пистоль.
А "выродок", словно крыса, скрылся в густых зарослях, поглощенный мраком.
- Кто этот твой мерзкий доброжелатель, молодец? - спросил Сагайдачный у
Богдана, ибо молодой казак и был сыном подстаросты Хмельницкого.
- Сердечно благодарю пана... пана... - заикаясь, произнес Богдан,
немного хромая, но довольно быстро подойдя к своему спасителю. - Пан
Максим Кривонос снарядил меня в путь на горячем и недостаточно объезженном
коне.
- Так это Кривонос, подсаживая молодого казака, ударил коня ножом в
бок, что тот как бешеный стал на дыбы?
- А, ножом в бок? Нет, уважаемый пан. Максим предупредил меня о нраве
коня. Но мне все же пришлось снарядить этого потому, что раньше у меня был
чужой конь, принадлежащий переяславскому купцу. А ножом в бок... Не
понимаю. Весьма благодарен вам. - И Богдан поклонился еще раз.
Присмотревшись вблизи к своему спасителю, он подумал, что стоящий перед
ним человек с дорогой саблей и немецким пистолем в руке, очевидно, важный
атаман. Только растрепанная большая борода показалась необычной.
Сагайдачный отдал поводья Богдану, а сам стал осматривать раненый бок
лошади.
- Кинжалом, проклятый, полоснул коня по животу!.. К счастью, впопыхах
только кожу поцарапал. Кто ж он такой, спрашиваю? Подлый сын змеиных
родителей, как враг, хотел запороть коня, погубить молодца...
Богдан с испугом посмотрел в ту сторону, куда скрылся непрошеный и
такой опасный помощник. Пожав плечами, он объяснил:
- Какая-то выходка сумасшедшего или... Очевидно, так и есть, как
говорит пан. Это не казак, а перебежчик из турецких войск, называющий себя
Селимом, прошу пана. Он приехал вместе с донцами, интересные рассказывал
вещи при моем посредстве, поскольку он не знает нашего языка. Казалось,
искренне желал стать казаком, даже хотел отказаться от басурманской веры и
принять православное вероисповедание...
- Перебежчик? А не лазутчик ли турецкого султана? Благодари бога,
юноша, твои родители счастливы. Если бы турок не растерялся, заметив меня
в последний момент, то не соскользнул бы его предательский нож с ребра
животного. Выпустил бы он потроха коню, тот и озверел бы... Ты мог бы
жизни лишиться от такой помощи. У пана какие-то счеты с турком?
Расстроенному Богдану пришлось только пожать плечами. Он отряхивал с
одежды пыль, а в голове роились разные догадки. И хотя был не уверен в
своих предположениях, тихо ответил:
- Очевидно, да. Переяславский купец предупреждал меня, что какой-то
турок - а это, наверное, он и есть - интересовался мной... Они хотят
отомстить мне за одного бея, который погиб в поединке со мной, и этим
почтить его память. Впрочем, возможно, что это был другой турок... Но я,
очевидно, задерживаю пана, прошу прощения...
- О нет, нет, прошу! Только что вышел пройтись подышать свежим
днепровским воздухом. Пан юноша торопится? - вежливо спросил казак, с
удовольствием поглаживавший свою бороду.
- Упаси боже, куда в такую рань! Собираюсь выезжать вместе со своими,
они, должно быть, ждут меня на постое. А пан, прошу прощения, наверное,
казацкий старшина или как? - с любопытством спросил Богдан, стараясь
подражать в выговоре своему спасителю с патриаршей бородой.
- Да, юноша, - старшина. Такие дела... В Терехтемиров сейчас много
старшин съехалось... - ответил тот, вздыхая, и Богдан не понял, то ли он
осуждает съезд, то ли сожалеет о чем-либо ином.
- Я понимаю пана. Наверное, тяжело быть старшиной в регименте, когда
вокруг такое волнение. Мать с одним ребенком прежде времени седеет, а ведь
у старшины немало всяких хлопот и не с одним...
Сагайдачный даже улыбнулся, услышав такое меткое сравнение. Юноша
казался хорошо воспитанным, и с ним было приятно разговаривать.
- О каком движении говорит пан, прошу, если наши казаки победоносно
отразили нападение басурман в этой местности? Наступают мирные времена,
юноша, скоро добьемся соглашения с польской Короной. Какое же волнение?..
И Сагайдачный повернулся к Богдану, державшему уже совсем усмиренного
коня под уздцы. Его подкупил интерес юноши к государственным делам, и
захотелось услышать о них мнение молодежи. Ведь это она, самая молодая
сила в государстве, проявила столько стойкости и рыцарского мужества в
борьбе с турками и татарами. А под Паволочью...
- Мирные времена, говорит пан, но настанут они только после победы над
неверными, да и то - надолго ли? Теперь у казаков новые заботы, с паном
гетманом Жолкевским... Вы-то не были на раде старшин, где королевский
поручик пан Конецпольский предъявил, как говорится, гетманский ультиматум
не только казакам, но и широкому кругу наших людей, занимающихся
хлебопашеством. Он старался склонить панов полковников согласиться с
требованием Жолкевского.
- К сожалению, я там не был. Так и до ссоры недалеко... А я не был.
- Пан может лишь сожалеть об этом, так как Конецпольский вот уже три
дня как уехал из Круга. Ходят слухи, что вельможный пан гетман весьма
недоволен ответом полковников, но все-таки он согласился с их
предложением...
- Как это - согласился, юноша?.. - "Занятный молодец", - подумал
Сагайдачный.
- Полковники говорят, что пан Станислав Жолкевский согласился направить
на казачий Круг сеймовую комиссию в полном составе не для предъявления
ультиматума, а для мирных переговоров.
Сагайдачный вздохнул и сразу не нашелся что ответить молодому казаку,
так уверенно говорившему об этом. На площади стало немного светлее, и он
присмотрелся к юноше, открытое лицо которого дышало умом и искренностью. У
Сагайдачного возникло желание посоветоваться с ним. Ведь казацкая мудрость
определяется не длинными усами.
Юноша тоже вежливо ждал осуждения или, может быть, одобрения его слов.
- Об этом я знаю. Разумеется, пан гетман должен был теперь послать к
казацким старшинам не гонца, а самых почетных комиссаров сейма. Наверное,
он поручил им уговаривать нас. А зачем нас уговаривать?.. - сорвалось с
уст Сагайдачного.
Он хотел было поправиться, но Богдан уже подхватил:
- Вы правы! Уговаривать казаков, когда ему самому прежде всего
следовало бы понять положение украинского народа. Ведь ему уже приходилось
иметь дело с Наливайко, а все-таки продолжает дразнить людей, как собаку
на цепи!..
- О, разумно рассуждает наша молодежь: именно как собаку на цепи.
Прекрасно сказано, мой молодец, хоть и горько это. Ибо если собаке дать
волю, то дразнить ее уже будет небезопасно даже вооруженным воеводам и
старостам Речи Посполитой! Удивительно разумно сказано, юноша. Как собаку
на цепи, дразнят наших людей паны католики.
- Разве только католики, прошу, пан старшой?
- Католики и униаты, казаче. У короля нет беспристрастных советников из
числа шляхты, благожелательно относящейся к народу. Им руководят
католики...
Богдан с еще большим дружелюбием посмотрел на старшину, который изредка
поглаживал рукой клинообразную бороду. Спорить с таким солидным человеком
ему не хотелось. Но ведь он не мог и смолчать, если был не согласен. И
по-юношески горячо возразил собеседнику:
- Католичество - это вера, уважаемый пан. У одних католичество, у
других мусульманство, а у некоторых и наша восточная вера. Но главное,
будто сговорились паны против тех людей, которым в труде и в ежедневных
заботах некогда вверх глянуть, спокойно помолиться... Зарятся на плоды их
труда, стараясь подчинить себе тружеников не только сел, но и городов. Вы
говорите: католичество... Это верно, что католичество погрязло в пороках и
преступлениях, о чем говорил еще Савонарола. Ну и пускай бы молились себе,
погрязая в них еще глубже, да не трогали бы людей. Сколько этих униженных,
оскорбленных, осужденных - так же верующих в Христа, как и те, что
находятся у власти! Выдумали унию! Католики? Так молитесь в костелах, а
магометане - в мечетях, православные - в церквах. Чего же они зарятся на
нивы наших хлебопашцев, на их амбары? Почему в селениях и то не могут
дождаться законного срока, старосты облагают подушными, домовыми податями
безжалостно?.. А люди терпят-терпят, а потом и терпению придет конец.
Вельможный пан гетман, я уверен, все это хорошо понимает, но в первую
очередь заботится об интересах своих католиков, воевод, старост, знатной
шляхты. А среди них есть и некатолики... Пан Максим сказывал мне, что
казаки ждут пана Петра Конашевича Сагайдачного...
Сагайдачный даже вздрогнул, с восхищением слушая удивительно мудрые
рассуждения такого юного казака. Почти с испугом он осмотрелся вокруг, нет
ли поблизости кого-нибудь, кто знает его в лицо.
- А что же он, Сагайдачный? - осторожно спросил.
- Умный, говорят, старшой. И против католиков и против мусульман одно
советует...
- Что, прошу, казаче, он советует? Я ничего не слыхал об этом.
- Сообщу вам только то, что говорят казаки, передавшие слова самого
Сагайдачного. Думаю, у пего слова не расходятся с делом, коль он опирается
на казацкую силу! Воин же он, безусловно, заслуженный.
- Это верно, казаче. Слыхал и я, что пан Сагайдачный стремится защитить
народ от посягательства униатов и действительно заботится о создании
великого казацкого войска, возлагает большие надежды на поддержку народа.
Однако и казацкая сила порой попадает, как говорит пан, на привязь.
Станислав Жолкевский умен, что и говорить, да не только он диктует
королевские законы. Он стремится ограничить казацкие реестры, старается
сократить вооруженные силы народа... Вот прибудут королевские комиссары,
станут добиваться сокращения реестра казаков. Как я должен... то есть мы
все, в первую очередь старшины казацкие, вести себя с ними?..
- А зачем преждевременно, пан, забивать себе голову этими мыслями, -
успокаивал себя Богдан. - Наверное, пан Сагайдачный так отрежет панам
комиссарам...
Сагайдачный невольно засмеялся, словно одобряя суждения юноши, и также
по-заговорщицки стал расспрашивать:
- Наверное, пан казак уже слыхал, как именно отрежет пан старшой?
Хотелось бы и мне узнать, ведь хочу...
- К сожалению, не слыхал и я, но, думаю, будет ладно. Такой опытный
дипломат-воин, как пан Конашевич, не даст панам комиссарам обвести себя
вокруг пальца. Шутка ли - сократить реестр казаков почти на второй день
после такой счастливой виктории над неверными. Тысячи наших людей вырвали
из неволи! А сейчас вот снова идут разговоры о набеге неверных со стороны
диких степей...
- А все же было бы интересно услышать от пана казака, как он
представляет себе ответ Сагайдачного комиссарам? Ведь я и сам, как
старшина, должен подумать об этом. А комиссия на этих днях должна прибыть
в Терехтемиров, ультиматум гетмана остается в силе, наше войско хотят
сократить, отправить по волостям, отдать их под власть Короны и шляхты...
- Пан старшина и не догадывается, что пан Конашевич постарается
выстроить все свои казацкие полки, с воинскими почестями встретит панов
комиссаров сейма, салютуя, оглушит их залпами из пушек, а потом и спросит:
"Кого прикажете, панове комиссары, вычеркнуть из казацкого реестра, если
они вот, прошу, маршируют перед глазами вашмостей каждый с огнестрельным
оружием в руках! Их же больше десяти тысяч, панове, а это сила!.." Вот так
поступит пан Сагайдачный, отвечая на ультиматум шляхты, уважаемый пан
старшина. И уверяю вас, комиссары не осмелятся...
- Очевидно, так, казаче! - удивленный и в то же время обрадованный,
поторопился сказать Сагайдачный. - Такая счастливая мысль осенила вас!
Благодарю, юноша, за высокое мнение о своих полковниках, старшинах!
Наверное, вас уже ждут...
- Не стоит об этом беспокоиться. Искренне благодарю пана, пана...
Сагайдачный одной рукой держал под уздцы коня, а второй легко подхватил
Богдана под руку, подсаживая его в седло. Конь только вздрогнул,
почувствовав твердую руку. На дворе светало, но улицам стали двигаться
джуры, казаки с лошадьми.
Богдан не сдерживал настороженного коня, стараясь оправдать себя в
глазах старшины, показать, что он не новичок в седле...
А Сагайдачный только кивнул головой на прощание и направился через
многолюдную площадь к подворью настоятеля.
Еще раз оглянулся. Ему хотелось спросить у юноши, кто он, из какого
полка. А тот уже был далеко, заворачивал за угол улицы. Он сидел в седле,
как заправский наездник, и издали казалось, что он составляет единое целое
с конем, рыжая масть которого сливалась с малиновым кунтушом молодого
казака.
Ладный хлопчина, атаманом, непременно атаманом быть ему! И каким
атаманом!.. Какой огонь вспыхивал в его глазах, когда он рассказывал о
чьих-то горьких жалобах, "об оскорбленных, униженных, осужденных"!.. А
какое доверие и глубокая вера в разум казацких вожаков! "Выстроит казацкие
полки, с воинскими почестями, салютуя, оглушит их залпами из пушек..." Да,
оглушит залпами, мой мудрый юный советчик, еще и как оглушит!..
И снова в том же белоцерковском замке свирепый, словно загнанный в
клетку зверь, метался старый гетман. Дубовые доски, рассохшиеся от жары,
скрипели под его тяжелой поступью. После каждого шага его здоровой левой
ноги раздавался то грубый, то, наоборот, писклявый скрип доски, и это еще
больше раздражало старика. На скамьях, в тяжелых креслах, стоявших у окна,
или просто опершись о стол, замерли в молчании недавно прибывшие сюда из
Терехтемирова члены сеймовой комиссии.
Януш Острожский мрачно смотрел на ходившего по комнате Жолкевского,
провожая его взглядом. Другой Януш - Заславский - также не спускал глаз со
взбешенного гетмана, готовый в любой момент заискивающе ответить на вопрос
властелина. Рядом с ним, на скамье, сидел боком, словно наказанный
школьник, каменецкий староста Калиновский, углубившийся в свои думы.
Только Ян Данилович по-домашнему расселся в тяжелом кресле и ни на кого не
обращал внимания, кусая поочередно то правый, то левый кончик седеющих
усов.
Наконец в коридоре раздались голоса джур и чьи-то четкие шаги. В зал
быстро вошел раскрасневшийся от бешеной скачки поручик Конецпольский.
- Мое нижайшее почтение вельможному пану гетману! - еще в дверях
произнес поручик. - Прошу извинения за досадное опоздание... Должен был бы
мчаться следом за благородными панами, но это...
- Не стоит, пан поручик, тратить время на оправдания... - прервал его
Жолкевский, при появлении Конецпольского остановившись, как вкопанный,
посреди зала. - Я уже уведомлен о всех конклюзиях пана Сагайдачного. Жду
лишь последних новостей от пана Станислава...
Конецпольский окинул взглядом зал, напоминавший ему поле неравного боя.
Ему казалось, что на этом поле сражения только чигиринский староста Ян
Данилович остался невредимым, даже без легкой контузии. Пан Заславский был
похож на труп, рассеченный надвое тяжелой гетманской рукой. Князь
Острожский хотя еще и сопротивлялся, однако жало отравленного оружия
противника чем дальше, тем глубже въедалось в его тело, и оказывать
сопротивление в дальнейшем сражении он уже был не в силах.
"Ну что же, - улыбаясь в усы, подумал энергичный Конецпольский, -
принимаю бой!.."
- Добавить что-нибудь к этим конклюзиям, как выражается вашмость
вельможный пан гетман, я ничего не могу. Чудесный плацпарад вооруженных
казацких сил! Десять тысяч жолнеров, вооруженных огнестрельным оружием,
вашмость, как один человек, подчиняются воле Конашевича, выполняют
великолепные парадные перестроения в степи! Это уже высокий уровень
обучения вооруженного казачества! А громовые залпы артиллерийского салюта,
а стройные в едином порыве возгласы "виват" в честь его величества короля,
в честь вашей милости пана п-польного гетмана... Это, уважаемые панове,
могущественная патриотическая д-демонстрация вооруженных сил, так
необходимых Короне при ее затруднительном положении на границах, в ее
великодержавном стремлении к расширению их...
- Обман! Обманул нас самборский шляхтич! Ослепил панов комиссаров!
Члены сеймовой комиссии, усыпленные Конашевичем, перестали отстаивать
государственные кондиции. Он усыпил и шляхетскую бдительность Станислава
Конецпольского, на которого мы возлагали такие надежды!..
- Однако смилуйтесь, прошу, вашмость... Этого Конашевича я считал
фа-аворитом вельможного пана гетмана. К тому же я есмь п-послан...
- А, да, да, прошу прощения... Пан Станислав получил от меня-совсем
другое поручение в этом посольстве.
- Я с успехом выполнил его, в-ваша милость.
- Уверен в этом, поручик. Пан может все рассказать. Хорошо, хоть
добились того, что окончательное соглашение с казаками уважаемые паны
комиссары подпишут после одобрения сейма...
- Это был единственный наш козырь в такой неожиданно сложившейся
ситуации, вельможный пан гетман, - еще раз попытался оправдаться
Острожский. - Не могли же мы согласиться на установление наличного
реестра, проше... Пан Сагайдачный, под гром артиллерийского салюта,
предложил нам точные реестры казаков на десять тысяч... мол, берите,
сокращайте, а на деле - вот они шагают все с ружьями, разрезают воздух
залпами из жерл пушек...
- Хорошо, пан князь, хорошо. Вы меня почти убедили в том, что
окончательно решить этот вопрос должен сейм... Кстати, недавно прибыл в
Белую страж Короны на Украине Стефан Хмелевский. Думаю, что нам следует
пригласить на это совещание и пана региментара. Прибыл он сюда с тысячей
преданных Короне войск, хорошо вооруженных, не хуже казаков.
- Разумеется, разумеется, - согласились Калиновский и Заславский.
Данилович промолчал - он был все еще обижен на Хмелевского, памятуя о
его защите казака, осужденного на казнь, во время охоты в Звенигородке.
Станислав Жолкевский тяжело кивнул головой джуре, стоявшему у дверей. В
зале воцарилась тишина, отчетливо было слышно, как быстро удалялся джура,
выполняя приказ, как вскоре раздались приближающиеся размеренные шаги.
Снова открылась дверь, и в зал вошел прекрасно вооруженный региментар
польских войск на Украине.
- Нам хотелось бы, пан региментар, проводить совещание вместе с вами.
Прошу садиться. Паны комиссары, придя в восхищение при виде выстроенных
паном Сагайдачным казаков, не добились сокращения реестра, не пришли к
согласию и по другим статьям, направленным на усмирение мятежных хлопов...
Пан региментар по моему указанию, вероятно, уже проинформирован моим
джурой обо всем происходящем здесь. Но сейчас пан поручик должен передать
нам не менее важные сообщения о других мерах по обеспечению безопасности
Короны. Прошу слушать, панове...
- Благодарю, уважаемые панове комиссары, за внимание и доверие... А пан
Петр, давно известно, любит военное дело не меньше, чем восточную веру.
Еще бы не блеснуть ему вооруженными силами казачества, которое считает его
не только своим военным командором, но и прелатом их церкви, - промолвил
Хмелевский.
- Прошу, пан Станислав, начинайте, - приказал Жолкевский, дослушав
региментара.
Хмелевский окинул взглядом зал, прошел в дальний уголок, где у стены
стояла скамья, и сел, слегка кивнув головой надутому Даниловичу.
- Из всего п-плана гетмана мне было поручено исполнение лишь одного
пункта, - начал Конецпольский, не торопясь, чтобы реже заикаться. - Я
должен был привлечь для нашей тайной службы турецкого перебежчика,
уважаемые панове... Как и предполагал егомость пан г-гетман, тот
перебежчик прекрасно разговаривает по-польски, поскольку сам не настоящий
турок, а грек, прошу, грек из Александрийской области. Его имя Селим, и
магометанство принял, попав в неволю к туркам, будучи казаком. Раньше он
бежал из Александрии, акклиматизировался за днепровскими Порогами, в свое
время усвоил язык и обычаи казацкие. Получив соответствующие указания
егомости, я-я сам отобрал пленного Селима у донских казаков, а потом
предоставил ему полную свободу. Но, проше, только после того, как он
поклялся Магометом преданно служить Короне. Я предупредил неверного, что в
случае измены лишим его жизни...
- На каких кондициях, прошу, пан Станислав? - спросил гетман. - Клятва
Магометом, данная троекратным изменником, не может служить полной
гарантией, а жизнь кое-что стоит. Пожалуйста, продолжайте...
- Гарантия в нашем деле, проше панство, - чистая условность. А
кондиции, прошу - это несущественные м-мелочи. Тамошний грек, именованный
Селимом, полностью отдает себя в услужение его королевскому величеству. Он
требует только одного, чтобы султанский двор, особенно Мухамед Гирей
крымский, не сомневался в его верности.
- Корона должна выдать греку грамоту в этом или как? - спросил
Жолкевский, улыбаясь в усы.
- Значительно проще, в-ваша милость. Тут целая история, но это уже дело
самого грека. Пан Селим - не настоящий перебежчик...
- Еще одно предательство...
- Да, уважаемый пан Ян, еще одно и, вероятно, не последнее... Он не
настоящий перебежчик, а лишь доверенное лицо Мухамеда Гирея, который
руками Селима хочет уничтожить всю семью храбреца, победившего в поединке
известного Ахмет-бея. Как известно, этот важный бей погиб где-то под
Могилев-Днестровским, во время разгрома войск Мухамеда под Паволочью.
- Постой, постой, пан поручик... - перебил Жолкевский. - Ведь всем
известно, что сын чигиринского подстаросты, юноша Хмельницкий, победил его
в честном поединке.
- Да, вашмость. Об этом уже известно и Селиму. И не только это... Ему
известно и о том, что коня Ахмет-бея, трофей Хмельницкого, решили укрыть у
какого-то пана Джулая, который живет на Веремеевском хуторе, в старостве
князей Вишневецких. Какой-то выписчик из реестра, уважаемые панове, как
сообщил пан Селим... В конце концов лазутчик по довольно сходной цене
будет служить Короне...
- Позор! - неожиданно воскликнул региментар Хмелевский из дальнего
угла. Словно разбуженный своим восклицанием, он тут же вскочил с места.
- Не совсем сметливым купцом оказался пан Станислав... Ведь Хмельницкий
является государственным урядником! - сказал и тоже поднялся с кресла
чигиринский староста, но, встретившись взглядом с Хмелевским, тотчас сел
снова.
Однако его слова, пусть даже и не совсем уверенно сказанные, все же
оказались поддержкой для региментара. Хмелевский вышел на середину зала и
еще более решительно произнес:
- Не позволим!.. За одно слово презренного шпиона пан поручик готов
уничтожить всю семью честного служащего, патриота Речи Посполитой!.. Кто
разрешит, уважаемые панове сенаторы!
- Прошу успокоиться, пан региментар! - воскликнул Жолкевский, энергично
подняв руку. - Пан поручик только докладывает о запрошенной цене шпиона,
не сказав ни слова о согласии...
- Да, прошу панове, - вытаращив глаза, с нескрываемым беспокойством
оправдывался поручик. - Я сказал пану Селиму о том, что он запросил
н-необычную плату. Взяв ее, он сам с-станет на ковер поединка. Ведь
победитель т-того б-бея, как известно, является вооруженным
ч-человек-ком...
Приступы заикания душили Конецпольского, мешали ему говорить, и он
умолк. Только его щеки все еще нервно подергивались, и он вынужден был
приложить к ним руку.
- Позор! Не желаю слушать! Разрешите, ваша милость, не слушать об этом
недостойном шляхтича торге... Я должен выйти к своим войскам!..
Не ожидая ответа гетмана, Хмелевский направился к выходу. Он заметил
замешательство и удивление Жолкевского, вызванное такой непокорностью, но
продолжал быстро идти через зал. Данилович, подзадоренный смелостью
региментара Хмелевского, порывисто поднялся с кресла, намереваясь
последовать за ним. Но тут же остыл. Это верно, - соображал он, -
Хмельницкий - подстароста, и согласие на его смерть воевода Речи
Посполитой дать не может. Но в эту минуту его протест будет звучать как
поддержка Хмелевского, обедневшего шляхтича и известного покровителя
украинских хлопов. К тому же сейчас говорит сам гетман. Удобно ли
перебивать его милость, да еще в присутствии панов комиссаров сейма? Так и
остался он стоять; слушая гетмана. Остановился и Хмелевский.
- Да прошу же пана региментара, сто дяблов... - вначале гневно, а потом
более спокойным тоном сказал гетман Хмелевскому, словно и не приказывал
ему, а уговаривал.
Жолкевскому так и не пришлось объявить свой неудачно начатый приказ. В
зал, словно буря, широко распахнув дверь, влетел Самойло Лащ, чуть было не
сбив с ног региментара. Еще у порога он панически закричал:
- Прошу внимания, уважаемые панове!.. Орда! Мухамед Гирей с Белгорода,
объединившись с перекопскими мурзами, разгромив слабые запорожские отряды
кошевого за Порогами, полковника Нечая, по левому берегу в количестве...
многих десятков тысяч конницы, со сменными лошадьми... напал на
Левобережье! Распустил слухи, что движется на Москву, а со степного
Левобережья хочет угрожать пограничным областям Речи Посполитой!..
На какую-то минуту в зале все замерло. Только шелест листьев кленов и
ясеней за окнами раздражающе нарушал эту мертвую тишину.
Жолкевский понимал, что тут он хозяин и ему первому, как военному
человеку, следует сказать свое слово о положении на восточной границе. Но
какое? Вмиг всплыло в памяти сообщение комиссаров, лукавым шелестом
листьев настойчиво звучало в ушах: "...Десять тысяч шестьсот живых казаков
при огнестрельном оружии!.."
Итак, снова то же самое: в минуты опасности их приходится считать всех
до одного, а потом... вместо поздравления и поощрения тысячами сокращать
боевые реестры казаков и безжалостно урезывать их права... Гетман, будто
проснувшись, нарушая страшное оцепенение сидевших в этом зале воинов,
приказал:
- Пану Хмелевскому с региментом немедленно выступить на Левобережье,
помочь князю Вишневецкому!..
- Думаем, что егомость вельможный пан гетман даст такой же приказ и
пану... Сагайдачному? - робко и удивленно напомнил Лащ.
- Нет! Мы должны быть или господами, или могильщиками этого
вооруженного сброда. Довольно играть в прятки, уважаемые панове... Пан
региментар может идти к своим жолнерам. Не задерживаю... Если пан
Конецпольский хочет отправиться вместе с региментом пана Хмелевского или с
войсками других присутствующих здесь панов старост, я не буду
препятствовать...
Казалось, что сердитый гетман сейчас набросится на всех, не стесняясь в
выражениях, чтобы излить свою злость. А он взмахнул рукой, чтобы оставили
его одного, умолк, опершись на спинку кресла. Через некоторое время он
пошевелился и совсем спокойно сказал:
- Пана Стефана прошу... остаться со мной... - И сел, ожидая приближения
Хмелевского, который снова снял с головы остроугольный жолнерский шлем и
подошел к успокоившемуся гетману.
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. ТОПТАЛА ОРДА ШЕЛКОВЫЕ ТРАВЫ...
Словно в волнах встревоженного непогодой моря, в бескрайнем степном
ковыле утопали кони. Из-под их копыт взлетали стаи отяжелевших сытых
стрепетов, тут же снова скрывавшихся в пепельной, обожженной августовским
солнцем, колышущейся траве. В небе кружились вороны, а совсем высоко, в
синеве парили степные орлы, сопровождая Орду в походе.
Дикое поле! По заросшему высокой травой бездорожью, от Очакова и
Аккермана, двигались крымские татары. Они соединились с Буджацкой ордой,
подстрекаемой мстительным Мухамедом Гиреем, чтобы попытать счастья на
Левобережье Днепра. Первый, весенний поход Орды, как известно, завершился
позорным поражением под Белой Церковью и Паволочью. Там погибло несколько
тысяч правоверных мусульман, были потеряны десятки тысяч ценного ясыря!..
Мухамед Гирей поклялся возместить потери на Левобережье. В случае удачи он
намеревался вести войска дальше, к южным посадам и поселениям Московии.
Московская ясырь, особенно мужчины, очень ценится на рынках Кафы, Синопа и
Трапезунда...
Крымчаки по-хозяйски вели на арканах каждый по две лошади. Днем они и
сами шли пешком, укрываясь в ковыле от казацких дозоров. В высокой густой
траве еле заметны были, и то только вблизи, головы неверных. К конским же
головам были привязаны гибкие серебристые ветки, и даже с высоких курганов
или с дозорных треног не всякий глаз различит издали продвижение по степи
хищной Орды.
Ночью отдельные отряды татар прорывались к долинам рек, туда, где
поселялись обычно на землях, не занятых панами, трудолюбивые крестьяне.
Все они были беглыми людьми с Подолья или Курщины.
Хищники неожиданно нападали на селения, безжалостно расправляясь с
жителями, со звериной жадностью набрасывались на их добро. Мужчины не
успевали схватиться за оружие, как тут же падали, сраженные вражескими
саблями или, заарканенные в мгновение ока, оказывались за околицей, в
толпе таких же несчастных пленников, окруженных захватчиками.
Ни стоны, ни слезы, ни мольбы не трогали жестоких сердец людоловов.
Ясырь - это урожай басурманов, сам аллах благословил его, ведь пленники
были "неверными гяурами"... Будет ли жнец обращать внимание на жалобный
шелест стеблей золотистой ржи, срезая их острым серпом! Жатва
благословенна...
В долине почти высохшей реки, где расположился на дневной постой
главный отряд Мухамеда Гирея, было оживленно, как на рынке в Кафе. У
подножия высокой скалы, возле ручейка столпилось несколько сот пленников -
мужчин, парней, женщин и девушек. Поодаль от них, под бдительной
вооруженной охраной стояли, сидели и лежали на сухой земле дети.
Перепуганные девочки держались стайками, а мальчики по двое, а то и в
одиночку остро переживали свое горе. Дети были в возрасте от восьми до
двенадцати лет, они не нуждались в особом присмотре, и их легко было
заставить молчать. Совсем маленьких захватчики вырывали из рук матерей и
тут же возле хат убивали.
Усталые и не способные к какому-либо сопротивлению, дети молчали,
прислушиваясь к отдаленному шуму, вселявшему в их души надежду на
спасение.
Приглушенный гул в лагере взрослых, стон и рыдания женщин порождали у
них иллюзорную надежду на спасение: ведь там находятся их матери,
всесильные отцы!..
Мухамед Гирей не разрешил разбить походный шатер для пего вблизи
пленников, принадлежащих ему по законам дикой степи. Атаман получал от
своих отрядов десятую часть поживы, добытой во время набегов.
В долине стояла нестерпимая жара. Туда залетал ветерок, шевеливший
ковыль в степи. Испарения от застоявшихся луж, покрытых зеленой жижей, еще
больше усиливали духоту.
Но Мухамед Гирей не прятался в тени высокого крутого берега реки,
подмытого весенним паводком, где воздух был чист и свеж. Он даже не снял с
головы меховую шапку-малахай и походный жупан. Обливаясь потом, он стоял
на каменистом бугорке и судил.
Судил вожаков отрядов, судил отдельных корыстолюбивых крымчаков, судил
своих ближайших помощников в походе. В руке сплетенная из восьми тонких
ремешков хлесткая нагайка, на боку кривая сабля, которой он время от
времени, играя, размахивал, будто испытывал необходимость разрядить
избыток энергии. Растрепанные черные усы свисали клочковатыми серпами и
порой мешали ему говорить. А говорил он резко, гневно и ответа не ждал.
- Гасан! Это ты, Гасан из Карабазара?.. Это у тебя сняли с аркана
мертвыми двух сильных молодых гяуров? Ты что же, чертово семя в твоей
крови, змеиной слюной свой разум помутил, пришел сюда губить достояние
правоверных, аллахом ниспосланный ясырь?! Двух таких гяуров замучил,
негодяй! Да на военной галере в Стамбуле каждый из них по две тысячи
аспров стоит, знаешь ты об этом, мерзавец?.. Всыпать Гасану двадцать пять
нагаек за нерачительность и отправить в аул без ясыря!
Двое вооруженных гайдуков из охраны Мухамеда Гирея взяли Гасана,
подвели к крутому рву, размытому вешней водой, и, сорвав с него чапан,
кожаные штаны, стали сечь нагайками. Гайдуки эти были турки, они считали
татар низшими существами и секли их, как животных. Именно животный крик
наказуемого татарина они и старались заглушить свистом нагаек.
А их атаман уже судил другого:
- Почему, Каримбаба, твой ясырь - мальчик, недавно взятый в плен, попал
под копыта коня и лишился ноги? Будущего янычара султанского двора
пришлось бросить в пропасть. Ты что же, для того и в поход пошел, чтобы
неверными мальчишками, будущими солдатами нашего светила султана,
янычарами, вот эти пустынные овраги заваливать? Пятьдесят аспров за
мальчика тебе не нужны?.. Дать ему десять ударов за ущерб, нанесенный
государству!.. Юсуп из Аккермана! Ты арканом обезобразил шею красивой
невольницы и только потом отдал ее мне, аллахом поставленному над тобой
атаману, назло испортив такое добро. В гарем не возьмут с кровоподтеками
на шее, ты знал об этом? А хорошая девушка в султанском гареме ценится в
пятьсот аспров, медведь ты неотесанный. Отобрать у него и вторую
невольницу, а самого изгнать из отряда... Всех, у кого замечу на теле
невольников изъяны от аркана или нагайки, а еще хуже - от насилия, до
окончания похода буду сечь нагайками, лишать права на ясырь и направлять в
самые опасные бои с поднепровцами!..
По крутому спуску в лощину спускался всадник на мокром, загнанном коне.
Джуры, гайдуки бросились к нему, чтобы он не мешал Мухамеду Гирею чинить
военный суд, adet uzere [как принято (турецк.)] в походе, карать
нерачительных правоверных. Но всадник, пренебрегая опасностью, рвался к
атаману, неистово крича:
- Я от Селима, от Селима!..
И, миновав заслон, поскакал по лощине к вожаку, величаво стоявшему на
каменном троне в окружении толпы подчиненных.
- Я от Селима, непобедимый батырь Аккермана! От Селима я!..
- А? От Селима? - И наследник Гиреев резко поднял руку с нагайкой,
требуя тишины.
Вокруг замерли все, будто окаменели - даже и гайдуки, занесшие нагайки
над оголенным задом осужденного. Очередной подсудимый как склонил свою
покорную голову перед судьей, чтобы выслушать его приговор, так и застыл.
Всадник, соскочив с разгоряченного коня и бросив поводья, упал на
колени и пополз в рабской покорности к подмытому камню, на котором стоял
неудачливый наследник Крымского ханства. А тот все еще держал грозно
поднятую вверх нагайку, готовый рассечь ею непокорных.
- Говори! - не закричал, а прошипел он сквозь зубы. - Говори: нашел
Селим убийцу батыря Ахмет-бея, убил его или живым притащит на аркане пред
ясные очи султанши?
- Как повелит ясный свет очей моих... - залепетал было прибывший, не
поднимая головы.
- Повелеваю - на аркане! Говори!..
- Селим нашел проклятого пса-гяура и, наверное, сам... хочет привести
его пред ясные очи правоверного потомка славных Гиреев! Меня же,
недостойного лобызать ноги твои, о правоверный... послал сообщить, что
конь Ахмет-бея, родной брат коня султана, находится на хуторе у неверного
сына выкреста Джеджалика, выписанного из реестра казака, сейчас
пребывающего под Белой... У него есть свой хутор под Веремией, за Сулой,
на земле князя Вишневецкого, всесильный батырь наш. И Селим велел
передать, покуда он будет охотиться за презренным убийцей в Терехтемирове,
чтобы вы послали на хутор Джеджалика за конем и...
- Довольно!
- Как милости прошу - послать меня с отрядом на хутор Джеджалика за
конем и для расправы с гяурами. Ночью я проехал мимо его хутора, хорошо
знаю брод через реку Суду... - умолял прибывший.
Он наконец поднял голову, чтобы видеть, как настроен властелин, и
показать свою безграничную преданность, светившуюся в его глазах.
- Встань, правоверный. За честную службу получишь награду: будешь
проводником в отряде Зобара Сохе. Самая красивая пленница из хутора
Джеджалика будет твоя. За коня Ахмет-бея получишь моего подставного карего
коня, добытого у курдов, и двух пленников из доли ясыря, предназначенного
для самого султана... Эй, джура! Позвать ко мне Зобара Сохе агу
[начальника (турецк.)]. Этой же ночью поведешь отряд через Сулу! -
приказал он, еще раз удостоив своим вниманием посланца Селима.
Мартынко охотно взял на себя заботу о коне Богдана. В первый же день
появления в Веремеевке его вместе с двумя лошадьми хозяина выгнали пастись
на луг возле Днепра. По совету слепого Богуна, буланому изменили масть,
подвязав на спину и под брюхо густую сеть, местами покрашенную соком
бузины. Издали конь казался не то рябым, не то грязно-серым. Такой
маскировкой хотели ввести в заблуждение тайных агентов, которых побаивался
опытный Богун.
Вместе с лошадьми на пастбище выгнали еще двух телят, и с ними-то
больше всего было возни. Все три коня были стреножены веревками, а буланый
еще и татарским арканом. Телята же паслись свободно. Была середина лета,
на приднепровских лугах от жары развелось много оводов. Вот проклятая
скотина и задирала хвост дугой и носилась что есть силы, спасаясь от
назойливых луговых насекомых.
Мартынко брал с собой на луг двух малышей - Филимона Джулая и Ванюшку
Богуна. Он обучал их ездить верхом без седла, иногда Ванюшка и Филимон
скакали наперегонки. Бывало, что и падали при этом на землю. Но что значит
падение с такого смирного коня по сравнению с удовольствием проскакать на
нем верхом.
Лежа в тени широколистого тополя, оба малыша надоедали Мартынку своими
расспросами. И юноша рассказывал им, как сказку, о том, что приключилось с
ним в то время, как сопровождал он слепого кобзаря. Малышам было по восьми
лет, и они с жадным любопытством расспрашивали обо всем, что творилось
вокруг них, не давая покоя ни себе, ни своим родным. Мартынко лучше других
удовлетворял их ненасытное стремление все знать. Их интересовали войны,
интересовали казацкие походы... Когда же Мартынко рассказал им о том, как
во Львове бурсаки научили его писать и читать книги, мальчишки упросили
его научить и их.
Филимон был на несколько месяцев старше Ванюшки, выше ростом и считал
себя взрослым по сравнению с ним. Чернявый, с большим горбатым носом, он
очень походил на своего отца, происходившего из какого-то ногайского рода,
и даже свой нежный девичий голос перенял у него. Мать-казачка поэтому
иногда ласково называла его "моя дочурка", хотя мальчик скорее был похож
на орла, чем на девочку. Он любил лошадей и еще до знакомства с Мартынком
взбирался, становясь на ясли, на спину коня и, держась за гриву, ехал на
луг.
Ванюшка Богун обладал отцовской смелостью, неутомимостью, однако
голубыми глазами, алыми губами и ровными зубами напоминал свою мать.
Упитанный, ростом пониже Филимона, он превосходил своего друга в ловкости,
и только на коня всегда взбирался с помощью если не самого Джулая, то
одной из матерей. В последнее время хозяина не было дома. Еще в начале
лета, по призыву Сагайдачного, он поехал казаковать. Поэтому оба малыша
так обрадовались приезду гостей. Появление на хуторе Мартынка с буланым
конем боевого сына Хмельницкого, а затем его матери и овеянного
легендарной славой полковника Богуна, отца Ванюшки, сделало жизнь
мальчиков беспрерывным праздником. Вместе с Мартынком они ежедневно
уходили на луг, купались в теплых приднепровских озерах-затонах, разоряли
на деревьях сорочьи гнезда, забирая неоперившихся птенцов для Лиски и
Бровка, или лежали в тени и слушали увлекательные рассказы Мартынка. Оба
мальчика так сдружились, что казались родными братьями. Они даже оспу
перенесли вместе, и оставленные ею следы на лицах еще больше сроднили
ребят.
Спустя несколько недель после приезда матери Мартынка с конем Богдана,
в обеденную пору, несмотря на жару, на возу, запряженном волами, приехали
на луг слепой Карпо Богун и неизвестный воин в жолнерской одежде. Приезд
Богуна не удивил бы ребят, потому что ежедневно в это время он привозил им
обед. Но вместе с ним явился и жолнер, а за возом шел оседланный конь,
привязанный к резным поручням. Впереди седла, как обычно в походе, лежал
свернутый парадный жолнерский кунтуш... Волы, привыкшие ежедневно ходить
по этой дороге, шли сами.
Вполне естественно, что появление кобзаря вместе с таким таинственным
гостем весьма заинтересовало ребят, особенно уже видавшего виды Мартынка.
Увидев польского жолнера, он не на шутку встревожился, хотя не подал вида.
Ему казалось, что жолнер прибыл, чтобы забрать осужденного Карпо Богуна, а
вместе с ним и его постоянного поводыря...
Малыши, не знающие этих страшных подробностей судьбы Мартынка, быстро
осмелели и бросились на воз к слепому. Ванюшка любил своего отца, Филимон
тоже относился к нему по-сыновнему. Хохоча наперебой, они рассказывали
слепому, как белобрюхая телка, спасаясь от оводов вскочила в воду и засела
там; Мартынко насилу выгнал ее оттуда. Богун смеялся вместе с ними,
прижимая головку Ванюшки к своей груди и поглаживая жесткие волосы
Филимона.
Приехавший жолнер своим сердечным отношением к малышам и Мартынку сразу
же рассеял все подозрения юноши. Он отвязал своего коня, чтобы напоить
его, и попросил Мартынка показать, как ближе пройти к чистой проточной
днепровской воде. Как раз настал срок вести на водопой и коней, которые
паслись на лугу. Все еще остерегаясь, Мартынко мысленно спрашивал себя,
зачем этот польский жолнер проник сюда, на их пастбище-убежище на
днепровском лугу. И в то же время он чувствовал какое-то внутреннее
доверие к приезжему. Ведь поляк приехал вместе с отцом Ванюшки и так мирно
беседует с ним!
Жолнер увидел буланого с подвязанной сетью. К удивлению Мартынка, он не
засмеялся, а только окинул юношу быстрым взглядом, а потом снова посмотрел
на перекрашенного коня. Пришелец был неразговорчив, но производил
впечатление душевного человека. Он с отцовской теплотой наблюдал за
смышленым Мартынком и почти после каждого своего слова солидно и любовно
поглаживал пальцами пышные усы, подкручивая их кверху, словно хотел во что
бы то ни стало понравиться этому чужому для него парнишке.
- Если бы мы случайно встретились где-нибудь, я сразу бы узнал пана
Мартынка, - промолвил он.
- А почему так, пан жолнер? - удивился Мартынко.
- Пан полковник, отправляя меня с одним казаком, говорил мне кое-что. А
тот казак, такой молодой, такой красивый, и голова у него, наверное, для
троих предназначена... О Мартынке он, проше, много хорошего рассказал.
- Не Максимом ли, случайно, звали того красивого казака, а?
- Ну да, Максимом и зовут, д-да, Максим и есть! Но об этом мы поговорим
потом... - вдруг заторопился жолнер.
- Это верно, пан жолнер, - вмешался в разговор и Богун, который молча
сидел, поглаживая вихрастые головы малышей. - Пойдемте, дети, ведите меня
к возу да поворачивайте волов домой. А пан жолнер поговорит с Мартынком.
- Мы тоже хотим послушать, - заупрямился Филимон.
- Так мы возле воза и поговорим обо всем, казаки-молодцы. Надо
торопиться домой. Пан жолнер мне столько наговорил по дороге на луг...
Пошли, казаки...
Жолнер взял Мартынка за плечи и повел на склон к днепровской косе.
Вполголоса, почти шепотом начал:
- Мне велели мчаться как можно быстрее и предупредить семью пана Богуна
и пани Мелашку о том, что им угрожает опасность. Один злодей, отуреченный
грек, шпионским путем разыскивает сына Хмельницкого и его турецкого коня.
Поклялся проклятый турчин кровью отомстить за смерть бея и этим услужить
крымскому хану Мухамеду Гирею. Плен или смерть грозят сыну Хмельницкого.
Он разыскивает Богдана, намереваясь уничтожить всю его семью, а коня,
брата султанского жеребца, вернуть в конюшню султана.
- Не дам! - воскликнул Мартынко, сжимая кулаки.
- Это верно... но ведь ты-то, можешь рассчитывать только на собственные
силы, а злодея, может быть, целая сотня вооруженных янычар поддерживает в
его кровавом деле. Пан полковник велел всем хуторянам быть настороже. Ведь
известно, что Мухамед Гирей движется по Левобережной Украине с ордой
захватчиков в сто тысяч человек. Они могут напасть на хутор... а наш
коронный гетман, пан Станислав Жолкевский, будто бы обещал не
препятствовать туркам, и они поступают так, как им заблагорассудится. А
тот басурманин выполнять будет тайное поручение гетмана на украинской
земле...
- Так это же измена, пан жолнер! Позор!
- Конечно, измена. Региментар пан Хмелевский вышел от гетмана очень
взволнованный. Гетман велел ему направиться со своим региментом для защиты
егомости пана Вишневецкого. А пан Хмелевский поручил мне без промедления
мчаться и предупредить хуторян пана Джулая...
Мартынко почувствовал, как у него из-под ног ускользает почва. Ему
хотелось уцепиться руками за красные ветви ивы, толстокорого тополя,
вербы. Или оседлать буланого и изо всех сил скакать в Чигирин, под защиту
вооруженных сил староства.
- Большое вам спасибо, пан жолнер. Мы должны спасаться. На хуторе
находятся три женщины, а у меня на руках, кроме коня, еще слепой человек и
двое маленьких ребят - хорошая пожива для захватчиков.
- Хуторян мы уже предупредили, Мартынко. Один молодой казак позаботится
о розыске казака Джулая в Терехтемирове. Наверное, прискачет сюда с доброй
сотней казаков.
- А как же быть с конем? - растерялся Мартынко.
- С конем?.. Его нужно прятать здесь, в луговых дебрях, или... - Жолнер
задумался, подкручивая усы. - Или же переправить на ту сторону Днепра, в
Чигирин... Не-ет, - вдруг спохватился жолнер.
- Почему же нет? В Чигирине войска, крепость, - недоумевал Мартынко.
- Нет, нет, проше, Мартынко! Этот турецкий злодей как уж проскользнет в
крепость староства. У него есть разрешение самого коронного гетмана!..
Может быть, коня лучше всего забрать мне с собой в регимент?
- Пан жолнер хочет забрать коня в регимент? - обдумывая, переспросил
Мартынко, вглядываясь в лицо жолнера. Предложение заманчивое, но и в то же
время рискованное. Такой конь!.. - Нет, в, регимент не позволю взять! Как
вуйко пан Карпо Богун посоветует, так и поступим...
Как только Максим узнал от Стефана Хмелевского, что хутору Джулая
угрожает опасность, он сразу же стал разыскивать этого выписанного из
реестра казака. Но не так-то просто было найти его во взбудораженном рое
казаков, не зная, к какому полку присоединился выписчик. Кривонос
договорился с Дмитром Гуней, чтобы тот принял участие в поисках Джулая,
посоветовав двигаться по левому берегу Днепра на Сечь, по пути заглянув в
Веремеевку. Атаман Яцко Острянин, спешивший на Запорожье, условился с
Гунею идти на юг разными дорогами, с тем чтобы потом встретиться
где-нибудь в низовьях. На следующий же день Яцко вместе с Кривоносом,
отправив комиссаров сеймовой комиссии, выехали из Терехтемирова.
С каждым днем все настойчивее распространялись слухи о нападении Орды
на Левобережную Украину. Бывалому атаману Яцку не впервые приходилось
встречаться с ордами захватчиков на Украине, в диких степях за Днепром.
Весть о выходе Мухамеда Гирея из-за Перекопа и буджацких татар из
Белгорода он воспринял спокойно. Планы пришлось изменить. Конашевич велел
Яцку как можно быстрее добираться до Чигирина, чтобы помешать неверным
переправиться на правый берег Днепра, возле Курука. Молодому же атаману
Дмитру Гуне было поручено укрепиться с левобережцами по реке Суле, до
самого Днепра, согласовав свои действия с чигиринцами. Когда же главные
силы расположатся лагерем на Диком поле за Сечью, Сагайдачный тем самым
перережет пути отступления Мухамеда Гирея в Крым, Дмитро со своими и
другими войсками должен будет переправиться через Суду, теснить крымчаков
с флангов и соединиться с прикрывающими русские границы донцами, усилив их
конницей казаков...
Но у самой переправы через Днепр атаман Яцко остановил Дмитра Гуню.
Ночью от Стефана Хмелевского прибыл гонец с сообщением о том, что его
регимент двинулся на Лубны с намерением преградить путь к Суде и начать
бой с Ордой на Левобережье.
Жолнер-гонец поведал также Яцку о решении сеймовых комиссаров привлечь
плененного донцами турка на королевскую тайную службу. Честный шляхтич
Речи Посполитой Стефан Хмелевский предупреждал атамана о необходимости
остерегаться этого турецкого лазутчика, запросившего необычную плату за
свои услуги. Комиссары обещали не препятствовать в его намерении
уничтожить семью подстаросты Хмельницкого за то, что Богдан победил в
поединке турецкого бея Ахмета...
Позорная сделка государственных мужей с презренным шпионом так
возмутила сечевика, что он готов был двинуться со своим войском не к Суде,
против Орды, а к Белой Церкви и силой вырвать из рук поручика
Конецпольского этого турецкого шпиона, чтобы на глазах зазнавшейся шляхты
четвертовать его.
- Ненависть и презрение королевской шляхты, почтенный пан Петр, к
нашему народу дошли до такой степени, что паны комиссары сейма живыми
людьми расплачиваются за расположение и ласку басурман! Что это такое?
Разве можно дальше терпеть такое надругательство? - возмущался Острянин,
передавая Сагайдачному сведения, полученные им от жолнера.
- Господь премудрый, пан Яцко, его всевидящее око неусыпно зрит на
грешную землю, и такая кривда в самом деле может привести к пагубе... Но
будем осмотрительными. Тебе лучше всего отправиться в Чигирин и взять под
защиту семью пана подстаросты. А турка... Стоит ли так горячиться, пан
атаман? Именно там, а не у королевского поручика мы должны ловить этого
мерзавца. Пусть простит всемилостивый господь... там шпиона и сечь на
капусту! Обострять отношения с правительством нам не Следует. И так со
стороны гетмана каждый раз только и слышим упреки по адресу казаков...
Торопись в Чигирин, пан Яцко, там и суд учинишь над неверным. Я дал слово
гетману не нарушать мир... Это и твое слово, Яцко, казацкий атаман. Будем
собирать эти кривды в своем сердце до более подходящего времени, не
показывая вида, что мы хотим докопаться до истины. Медведя легче брать в
берлоге, когда он беззаботно сосет лапу. Так пускай сосет пока лапу,
уважаемый лап атаман, не будем будить его прежде времени...
Словно все десятитысячное казацкое войско слушало этот разговор атамана
запорожцев со своим старшим. Забурлил было Терехтемиров, а потом сразу
словно притаился. Не слышно голосов, только настороженное, торопливое
передвижение в ночной темноте. Петр Сагайдачный не скрыл от казаков
сообщения жолнера, но сурово наказал: каждый казак, который хоть словом
обмолвится об этом, будет посажен на кол!.. Страшное известие передавалось
лишь друзьям, а от них узнавали их близкие, и то лишь тайком, украдкой.
Зато открыто передавали наказ Сагайдачного о выступлении объединенных
казачьих сил на Сечь...
Черная весть о татарском нашествии летела от села к селу, от дубравы к
дубраве, от человека к человеку. Вместе со страхом распространялся и
могучий призыв:
- Будь начеку!!
Веремеевка и Жовнин, Чигирин-Диброва и хутора выставили вдоль Суды свои
дозоры, обновляли сторожевые башни неотесанными ивовыми и тополевыми
треногами. На них, словно насест или огромное гнездо аиста, лежали солома,
листья, смоченная дегтем пакля.
Возле башни день и ночь поддерживался огонь в костре, чтобы как можно
быстрее зажечь факел, когда охрана заметит захватчиков или сигналы из
соседней сторожевой башни.
И вот однажды на заре вдоль Суды запылали багряные факелы и черные
хвосты дыма вместе с ветром понесли грозные вести. Это уже были не слухи -
Орда действительно вторглась в украинские земли. Тревога, словно острое
лезвие ножа, пронизала настороженные сердца слобожан и хуторян.
Кроваво-багряное пламя на сторожевых башнях едва пробивалось сквозь густой
утренний туман. Заметив тревожные сигналы сторожевого дозора, охрана на
обеих веремеевских церквах подняла сполох, ударив в колокола.
В селе не было ни одного вооруженного казака. Еще весной ушли все по
призыву Петра Сагайдачного, чтобы остановить на Черном шляху продвижение
крымчаков и турок. В селе остались старые, выписанные из реестра казаки да
малые дети. Не было у них ни оружия, ни военного опыта. Каждый, кто мог,
брал старую саблю, а то просто косу, вилы или откованное в кузнице подобие
меча и бежал за околицу села на жовнинскую дорогу, откуда еще на заре
хорошо были видны пылающие факелы.
Карпо Богун сквозь сон тоже услыхал звон колоколов. Далекое и печальное
эхо катилось по бережанской лощине.
"Проклятая Орда!.." - сказал про себя слепой и вскочил на ноги.
Бессильный, терзаясь своей немощностью, будил Мартынка, спавшего на
сеновале:
- А вставай-ка, казаче, послушай своими молодыми ушами, что оно там
творится. Будто бьют в набат в божьих храмах! Разбуди, сынок, жолнера...
- А малышей? - торопливо спросил Мартынко.
- Пускай их матери будят! Не испугать бы детей. Вишь, как гудит
окаянный колокол... Буди скорее жолнера.
- Я уже и сам слышу, пан кобзарь. Тревога на пожар, или в самом деле
Орда уже напала, чтобы черти ее побрали!.. - выругался жолнер.
Резко открылись плетеные ворота, треском своей пересохшей лозы заглушив
слова жолнера. В проеме дверей появился силуэт женщины, послышался
дрожащий голос Мелашки:
- Проснулись, вояки наши?
- Что там еще слышно, кроме звона колоколов, пани Мелашка? - спросил
Богун, ощупью двигаясь на ее голос.
- Страшный шум слышится за пеленой тумана. Да разве за лаем собак
разберешь... Будто прежде времени подымается солнце из-за Суды. Мартынко,
сынок, тебе с дядей Карпом надо сию минуту спрятаться где-нибудь в кустах
лозы на берегу Днепра или же на лугу. А может, добрались бы до Кытливских
дубрав... Поторапливайтесь...
- А Ванюшка и Филимон? Я, мама, взял бы с собой и хлопчиков, посадил их
на коня да и махнул бы в Кытлив или по ярам на север, в Лубны... Дядя с
паном жолнером остались бы на хуторе хозяйничать, а вам, женщинам, в
первую очередь бежать нужно да скрыться в оврагах-или-буераках... - как
старший в доме распоряжался Мартынко, радуя этим свою мать.
Вдруг где-то на лугу со стороны Суды раздался выстрел. Следом за ним -
отчаянный человеческий вопль. Человек смертельно ранен - захватчик или
защитник? Две дворовые собаки Джулая лаем ответили на выстрел и
человеческий вопль. Чаще и чаще разрезали пелену тумана глухие выстрелы. И
волна человеческих криков, казалось, прорвала все преграды, разливаясь
вокруг, нарушая утреннюю тишину.
- Это они! - уверенно сказал Богун, в то же время беспомощно
оглядываясь и ища руками опоры. - Спасайте детей! Пану жолнеру надо укрыть
женщин в прибрежных лесах. Большое вам спасибо! Бог отблагодарит...
- А вы? - испуганно спросила Мелашка.
- Да им, проклятым, будет не до меня, слепого! Останусь вместе с
собаками дом стеречь. Наверное, веремеевчане будут защищаться, не пустят
сюда проклятых иродов. Ну, айда скорее! Слышите, выстрелы уже с двух
сторон доносятся! Еще не все погибло, мои родные, там идет бой. Айда,
говорю! Лукия, отправляйте Ванюшку и Филимона с Мартынком. Побыстрее! Где
Марина?.. В лес, в лес...
- Вещи брать, деду?
- Пропади они пропадом, эти вещи, господи боже милостивый! Хотя бы души
свои спасли... Молодиц, молодиц, пани Мелашка, уводите побыстрее со двора.
Слышите вон...
Шум боя, словно на конях, несся прямо на хутора. Собаки, поджав хвосты,
жались к людям. Они уже и не лаяли, а только взвизгивали, рычали,
испуганно посматривая на хозяев.
Мартынко торопливо вывел оседланного буланого на просторный двор. Успел
заметить, как жолнер поспешно сажал двоих ребят на коней Джулая, а сам
садился в седло заезженной в изнурительных походах лошаденки. А выехали ли
они со двора - не видел.
Промелькнули в тумане острые шапки ордынцев. Словно гребни черных волн,
разбушевавшихся на широких днепровских просторах, то выступали они из
туманных облаков, висевших над землей, то снова исчезали в них. И
почему-то вспомнились слова жолнера: "Злодея, может быть, сотня
вооруженных янычар поддерживает в кровавом деле..."
Мартынко обеими ногами ударил коня в бока, отпустил поводья и сам,
будто собираясь лететь, резко взмахнул руками. Буланый, как подхваченный
ветром, понесся мимо густых кустарников прямо в степь. "Бежать надо в
сторону, противоположную восходу солнца", - промелькнула мысль.
За спиной раздался выстрел и предсмертный визг большого рябого пса. Тут
же юноша услышал конский топот за собою. Он надеялся, что это мчится
следом за ним жолнер с двумя малышами. Но оглядываться и прислушиваться не
было времени. Нужно было управлять буланым, бешеным животным, которое,
застоявшись да еще почувствовав опасность, со страшным стоном мчалось
сквозь туман. По лицу Мартынка ручейками стекала влага, охлаждая и
отрезвляя его юную голову.
Страшный топот лошадей за спиной постепенно затихал, только отражались
эхом удары копыт буланого. Мартынко прижался к холке коня, будто сросся со
стремительно мчавшимся животным, и изо всех сил гнал его и гнал. Это,
казалось, умножало силы лошади. Только брызги тумана плескали в лицо
беглеца да свистел ветер. За этим свистом уже совсем не было слышно топота
коней позади, терялись и другие посторонние звуки. Только вперед, врезаясь
в молочный сумрак тумана, только вперед!..
Широкие просторы и ласкающий уют Субботова настолько пленили Богдана по
приезде его из Терехтемирова, что в первые дни все его мысли, все его
киевские впечатления сосредоточились на одном нежном воспоминании о
Христине. Въехав в ворота субботовского подворья, очарованный раздольем и
красотой его, он соскочил с коня, не зная, что делать и как совладать с
собой. Ему хотелось тут же бросить поводья, плеть и стремительно бежать к
Тясьмину. Или, может быть, выскочить за ворота, побежать босиком по
большой хуторской дороге, чтобы в каждом дворе разрывались от лая собаки,
чтобы встретиться с хуторскими ребятами, которые всегда донимали его своей
молчаливой завистью, пряча за нею свою ненависть к "панычу". Теперь он
сумел бы приблизить к себе ребят, раскрыть им глаза на окружающий их мир.
"Паныч"...
Детское недружелюбие может перерасти в угрожающую враждебность, на всю
жизнь отдалив их от него... Да ведь они уже не дети, а взрослые юноши, и,
может быть, некоторые из них уже казаки. У них есть свои взгляды на жизнь,
свое мнение о соседских парнях и о... "паныче", сыне подстаросты, который,
вместо того чтобы работать так, как они, учится в коллегиуме, растет
шляхтичем...
И вдруг он увидел, словно во сне, что на крыльце его ждет мать. Она
немного похудела и осунулась, но такая же, как и прежде, ласковая и
приветливая! Как молния мелькнуло в памяти лицо матери на барельефе,
высеченное на камне искусной рукой Бронека. Такие же крупные слезы на
щеках, такая же теплая материнская улыбка!.. То ли она замешкалась на
крылечке, то ли у нее ослабели ноги, что она обеими руками держится за
дубовые поручни...
- Мамуся! Да я вас... - бросился он к ней.
У Матрены подкосились ноги, она опустилась на тесаные новые ступеньки,
провела рукавом по лицу. Богдан вихрем взлетел на крылечко, подхватив мать
под руки. Она целовала кудрявую голову сына, а тот поднял ее на ноги,
точно малого ребенка, и склонился ей на грудь.
- Мамуся, видите: я приехал! Да, теперь я сяду вот здесь, рядом с
вами... Хотите, спою вашу... "Горы сыви, долыны шовкови", как когда-то вы
мне пели. А зачем же плакать?..
- Да разве я плачу, сыночек мой? Радуюсь, Богдась, радуюсь!
- Это лучше. Будем радоваться вместе:
Го-оры сыви та горы ж то сыви,
Долыны шовко-о-ви.
Гэй, гэй, орлы про-олита-ають...
- Так же, мамуся? - заглянул он в заплаканные глаза матери.
В них светилась радость.
- Конечно, так, так:
О-орлы пролита-ають,
На сынее мо-орэ та за чорнии хвы-ыли.
Гэ-эй, гэй, пыльным о-оком грають...
Конечно, так. Вот и снова идут оттуда, из-за синего моря, страшные
слухи. А ты приехал как раз... Пойдем в дом, чего же мы сидим. Тьфу,
распелась на радостях, бог с ним, с этим морем! Прилетел, мой орленок, иди
отдохни с дороги. А потом уже все, все расскажешь матери. Я почти семь лет
жду этой беседы...
- А вы, мама, не обращайте внимания на эти слухи. Если что - поедем в
Чигирин к отцу в крепость. Он всю дорогу рассказывал мне о том, как
вооружены его отряды на случай нападения.
Так, поддерживая мать, и вошел в дом. Какими родными были эти комнаты,
с висевшими на стенках вышитыми рушниками! Только на потрескавшейся,
словно затянутой паутиной" иконе Георгия Победоносца поблекли краски. И
образ богоматери в красном углу показался убогим в сравнении с ликом
"мадонны" фра Филиппе Липпи, висевшим на стене мрачного кабинета
Жолкевского в коллегии... Но зачем ему эти чужие мадонны?! Здесь родной
дом с вышитыми рушниками, а в нем - "О-орлы пролита-ають...". Мать!
Страшные вести, шедшие от синего моря да из буджацких станов Орды,
подняли на ноги жителей не только Левобережья, но и Правобережья Украины.
Разве не бывало так, что полчища, двигавшиеся по правому берегу Днепра, по
ночам переправлялись за добычей на левый берег, и наоборот? Орда движется
по ковыльным степям, распуская слух, что направляется к южным границам
России, угрожая добраться до самой Москвы. Но далека Москва, а крымские
невольничьи рынки ждут человеческого товара. Далекие заморские купцы уже
пришли на кораблях в Черное море, крымский ясырь поднялся в цене!
А до ясыря - товара для заморских купцов - ловким татарам или буджакам
рукой подать. Этот ясырь селится вдоль Днепра, в украинских степях,
поднимает целину, разводит пасеки, добывает смолу, выжигает поташ и пасет
скотину. До него рукой подать!..
Захватчики верно рассчитали: молниеносно налетели, покуда казацкие
полки двигались из Сечи к Терехтемирову, на Белую Церковь. После тяжелых
весенних боев с Мухамедом Гиреем казаки до сих пор не пришли в себя,
залечивают раны. Сечь почти опустела. Сторожевая охрана не выдержала
первого боя с захватчиками, оставила Базавлук и отошла к Желтым Водам.
На третий день после приезда Богдану захотелось было поехать вместе с
отцом в Чигирин, но, чтобы не расстраивать мать, заботившуюся об отдыхе
сына, он остался дома. Однако первые радостные минуты встречи стали
омрачаться одиночеством, однообразием сельской жизни, страшным бездельем и
скукой. Не были для него новинками и несколько книг отца: молитвенники,
Псалтырь, Евангелие. На хуторе теперь жило много новых пришлых людей,
ребята тоже не привлекали Богдана - и возраст у них не тот, и интересы
другие. Он наведался даже на подворье Пушкаря и узнал, что там теперь тоже
живут новые люди, бежавшие с Левобережной Украины, из безграничных
владений староства Вишневецких. Домой возвратился совсем опечаленный и
спросил у матери, жива ли еще Пушкариха.
- Нет уже, нет бабушки Марии, - вздыхая, подтвердила его догадку мать.
- Затосковала женщина в одиночестве, опозоренная королевским осуждением.
Около двух лет прожила у нас, укрываемая твоим добрым отцом, а потом богу
душу отдала. Едва успела причаститься у субботовского батюшки. Надо бы
сходить на могилку старушки...
- Обязательно, мамуся! В этом Субботове мне нужно привыкнуть к
кладбищам... Да я не это имел в виду, матушка. Скучно мне здесь после той
шумной жизни, что вел я среди людей. Хотя бы какого-нибудь друга найти!..
Благородно поступил батя, приютив у себя осужденную старую женщину, не
допустив, чтобы гибла в изгнании мать героя украинского народа! Святое
дело совершил...
Мать прислушивалась к словам сына, радовалась его умным, серьезным
рассуждениям.
- Известное дело, Богдась, трудно жить человеку в изгнании! Такого сына
вырастила Мария!.. Благодарение богу, все добрее и добрее становится
сердце нашего отца, хотя он и на коронной службе, приносящей ему столько
неприятностей и забот... Два года жила у нас Мария, пасла уток и гусей на
Тясьмине. Все тосковала по своему внуку Мартынку... Как родную, похоронили
ее всем миром, как же иначе!
Когда отец с сыном и двумя казаками выезжали верхом на конях за ворота,
Матрена украдкой благословила их крестным знамением. Такие страшные вести
доносятся отовсюду, а сын, теперь уже при сабле, поехал в Чигирин...
Михайло Хмельницкий еще в первый день своего приезда домой до поздней
ночи рассказывал жене о встрече Богдана с красавицей монашкой киевского
монастыря. Теперь отец, скача рядом с сыном, искоса поглядывал на
задумчивого черноусого юношу, с одного взгляда читая его мысли.
- После семи лет отсутствия, Зиновий, ты совсем не узнаешь наш славный
Чигирин! - заговорил Михайло, стараясь развлечь сына. В его голосе звучала
нескрываемая гордость. Он любил свой край, заботился о его благоустройстве
и о будущем.
Из возникшего пятнадцать лет тому назад пограничного хутора, с
несколькими земляными валами, расположенными на холме, Чигирин превратился
в крупное поселение казаков. Вместо одной кузницы теперь в четырех ковали
копья и сабли для окрестных казаков. У подножия холма беглые поташники из
Перемышлянского староства построили селитровый и пороховой заводы. В
Чигирин смело шли люди, не выдерживая гнета вельмож Вишневецких,
запутивльских русских бояр, литовских князей Сапег, и даже с Дона шла не
приписанная к казацким куреням калужская беднота. Южнее города, по холму,
протянулся крепостной вал с несколькими дубовыми башнями. На востоке от
холма город был огорожен высоким частоколом с двумя башнями, окружен
глубоким рвом, тянувшимся до Тясьмина и заполненным водами этой реки.
"Вижу, мой отец не зря тратил время!" - с восхищением думал Богдан.
Какое-то неясное чувство благодарности охватило душу юноши - казалось,
будто отец старался только ради того, чтобы доставить удовольствие родному
сыну.
А отец, заметив, что у сына поднялось настроение, с еще большим
увлечением рассказывал:
- Мы не отталкиваем людей, перебегающих к нам из владений Вишневецких
или даже из Северщины, из России, или Литвы. На границе люди нужны. А
сколько тут земли, лесов, рыбных озер! Столько, что хватит на десятки вот
таких Чигиринов. Мы должны заселять, укреплять опустевшие после татарских
набегов земли! Не кому-нибудь, а себе, своим людям стремимся создать
мирную жизнь. Сейчас, когда стало известно о втором походе Мухамеда Гирея,
мы призвали к оружию всех казаков, не считаясь с тем, приписаны они к
реестру или нет. Являются ли они "выписчиками" или "банитованными" по
глупости, нам безразлично. Нам нужны люди. И знаешь, Зиновий, гляжу я на
них, любуюсь ими и ни одного позорного клейма, что он банитованный или
ребелизант какой-то, не вижу на них...
- Преступниками люди не родятся, а неравенство и грабеж панов делают их
такими... - откликнулся сын.
- Еще бы! Мастеров на такую подлость - делать людей преступниками -
сколько угодно найдется в волостях и во внутренних, обжитых шляхтой
староствах. А какие это люди? Ты присмотрись к ним: землепашцы, пасечники,
смолокуры, скорняки... Порох с божьей помощью-делаем из смесей селитры и
поташа с серой!.. А казаки, какие превосходные казаки получаются из этих
людей! Вот я познакомлю тебя с одним парнем, Иваном Сулимой прозывается,
потому что сам родом из Засулья. Думаю послать парня в далекий дозор.
Пускай разведает, нет ли Орды в районе Куруковских озер. Смышленый парень!
Князья Вишневецкие осудили сироту за какую-то "ребелию" в деревне Сенча на
Суде. Подумаешь, ребелизант в какие-нибудь двадцать два года. Впервые
очкур [шнурок, стягивающий пояс шаровар (укр.)] завязал на шароварах и уже
ребелизант! - засмеялся старый Хмельницкий, прижмурив свои умные глаза. -
А ты дай возможность парню расправить плечи, опериться. Да у нас на
границе такие люди расцениваются на вес золота! Сирота, с крепкой,
уверенной рукой, а как сидит на коне, будто бы он в седле родился. А
саблей... саблей, думаю, Зиновий, не хуже тебя владеет...
- Лучше Максима этот Сулима? - улыбаясь, спросил Богдан.
- Максима? - переспросил старший Хмельницкий, немного запнувшись. - Ну,
как тебе сказать, Зиновий... Максим одного склада человек, а этот другого.
Шляхта не изберет Сулиму королем, так же как и Максима, это заранее
известно, - шутя ответил он. И уже серьезно добавил: - Для родного края
что тот, что другой - истые патриоты, прямо на полотно просятся. Да из
Ивана я такого Кривоноса выращу тебе, что и сам Максим залюбуется им!
"Хитро выкрутился старик! - с глубоким восхищением подумал Богдан. - Не
зря, не зря тратил время мой батя, намного ближе стал к казакам. Неспроста
он так восхищался военным порядком в Терехтемирове!.."
На улицах Чигирина было тесно от оживленной, вооруженной толпы. Но
Богдану они от этого показались просторнее. Свободнее дышит грудь, когда
видишь, что ты не один на этой земле. Ведь во время стычки с Ордой в
Приднепровье Богдану уже пришлось испытать на себе, как тяжело быть
одному.
Шумные улицы Чигирина, заполненные вооруженными людьми, изменения,
происшедшие в самом облике города, - все это отвлекло Богдана от его
тревожных мыслей. Он с интересом присматривался к встречным, спрашивая
отца, даже останавливал коня, чтобы окинуть взглядом новые строения,
полюбоваться широкими улицами и площадями.
Подъезжали к новой чигиринской усадьбе Хмельницких, расположенной у
подножия холма. Небольшой, но добротно сделанный дом, в глубине двора
сарай, коновязь. Теперь тревожные мысли одолевали уже старшего
Хмельницкого. Сколько еще нужно затратить сил, чтобы чувствовать себя в
полной безопасности здесь, на далекой границе! А сердечные переживания
сына тоже, словно репейник, впились в душу. Разве он сам не испытывал
этого в молодости?
В молодости?.. Может, теперь, в старости, совсем зажили сердечные
раны?.. Дочь великого гетмана и Христова невеста в Свято-Иорданской
обители - одинаково! Он уже, казалось, и думать перестал о первой
сердечной ране, а она нет-нет да и даст себя знать. Род Хмельницких на
редкость влюбчив. Посоветовать бы...
На какие только жертвы не пойдет отец, безгранично любящий своего
сына!.. Он оторвал его от матери, так тяжело переживавшей разлуку. Пусть
уж казаком будет, лишь бы только не скучал от безделья. Надо поручить ему
составить реестр всех вооруженных людей в Чигирине, пускай юноша и сам
приучается к порядку, и людей к нему приучает. А при первой же встрече с
паном гетманом непременно замолвить словечко и о коронной службе, - может,
даже и военной. Богдан образован, воспитан и храбр, отлично ездит верхом,
и это хорошо известно пану Станиславу...
Вызванный в управление подстаросты, молодой казак Иван Сулима влетел в
служебное помещение, словно за ним гнался сам Мухамед Гирей.
- Куда так торопишься, казаче, или от долгов бежишь, что так запыхался?
- спросил подстароста.
- Да нет, уважаемый пан подстароста, в Чигирине я никому ничего не
должен, а от сенчанских... думаю, что убежал. Джура вашей милости сказал,
что вы звали меня, - тяжело дыша, ответил казак.
Шапку он снял еще при входе в комнату, а сейчас приглаживал рукой
белокурые с шелковистым блеском волосы. Бросил косой взгляд на Богдана,
оценивая его выправку. Потом посмотрел на саблю, по-дружески, искренне
улыбнулся.
- Ну вот, знакомьтесь, хлопцы. Сегодня, Иван, я освобождаю тебя от
дозора на башне. Наш сын Зиновий-Богдан приехал сюда, и его нужно
познакомить с чигиринскими укреплениями. Поведешь его в крепость и
покажешь, как мы подготовились к отражению нападения неверных. А завтра
пойдешь вместе со своими товарищами в глубокий дозор...
- Будет исполнено! Так сейчас и пойдем, пан Зиновий-Богдан...
- Погоди. Богданом его окрестила одна хорошая женщина, муж которой
погиб в борьбе за народное дело! Так вот что, Иван: в дозор возьмешь о
собой таких, как и ты сам, молодых казаков: Семена, который сегодня несет
охрану у главных ворот, и еще двоих подберешь из молодежи. Лучше бери
чигиринских, а не пришлых. Ну, и одного нужно взять из старых казаков -
разрешаю взять Тараса, пушкаря. Он постарше, опытнее, хотя по характеру
совсем юноша. В дозоре ты будешь старшим, но прислушивайся и к советам
Тараса.
- Разрешите, ваша милость, донца Кирилла тоже взять с собой. Всадник он
бывалый - на случай, если бы нам пришлось догонять неверного.
- Если ты хочешь взять донца, тогда оставь Тараса. Двоих пушкарей не
могу отпустить. А с Зиновием ведите себя просто, по-дружески, без
церемоний. Ведь не служить, а гулять пойдете с ним, - посоветовал
подстароста напоследок.
- Об этом не беспокойтесь, ваша милость. Выйдя за двери этой комнаты,
мы сразу найдем общий язык... - смеясь, ответил Сулима.
- Ну идите. Не задерживайся, Зиновий, обедать будем в Субботове, а то
мать места себе не найдет, дожидаясь нас...
Богдан и Сулима, столкнувшись в дверях, расхохотались и с веселым
смехом вышли на подворье.
"Кажется, найдут общий язык", - облегченно вздохнул подстароста,
подходя к окну, из которого был виден весь двор. Сулима уже вел коня к
воротам, рядом с ним шел такой же статный, хотя и значительно моложе его,
Зиновий в своем малиновом кунтуше, придерживая левой рукой саблю. Отец
ревниво сравнивал двух молодых воинов и с удовлетворением отметил, что
даже в походке его сына чувствуется большая школа, которую он прошел. Он
не торопился, как это делал Сулима, и в то же самое время не отставал от
него. Видимо, больше говорил Иван, хотя Зиновий тоже не молчал. Когда
поднимутся на крепостной вал Чигирина и перед их взором откроются
пограничные просторы, сразу найдется у них тема для разговора.
- Найдут общий язык!..
Еще раз вздохнув, Хмельницкий отошел от окна.
В этих словах подстаросты звучала уверенность, что юноши подружатся и
откроют друг другу свои самые сокровенный мысли. А именно это сейчас и
необходимо его влюбленному сыну. Кто знает, может быть, они разберутся в
сложных вопросах любви лучше, чем старый отец с его огрубевшим сердцем. У
молодежи свой язык!
В день отъезда группы Ивана Сулимы в глубокий дозор в субботовской
усадьбе Хмельницких еще до рассвета все были на ногах, Богдан уговорил
мать, а она убедила главу семьи разрешить сыну выехать в Чигирин
попрощаться с Сулимой. Богдан очень быстро сближался с людьми, и уже в
первый день знакомства с Иваном настолько привязался к нему, что расстался
с ним на крепостном валу, как с самым лучшим другом. В откровенной беседе
с Иваном Богдан открыл ему свою душу, лишь о том умолчал, что его любимая
девушка - монашка. Богдан рассказал о том, что девушка хотя и происходит
из знатного рода, но очень проста и обходительна, что она убежала от своих
родителей к тетке в Киев, отказавшись выйти замуж за высокого королевского
пленника, московского князя. Однако о согретом теплом девичьего тела
крестике, который она дала ему на прощание, ничего не сказал другу.
Слишком святым был для него этот от души сделанный подарок девушки! Сулима
сочувствовал другу, понимая, что его может постичь неудача. Ведь по своим
летам Богдан еще не совсем полноценный жених, да и нет у него опыта в
таких делах. А девушки в таком возрасте, в полном расцвете, всем нравятся.
Да еще такая красавица, как Христина!
- А знаешь что: я согласен украсть для тебя Христину! - предложил
горячий казак, узнав, что Богдану советовал поступить так же и киевский
бурсак Кречовский. - Мне, изгнаннику, все равно... Одна дорога - на Сечь!
А когда ты с ней обвенчаешься - тебе ничего не страшно... К тому же ты-то
ведь сын подстаросты! Да что там говорить: украдем ее - и все!..
Предложение казака несколько успокоило Богдана. В час отъезда Сулимы в
боевой дозор он должен был окончательно договориться обо всем со своим
новым другом, а затем с его согласия открыть матери свои планы.
В эту ночь молодой человек почти не спал. И когда в доме все поднялись
на рассвете, чтобы проводить Богдана с отцом в Чигирин, он не ждал, покуда
мать придет будить его. Она застала сына уже одетым в казацкий жупан.
- Не вздумай, Богдась, тоже пойти в дозор! - робко напутствовала мать,
чувствуя, какие катастрофические результаты принесло ее воспитание сына в
славных традициях украинского казачества.
- Нет, нет, мамочка, я не пойду, - успокаивал Богдан мать, целуя ее
холодную щеку. - Ведь у меня есть еще одно сито, сквозь которое трудно
проскочить в дозорные вместе с Сулимой.
- Уже и сито какое-то... Непонятливая я становлюсь, а твоя наука у
иезуитов сделала тебя, сынок, не то слишком умным, не то лукавым. Не
понятны мне твои сита-решета, - улыбаясь, ласково говорила мать.
- Сита-решета, ха-ха-ха! А батя? Разве он отпустит меня из Чигирина?
Мне приказано заниматься бумагами подстароства да составлять реестр наших
воинов. Ни о чем другом я не смею и думать...
Однако предупреждение матери натолкнуло на мысль: почему бы и впрямь не
поскитаться с Иваном какую-нибудь неделю. Ведь он не воевать поедет, а
только в дозор! Почувствовать себя свободным воином в поле!..
- Зиновий! - донесся голос отца. - Зиновий, ты уже встал? А кто к нам
приехал, посмотри! О, это хорошо, что ты уже на ногах. К тебе гость, пан
Максим приехал вместе с твоими "крестниками", ждут тебя!
- Где Максим? - рванулся Богдан.
- Покуда еще во дворе, возле лошадей возятся. Сейчас вот и в дом
войдут. Пойду встречу их как подобает...
- Ах, боже мой! Угостить-то людей нужно. Побегу к своим девчатам, -
забеспокоилась Матрена. - Так как же теперь, Богдан, поедешь в Чигирин или
нет? Ведь Максима-то не во дворе будешь принимать, как отец, а в доме.
- В Чигирин я поеду один, Зиновий. Ты оставайся с паном Максимом... -
бросил отец, уходя.
В доме все засуетились, во дворе заржали расседланные лошади. Богдан, с
трудом сдерживая растерянность и радость, пошел следом за матерью в
большую комнату. Услышав ржание коней во дворе, бросился к широкому
венецианскому окну и прильнул к стеклу.
В предрассветной мгле он увидел, как отец с непокрытой головой, с
распростертыми руками подошел к стройному казаку, увешанному пистолями,
пороховницами, саблей, и поцеловался с ним. Лицо его трудно было
разглядеть, но силуэт Максима четко вырисовывался на сером фоне двора. В
стороне стояло около десятка оседланных коней на поводу у казаков, а
дальше, за двором, виднелась темная, подвижная масса вооруженных
всадников. Оттуда доносились сдержанный говор, ржание коней и топот копыт.
Богдан вдруг подсознательно ощутил, каким несказанным счастьем было бы
для него находиться в этом вооруженном отряде казаков, верхом на своем
буланом коне. У него даже дух захватило от мысли об этом. Он закрыл глаза,
чтобы лучше ощутить всю полноту чувств... трепет коня, возбужденного
соседством множества всадников, приглушенное бряцание сабель и стремян,
голоса джур, атаманов, хорунжих!.. И даль неизведанных, лишь копытами
лошадей утоптанных дорог в стране кровавых столкновений и вдохновляющих
побед - все это представлялось ему счастьем, непостижимым человеческому
уму...
Не слышал он ни озабоченного голоса матери, обращавшейся к своим
"девчатам" - пожилым женщинам и дворовым молодицам, ни разговора отца с
прибывшими казаками. Только уловил, как уже на крыльце отец взволнованно
спросил:
- Так, значит, пан староста вместе с поручиком могут прибыть сюда с
минуты на минуту, раз такая беда стряслась...
- Нет оснований, чтобы пан подстароста мог делать такие
предположения... Поручик, молодой и энергичный воевода Конецпольский,
возможно, и поспешил бы приехать. Но он-то без войска. Два десятка
крылатых гусар из личной гвардии гетмана Жолкевского - это еще не войско.
Да к тому же Жолкевский назначил его в полк старосты Яна Даниловича,
помогать ему и постоянно ставить в известность гетмана о том, что делается
на кресах.
- Но угроза нападения Орды на пограничное староство заставит пана
старосту поторопиться с отправкой войск, - озабоченно говорил Михайло.
- Раньше завтрашнего дня пан Данилович сюда не может приехать,
уважаемый пан Хмельницкий. Не легкое дело добираться сюда с полком!.. Мы
вот и с подвижным отрядом в каких-нибудь две-три сотни всадников, без
единого пешего, без пушек с возами пороха, и то...
- А много людей в полку у пана старосты, пан Максим? Ведь надо будет
приготовить для них постой, продовольствие, - еще больше забеспокоился
отец Богдана, входя в дом. - Ну вот, Зиновий, по-хозяйски принимай своих
гостей. Скучал он по вас, пан Максим, ох еще и как скучал!.. Так я поеду
побыстрее в Чигирин, чтобы подготовиться к встрече.
А Богдан уже обнимал Максима, которому показалось, что юноша еще больше
возмужал.
- Го-го-го! Здоров, брат, здоров! - восклицал Кривонос, сжимая друга в
своих крепких объятиях. - Да ты, казаче, словно тесто в квашне хозяйки,
как на дрожжах поднимаешься! Молодчина, браток, как бы не сглазить...
- А сам?.. Усы вон как закручиваешь! Максим, Максим... - бормотал
взволнованный Богдан.
- Пан Михайло говорит, что скучаешь?
- И не говори, свет мне не мил... А, пан крестный пожаловал ко мне в
гости! Такая радость! Челом пану Юркевичу, со счастливым прибытием. О,
смотри... "мама Силантий"! Дай бог здоровья пану "вуйку". Прошу не
гневаться на меня, люблю я это боевое прозвище пана... А, пан Ганджа-а!..
Бороду, что ли, решил отрастить себе в походе?..
Обрадованный встречей Богдан переходил из объятий в объятия, от одного
побратима к другому. Он даже не слыхал, как отец прощался с Кривоносом,
приглашая его в гости в Чигирин. Только в окно увидел его во дворе, уже
сидящим на коне, в окружении нескольких казаков староства. В большой
комнате хозяйка отдавала распоряжения, разносившиеся по всему дому.
Молодицы накрывали на стол. Уже поставили широкие глиняные миски с
дымящимся супом. Кривонос окинул взглядом комнату, ища укромного уголка.
Богдан тотчас понял его, кивнул головой в сторону крайней двери, которая
вела в его комнату, взял казака за руку и повел к себе. Он сгорал от
нетерпения услышать от своего побратима вести, глубоко волнующие юношеское
сердце, и... почему-то с трепетом ждал их.
- Ну, как там, Максим, рассказывай все... - И Богдан умолк, взглянув на
печальное лицо своего побратима.
Кривонос даже отвернулся на мгновение, так тяжело ему было начинать
разговор. И все же он старался улыбнуться.
- Все равно, говори все, - еще раз, уже настойчивее потребовал юноша,
теперь уже не сомневаясь в том, что новости будут нерадостны.
Он крепко спиной прижал дверь, словно боялся, чтобы весть, переданная
его побратимом, не вырвалась из комнаты.
- Я вижу, Богдан, что ты уже догадался, какая горькая участь постигла
несчастную Христину... - вздохнув, начал Максим.
Но его перебил Богдан, еще крепче подпирая спиной дверь:
- Постриглась, затворницей стала?.. - И юноша, вытащив из кармана
серебряный крестик, подаренный Христиной, сжал его в руке.
- Если бы только это, Богдан... Ее не постригли в монашки. Матушка
игуменья узнала о том, что, будучи монашкой, она принимала у себя не
брата. Даже двоюродного брата нет у послушницы! Получается, что,
встречаясь с посторонним мужчиной, она обманула духовную мать, проявила
неискренность, поэтому ее и не постригли в монашки. А может... допускаю и
такой мерзкий шаг господствующей шляхты...
- Все, все говори. Видишь... меня даже лихорадить начинает.
Богдан отошел от двери и настороженно остановился посреди комнаты,
словно готовясь наброситься на врага.
- Допускаю, что твой друг бурсак...
- Стась Кречовский? Не может быть! - поторопился Богдан, защищая честь
и достоинство своего киевского друга. Крестик он положил в карман.
- Да нет, не белорус. Это действительно искренний юноша, желающий тебе
только добра. Говорю о том, другом, сыне киевского шляхтича. И то...
думаю, что не по злому умыслу, а просто по своей болтливости. Мог - и,
очевидно, это так и было - болтнуть при отце что-нибудь, а этот чиновник -
игуменше... Так или нет, а не постригли бедняжку, да еще и велели на год
покинуть монастырь. Ну, она девушка гордая, домой возвращаться не захотела
и вместе со своей прислугой-валашкой уехала на левый берег Днепра. Думаю,
что она остановилась в имении Выговских, на это намекал Иван, а так это
или нет - не ручаюсь...
- Иван, быть может, поступил как настоящий друг, упросив отца дать
пристанище несчастной.
- Вполне вероятно. Это было бы самым лучшим выходом для белоруски.
Но... по пути к дому Выговских на девушку напал турок Селим, - с трудом
произнес Максим и вздохнул.
- Уже... Селим? - с ужасом воскликнул Богдан и, закрыв руками лицо,
склонил голову на грудь Максима.
- Да он... Валашка бросилась защищать свою паненку, во разве ей под
силу было бороться с вооруженным зверем-людоловом? Ее нашли смертельно
раненной ударом сабли. Перед смертью она успела только сказать о том, что
после свидания сестры Доминики-Христины с Богданом турок Селим все время
старался попасть в монастырь... Неожиданно напал на них в дороге, взял в
плен послушницу, связал арканом ей руки, сказал, что заставит ее принять
магометанскую веру и отправит в султанский гарем... Силантий с ног сбился,
загнал коня, отыскивая след проклятого басурмана... Да как теперь найти
его... Ведь раненая валашка с вечера до утра пролежала на дороге возле
леса, истекая кровью, не имела возможности сообщить кому-нибудь об этом
злодеянии. Переяславский купец предполагает, что неверный с пленницей
махнул по Левобережью, к Веремеевским хуторам, чтобы прихватить там еще и
буланого коня, получив на это согласие польской шляхты... Вот кого
следовало бы судить за это ужасное преступление, Богдан!
- Не понимаю. Погоди, милый друг, как же это: советуешь судить
шляхтичей за преступление Селима? Ведь он же турок, и так уж у них принято
поступать с живыми людьми, которыми они торгуют.
- Торговля началась еще в Белой Церкви, Богдан. Королевские комиссары
начали этот торг по предложению пана Конецпольского. Молодой воевода
подговорил турка быть лазутчиком среди наших людей в пользу Короны, и паны
комиссары сейма согласились, что уничтожение всей семьи пана Хмельницкого
может быть платой неверному за его шпионскую службу. Турки жаждут кровной
мести за смерть своего бея, убитого в поединке Богданом Хмельницким... Вот
такие-то печальные вести я спешил привезти" из Терехтемирова.
Максим умолк, чтобы не мешать своему молодому другу облегчить душу
слезами. Покусывая губы, он гладил Богдана по его жестким волосам. Наконец
юноша поднял голову с груди Кривоноса и крепко сжал его руки.
- Что же это такое, а? Разве это государство - страна варваров,
расплачивающихся людьми за услуги шпионов!.. Ну, довольно, Максим, об этом
после поговорим. Ты должен помочь мне спасти Христину! Лучше пусть мою
жизнь возьмут эти кровожадные хищники, но не жизнь такой девушки! Любой
ценой нужно спасти ее! Ты должен перехватить этих подлых басурман на нашей
земле, ибо если они увезут к себе эту несчастную...
- И там найдем, Богдан! Поэтому я с отрядом так и мчался в Чигирин,
чтобы опередить этого людолова. В моем отряде есть несколько осужденных,
но честных и храбрых парней... Хорошо, что застал тебя в Субботове и
посоветовался с тобой. Немедленно переправляемся через Днепр и движемся к
хутору пана Джулая. Турок не может проехать мимо этого хутора, где
находится жеребец бея, которого ему нужно доставить в Стамбул еще раньше,
чем прекрасную пленницу. А родителям рассказать об этом? - спросил Максим,
направляясь вместе с Богданом в гостиную, где за столом ждали приехавшие с
ним люди.
- Не знаю, Максим. Поступай, как сам знаешь. Я же должен ехать вместе с
тобой на хутор пана Джулая. Там маленькие дети, лакомая добыча для турок.
- Сам справлюсь, Богдан. Еще успеешь испытать горькую казацкую жизнь.
Еще не раз придется сразиться с врагом... - отговаривал Богдана казак.
- Нет, нет, Максим, я обязан! Казацкую жизнь вынуждают нас вести наши
недруги. Не то говоришь, атаман! Судить коронных шляхтичей за торговлю
нашими людьми как раз и нужно при помощи самого острого нашего оружия -
казацкой правды! Нет, Максим, теперь уже не удержать меня в тиши хутора,
попусту убивающим время. На панов, кровожадных торговцев людскими душами,
нужен хороший судья, чтобы судить их пороки, противные человеческому
естеству. Я стану таким судьей! Ведь семь лет паны иезуиты толковали мне о
"демосе" и "кратосе" - народе и народоправии. Не пора ли и за дело
браться... Но гетман, гетман!.. Сколько добрых пожеланий я слышал от этого
старого шляхтича! И напоследок - вырвал сердце из груди своего
добросовестного ученика... А ты, Максим, говоришь: "сам справлюсь".
Поймать и судить нужно не только Селима. И одному тебе не справиться...
- Когда шел этот позорный торг, гетман промолчал, - попытался Максим
защитить Жолкевского. - Пусть уж старика земля осудит. Нужно браться за
шляхту в целом. Паны комиссары не посчитались с разумным и резким
протестом региментара Украины пана Хмелевского... Но ты не кипятись,
успокойся. Тут такого наговорил... А пан Хмелевский обещал своевременно
предупредить Джулая на хуторе. Я с ним разговаривал за три дня до
страшного ночного происшествия с монашкой. Наверное, его джура предупредил
семью Джулая, чтобы остерегались, - с тревогой выслушав взволнованного
Богдана, говорил Кривонос, стараясь успокоить друга.
Но Богдана теперь трудно было утихомирить словами. Встревоженное сердце
его кипело лютой ненавистью к тем, кто смертельно оскорбил его
человеческое достоинство и причинил такую невозместимую утрату...
- Пан Джулай тоже казак, - понизив голос, продолжал Богдан, нисколько
не поддаваясь уговорам друга. - Знаю об этом по рассказам старика Богуна.
Но я должен ехать вместе с тобой, брат Максим. Это мой священный долг -
долг человека, чью любимую девушку постигла такая ужасная судьба! Мать
разрешит мне. Ведь она же... мать!
Неожиданное горе, постигшее Богдана, так ошеломило Матрену, что
какое-то время она не могла и слова вымолвить. Она крепко прижала к груди
своего взрослого сына, обливая горькими слезами его малиновый кунтуш. В
несчастье сына она увидела тяжелую долю своей родной страны. Будто люди,
живущие по Днепру, на Подолии, в степи, только для того живут и трудятся,
чтобы быть приманкой для людоловов. Словно хищные звери, во все времена
года, днем и ночью, они подстерегают несчастных людей. Неси яйца, как
курица на насесте, чтобы вкусной яичницей удовлетворить ненасытного
людолова, покуда ему не захочется еще и курятинки. Тогда схватит он,
растерзает твою душу, покалечит жизнь! Живешь по-человечески,
обрабатываешь землю, свиваешь себе гнездышко, создаешь семью... А о том не
ведаешь, что пан Жолкевский или Данилович ведут счет дням жизни твоих
детей, намечают сроки продажи твоей семьи поганому хану...
Не женского ума дело подсказывать мужчинам, как поступать им, чтобы
избавиться от такой беды. Она сама готова прицепить саблю к поясу и
отправиться сначала, может быть, к... королевской Варшаве, а потом уже и к
Крымскому ханству...
Всем" своим материнским сердцем Матрена чувствовала, что ее сыну, ее
крови, нанесли глубокую, незаживающую рану. Она должна радоваться тому,
что ее сын теперь взрослый, что он способен защитить не только мать, но и
всю страну. То, что ее убитый горем сын нашел в себе силы решиться на
отважный поступок - идти разыскивать вместе с казаками мерзкого злодея, -
она считала проявлением не только сердечного порыва, но и большого
мужского ума и призвания казацкого.
- Что же, Богдан, каждая мать провожает своего сына в поход с чувством
великой печали... Нет, не годится тебе, сынок, изнывать от тоски в
Субботове. Благословляю тебя на подвиги, ты должен спасти несчастную
девушку!.. Поедешь с нашими славными казаками, пусть вас хранит пресвятая
дева... - И дрожащей рукой она благословила сына, не скрывая своих слез.
Солнце уже поднялось из-за леса, согревая своими теплыми лучами землю,
когда отряд Максима Кривоноса вброд переправлялся через реку Тясьмин. А
потом казаки понеслись вскачь на Боровицу, где была переправа через Днепр.
По левую руку Кривоноса ехал, все на том же подаренном коне с царапиной на
боку, казак Зиновий-Богдан Хмельницкий. На лице его светились отвага и
печаль. То ли ветер с Днепра, то ли что-то иное наполняло его глаза
крупными слезами, солеными капельками скатывавшимися по щекам,
увлажнявшими его сжатые губы.
Это были первые слезы ненависти, они смешались со слезами матери,
благословившей глубоко оскорбленного юношу. Только стал на ноги, только
начинал жить - и вот...
Проносясь в походном казацком седле по пескам и перелескам, Богдан
отчетливо представлял себе оскорбленных людей, которые вместе с ним ходили
по этой же священной земле родной страны. Прощай, беззаботное детство,
прощай и нерасцветшее, золотое юношество! А счастье должен завоевать
сам...
Стояла весна, - на удивление теплые дни предвещали скорое приближение
лета. Отряд Кривоноса скрылся в перелесках - казалось, растаял в теплых
солнечных лучах. Даже птицы в лесу не успевали вспорхнуть, когда между
деревьями проносились всадники, спешившие на север, к Днепру.
Возле селения Боровица, в прибрежных перелесках, отряд Максима
Кривоноса встретил группу встревоженных крестьян. До этого, проезжая через
село, всадники не заметили ни одной женщины с детьми, и вообще оно
казалось безлюдным. По дороге же, что вела к переправе, бродили мужики,
парни, вооруженные чем попало.
Максим Кривонос, не отдыхая, направился со своим отрядом к Днепру.
Кое-кто из местных жителей, те, что помоложе, присоединились к отряду.
Мусий Горленко, первым заезжавший в Боровицу, расспросил поселян и о
результатах своей разведки доложил атаману.
- Неужели мы опоздали? - забеспокоился Максим, когда Горленко рассказал
ему, что поселяне слышали отзвуки выстрелов, видели страшные зарева
пожаров, бушевавших за лугами, на Засулье.
Наскоро сколоченный паром использовали только для перевозки людей,
оружия и продовольствия. Коней привязывали к парому, и они переплывали
реку. И все же переправа двух сотен вооруженных казаков заняла немало
времени.
Максим велел своим людям соблюдать полную тишину. Сам он прислушивался
к тому, что творилось на противоположном берегу, не доносится ли хоть
какой-нибудь звук оттуда, где поднимался в небо черный дым пожара.
"Опоздали!" Эта мысль тяжелым камнем ложилась ему на душу. Переправившись
на левый берег Днепра, он даже не дал коням обсохнуть, велел казакам
вытереть их спины травой или полами своих жупанов и седлать.
Перед закатом солнца казаки, выбравшись из цепи луговых озер,
прискакали к пылающему хутору.
Ни одной живой души! Рушащиеся стропила хат еще облизывал десятками
языков утомившийся, но ненасытившийся огонь. Смрад и треск пожарища
навевали на вооруженных всадников невыразимую скорбь. Они застали лишь
следы разрушений; враг же поспешил скрыться, и, должно быть, давно, так
как уже успели сгореть почти все хуторские строения.
Кривонос послал в разведку Мусия вместе с Силантием и Юркевичем,
приказав им постараться найти хоть одного живого человека, чтобы
разузнать, в каком направлении скрылись захватчики.
- Мартынко рассказывал мне, что хутор Джулая находится недалеко от
Сулы, он окружен большим лесом и со стороны степи к нему нет никакой
дороги, - сообщил Богдан Максиму.
- Никакой дороги? - переспросил удивленный Кривонос, направляя коня по
старым следам колес, тянувшимся к лесу. - Не мог же хозяин лететь в
Веремеевку по воздуху и жить там отшельником. Возможно, вон это и есть тот
самый лес. Судя по рассказу Мартынка, хутор Джулай должен размещаться
где-то там, среди вон тех потухающих костров, следов чудовищного пиршества
басурман. К сожалению, Богдан, вижу, что теперь уже нечего думать о
хуторе. Людей там нету. Их нужно искать в лесу; не всех же захватили
басурмане...
- Убитый лежит... - донеслось из чащи.
Все всадники ринулись к лесу.
Богдан пробивался сквозь толпу всадников, чтобы увидеть жертву
звериного нападения людоловов.
В глубине леса на угловатом пне лежал навзничь человек с рассеченной
окровавленной головой. В стороне, рядом с отрубленной рукой, лежал не
нужный теперь топор, покрытый засохшими черными сгустками крови. Даже
радостно стало на душе! Значит, не во время позорного бегства, а в
жестоком бою погиб бедняга!
Труп убитого еще раз подтверждал, что сегодня этот клочок украинской
земли подвергся зверскому нападению, что захваченные врасплох люди сами
защищались и защищали своих родных, жертвуя жизнью, задерживали
захватчиков, давая возможность близким убежать, скрыться.
Отряд медленно продвигался вдоль лесной опушки, ожидая донесений
разведки. Приближался вечер, с каждой минутой возрастала опасность
внезапного нападения притаившихся в лесу крымчаков. Наконец пришлось
остановить отряд, когда подошли к тому месту, где была намечена встреча с
разведкой Горленко.
Неизвестность угнетающе действовала на Богдана, и он не находил себе
места. Несколько раз он порывался поскакать туда, вдаль, где дымились
догоравшие селения. Кривонос, все время следил за Богданом и каждый раз
окликал его:
- Куда ты? А ну-ка, воротись, воротись...
Богдан подчинялся старшему другу, хотя в душе негодовал на него. Юноше
казалось, что нужно использовать каждую минуту, чтобы поскорее
приблизиться к пожарищам, где, быть может, ожидают помощи пострадавшие
хуторяне.
Неожиданный конский топот, донесшийся из лесу, заставил всех
насторожиться. Разведчик Юркевич, размахивая руками, точно крыльями,
скакал к Кривоносу. Казаки тоже приблизились к своему атаману. Подъехал к
нему и Богдан.
- С чем приехал, пан Юзя? - вырвался навстречу всаднику встревоженный
Кривонос.
- Мы нашли зарубленного саблями жолнера, - запыхавшись, докладывал
разведчик.
- Жолнера? Откуда же тут взялся польский жолнер? - недоуменно
воскликнул Кривонос. И тут же перешел к делу: - Погоди, пан Юзеф. Это
далеко отсюда?
- Разве заметишь, пан Максим, при такой спешке? Вон туда ведет эта
тропинка, по которой и прискакал я... Пан Мусий остался там...
- И Ганджа?
- Пан Иван напал на конский след, должно быть, след неверных. Он
отправился дальше и теперь находится возле пана Мусия.
Тем временем Кривонос вспомнил пожилого жолнера, который, выполняя
наказ полковника Хмелевского, охотно согласился поехать на хутор Джулая
предупредить о грозящей беде...
- Поехали к Мусию, показывай дорогу, пан Юзеф! Там сложил свою голову
жолнер пана региментара Хмелевского, спасая семью Джулая.
Богдан поскакал следом за Юркевичем, опережая, даже Кривоноса.
В лесу уже сгустилась темнота. Казаки поспешно разжигали костер возле
убитого жолнера. Кривонос полой жупана осторожно смахнул песок с лица
убитого, а кто-то из казаков горящей веткой осветил покойника. Максим,
посмотрев на него, безнадежно махнул рукой и отошел в сторону.
- Он... Бедняга! Добровольно вызвался поехать на хутор Джулая. Герой
поляк!.. Снять оружие с убитого, отослать его с гонцом в регимент! Пан
Богдан на польском языке напишет письмо семье героя и от имени казаков
выразит соболезнование...
Ни у кого не было сомнения в том, что жолнер, защищая хутор Джулая,
погиб от кровавой руки Селима...
Жолнер лежал скорчившись, поджав под себя руку с карабелей. Нельзя было
понять, в какое место он получил смертельный удар саблей иди пикой. Но
опытный в боях Мусий Горленко, который еще засветло успел присмотреться к
убитому и изучить окружающую обстановку, сказал, что жолнер свалился с
коня уже мертвым.
- Нога его зацепилась в стремени, - объяснил Мусий, - и конь потащил
убитого по земле. Вот здесь есть следы, хорошо видно, где его коня
повернули обратно. Бой начался еще вон там, у раскидистого дуба, где
жолнер, по-видимому, не одного басурмана сразил своей карабелей, как это
умеют делать польские кавалеристы! Вон лежит труп басурмана, а дальше
валяется отрубленная рука другого; в яме же, возле дуба, остался труп
татарского коня, наверно зарубленного жолнером во время этой страшной
битвы... Куски крестьянской одежды лежат на земле, затоптанные конскими
копытами. Там и погиб славный воин, вступивший в единоборство с десятком
басурманов.
- Да, очевидно, там... - задумчиво повторил Максим. - Жолнер, надо
думать, погиб, защищая беглецов хуторян. А эти несчастные...
Он не успел закончить свою мысль, как Богдан соскочил с седла. В свете
костра он с ужасом узнал в одном из кусков оторванную полу Мелашкиной
корсетки. В отчаянии и гневе он закричал:
- Панове казаки, Пушкариха в руках басурман!.. Эй, эй, скорее к Суде, к
Суде!
И в тот же момент юноша с разбегу вскочил в седло так, что конь даже
присел на задние ноги. Направляя коня по едва заметным на песчаной почве
следам, Богдан проскочил между деревьев и скрылся в густом сумраке
притихшего леса.
Кривонос больше не раздумывал. Он оставил Мусия Горленко хоронить
погибшего жолнера, а сам помчался за Хмельницким.
Ночной мрак сгущался, и это еще более ухудшало и без того тяжелое
настроение народных защитников.
Ночью отряд Кривоноса осторожно продвигался к Суле. Выбравшись из леса
и перелесков, казаки с юга обошли село Веремеевку и уже в долине реки
наскочили на лагерь вооруженных крестьян. Кривонос решил заночевать с ними
и подробнее разузнать о нападении басурман. Рассказы жителей рисовали
ясную, отчетливую картину. На рассвете небольшой отряд татар и турок напал
на прибрежные хутора. Дозорные заметили их уже на этом берегу и подняли
тревогу. Первый бой с захватчиками произошел, когда хуторские хаты уже
пылали. Захватчики умышленно напали сначала на хутора, чтобы обмануть
вооруженную охрану, расположившуюся на берегу Суды. Казаки и крестьяне
действительно бросились перехватывать захватчиков на хуторах, а в тот же
миг из прибрежных камышей выскочили татары и турки с арканами в руках и
напали на безоружных жителей села.
- Отбили их? - взволнованно спросил Кривонос.
- Но не без урона, конечно. Четверо наших погибли в бою, несколько
казаков было ранено.
- Много людей схватили басурмане в селе?
- Господь его знает, разве в такой суматохе подсчитаешь? Иные убежали в
лес, и теперь неизвестно, схватили их басурмане или кому-нибудь удалось
укрыться, - объяснил один из мужиков.
Но другой перебил его:
- Чего там, на опушке леса схватили проклятые много женщин и детей. А
было их там больше четырех десятков. Запорожца Демьяна, Надежду, Парасю,
молодицу Феди с мальчиком, батюшки Саливона наймичку Докию...
- А из жителей прибрежных хуторов? - нетерпеливо спросил Богдан,
который с душевным трепетом прислушивался к каждому имени.
- Да кто знает, казаче, были и хуторские, - снова отозвался первый
мужик. - Вон Лыгорь был возле хутора, сам все видел, это правда, панове
казаки...
- Что именно видели вы, пан Лыгорь, на хуторах во время боя? - Максим
искал глазами этого затерявшегося среди людей очевидца.
При скупом освещении костра даже лица близ сидящих крестьян трудно было
различить.
- Расскажи, Лыгорь, казакам, чего молчишь? - подбадривали его из толпы.
Позади Максима поднялся, выпрямившись во весь свой богатырский рост,
крепкий мужчина, с ружьем в руках, с саблей на красном поясе. Свет от
костра осветил его немолодое лицо, выделявшееся среди ночной тьмы, словно
нарисованное на черном бархате. Длинные, толстые усы ниспадали на
выдающуюся вперед челюсть, на угловатый подбородок. Гордое и вместе с тем
печальное выражение лица, скорбно опущенные веки вызывали сочувствие и
расположение к этому человеку.
- Ну что же, расскажу еще раз, - раздался его зычный голос, с легкой
хрипотцой. - Вместе с другими женщинами, из тех, что жили неподалеку от
леса, басурмане схватили и мою дочь Олену... На семнадцатом годку бедную
постигла такая горькая доля... Это случилось тогда, когда мы бросились на
хутора, как только загорелись хаты. Выписчик Джулай, сын выкреста из
крымчаков, первым подвергся нападению. А мы с ним вместе казаковали, он
меня раненого вынес с поля боя, кумом я ему был, крестил Филонка...
Бросились мы это к хутору, а навстречу нам галопом скачут с десяток
басурман. Они, понятно, на конях, а мы пешие. Да увидели, что нас с
полсотни, хотя и пеших, но вооруженных, побоялись вступать с нами в бой,
повернули назад, пришпорив коней. А там крик, вопли женщин. Вижу - один
привязанный арканом к седлу бежит рядом с конем. Наверно, услышал, что мы
закричали, подскочил, хотел схватить врага, но поймал только поводья и
рванул на себя занузданного коня... Ну, а сверху со свистом обрушилась
сабля, турок рассек ему голову... Человек зашатался, повис на аркане.
Басурман отвязал аркан и бросил, человек упал. Это был слепой кобзарь с
хутора Джулая...
- Богун? - Еще одно неожиданное горе, как тяжелая глыба, упавшая вслед
за другими, навалилось на Богдана. Но нужно было сдерживать себя: ведь он
теперь казак.
- Стало быть, казаче, кобзарь Карпо Богун... Наши крестьяне похоронили
покойника еще в тот день, когда басурман отогнали за Сулу. Жара, опасность
нового нападения захватчиков... Нужно было спешить! На кладбище в селе и
похоронили вместе с теми, что полегли в бою... А в этот раз, наверное,
немало наших людей - особенно детворы и молодиц - попало в неволю... Из
Лубен передали, что полк королевских войск выступил против людоловов. Вот
мы и ждем, чтобы пристать к ним и вместе броситься в погоню за
проклятыми...
- Всем селом пойдем! - раздались голоса, прерывая печальный рассказ
Лыгоря.
И тут же Максим громко воскликнул:
- Кроме регимента Стефана Хмелевского, идущего из Лубен, плывут по
Днепру да идут шляхами более десяти тысяч наших казаков, друзья мои.
- Десять тысяч казаков! Казаки идут!
- Идут, - снова крикнул Кривонос. - Сам Петро Сагайдачный ведет их Но
мы должны немедленно переправиться на ту сторону Суды, напасть на
ордынцев, помешать их звериным налетам и отбить бедных невольников, не
допустить, чтобы басурмане угнали их в Крым.
- Надо бы подождать казаков Сагайдачного! - крикнул кто-то.
- Чтобы басурмане безнаказанно издевались над нашими людьми, успели
отправить ясырь в Турцию? Нет, ждать Сагайдачного некогда, - сказал
Кривонос. - Казаки идут с возами, с пушками. Я - атаман одного из
передовых казацких отрядов. Мы не можем бросать на произвол судьбы наших
матерей и детей! На рассвете переправимся через Суду...
- И мы пойдем с вами! Мы пристанем к твоему, казак, отряду, будь и
нашим атаманом! Отряд Лыгоря тоже пристанет...
- Сколько вас?
- Сотни две вооруженных наберется, а остальные с косами, с топорами...
- Людей с топорами оставим охранять Посулье, чтобы не прозевать
повторного нападения на село... Да вот еще что: мы должны послать в
польский регимент полковника Хмелевского двоих казаков, которые отвезут
оружие погибшего в бою героя жолнера и грамоту с благодарностью родителям
за сына-героя. Может быть, вместе с нашим Мусием Горленко пошлем
одного-двух из ваших веремеевчан с этим печальным посольством, а?
- Правильно-о! - загудели, зашевелились в темноте люди. - Пускай от
нас, веремеевчан, Кузьма Гайдамака едет! Ладный казак из выписчиков, за
словом в карман не полезет!..
- Вот и хорошо, люди добрые. Пошлем к пану Хмелевскому вашего Кузьму и
нашего Мусия. Пусть отвезут оружие покойника и поблагодарят родителей за
героя сына!..
В степях за Сулой, в первых стычках отряда с крымчаками Богдан и не
заметил, как стал настоящим казаком. И никто ему не сказал об этом - не до
того было. Сердца казаков горели единым желанием нагнать, отбить и спасти
пленников.
С боями проскочили Псел, оказались по ту сторону Орели. Отряд Кривоноса
пополнялся отдельными храбрецами и целыми группами крестьян. Приходили все
новые и новые вести о кровавых нападениях ордынцев на села и хутора, о
поголовном захвате жителей в плен. На пути отряда клубился дым, тлели
сожженные селения.
Стало известно, что основные силы Мухамеда Гирея подошли к границам
Московского государства. Но захватчики были отброшены донскими казаками и
под их натиском начали отступать. При этом они поспешно отправляли ясырь в
Дикое поле.
Помощь, оказанная, русскими, еще больше воодушевила казаков отряда
Кривоноса. Ивану Гандже и веремеевскому отряду Лыгоря посчастливилось
настичь небольшой отряд крымчаков и в коротком бою отбить девять детей,
двух молодиц и одного мужика из Старобельщины. Там же Ганджа впервые был
ранен вражеской саблей и Богдан перевязал руку другу.
Молодой Хмельницкий долго беседовал с освобожденными из плена людьми. В
эти горячие дни ему и в голову не приходила мысль о возвращении в
Субботов. В отряде относились к юноше как к настоящему казаку. Максим,
правда, пытался всячески сдерживать Богдана и не разрешал ему вступать в
бой с татарами. Но за несколько дней преследования врага он все-таки
дважды участвовал в горячих схватках. Это и было настоящим боевым
крещением Богдана, посвящением его в казаки.
Учеба во Львове, почти на семь лет оторвавшая Богдана от семьи, привила
ему чувство товарищества. Он быстро сходился с людьми, умел распознавать
друзей и недругов. Вместе с тем Богдан скучал по своей матери, почему-то
жалел ее, как жалеют сироту, а почему именно - сам не знал. К отцу у него
была большая привязанность, но в то же время он побаивался его - ведь
все-таки отец! Привыкнув жить вдали от отцовского гнезда, он легче
переносил разлуку с родными. Боевая, походная жизнь в степи наложила свой
отпечаток: нежные черты лица юноши стали жестче, а голос зычным, настоящим
мужским.
Русский мужик Силантий согласился взять Богдана под свою опеку. Но он
ведь все-таки не мама, а боевой казак. Силантий и был первым свидетелем
обеих схваток молодого Хмельницкого с врагом. В одной из этих схваток
Богдан даже помог бывалому казаку, на которого в степном терновнике
набросились трое крымчаков. Когда один из татар занес саблю над головой
Силантия, вовремя подоспевший Богдан молниеносным ударом сразил врага, и
тот свалился с коня...
- Превосходный казак растет, - восхищался им Кривонос.
- Уже вырос! - подтвердил Силантий, за время похода успевший
привязаться к юному сыну подстаросты.
Уже где-то за рекой Орель веремеевчане из передового отряда Ивана
Ганджи поймали буджацкого татарина и живым доставили Кривоносу. Допрашивал
его Богдан, которому атаман отряда охотно поручил это дело. Знание
турецкого языка помогло Богдану выяснить, хотя и не без трудностей, -
поскольку это был татарин, а не турок, - что пленный принимал участие в
нападении буджацкого отряда Зобара Сохе на Веремеевку. Он хорошо помнил,
что Мухамед Гирей приказал взять в плен всех жителей хутора выкреста
Джулая и доставить их пред его ханские очи. Но сам татарин не попал на
хутор. Он только знал, что все это совершилось по велению хана, после
прибытия к нему джуры от Селима. Татарину также было известно и о коне
батыра Ахмет-бея, который, по словам Селима, находился на хуторе Джулая.
Но нашел ли Зобар Сохе буланого жеребца на хуторе Джулая, взял ли в плен
кого-нибудь из хуторян, татарин об этом не знал, потому что после боя под
Веремеевкой сам с трудом переправился через Суду и пристал к другому
буджацкому отряду. Зобара Сохе он больше не видел.
Иван Ганджа посоветовал прибегнуть к пытке огнем, тогда упрямый татарин
скажет больше. Но Богдан решительно возражал против жестокого обращения с
пленными. Татарина оставили при отряде. Богдан еще несколько раз беседовал
с пленником, но ничего не узнал о судьбе пани Мелашки и Мартынка. После
допроса пленного всем стало ясно, что Зобар Сохе, а может быть, и сам
Селим, появившийся на Левобережье, захватили всех жителей хутора вместе с
буланым конем. Надо полагать, что после боя в Веремеевке они переправились
через Суду и двинулись к самому Мухамеду Гирею. Слепого Богуна они убили
потому, что он сопротивлялся и мешал их быстрому передвижению.
- По-моему... - посоветовал молчавший во время допроса Силантий, - от
одного татарина толку-то для нас, как говорится, понюх табака. Пустить бы
его, проклятого, к татарам, да пусть под угрозой смерти поклянется нам,
что доставит наш приказ самому хану. Так и так, дескать, велели казаки
вернуть им всех невольников живыми, а самим убираться подобру-поздорову. А
не послушает-де нашего совета, на себя пеняй, мол: всех как есть догоним,
порубим и в море утопим... до единого уничтожим! Вот так бы и велеть
сказать.
Силантий говорил так горячо и убедительно, что Кривонос первый, а за
ним и Богдан поддержали его. Казаки согласились посадить обезоруженного
буджацкого татарина на отбитого у захватчиков ордынского коня и послать
его к Мухамеду Гирею с письмом-наказом.
Утром Силантий и Богдан провели татарина с письмом далеко в степь. На
прощание Богдан вытащил свою саблю и заставил пленного по-мусульманскому
обычаю еще раз поклясться на ней, что он доставит письмо.
- А если соврешь... - Богдан подыскивал более подходящее турецкое
слово. - Бошка санан... тесирсиз [голову тебе... снимем (турецк.)]. Сам
отрублю ее, даже там, в буджацком ауле...
И Чигирин и Субботов всколыхнули события, так неожиданно нагрянувшие,
сбившие с привычного ритма пограничную жизнь. На второй день после отъезда
Богдана с Кривоносом на Левобережье дозорные донесли, что татары совершили
кровавое нападение на Чигирин-Диброву, Жовнин, Веремеевку и окружающие ее
хутора за Днепром.
Тревожную весть привез сам Михайло Хмельницкий, прискакав из Чигирина в
Субботов, чтобы лично сообщить об этом Матрене. Он хорошо знал, как она
волнуется и раскаивается в том, что отпустила сына с отрядом Кривоноса. В
минуту крайнего отчаяния, охватившего тогда Богдана, она готова была не
только согласиться на его отъезд, но чуть было и сама не поехала вместе с
ним. Теперь Михайлу снова пришлось притворяться равнодушным и спокойным,
чтобы как-то успокоить жену. Он убеждал ее настойчиво, неотступно и в
конце концов сам начинал верить в то, что ничего страшного не произошло.
Сын проедется по степи, в кругу надежных товарищей, свежие впечатления и
безграничные просторы успокаивающе подействуют на него. Ну, напали ордынцы
на село - горе большое, что и говорить... но и тут бы хлопцу не легче
было, когда он услышал бы эту страшную весть. Так рассуждал Хмельницкий, а
у самого все-таки на душе кошки скребли. Далеко заднепровская сторона,
тяжелы ночи без крыши над головой, в седле вместо мягкой постели...
В этот момент прискакал джура из Чигирина с вестью о том, что пан
староста воевода Ян Данилович и поручик коронного гетмана Конецпольский с
войсками приближаются к городу по черкасской дороге.
Кое-как успокоив жену, пообещав ей, что сам поедет в Чигирин-Диброву,
Михайло отправился в Чигирин. Данилович шел в Чигирин по черкасской
дороге, минуя Субботов, наверно, со злым намерением, рассчитывая не
застать подстаросту в старостве. Когда вспотевший от быстрой езды
Хмельницкий прискакал в город, войска старосты были уже там, а пана
Даниловича с поручиком Конецпольским он застал в покоях староства.
- О, пан п-подстароста занят обороной ста-ароства! - воскликнул
Конецпольский, поднимаясь со скамьи навстречу Хмельницкому. Даже подал ему
руку, чем несколько успокоил встревоженного подстаросту.
Ян Данилович, сидевший спиной к двери, бросил косой взгляд на
Хмельницкого и отвернулся, продолжая допрашивать какого-то оборванца.
Хмельницкий, вежливо поздоровавшись с поручиком, не удержался, чтобы не
спросить его:
- Что сие значит, пан поручик? - и кивнул головой в сторону занятого
допросом старосты.
- Одного турка, прошу, п-поймали дозорные пана п-подстаросты у
Куруковских озер... - ответил Конецпольский, снова садясь на скамью.
Хмельницкий Понял, что допрос ведет не только пан староста, но и
поручик пана гетмана.
За столом, почти напротив Даниловича, сидел турок в оборванной одежде,
лицо у него было в кровавых ссадинах и синяках. Он до сих пор еще тяжело
дышал, озираясь по сторонам и бросая злые взгляды на Молодого казака,
который горячо рассказывал Даниловичу о происшедшем:
- Пусть не брешет проклятый турчин, прошу пана, потому что я не один, а
вместе со всем дозором встретил его с отрядом вооруженных турок и с той
пленницей. Только потом, когда мы стали рубиться с ними, он поспешно отдал
пленницу другому турку, который поскакал с ней на переправу к Днепру...
- Ну, дальше... - поторапливал староста отважного юношу.
Только теперь Михайло Хмельницкий увидел, что это был Иван Сулима, его
дозорный, вернувшийся из глубокой разведки. Он был в грязи, измучен, но не
уступал в споре, настаивая на своем, как недобитый в поединке петух.
Почувствовав какое-то недоверие или недружелюбие со стороны коронных
панов, он настороженно защищался, доказывая свою правоту. Оба пана
называли турка Селимом, и сообразительный юноша понял, что они хорошо
знают пленного и не так уж склонны судить его за людоловство.
- Ну... и мы тоже... Как старший в отряде, я велел дончаку догнать
турка с пленницей и отбить несчастную, а сам вместе с хлопцами стал
рубиться с басурманами!.. Ведь этот проклятый турок, словно бешеный пес,
сорвавшийся с цепи, набросился со своими басурманами на нас. Одного из
наших он сам зарубил, так не ждать же и нам того, прошу ласковых панов. Мы
тоже...
- Что?
- Немного осиротили турка, прошу пана. Четырех его вояк посекли на
капусту, не совру, а его... Наш Тарас уложил его коня, тогда... успокоили
его по-казацки и разоружили.
Хмельницкий понял, о какой пленнице идет речь, - он знал, кого вез
Селим к Мухамеду Гирею, и, ужаснувшись от одной мысли об этом, спросил у
Сулимы:
- А где же пленница, Иван?
- Она, очевидно, погибла, уважаемый пан подстароста, вернее - могла
погибнуть... Я уже говорил об этом вельможному пану старосте. Она во время
переправы была привязана к турку. Борясь с днепровскими волнами, турок
держался за гриву коня, а монашка... да, пан подстароста, это была
несчастная монашка... Вот он сам потом признавался нам. - И Сулима показал
плеткой на Селима. - Видать, она казацкого рода: тихонько отвязалась от
турка, а когда тот спохватился, дивчина... вцепилась в горло упыря и...
Оба барахтались возле коня... А здесь шел бой, сеча. Кто-то из хлопцев
видел, будто только один конь выбрался на противоположный берег. Конечно,
Днепр, волны, татарское горло в руках, разве справишься...
Сулима с такой искренностью и волнением рассказывал обо всем этом, что
растрогал даже черствое сердце Даниловича. В комнате воцарилось скорбное
молчание.
- Хвалю, пан Хмельницкий, за хороший подбор казаков для охраны
пограничного староства. Такого казака стоило бы назначить старшим в
Чигирине, чтобы всегда под рукой был отважный человек.
- Так и намеревался поступить, уважаемый пан староста. Посылал в дозор,
чтобы проверить его.
Поздно ночью защитников Чигирина, словно гром среди ясного неба,
поразила неожиданная весть о том, что сам поручик гетмана Жолкевского взял
под защиту пленного турка. Он привел его к себе и некоторое время держал
под охраной своих крылатых гусар. Когда стемнело, переодел в чистую
крестьянскую одежду и в сопровождении четырех гусар отправил к гетману. Об
этом вмиг стало известно всем казакам Чигирина. Среди них был и Иван
Сулима, которому Хмельницкий в нескольких словах рассказал о переживаниях
Богдана и о том, как внезапно он собрался вместе с Кривоносом на розыски
турка с пленницей.
"Чем объяснить, что поручик гетмана оказывает такую милость этому
турку?" - спросил себя неугомонный Сулима. И тотчас же, ни с кем не
посоветовавшись, он решил отправиться в погоню, прихватив с собой
пушкаря-дончака и Тараса, опытного и отважнейшего казака, родом с
Черниговщины. Он сказал им, что хочет вырвать из рук спесивых гусар своего
пленника.
Надо было узнать, куда повезли турка.
У всех городских ворот сторожевые казаки интересовались целью ночного
путешествия, затеянного непоседливым Сулимой вместе с пушкарями, и на
шутки и прибаутки Тараса отвечали тем же. Стоявшие у черкасских ворот
казаки не скрыли, что в сумерки действительно проехала четверка гусар
Конецпольского с басурманом. По казацким обычаям, захваченный турок или
татарин считался собственностью казака, пленившего его в бою, поэтому все
сочувствовали Сулиме и желали ему успеха.
Вырвавшись за ворота крепости, Иван вихрем понесся вдогонку за
гусарами.
Давно известно, что рассудок и отвага редко уживаются рядом. Отважному
Сулиме, да и его напарникам хорошо было известно, что перед отъездом в
дальнюю дорогу переодетого турка вооружили, что поручик послал с Селимом
не хвастливых мальчишек с игрушечными крыльями за плечами, а испытанных
воинов. Казаки издавна знали и то, что в бою конный воин Речи Посполитой
стоит двух реестровых казаков. Гусары, выехав из крепости, даже сняли свои
крылья и прицепили их к седлам, чтобы свободнее чувствовать себя, выполняя
такое ответственное поручение. Им, как и пославшему их поручику, было
известно, что, взяв под защиту турка, они вызвали недовольство городских
казаков.
И, однако же, Сулима погнался за турком, не обращая внимания ни на
предупреждения Тараса, ни на неравенство сил.
Уже на заре возвращались двое верных товарищей Сулимы. Тарас ехал не на
своем коне, а на том, на котором турок выезжал из Чигирина. Они свернули с
дороги к Тясьмину почти напротив Субботова, остановились у переправы.
Тарас вытер широкий лоб, повернулся к донцу:
- Будешь, парубче, ждать вон в тех зарослях... А в случае неожиданного
нападения шляхты беги за Днепр. Наши люди крепко любят казаков. Расскажешь
им, каким медом потчуют нас шляхтичи, какие безобразия творят. А я не
задержусь... - И, направив усталого коня вброд, скрылся на противоположном
берегу, в субботовских кустарниках.
Джуры в усадьбе подстаросты узнали могучего пушкаря, впустили его во
двор. По настоянию Тараса разбудили и Матрену.
Тарас, весь мокрый, ввалился в просторный зал, едва освещенный
единственным каганцом, стоявшим на столе. Не соразмерив своих сил, он так
прикрыл дверь, что стекла в окнах зазвенели, а язык пламени в сальном
каганце лизнул края черепка и, оторвавшись, погас.
- Ото, добрый казаче, чего так хлопаешь? - вздрогнув, спросила
Хмельницкая. - Не крымчаки ли гонятся за тобой, упаси боже? Не беспокойся,
сами зажжем, вот и девчата мои... Говори, что случилось в Чигирине? - А
сама уже мысленно была по ту сторону Днепра. "Нет ли какой-нибудь весточки
от Максима Кривоноса?" - с замиранием сердца подумала она.
- Да я, матушка, пушкарь, но приехал не из Чигирина. Простите за этот
стук, уж такая у меня дурная привычка. Хлопцы в шутку даже Трясилом
прозвали меня за это. Не пугайтесь, а откуда приехал... разрешите наедине
рассказать.
Матрена махнула рукой молодице, которая принесла горящую лучину и
зажгла каганец. Тарас проводил ее глазами, покуда не закрыла за собой
дверь, сказал:
- По поручению нашего товарища, попавшего в беду, Ивана Сулимы.
Наверно, знаете его?..
- Разумеется, знаю! - ответила Матрена, тяжело вздохнув. - Так сядем,
казаче, чтобы счастье не проходило мимо пас...
- Некогда садиться, уважаемая матушка. Как хотите, а хлопца вызволять
нужно!
- Кого? - снова забеспокоилась женщина.
- Да Ивана Сулиму! Коронные шляхтичи в Чигирине милостиво отпустили на
волю басурмана, пленника Ивана. А тот басурман нашу дивчину, какую-то
монашку, выкрал для султанского гарема.
- Монашку? Послушницу Свято-Иорданского монастыря, свят, свят,
Христе-боже... - тотчас догадалась Хмельницкая.
- Не знаю. Наша, говорю, дивчина попалась в руки неверному, как
цыпленок в когти ястреба, матушка. Ну, мы... погорячились немного, как
обычно... проучили турка и привели в староство на суд к пану подстаросте.
А столкнулись с королевским произволом, простите на слове, матушка... Пан
староста с одним заикой шляхтичем Конецпольским воспротивились нашему
казацкому суду и отправили турка, вооружив его, к гетману Жолкевскому,
чтобы таким образом выслужиться перед султаном. Этого презренного людолова
пан гетман освободил! Так пусть бы он жену свою, вельможную гетманшу, в
дар за султанскую ласку послал, а не такого зверя. Ну, сердце нашего
Сулимы и не выдержало. Каждый бы так поступил, матушка: басурман загубил
невинную дивчину, а шляхта чуть ли не целуется с ним, да еще и отправляет
к гетману в сопровождении гусар.
Хмельницкая тяжело вздохнула, взволнованная таким сообщением.
- Догнали мы их, матушка, на постое у медведевских хуторян, - продолжал
Тарас, внимательно наблюдая за женой подстаросты. - Советоваться в таком
деле не приходится, да и кто в такую минуту мог посоветовать Ивану?
Хмельницкая невольно схватилась руками за голову, сокрушенно покачивая
ею, не скрывая своего искреннего сочувствия казакам. С волнением
произнесла:
- Конечно, разве тут до советов? Они - сами звери, коли с басурманами
так ласково обращаются. Ведь и они такие же людоловы, мучители украинского
народа. Молодец, правильно поступил Ванюша Сулима, пусть вразумит и
защитит его бог.
- Так вот, мы и налетели на усадьбу хуторянина. Драться с гусаром,
стоявшим на страже, не собирались, да он, проклятый, сам коню моему саблей
брюхо распорол... Сцепился я с этим дураком и, наверное, повредил его
немного. А Иван уже и турка вытащил из хаты. Наш дончак Кирилл, тоже
пушкарь пана Хмельницкого, стал рубиться с двумя гусарами, потерял саблю
и, безоружный, начал заманивать их на улицу.
- А турок? - с волнением спросила хозяйка.
- Ему повезло и в этот раз. От Ивана, скажем прямо, не убежишь, не
вырвешься, это уж как пить дать... Покуда гусар выпускал кишки моему коню,
Сулима схватил турка за голову, хотел отрубить ее, наступив ногой, как на
гадюку.
- Отрубил? А сам?
- В том-то и беда паша, матушка, гусары узнали его. Стали кричать:
"Сулима, гунцвот!" И саблей со всего размаха... Нет, нет, матушка, не
зарубили. Потому, что я успел отбить этот удар. Но и гусары, чтобы их
покоробило: один обломком сабли ранил руку Ивану, а второй повалил его,
безоружного, на землю и вытащил турка из-под его ног. Я стал отбиваться от
двоих, мог бы зарубить их. Да Иван, придавленный и раненный, крикнул:
"Скачите, хлопцы, в Чигирин, к пану старосте!" А сам уже и не
сопротивлялся, дал гусару взять себя. Что же мне оставалось делать,
матушка? Должен был подчиняться наказу старшего или пролить кровь гусар,
во вред казакам, которых и так ненавидят польские шляхтичи? Насилу отбился
и бросился выполнять наказ Ивана. Схватил во дворе коня турка и без седла
поскакал, позвав и Кирилла... Это он и посоветовал мне обратиться к вам за
советом.
- Помоги, господи, этому храброму казаку Сулиме остаться живым! -
перекрестилась Хмельницкая. - Хороший казак... - Немного помолчала, словно
обдумывая сказанное Тарасом. Потом, будто спохватившись, спросила: - А
что, разве в медведевских хуторах не было наших поселян? Что же это, люди
добрые, творится на нашей земле? Шляхтичи издеваются над нашими людьми,
преследуют ни за что ни про что, потворствуют туркам, превращают трудовую
нашу жизнь в неволю, а мы... боимся пролить каплю их крови, защищая свою
жизнь? Молчи, даже вздохнуть не смей в присутствии шляхтичей да их злых
псов гусар. Жаль, что нет на них второго Наливайко! Нужно было тебе,
казаче, Трясилом прозванный, не в Чигирин скакать, а поднять людей на
хуторе, встряхнуть их, чтобы помогли правду отстоять, расправиться с
обидчиками, учинить суд народный над шляхтичами. Вот вам мой совет, сыны
мои, надежда народа нашего! До каких пор мы будем жалеть эту поганую кровь
людоедскую, покоряться безжалостной шляхте? - даже заплакала Хмельницкая,
тяжело дыша. Потом, не вытирая гневных слез, сказала так, что ее слова
дошли до глубины души встревоженного казака: - Сама поговорю с
подстаростой. А ты, казаче, поворачивай коня и скачи спасать Ивана. Гусары
не жалеют казацкой крови, реками хотели бы проливать ее. Скачи! Вокруг
живут наши люди, должен найти путь к их сердцам. Уже пора! Ишь торгуют
людьми, лишь бы спасти свою шляхетскую шкуру.
Тарас медленно закручивал свой растрепанный оселедец, отступая к двери.
- Спасибо, матушка, за святой совет. Мы, казаки, стоящие у пушек в
Чигирине, думали, что только для нас эта панская кривда, как ярмо на шее,
а о людях в волостях и забыли.
- Погоди. Вот саблю пана подстаросты возьми для товарища... А на людей
в волостях как на каменную стену опираться должны в вашей борьбе против
шляхты, за счастливую жизнь нашего края... - И она снова не смогла
сдержать слез.
В несчастьях любого вооруженного или безоружного человека она видела не
только горькую долю собственного сына, но и горе всей страны. А как бы
хотелось матери дожить свой век, будучи уверенной, что день ото дня все
краше становится жизнь в крае, где растут ее дети.
Последние слова Хмельницкой Тарас услышал уже на пороге дома.
- Как стена, матушка, поднимемся с оружием в руках!
И скрылся в предрассветной мгле, словно растаял как привидение. Только
топот оседланного джурами свежего коня еще слышался в окутанном мраком
дворе.
Подстароста вернулся домой из Чигирина, когда уже совсем рассвело.
После такого тревожного дня и беспокойной ночи, усталый душой и телом, он
ехал в подавленном настроении, мечтая найти дома утешение и ласку.
- Что творится на земле, не пойму я, Матрена. Право, не могу постичь
своим умом! Ой-ой... такая кутерьма поднялась...
- Где там понять, не евши целые сутки. Да я вижу, ты и не спал,
Михайло, пропади пропадом такая служба.
Она взяла у мужа плеть, еще горячую от тепла его руки. Стащила с его
плеч керею.
- Отдохни, пока девчата завтрак подадут.
- При таких панах старостах и не разберешь, что это - служба в
старостве или глумление над человеческим достоинством.
И он не сел, а упал на лавку, стоявшую возле стола, будто ненароком
посмотрев на жену. На миг взволновался:
- Плакала, Матрена? Недобрые вести получила о сыне? - спросил он с
беспокойством, а сам помимо воли оперся на край стола, склонил на него
голову.
И уже не слышал ответа жены, уснул, прильнув щекой и чуть седеющими
усами к доске, словно к пуховой перине, постеленной заботливой рукой
Матрены. Только подышал одним с нею воздухом, почувствовал ее сердечную
заботу, - ел ли, спал ли? - и нахлынувшее успокоение сразу же перешло в
сон.
Матрена с двумя молодицами уложили хозяина на той же лавке, подложив
под голову большую подушку. Хозяйка кивнула девчатам головой, чтобы шли, а
сама присела под стеной. Сдерживая тяжелый вздох, она устремила взгляд в
окно, за которым серело утро. У нее в голове перепуталось все услышанное и
увиденное в течение ночи. К этому прибавилась еще усиливающаяся тревога за
сына, так безрассудно отпущенного ею с казаками. Монашка, утопающая в
холодных водах Днепра; глубоко удрученный Зиновий, узнавший о том, что
обожаемая им девушка попала в хищные лапы жестоких басурман и ее готовят в
гарем султана; гнев несдержанного, отважного казака Трясила, который так
хлопает дверью, что дом дрожит. Волнение мужа, который связал с нею свою
судьбу, любя другую... Разве она не знала об этом, разве мало выплакала
слез в одиночестве еще в первые годы замужества? Она проклинала отца и
мать, навязавших ей свою волю, и всю любовь отдала сыну. В этом только и
видела смысл жизни. Но пришло иное время, пришли иные заботы...
Легкий скрип двери отвлек ее от тяжелых дум. Она открыла глаза - от
яркого света, проникшего в комнату, они даже заслезились.
- Что случилось, Омелько? - спросила она вошедшего джуру.
- Казаки! - одним духом выпалил слуга, срывая шапку с головы. Потом
добавил, словно отвечал на вопрос, светившийся в широко открытых глазах
хозяйки: - Сам пан старшой казацкого войска Петро Конашевич с полковниками
и атаманами направились в Чигирин, а к нам в усадьбу пожаловал атаман Яцко
со своими товарищами. Говорит, хочу повидаться с пани подстаростихой и с
ее молодым сыном...
- Так чего же... Или я сама выйду к ним, - бросив взгляд на спящего
мужа, тихо промолвила она.
- Не стоит, Матрена, пускай заходят сюда, - сказал Хмельницкий, сладко
потянувшись на лавке, и, громко крякнув, поднялся, опустил ноги на пол. -
Зови, Омелько, пана атамана с его товарищами. - И, обращаясь к жене,
произнес: - Ну и хорошо вздремнул я, Матрена! Теперь снова на несколько
дней! Пан староста не желает встречаться в Чигирине с паном Конашевичем и
казацким войском. Как только стало известно о приближении Сагайдачного, он
собрался ночью и уехал. Вот я и проводил их по черкасской дороге.
- По черкасской? - с тревогой переспросила Матрена, вскочив с лавки.
- Да что с тобой? Если бы знал, - может, лучше смолчал бы...
- На этом шляху твой Сулима столкнулся с гусарами и попал в беду. Ему
угрожает кол, как... Галайде.
В этот момент в дверях показался усатый запорожец Яцко. Он снял шапку,
кланяясь, и взмахнул ею перед собой. В комнате запахло степью и лесом.
Следом за Яцком в комнату входили младшие и старшие по возрасту атаманы.
- Челом пану подстаросте чигиринскому, старшему брату казаков на этой
тревожной украинской земле! - произнес Яцко охрипшим от ветра, но сильным,
как всегда, голосом. - Честь и почтение счастливой матушке и сестре нашей
пани Матрене.
Приветственные слова бывалого казака хотя и напоминали торжественную
вязь праздничных речей, однако звучали так искренне, что не вызывали
никаких других мыслей. Хозяйка приветливо улыбнулась гостям, слегка
поклонившись в ответ на приветствие Яцка. На протяжении почти десяти лет
их знакомства этот казак всегда появлялся в доме Хмельницких как добрый
гений, чем и заслужил глубокую приязнь хозяев. То, что приязнь эта еще не
превратилась в подлинную дружбу, Хмельницкие объясняли официальным
служебным положением, которое занимал подстароста и которое так отличалось
от свободной жизни казацкого атамана.
Понимал это и Яцко, не избалованный благожелательным отношением к
казачеству со стороны представителей Речи Посполитой. Хмельницкий же,
будучи подстаростой пограничного староства, никогда не проявлял
специфического так называемого коронного высокомерия в общении с людьми. И
это выгодно отличало его от других слуг Короны. Вот почему Яцко был
искренне предан этой известной в Приднепровье семье.
Товарищи Яцка тоже приветствовали хозяев. Самый младший из них - Дмитро
Гуня напомнил Хмельницкому о недавней встрече в Терехтемирове.
- Как поживает сынок пана подстаросты? Здоровья и счастья желает ему
наше казачество! - произнес он, пожимая руку Михайлу.
Напоминание о Богдане снова опечалило родителей, переживавших разлуку.
Подстароста посмотрел на жену - она тоже услышала эти сердечные слова
молодого казака.
- Благодарение богу, казаче... Да его сейчас нет дома. Вместе с паном
Кривоносом поехал за Днепр спасать семью кобзаря Богуна, - вздохнув,
сказал хозяин.
Атаманы заинтересовались, стали расспрашивать Хмельницкого, как будто
именно это и побудило их заехать в субботовский хутор. Объяснять взялась
хозяйка, приглашая гостей к столу. Кончиком платочка она смахнула слезу и
сказала:
- Такое творится, люди добрые, что не знаешь, с чего и начать. Мы
узнали о втором уже в этом году набеге татар и турок на наши земли. Сильно
укорачивают эти набеги жизнь православным людям. Спасибо подольскому
казаку Максиму, заехал к нам и предупредил об этой беде. Он также принес
горькую весть об одном турке, который стал служить польской Короне.
- А, Селим? - недоброжелательно произнес кто-то из присутствующих.
- Он и монашку одну схватил, как плату за эту службу... - не сдержался
Яцко.
- Вот именно монашку, люди добрые. Да знаете ли вы, мои родимые, - с
трудом сдерживая рыдания, торопилась Матрена как можно побыстрее
рассказать обо всем, что было связано с этим ужасным событием, - именно
вот эта монашка и полонила сердце нашего хлопца. Услышал ее пение в
монастыре, познакомился с дивчиной и, да простит ему пречистая дева,
вызвал ее на свидание мирское. Грешница сняла со своей шеи крестик,
подарила ему на память, ну, а матушка игуменья за такую вольность
неразумной дивчины наказала ее, исключив из обители на год... С этого и
начались все несчастья бедняжки, мои родимые. Проклятый басурман узнал обо
всем этом и, желая отомстить Богдану, украл дивчину, чтобы увезти ее в
султанский гарем. Богдан вместе со славным парубком Кривоносом и махнул за
Днепр, намереваясь перехватить злодея...
- Максим перехватит, того не собьешь со следа...
- Сбил же проклятый... Возле Куруковских озер перехватили казаки нашего
староства... - не удержался подстароста.
- Отбили послушницу? - спросил Гуня.
- Прости, боже, ее тяжкий грех... - вздохнула Матрена, будучи не в
силах продолжать дальше.
- Погибла в Днепре, - добавил Хмельницкий и с возмущением рассказал о
том, как Конецпольский спас людолова, как в сопровождении гусар отправил
его к гетману.
- Наш молодой казак Иван Сулима считал турка своим трофеем, - продолжал
подстароста. - Вместе с товарищем, без моего на то разрешения, он
отправился в погоню за гусарами...
- Гусар догонишь...
- Догнал. Сулима любого догонит! Да не посчастливилось ему, прошу, пан
Яцко. Гусар было больше. Не удалось вырвать у них пленника. Сулиму ранили
и взяли с собой...
- Да, родимые мои, пропал хлопец, - подтвердила Матрена. - В отчаянии я
Послала одного казака, чтобы он поднял людей на хуторах. Горячий казак,
спасибо ему, Трясилом прозвали его хлопцы в Чигирине. Послушался!
- Так это Тараса? - поторопился Яцко. - О матушка, Тарас и один
справится, я хорошо знаю его еще по походу к Болотникову.
- Благодарение богу, здоровый парубок. Говорит, что не хотели проливать
человеческую кровь, то есть не решились изрубить гусар, чтобы не вызвать
гнева шляхты.
- Не стоит, матушка, бояться гнева шляхты, он давно уже стал позором
нашей страны, несчастьем нашего народа. На Сечь заберем Тараса, пан
подстароста, спрячем там казака. А не убегут ли гусары?..
Хмельницкий развел руками, присаживаясь к столу рядом с Яцком.
- Очень плохо складываются дела, панове казаки. Тарас поскакал спасать
Сулиму, а я вот на рассвете по той же дороге отправил пана старосту и
поручика Конецпольского с войском. Налетят на Трясила, спасающего бедного
Сулиму, и... обоих на кол посадят.
- Так их же трое, - воскликнула хозяйка. - Еще один чигиринский пушкарь
поскакал с Трясилом. Донской казак...
Дмитро Гуня поднялся со скамьи, выходя из-за стола.
- А я так думаю, пан Яцко, возьму я свою сотню да и махну напрямик по
лесной дороге. Может быть, успею опередить коронных панов.
- С ума сошел? Воевать с королевскими войсками, когда на страну напали
крымчаки?
- Сам Конашевич не допустил бы такого издевательства. Помнишь, что
сказал старшой про этого турка, когда мы намедни разговаривали с ним по
дороге? Положил бы, говорит, в одну яму, как он выразился по-самборски -
"в идну яму этого басурманского слугу и его подлых хозяев...". А ведь он
еще не знал, что Конецпольский взял под свое покровительство этого турка,
ставшего шпионом Речи Посполитой. Разреши, атаман, совершить святое дело!
Такой казак, наш Тарас, в опасности...
- Да и Ванюша Сулима, родимые мои! - поспешно напомнила хозяйка.
- Что же, скачи, Дмитро. Прихвати с собой вторую сотню Бородавки с
сотником Карпом! Сотня надежная! Если придется, Павло, рубитесь, коль
живыми застанете бедняг. Гони, Дмитро, а я переправлюсь на ту сторону
Днепра - может быть, отыщу Максима да сына пани хозяйки на путь истинный
наставлю.
- Дай бог вам счастья, люди добрые!..
Как раз в это время Тарас и Кирилл, гоня мокрых, взмыленных коней,
настигли гусар уже далеко за хутором. Позади ехали в ряд трое гусар, седло
к седлу. Впереди - раненный ночью гусар с подвешенной на полотенце рукой.
Следом за ним двигалась повозка, в которую были впряжены оседланные
лошади. На возу лежал связанный Иван Сулима, а сбоку, высоко на сене,
сидел турок. Гусарские крылья, лежавшие на возу, разделяли этих двух
закоренелых врагов. Турок, израненный в ожесточенной схватке, с трудом
держал вожжи, управляя лошадьми.
Гусары услышали позади себя топот, оглянулись, но не сразу сообразили,
что их снова настигают все те же двое казаков, которые ночью так поспешно
убежали с хутора, не приняв боя. Тем временем донец, миновав трех гусар,
подлетел прямо к возу. От неожиданности лошади, запряженные в повозку,
испуганно шарахнулись в сторону, и турок не сумел удержать их. Кирилл
придержал на мгновение испуганных лошадей, чуть было не перевернувших воз
вверх колесами, и погнал их по бездорожью прямо в лес. Перепуганный турок,
бросив вожжи, соскочил с воза и, крича "спасите", со всех ног бросился под
защиту гусар.
Те наконец сообразили, в чем дело. Ночью во время стычки они не
разглядели товарища Сулимы, а теперь поняли, что это тот самый казак
прискакал выручать своего раненого друга. Засвистели выхваченные из ножен
карабели. Конь старшего гусара стал на дыбы и чуть было не выбил Тараса из
седла. Тарас видел, что ему трудно справиться с тремя опытными гусарами.
Да и четвертый, с перевязанной рукой, уже вытягивал саблю, готовясь
вступить в бой. Они, казалось, забыли совсем о повозке, охваченные азартом
сабельной сечи, в которой они были настоящими мастерами.
Пушкарь мгновенно оценил обстановку. Он отбил один, второй удар и
бросился прочь, едва успев заметить, что Кирилл погнал повозку, на которой
лежал связанный Сулима, к перелеску, в сторону Днепра.
Никто из сражающихся не обратил внимания на турка. А он тоже не
растерялся, подался в сторону и спрятался за толстыми стволами ив, на
опушке леса.
Двое гусар погнались за Тарасом. Увлекшись, они не обращали внимания на
то, что казак принимал бой только тогда, когда ему угрожал смертельный
удар сабли. Он отбивался и снова скакал, увлекая за собой гусар. Ему нужно
было оттянуть время, чтобы поднятые им по дороге хуторяне подоспели на
помощь.
Но, выскочив из лесу, он увидел нечто, приведшее его в ужас. По дороге
двигались крылатые гусары, а за ними остальные войска старосты. Рука
опустилась, сопротивление было бессмысленным. Он отбросил саблю.
Единственно, что беспокоило его теперь, это повозка с Иваном: успеет ли
Кирилл встретиться с хуторянами? Он понимал, что хуторяне не сумеют
оказать сопротивление такому войску, но они могли бы спасти Ивана, укрыть
его, покуда пан староста с поручиком будут разбираться в происшедшем. О
том, что за дерзкое нападение на гусар Конецпольского ему грозила казнь на
колу, он даже и не подумал: лишь бы только друзья успели спастись.
К десятку гусар, которые держали пушкаря, подъехал Конецпольский. На
его вопросительный взгляд один из жолнеров ответил:
- Этот лайдак, прошу пана, совершил разбойничье нападение.
- А т-турок? - воскликнул Конецпольский.
Все обернулись в сторону леса. Гусар с подвязанной рукой первый
поскакал туда, где был оставлен воз. Следом за ним бросились несколько
десятков его товарищей.
Всадники и пешие жолнеры окружили обезоруженного казака, стоявшего на
дороге. Сюда же подъезжала и тяжелая карета старосты с испачканными
дорожной грязью позолоченными шляхетскими гербами. Шестерка откормленных
лошадей с трудом пробиралась сквозь строй всадников. Замешательство, шум и
крики встревожили Даниловича.
Конецпольский направил ротмистра к воеводе доложить ему о случившемся,
велев прихватить с собой и казака со связанными руками, а сам принялся
наводить порядок среди гусар. Троим из них приказал поймать Сулиму.
- Не может быть, чтобы хлопы сами решились на такую дерзость и
погнались за гусарами отбивать у них турка, - вслух рассуждал он,
окруженный жолнерами. - Но ведь и подстароста неотлучно находился при
старосте. Да и не мог же он осмелиться на такую р-ребелию? Наверное,
сами... Эти хлопы окончательно распустились под влиянием сечевиков.
Турок меж тем нырнул в кусты и вскоре исчез в лесной чаще. Он хотел
уйти подальше от опасности, от собственного позора и бежал, не обращая
внимания на то, что ветви сдирали с его рук окровавленные повязки.
Более двух десятков поселян, сдерживая натиск гусар, отступали через
лес к Боровице. Впереди них ехал воз, запряженный только одной лошадью.
Вторую хуторяне выпрягли, отправив на ней верхового в Боровицу за помощью.
С воза изо всех сил кричал раненый Сулима, требуя, чтоб его развязали:
ведь он и раненный может драться наряду со всеми! В том, что он идет на
верную смерть, Сулима не сомневался, по лучше пасть в бою, чем ждать
позорной смерти на колу. Однако поселянам было не до того - они едва
успевали отбиваться от гусар и жолнеров. Особенно неистовствовали гусары.
Ранив одного поселянина с косой, они навалились на него всем отрядом, мстя
за сопротивление. А на возу лежал молодой казак, живое воплощение свободы,
о которой крестьяне так мечтали. Лишь бы только гонец успел добраться до
Боровицы - все село поможет!
Вооруженный саблей пожилой хуторянин из выписчиков помогал донцу
руководить отходом поселян. Еще будучи казаком, он научился сражаться в
пешем бою и сейчас мужественно сдерживал натиск гусар. Отступление
продолжалось уже час, а из лесу они еще не выбрались, до Боровицы было
далеко. Со лба донца стекала струйка крови, время от времени он размашисто
вытирал ее рукой. Хуторянин подскочил к нему в крикнул:
- Оторви рукав от моей сорочки и перевяжи себе рану! - А сам, бешено
размахивая саблей, отбивался от конных гусар.
Тем временем воевода Данилович, выйдя из кареты, разминал свои кости.
Происходящему он не придавал серьезного значения и небрежно выслушивал
донесения, привозимые гонцами от ротмистра, который руководил
преследованием в лесу и сообщал о том, что "хлопцы защищают воз с раненым
Сулимой", но с минуты на минуту он ждет их полной капитуляции. На вопрос,
нужна ли помощь, ротмистр самоуверенно ответил, что ему, сопровождаемому
несколькими гусарами, и самому нечего делать с кучкой безоружных наглых
хлопов. Если бы не наказ взять Сулиму живым, он давно бы уже закончил эту
игру с разбойниками.
Но позже стали приходить более печальные вести. К лагерю воеводы,
расположившемуся на лесной дороге, гусары привезли на расседланных конях
уже третьего жолнера, убитого в жестокой схватке с поселянами.
Воевода пригласил к себе поручика Конецпольского и велел ему немедленно
покончить с разбойниками. Ведь в его распоряжении почти полк воинов!
- Мне хотелось передать пану старосте этого негодяя Сулиму для
наказания вместе с тем, другим казаком, - оправдывался поручик.
- У гусар пана Стася есть карабели в руках. Велите расправиться с
лайдаком там, где поймают его.
- Казаки! Казаки! - донеслись возгласы.
- Дьявол их несет сюда! - выругался Данилович. - Прошу пана Стася
встретить их. Наверно, и Конашевич с ними... Дьявол указал им эту дорогу.
Ведь они должны были идти на Млиев, Смелу...
Воевода был уверен, что ему просто не повезло: из-за этого происшествия
он не успел проскочить к Черкассам и теперь встретился с казаками,
направлявшимися из Терехтемирова через Корсунь на Запорожье, идя на
крымчаков. Он велел спрятать в толпе жолнеров задержанного Тараса и
открыть дорогу казацкому войску.
Однако вскоре стало известно, что казаки остановились в лесу и
направили к старосте только дозор. Конецпольский встретил прискакавших на
взмыленных конях три десятка всадников во главе с атаманом и проводил их к
карете Даниловича.
В атамане казаков он узнал сотника со шрамом на щеке, который вместе с
атаманом Яцком торжественно встречал его в Терехтемирове. Необъяснимое
чувство страха охватило душу поручика.
Дмитро Гуня понимал, что здесь им пришлось столкнуться со всем войском
Даниловича, расположившимся на постой возле леса. Значит, казаки опоздали
спасти Сулиму и Трясила... И Гуня выслал дозор во главе с сотником
Скиданом, чтобы выяснить обстановку, а сам подготавливал казаков на случай
вооруженной стычки с войсками старосты.
Карпо Скидан, нахмурившись, обогнал поручика, спеша первым подъехать к
старосте. Обычно атаман Яцко Острянин старался удерживать Скидана в
рамках, но здесь его не было. А поручик понимал, что встреча с казаками в
поле, без посольских поручений Короны, лишала его официальных преимуществ.
Ему оставалось только внимательно следить за сотником со шрамом на щеке.
Поэтому он и ехал слева от него, оставляя за собой преимущество первого
удара, если бы пришлось сразиться с ним. Поручик так и не знал, с какими
казаками встретился, но был уверен, что это передовой отряд десятитысячной
терехтемировской армии Петра Сагайдачного, идущей отражать нападение Орды.
На вопросы поручика сотник не отвечал, - он желал разговаривать только
с самим старостой, и это вызвало у Конецпольского еще большее чувство
неприязни, даже враждебности.
В карете, стоявшей в тени под кудрявой ивой, дремал Давидович,
ожидавший сообщения поручика о встрече с казаками. Связанного Тараса он
велел отвести подальше в лес и охранять как преступника. Топот лошадей и
нарастающий шум разбудили старосту. Он приник к окошку кареты, стараясь
разглядеть, что творится на дороге. Меж двух рядов его вооруженной охраны
вначале показался казак на взмыленном коне, а за ним поручик
Конецпольский. Еще несколько всадников, на таких же разгоряченных лошадях,
дерзко пробирались по тесному проходу, но воевода обратил внимание лишь на
переднего. Через всю щеку синел глубокий шрам, доходивший до левого глаза.
И странно: шрам этот не производил отталкивающего впечатления. Ведь это
была славная отметина героя воина! Только нахмуренные брови неприятно
действовали на воеводу, он видел в них угрозу. А рядом с коренастым
казаком ехал стройный, тоже испытанный в боях за Смоленск воин
Конецпольский. Он был спокоен и сосредоточен.
Воевода вышел из кареты, не дожидаясь, пока к нему обратятся. Такой
нахмуренный хлоп не побоится оскорбить шляхтича грязным словом, вызывая
его из кареты для разговора.
- Что тут случилось, уважаемый пан поручик? - обратился воевода к
Конецпольскому, избегая пронизывающего, острого взгляда казака.
- П-посланцы от казацких войск на нашем шляху, пан староста, - ответил
Конецпольский, пытаясь говорить на украинском языке.
- Наши войска, уважаемые панове шляхтичи, не на шляху, а в лесу, в
стороне от него. Пан атаман сечевиков велел передать, чтобы ни один волос
не упал с головы троих казаков, находящихся у вас.
- Колвек [какой-то (польск.)] казак, прошу, пан поручик, мог бы яснее
изложить свои кондиции... - снова обратился Данилович к поручику,
подчеркивая этим свое пренебрежение к казаку со шрамом.
- Пан староста! - крикнул Скидан, двинув вперед своего коня. - Хотя я и
не поручик, но говорю от имени атамана сечевиков. "Колвек, колвек"! Не
какой-то казак, а сотник запорожского войска! Когда уже вы научитесь
разговаривать о людьми на их языке? Где казаки: Иван Сулима, Тарас Трясило
и пушкарь донец? Потом - казаки требуют сейчас же выдать мне пленного
турка!
- Пан к-ка-азаче, - обратился Конецпольский, поняв наконец, с кем ему
приходится говорить и о чем идет речь.
Скидан резко обернулся к поручику, в устах которого так странно
прозвучало учтивое обращение - "пан казаче".
- О, это совсем другой разговор! Что, уважаемый пан поручик? Впервые
слышу, чтобы шляхтич говорил на нашем языке. Панове поляки всегда говорят
с тобой на каком угодно языке, даже на турецком, басурманском, лишь бы
только не на украинском. Заказано им, что ли?
- Пане ка-ка-азаче, прошу. Пан староста не в-ведает, о чем идет речь.
Какие казаки? Я тоже ничего не понимаю... - продолжал Конецпольский
по-украински.
Он видел, что это произвело впечатление на казака: у того разгладились
суровые морщинки на переносице, с ним можно будет по-хорошему
договориться, избежать неприятных осложнений.
- Пан поручик не может не знать о турке, казацком пленнике, которого он
в сопровождении гусар сегодня ночью направил к гетману. А что касается
троих казаков, то они тоже где-то возле своего трофея, пленного турка,
которого хотели отбить у гусар. Где они?
Последний вопрос прозвучал совсем ультимативно. Наверно, казак надеется
на поддержку своих войск, расположившихся в лесу, если так смело
спрашивает о пропавших товарищах. Скидан снова повернулся к старосте,
прижимая его своим конем к карете.
Даниловичу пришлось раскаиваться в своих действиях в отношении турка.
Теперь он корил себя за то, что не поддержал региментара Хмелевского,
когда тот на совещании у гетмана выразил по этому поводу резкий протест.
Затаенная обида на Хмелевского удержала тогда Даниловича от благородного
поступка, и он промолчал. Теперь же он хорошо понимал, что на стороне
казаков, расположившихся в лесу, не только сила, но и старинное казацкое
право.
Он услыхал, как зазвенела сабля, выхваченная из ножен вспыльчивым
поручиком. Блеснула и сабля казака со шрамом на лице.
Это произошло так молниеносно, что Данилович не успел даже сообразить,
что происходит. Хотел было криком остановить поручика и не мог.
Конецпольский сгоряча замахнулся саблей. Однако между его конем и конем
Скидана в мгновение ока появился казак на большом туркменском скакуне с
рассеченным ухом. Казак высоко поднял большую драгунскую саблю. А кривую
саблю Конецпольского выбил из его рук молодой польский жолнер. Выбил и,
подавшись вперед, искусно перехватил ее в воздухе, а потом перебросил
Скидану.
- К чему эта схватка пана поручика с казаком, из-за чего? Из-за этой
басурманской падали?.. - воскликнул смельчак, возвращаясь на своем коне в
плотный строй жолнеров.
- Залатвиць [уладить (польск.)], прошу, пан поручик! Залатвиць... -
крикнул наконец воевода, направляясь к карете. - Прошу отдать им басурмана
и отпустить этого хлопа!
Замешательство в рядах жолнеров, панический приказ воеводы
подействовали на Конецпольского.
- Залатвиць! - еще раз истерически воскликнул Данилович уже из кареты.
- Залатвиць! - эхом пронеслось по рядам польской конницы.
Развязанного, избитого Тараса вели сквозь толпу к казацкому сотнику,
который медленно вкладывал свою саблю в ножны. Какой-то гусар бросил уже
валявшуюся на земле саблю поручика в толпу жолнеров, откуда донеслись
одобрительные возгласы. Казак, сидевший на туркменском коне, неохотно, по
все-таки спрятал свое оружие.
- Пан сотник! - крикнул Тарас, пробиваясь к Скидану. - Донец Кирилл
поехал с раненым Сулимой в Боровицу. Побыстрее к ним! Им с безоружными
поселянами, наверное, трудно приходится от этих... этих...
Скидан только оглянулся на поручика. Но Конецпольский не ждал
напоминания, он уже приказал гусарам остановить погоню за Сулимой и
разыскать турка.
С десяток всадников поскакали выполнять его наказ...
Дмитро Гуня и Скидан уже вечером, стоя на шляху, провожали глазами
проходившие войска старосты. Беспорядочным строем они двигались по
черкасской дороге мимо казаков. Сзади Гуни, уже на коне, сидел вооруженный
Тарас. Рядом с ним, улыбаясь вслед жолнерам, стоял и пушкарь Кирилл. На
голове у него белела окровавленная повязка.
- Пан атаман! - несколько раз сряду окликнул Тарас Дмитро Гуню, пока
тот услышал его и обернулся. - Прибыл пушкарь Кирилл. Сулиму он оставил в
Боровице у людей.
- А турок? - крикнул Гуня.
- Турка нет.
- Как так - нет? Поручик обещал разыскать турка, гусары напали на его
след в лесу.
- Наверно, напали, пан атаман... Да... в простые поляки тоже понимают,
что такое шляхетская кривда. Они заверили поручика, что не нашли
басурмана.
- Не нашли? А может... спрятали?
- Да где там, пан Дмитро. Наши хлопцы обнаружили его труп. Еще
свеженький лежит в кустах с рассеченной головой.
Вскоре отряд Гуни пересек черкасский шлях и углубился в лес,
направляясь к Боровице. Казаки еще раз прошли мимо трупа турка, показали
его атаману Гуне. Селим лежал с рассеченной головой. Гуня безошибочно
определил характерный для польских гусар удар кривой карабелей с
протяжкой. Довольный, атаман лишь улыбнулся в свои густые молодецкие усы.
ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ. "И АЗ ВОЗДАХ!"
Жаркое, приветливое лето в южных степях за Самарой-рекой шло к концу.
Ночью казакам приходилось надевать кунтуши, а в низине, у ручьев, даже
разжигать костры из камыша. Ночи заметно удлинялись, на кустах степного
терновника поспевали самые поздние дары земли - сизовато-черные ягоды.
Татарские орды рассредоточенными сотнями медленно отступали по степным
просторам к Перекопу. Напав на след такой сотни, казаки настигали ее,
завязывали бой, брали "языка", которого потом приводили к Богдану -
толмачу отряда Максима Кривоноса, чтобы выяснить, в каком направлении
татары угоняют ясырь и награбленное имущество. Богдан теперь не участвовал
в боях, а занимался только допросами "языков".
Не по душе были молодому казаку эти скучные обязанности. Он стремился к
действиям, горел желанием отомстить басурманам за зверства, учиненные ими
на православных землях. Но в то же время при допросе пленников Орды он
первым узнавал о судьбе бедных невольников. Особенно он хотел как можно
скорее напасть на след Христины, Мелашки и Мартынка.
Но чем дальше углублялись в дикую степь, тем сведения о невольниках,
плененных в низовьях Суды, становились скупее, а потом и совсем о них
ничего не стало слыхать. При допросах пленные татары и турки уже не
упоминали имя Зобара Сохе. Отряд Кривоноса в течение этих нескольких
недель, после ухода от Суды, спас более трех тысяч русских людей, в
большинстве своем женщин и девушек, плененных в южных, пограничных районах
Московии. Детей ордынцы вели отдельно, где-то далеко впереди. Только
полторы сотни мальчиков и около десятка девочек отбил отряд за время этого
похода. В Запорожье к ним дошел слух, что возле Суды на Орду напал полк
региментара Стефана Хмелевского, усилив фланг русских войск польскими и
украинскими жолнерами. Его войска действовали решительно и спасли много
украинцев, захваченных татарами на Посулье. Это известие особенно
обрадовало Богдана. Хмелевский, освобождая невольников, делал то же
благородное дело, что и казаки, к тому же он был отцом самого лучшего его
друга. А как сейчас недоставало ему Стася! Могло же случиться и так, что
именно жолнерам региментара посчастливилось спасти Христину, Мелашку с
сыном и детей с хутора Джулая...
Волнующий разговор Богдана с Кривоносом об этих страшных, ранящих
сердце делах пришлось прервать. Их удивило неожиданное появление в овраге
целого косяка оседланных ордынских коней. Потом увидели двух гуртовщиков
верхами; выбиваясь из сил, они выгоняли лошадей из кустов терновника в
лощину.
Одного из гуртовщиков Богдан сразу узнал. Это был пожилой воин Кузьма,
из веремеевских крестьян, которые еще возле Сулы в первые дни похода
присоединились к Кривоносу. А второй заинтересовал не только Богдана, но и
Кривоноса, и всех казаков.
- А голомозый-то как старается! - восхищенно произнес Кривонос,
наблюдая, как пленник заботливо выгоняет на плато оседланных коней.
В татарском седле, будто сросшись с ним, сидел высокий молодой татарин
или турок. Он был без шапки, в польском жолнерском кунтуше, словно на него
шитом. Пустые рукава кунтуша подчеркивали стройность безоружного всадника,
который искусно, с характерными ордынскими восклицаниями, сгонял лошадей.
Тонкие усы окаймляли его выдающиеся вперед губы, острые скулы с
огрубевшей, словно обожженной на солнце, кожей свидетельствовали об
упорстве. А узкие глаза под густыми, черными бровями, казалось, метали
молнии, когда он поднимал их. В них жила страстная жажда жизни, и это
сразу же заметил Богдан.
Карий конь, на котором ехал крымчак, выгодно отличался от остальных
лошадей табуна. У него были тонкие длинные ноги с пышным пучком волос
возле копыт, как у горных лошадей, и роскошная грива на изогнутой шее. Но
больше всею украшала коня седая звездочка на лбу. Казалось, будто этот
жеребец был торжественно коронован. На таком коне ездил сам дерзкий и
неуловимый Зобар Сохе.
И пленный и казак больше заботились о лошадях, нежели о том, чтобы
следить друг за другом.
- Пан Ганджа прислал отбитых коней да вот этого басурмана, который
охотно сдался нам в плен. Пан Иван велел передать этого голомозого казаку
Богдану, потому что он из отряда распроклятого Зобара Сохе, чтоб он
сгорел! Говорит, пускай пан Богдан решит, как с ним быть, поскольку в
походе пленные нам ни к чему, - докладывал веремеевский Кузьма Максиму,
узнав его среди казаков.
Максим, улыбаясь, кивнул головой в сторону Богдана, стоявшего рядом с
ним и при упоминании имени Зобара Сохе задрожавшего, словно в лихорадке.
Богдан бросился к пленнику.
- Адиниз недир? [Как тебя зовут? (турецк.)]
- Адим Назрулладир, бай ака... [Назрулла, брат... (турецк.)] - ответил
пленник, слегка наклонив голову.
Но в этом поклоне не чувствовалось приниженности, которую проявляли
другие допрашиваемые Богданом турки и татары.
Они стали разговаривать как старые знакомые. Пленник охотно рассказывал
о том, почему он перешел к казакам и теперь просит пощады у "брата",
разговаривавшего с ним на благословленном аллахом языке. Во время похода
он не убил ни одного гяура, потому что был джурой в отряде самого Мухамеда
Гирея с первого же дня похода. Но этот визирь, несправедливый раб
всесильного аллаха, велел наказать его, Назруллу, за то, что тот отказался
сопровождать ханский ясырь - девушек и подростков.
- Мне, молодому батырю, за весь поход не досталось ни одной души ясыря
или чего-нибудь другого, а ханское добро должен был сопровождать до
Аккермана! - жаловался Назрулла на допросе.
Двадцать ударов безжалостно отсчитали ему гайдуки хана, и кровь,
пролитая под нагайками, взбунтовалась. Назрулла отказался от позорной для
молодого воина службы в отряде Мухамеда Гирея. Тем более что они
отступали, и надо было защищаться, а не спасать свой ясырь - девушек...
Тогда наказали его еще сильнее - раздели и голого секли в присутствии
всего отряда и пленных девушек...
- Хоть он и является потомком славного Гирея-хана, хоть ему самим
аллахом дано наказывать и карать Назруллу, но не таким же позорнейшим
способом, на глазах у молодых девушек, пускай они и гяурки... - возмущался
Назрулла, рассказывая о позорном наказании.
В завершение всего свирепый Мухамед Гирей послал его искупать свою вину
в отряд к самому Зобару Сохе, проклятому выродку с албанской границы
Турции, осевшему в Синопе. Назрулла должен был доказать свою верность хану
при отступлении, обороняя своего же обидчика. Что же, смирился, туфли
ханские лобызал, обдумывая, как отомстить за позор и боль. В степи сбил на
опасную дорогу сотню Зобара Сохе. Точнее говоря, он не сообщил, что
заметил казацкую засаду, и в момент нападения казаков зарубил своего
старшого, которому был отдан Зобаром под надзор. Пронзил его саблей,
сбросил с этого ханского коня и сам сдался в плен казакам. Только польский
кунтуш, привязанный к седлу турка, достался Назрулле как трофей в этой
битве. Кунтуш убитого турка в плену пригодится Назрулле, одежду которого
изодрали гайдуки.
Потом Назрулла рассказал, поклявшись на сабле Богдана, что ясырь Зобара
Сохе отправлен с другим отрядом. Назрулла сам не видел ясыря и не слыхал,
сколько пленников увел Зобар Сохе. Казаки "Ганджи-бея" поскакали догонять
его...
- Веры гяуров принимать не буду. А казаком стану охотно, чтобы
отплатить потомку Гиреев! С лихвой отплачу!
Богдан в точности передал его слова Максиму, и казаки, находившиеся
здесь, дружно захохотали. Назрулла все еще не доверял казакам, озирался
как загнанный волк. Но это объяснялось удивлением и страхом, а не
раскаянием в своем поступке. Он верил, что казаки в плен не берут, а
захваченных обязательно казнят. И каким сильным должно было быть желание
мести, чтобы, зная это, все-таки сдаться в плен! Кривонос оценил смелость
турка.
- Передай голомозому, что для него мечеть строить не будем. Но мешать
молиться аллаху или шайтану не станем. Если же этот переход к казакам
является лишь хитрым маневром, то пусть знает, что вместо двадцати ударов
нагайкой мы сообщим хану о его проступке и... наши хлопцы сделают его
евнухом, а потом отправят за Дунай...
Краснея, Богдан передал эти слова Назрулле. Тот наконец улыбнулся,
снизу вверх посмотрел на коня, которого до сих пор держал за поводья.
- Согласен. Принимаю ваши условия, а когда стану добрым казаком, хочу
получить право взять к себе, в свой украинский улус, мою Азанет-хон и
маленького Уйбек-али. А этого коня Ганджа-бей велел отдать Богдан-бею как
его подарок. Конь этот не мой. У меня был обыкновенный степной конь из
ханских конюшен, со стареньким аскерским седлом. А этого коня на моих
глазах Мухамед Гирей отдал одному смелому турецкому аскеру, посылая его
вместе с отрядом Зобара Сохе к Суде. Подлый аскер потом стал моим старшим
в отряде и тоже угрожал мне нагайкой, даже перед боем с казаками... Это
превосходный конь, отбитый у горских курдов на персидской границе братом
Мухамеда Гирея!
- Скажи ему, Богдан, пусть выбирает себе коня из этого табуна. Везет
тебе, Богдан-"бей", на боевых коней. Когда найдем буланого, этого подаришь
мне... перед свадьбой, когда найду себе невесту, такую, как твоя бедная
Христина.
- Бери его сейчас, Максим, ведь у меня и этот конь хороший, - поспешно
сказал Богдан.
Атаман поднял обе руки кверху, словно защищаясь:
- Нет, нет, только после того, как найдем буланого и невесту. А то,
получив карего, я могу забыть обо всем.
Назруллу оставили в отряде Кривоноса.
Отправляя Богдана на розыски полка Стефана Хмелевского, Максим
предложил ему взять с собой и пленного турка.
- Разговаривать с ним у нас некому, а следить за ним в боевом походе
некогда. Возьми его с собой, Богдан, будет у тебя хороший джура и за
лошадьми приглядит. Вообще этот трофей Ганджи должен бы вместе с конем
принадлежать тебе.
На следующий день Богдан отправился в путь. Сопровождали его Силантий с
тремя казаками и двумя запасными лошадьми, присмотр за которыми Богдан
возложил на Назруллу.
Тот понимал свое положение пленника, которому, естественно, казаки еще
не могли доверять. И когда ему сказали, что он поедет вместе с Богданом,
Назрулла почувствовал себя почти счастливым. Сейчас он ехал с запасными
лошадьми, привязанными к седлу с обеих сторон. Уже после первого разговора
Богдан понравился Назрулле, так как сочувственно отнесся к его нескладной
судьбе, запутанной жизни и неясному, как ночь, будущему. Во время стоянок
он присматривал и за конем Богдана, всегда был готов услужить ему, но
держался с достоинством.
- В Чигирин повезу тебя, Назрулла-ака. В улус на реке Тясьмин, а не на
острова Запорожья приведешь свою Азанет-хон с сыном... - говорил Богдан
этому заброшенному в чужие края человеку.
Не так-то легко было неопытному и непривычному к подобным делам Богдану
найти регимент Хмелевского в восточных частях Лубенского староства. Но, на
его счастье, по пути он встретил группу казаков, возвращающихся от
Хмелевского. Среди них не было ни одного знакомого, к тому же они больше
отмалчивались. Но по настроению сотника определил, что тот возмущен
региментаром. Он объяснил Богдану, как проехать к Хмелевскому, однако в
каждом его слове чувствовалась нервозность, нескрываемое желание
выругаться.
- Что у вас там случилось, пан сотник? - на прощание осмелился спросить
Богдан.
- Собственно, ничего и не случилось. Но если пан Максим посылает вас к
региментару за помощью, то не советовал бы зря тратить время. С панами
поляками в шляхетском стане каши не сваришь, а есть ее и тем паче не
придется: с крымскими татарами скорее можно договориться, чем с ними.
И казаки уехали, заставив Богдана призадуматься. Ведь он ехал к отцу
Стася, которого знал как человеколюбивого и благородного шляхтича. Почему
же сечевик такого плохого мнения о нем?
А не ехать к Хмелевскому Богдан не мог. Он глубоко верил, что полковник
если и не поможет ему найти и спасти Христину, то искренне, по-отцовски
посоветует и успокоит его.
В лагере коронного региментара жолнеры отвели Богдана вместе с казаками
в заросли орешника, к Хмелевскому. Совсем уже поседевший Хмелевский вышел
навстречу славному другу сына.
Перед этой встречей Силантий на берегу какого-то ручейка побрил
Богдана, и сейчас, загорелый и возмужавший, он показался полковнику
значительно старше своих лет.
- Как чувствует себя пан Богдан в казаках? - приветливо спросил
Хмелевский, обнимая молодого Хмельницкого. - Стась и не знает о том, что
его друг стал на защиту своей отчизны. Очень похвально. Непременно напишу
ему, будет рад, а я сердечно поздравляю тебя, сын мой.
Чувствительный Богдан с трудом сдерживал слезы. Старый шляхтич своей
сердечностью особенно растрогал юношу. Он, как выпорхнувший из гнезда едва
оперившийся птенец, искал поддержки, верного применения своих не
испробованных сил, жаждал деятельности, и встреча с государственным
деятелем Речи Посполитой окрылила его... Теплота и душевность Хмелевского
покорили юную душу Богдана. Но почему же сечевик был так недоволен
региментаром, что у них произошло?..
- Ах, как бы мне хотелось хоть одним словом переброситься со Стасем,
уважаемый пан. Мне очень необходим сейчас такой искренний друг, как
Стась... - произнес расчувствовавшийся Богдан.
Полковник пригласил Богдана, как своего желанного гостя, пообедать
вместе. Под раскидистым берестом, на песчаном берегу ручья, поросшем
душистым чабрецом, были расстелены отнятые у татар ковры и рядна, а
турецкие седла заменяли кресла. На обед были поданы жареные дикие утки,
которых в эту пору было видимо-невидимо в речных зарослях и луговых
озерах.
Богдана вдруг осенила догадка, что регимент полковника сейчас на отдыхе
или только что покинул поле боя. Ему хотелось спросить об этом
Хмелевского. Но в первую очередь он спросил про охочекомонных
[добровольных, пеших (укр.)] казаков, которые уже выступили против
захватчиков. Удалось ли убедить их в том, что они не одни, что русские,
донцы и сечевики помогут им наголову разбить врага?.. Во время этого
разговора полковник проявил такую же ненависть к захватчикам, как и
Богдан. И, отметая возникшие подозрения, навеянные разговором с сотником,
молодой Хмельницкий решился спросить:
- Почему же пан гетман не стал во главе коронных вооруженных сил,
выступивших против басурман?
- Не стоит удивляться, сын мой, тому, что вельможный пан гетман не
возглавил объединенные коронные войска в борьбе с Ордой, - вполне
серьезно, беседуя как со взрослым, перешел региментар к обсуждению военной
темы.
Он знал Богдана по рассказам Стася, знал об их беседах и мечтах, о
свободолюбивых настроениях. Поэтому и не удивлялся ни одному дерзкому
поступку Богдана во Львове.
- Пан Станислав является не только польным гетманом Короны, но и
выдающимся дипломатом в стране. Но шляхта в своей жадности зашла так
далеко, что бедный пан Станислав не знает, как ей и угодить.
- Скорее шляхте следовало бы подумать, как угодить такому заслуженному
хранителю ее славы и покоя, - не утерпел юноша, чтобы не выразить своего
крайнего возмущения действиями шляхты.
- Конечно... Но жестокие законы и придворные, плетущие интриги вокруг
старого короля, меньше всего считаются со здравым смыслом. Корона зарится
на лакомый кусок - русский престол, хочет мира с турками и прекращения
раздоров со шведской династией. А пан Станислав должен выкручиваться и
перед султаном, и перед коронными гетманами, окружающими короля. Султан и
так недоволен Варшавой из-за казаков. Угрожает большой войной, если Корона
не утихомирит их. Король заверяет турок, что уничтожит казачество, велит
пану Станиславу осуществить это, а мирную жизнь страны не обеспечить без
вооруженной помощи казаков, и этого не может не видеть умный гетман.
Богдан тяжело вздохнул, и это еще больше воспламенило полковника.
- Уничтожать казаков - значит проявлять вопиющую бесхозяйственность.
Для такой богатой страны, как Украина, нужен хороший порядок. Пока
существует казачество, люди видят в нем свою опору. И они живут, трудятся
не покладая рук, а за счет их труда обогащается шляхетская держава. Не
станет казачества - люди оставят этот край, уйдут на слобожанщину, в
Московию, к донцам. С кого же воеводство будет брать подворную,
испольщину, арендную плату?
- Даже страшно становится.
- Страшно и непонятно, сын мой. Мне гетман велел прекратить военные
действия против Мухамеда Гирея и расположиться на постой в старостве
князей Вишневецких. Да и хватит об этом! А ты, наверное, возвращаешься к
родным и решил ко мне заглянуть? - спросил он Богдана.
"Вот оно что! - подумал Богдан. - Гетман не желает, чтобы Высокий
султанский Порог гневался на королевские войска. Сечевому сотнику пан
Стефан не сказал того, что довелось услышать мне..."
- Нет, ищу своих... - волнуясь, ответил Богдан. - Своих дорогих...
Уважаемый пан Стефан, наверно, помнит пани Мелашку, которая была со мной
во Львове?
- Которая во Львове заменяла Богдану мать? Как же, помню. Открою тебе
секрет - пан Станислав Жолкевский, узнав о том, что она осужденная,
посоветовался со мной, и ее не преследовали...
- Спасибо за доброе слово, пани Мелашку никто не трогал во Львове.
- У пана Станислава доброе сердце. Он так любит пана Михайла
Хмельницкого, что свою любовь перенес и на его сына. А судьба связала пани
Мелашку с Богданом... Но что же с ней?
- Бедная пани! На хутор Джулая напала орда...
- А, да, да, помню. Кстати, послание от казаков пана Кривоноса и от
хлопов села Веремеевки я отправил с гонцами на Самборщину, в село Чернцы.
- И Мусий Горленко тоже поехал с ними?
- Да, прошу, Богдан, и Мусий Горленко, и еще несколько наших польских
жолнеров... Прекрасная мысль пришла в голову пану Максиму! Это не только
проявление военной терпимости, но и человеческого братства. Послал их к
польским хлопам, собственно - к польским крестьянам, как говорят украинцы.
Прекрасная мысль родилась у пана Максима. Так что же случилось с пани
Мелашкой - в ясырь взята, бедная?
- И ее сын Мартынко. Правильно говорите, что надо жить в мире и дружбе,
особенно когда под боком такая Орда... Но... но, пусть извинит меня пан
Стефан... прошу пана Стефана... я утратил хорошую... такую хорошую
дивчину.
- Езус всеблагий, матка боска! - искренне растрогался полковник.
- Ее похитил турецкий шпион Селим, которому сам пан гетман выдал
грамоту, разрешая поступать на нашей земле так, как ему заблагорассудится.
А тот...
- Знаю и об этом позорном решении. Молчал, щадя имя такого
прославленного гетмана. - Хмелевский встал из-за стола и подошел к
бересту, подпер его своим крепким плечом воина. - Все знаю, милый Богдан.
Знаю также и то, как негодовали казаки, узнав об этом. Презренный
турок-шпион похитил монастырскую послушницу, воспользовавшись полной
свободой действий, предоставленной ему. Это не только личная трагедия
девушки, это кровавое пятно на чести Короны.
- А я надеялся на пана Стефана, - совсем упавшим голосом произнес
Богдан. - Мне стало известно, что ваш полк отбил у крымчаков много
пленников. Думал, может быть, среди них и Христина окажется...
- Все понятно. Не говорил об этом сразу, поскольку знал, что этот
позорный факт так глубоко затрагивает Богдана... он любит послушницу...
Как жаль! Наш полк на первых порах освободил несколько несчастных. Но все
они жители верховьев Сулы и южных пограничных районов Московии. А теперь
мы всего лишь пограничная охрана... Но имя монастырской послушницы,
Богдан, известно почти всем жолнерам моего полка. Если бы спасли ее, то об
этом знал бы не только региментар, а и до Варшавы слух дошел бы, уверяю.
Понимаю и разделяю твою печаль, мой Богдан... Слишком рано испытал ты, сын
мой, превратности судьбы...
- Мне было бы не так больно, если бы не знал, что в этом есть часть
вины и гетмана... Гаснет вера в его человеческую искренность. Лучше бы он
умер раньше, чем я узнал об этом. Тяжело мне считать своим недругом пана
Жолкевского. Кровь стынет в жилах от мысли, что все-таки придется...
- Бог с тобой, благоразумный юноша! Свои проклятья оставим на конец
жизни, когда будем меньше ошибаться... Эй, джура! Прикажи-ка писарю зайти
сюда со списками спасенных нами людей.
А война в степи, полная неожиданностей и ужасов, принимала все более
острый характер. Она протекала не так, как того желали ее вдохновители,
сидящие где-то вверху, на престолах и в уютных залах...
Вечером Стефан Хмелевский распрощался с Богданом, убедив его, что
вынужден был остановить полк по велению польного гетмана. Он одобрил
намерение юноши отправиться в отряд Кривоноса, но только с тем, чтобы
попрощаться с ним перед отъездом к родителям. В такие молодые годы ему не
следует рисковать своим здоровьем, а может быть, и жизнью.
Подкарауливающего его турка можно встретить повсюду. А разве узнаешь, где
он сейчас ужом ползет с сопроводительными грамотами гетмана, в одежде
казака, в совершенстве владея украинским языком и со льстивой улыбкой на
устах?
- Вам еще непременно придется повоевать вместе со Стасем, сам готовлю
его к военной карьере. Но прежде вам нужно стать на собственные ноги,
избавить родителей от ежедневного страха за вашу жизнь. Все же, Богдан, ты
должен вернуться в Чигирин, это мой тебе последний совет! Если басурману с
пленницей не удалось проскочить через Днестр где-то в тех краях, то в этом
месте, где так много казаков, не так легко проскользнуть. Что же касается
меня, то нех Богдась бендзе в полной уверенности...
На этом они и разошлись. Богдан пошел спать с твердым намерением
послушаться совета отца Стася, как своего родного.
А ночью к региментару прибыл вызванный из передовых дозоров,
находящихся в степи, боевой сотник Станислав Мрозовицкий. Полковник созвал
и всех других сотников разбросанного по округе, разбухшего от добровольцев
регимента для реорганизации его. Хмелевский получил категорический наказ
польного гетмана - воздержаться от боевых действий против турок!
Такой приказ удивил, а многих, и не только сотников, но и рядовых
жолнеров, просто возмутил. Особенно решительную, позицию занял
Мрозовицкий.
- Прошу пана региментара исключить мою сотню из регимента, дабы не
пришлось воинам опускать поднятый меч, когда нужно наступать. Вельможный
гетман не ведает, что тут творится. Орда уже не наступает, а бежит в
страхе. Именно теперь и настало время проучить басурман, освободив от их
арканов христианские души.
- Пану гетману известно все, пан Мрозовицкий, абсолютно все. Но он
заботится не о мести разбитому, отступающему врагу, а о мире в пограничных
староствах Речи Посполитой. Ведь мы уже вырвались далеко за их пределы, -
уговаривал Хмелевский горячего сотника, а у самого сердце разрывалось на
части. Он понимал, что именно беспощадный разгром Орды и принесет мир Речи
Посполитой. - В каком положении находится сотня, что делается в степи?
- Казаки атамана Яцка соединились с донцами, - наверное, займут наши
позиции, но прекращение боевых действий нашего полка улучшит положение
отступающих. Еще позавчера у нас была страшная баталия. Крымчаки и
турки...
- И турки, говорите? - удивился региментар. - Согласно реляции, как
говорит пан гетман, их там не должно быть.
- Пан гетман ничего не знает! Именно турки, прошу пана, и сожгли перед
началом боя большую степную слободу поселенцев-осадников. Вырезали всех
поголовно - около тысячи человек. Не пощадили ни детей, ни стариков.
Женщин, девушек, даже детей публично позорили в храме божьем, а потом со
всей жестокостью убивали. Ясырь, который угоняли с севера, вместе с
трупами слобожан сожгли в той же церкви. Совсем обезумев перед боем, они
привязывали детей к лошадям и разрывали их на части, бросали в огонь...
Может ли моя подольская сотня, свидетель страшных зверств басурман,
уважаемый пан Хмелевский, подчиниться приказу гетмана и не отомстить
прижатому со всех сторон врагу?
- Пан сотник уверен, что это были турки? - допрашивал Хмелевский, с
трудом сдерживая злость.
Сотник почувствовал, что региментар колеблется.
- У нас есть доказательства, пан Стефан, военное знамя стамбульского
регимента султанской конницы, есть оружие, одежда...
- Пленные?
- Только трупы! Но и по ним видно: на головах у них не татарские
малахаи, а фески; одеты по последнему образцу турецкой конницы - короткие
европейские венгерки с вышивкой.
Поддавшись военному пылу или под влиянием продолжительного разговора с
сотниками, региментар принял окончательное решение. Кто и впрямь будет
знать, что творится в этих необъятных степях? А он не может сдержать
благородный порыв войск, не может не проучить врага.
Утром полковник отправил вместе с Богданом сотника Мрозовицкого с двумя
жолнерами. Гонцы ехали в Сечь, чтобы передать кошевому согласие
региментара поддержать казаков в их наступлении на Крым.
Если бы не сотник, который не раз бывал в Сечи, молодому, неопытному
юноше трудно было бы теперь напасть на следы Максима Кривоноса, терявшиеся
на южном Левобережье Днепра. Богдан при каждой встрече расспрашивал о
Селиме и поручил Назрулле зорко следить за каждым человеком, чтобы не
упустить этого шпиона. Разгром турок и татар вдохновлял казаков, они
настойчиво преследовали отступающего врага, это воодушевляло и Богдана...
Встречные казаки рассказывали, что Кривонос вел большие бои с Ордой,
отбил у нее много пленных - ясыря и вместе с другими атаманами двинулся на
Перекоп.
- Да он, ваш Максим, молодой казаче, сейчас, наверное, сидит на коше
сечевом, - напоследок добавил один казак. - Сам Петро Сагайдачный прибыл
на кош, созывает старшин!
Что же Богдану оставалось? Он согласился ехать с сотником на Сечь, еще
там поискать Кривоноса.
Ночью подъехали к Днепру, к переправе на остров. Сотника из регимента
Хмелевского узнали пожилые казаки, вместе с которыми он испробовал
военного счастья в Молдавии. Его охотно взяли на паром, так же как
немолодого Хмельницкого. Обоих казаков и турка Назруллу Богдан поручил
Силантию. С ним же остались и жолнеры Мрозовицкого.
Теперь, когда его нога ступила на прославленный в народных легендах и
думах остров, Богдан целиком положился на опыт сотника. Здесь было
многолюдно. Но ночью, среди густых столетних деревьев, люди казались
сказочно маленькими, как муравьи в кустах. И в темноте они были похожи
друг на друга, точно одной матери дети.
Богдан почувствовал, что с ним происходит что-то непонятное. Что именно
- трудно объяснить, но он совсем растерялся, как только оказался среди
этих толстых тополей и ив, среди этих сказочных людей. Ведь это и есть -
Сечь! Не один раз он бродил в лесу, бывал среди людей. А ощущал ли он
тогда такое чувство растерянности и подавленности, как сейчас?
Все вокруг него было овеяно ночной тайной. Среди толпы казаков, где то
и дело вспыхивали трубки, освещая суровые усатые лица запорожцев, он
увидел есаула, с которым встречался в Терехтемирове у гетмана. И,
обрадовавшись, бросился к нему, точно к родному.
- Неужели и пан спудей на Сечь прибился? - удивленно спросил есаул,
чтобы убедиться, не обознался ли в темноте.
- Да, пан есаул, это я. Но вместе со мной прибыл к кошевому и пан
сотник из регимента Стефана Хмелевского, - обрадованно заторопился Богдан,
отвлекаясь от своих тревожных мыслей и впечатлений.
"На Сечь прибился", - повторил он про себя. Наверное, простым величием
этих слов и объясняются все эти дива и страхи, встревожившие его,
неопытного юношу, здесь, в сердце громкой славы и будущего всей страны!..
Есаул приветливо пожал руку Богдану и, не выпуская ее, повел его и
сотника сквозь толпу казаков, меж огромных деревьев, вершины которых
сливались в вышине с темным, непроглядным мраком ночи.
Есаул говорил что-то о кошевом, о курене, но увлеченному вихрем
впечатлений юноше трудно было все это осмыслить. Какое-то подобие жилища и
в самом деле возникло у них на пути. "Курень, как на большой бахче?" Это
действительно был курень неимоверных размеров и необычайной формы,
покрытый густой шапкой ветвей. Богдан понимал, что здесь ему все кажется
сказочным. Ведь любой казак на острове, даже этот знакомый есаул, выглядит
неестественно маленьким среди гигантов тополей.
"Наверное, я ему кажусь и вовсе малышом, которого он ведет за руку, как
мальчишку..." Даже неприятно стало от такой мысли. Он вежливо освободил
свою руку, переложил в нее нагайку, чтобы левой поддерживать саблю. И
почувствовал себя как-то увереннее.
Курень освещался факелом, подвешенным в казане, что висел на подпругах.
Кроваво-багровое пламя озаряло лица, одежду и оружие казаков, камыш,
бревна. Падало на серебряный крест, висевший на шее седого священника, и
казалось, будто по нему стекала густая кровь.
Есаул вежливо попросил сотника и Богдана подождать немного, а сам
бросился в толпу людей, заполнявших курень. Богдану даже завидно стало:
простой есаул терехтемировского Круга старшин смело нырнул в подвижную
шумную массу, утонув в море разноцветной одежды, кривых сабель, оселедцев
на блестящих бритых головах.
Он вспомнил годы своей бурсацкой жизни, иезуитскую коллегию, студентов,
порой болтающихся толпой по городу, во время праздников. Но там Богдан
чувствовал себя как рыба в воде. Даже в таком хаотическом шуме он мог
безошибочно улавливать отдельные латинские фразы, остроты, бурсацкие
шутки, пародии, эпитафии по адресу живых наставников и учителей. Даже
сейчас он ясно представляет себе отдельные лица... злющий шляхтич
Чарнецкий, улыбающийся мудрый философ Мокрский, а вот и вдохновляющий
образ каменотеса Бронека... Здесь же все слилось в общую пеструю массу, в
сплошной, неясный шум.
Вдруг он отчетливо услыхал, словно пробившийся сквозь волны звуков,
голос есаула и будто пробудился от тяжелого и в то же время чарующего сна.
- Пан полковник, - обратился есаул к усатому, с толстым оселедцем,
совсем не похожему на полковника, молодому запорожцу, который без шапки, с
бритой головой, сидел на бревне рядом с солидными казаками и разговаривал
со священником. Полковник повернул голову, и отблески багряного пламени
осветили изломы шрамов и складок на его шее. Толстый оселедец качнулся и
тяжело упал на ухо. Богдан не видел его в Терехтемирове. Полковник с
интересом рассматривал прибывших. Он даже трубку вынул изо рта, прижимая
искристые жаринки пожелтевшим от табака пальцем.
- А что, пан есаул? Кто такие? - спросил полковник басом, легко
поднимаясь с бревна.
- Да вот прибыл пан спудей с посланцем от региментара Хмелевского,
прошу. Какой будет наказ?
- Что ж тут наказывать, пан есаул, раз люди уже прибыли? Пану сотнику
мое почтение... Го-го! Пан Станислав Мрозовицкий прибыл! Стась Морозенко,
перекрещенный казаками на Днепре! С чем бог послал к нам, дорогой друг? -
обратился полковник к молодому сотнику жолнеров, с которыми вместе был за
Днестром в молдавском походе. А на казака, стоявшего рядом с сотником,
даже не обратил внимания.
Но когда сотник обстоятельно стал докладывать полковнику о решении
Хмелевского выступить во главе своего жолнерского регимента вместе с
казаками против Орды, их тотчас окружили солидные казаки. Подошел и
бородатый старшина, с которым Богдан встречался во время ночного
приключения в Терехтемирове. Еще там молодому Хмельницкому показалось
странным: старшина, и с бородой. Но тогда юноше было не до этого. А вот
здесь, в толпе казаков, возбужденный Богдан видел в этом бородатом
человеке носителя чудесной силы, который снова спасает его, молодого
казака, оказавшегося в таком затруднительном положении. Сдержать юношу или
предупредить его было некому. Все были взволнованы вестью о решении
королевского региментара выступить вместе с казаками и, перебивая друг
друга, приветствовали Мрозовицкого. Атаманы узнавали его, завязывали с ним
разговор. Богдан меж тем протиснулся к знакомому старшине.
- Не помните, уважаемый пан старшина, попавшего в беду юношу, которому
вы оказали такую услугу в Терехтемирове? - умоляющим тоном обратился
Богдан к бородатому старшине.
Тот, как и другие, прислушивался к разговору полковника с Мрозовицким,
но резко обернулся на голос Богдана. Он узнал юношу и приветливо улыбнулся
ему.
И в тот же момент к мнимому старшине обратился моложавый полковник:
- Уважаемый Петр Кононович, вот сотник, сын трембовельского подстаросты
Павла Мрозовицкого Станислав, прибыл с хорошей вестью от региментара, пана
Хмелевского. Од выступает вместе с нами! Так это уже, пан старшой, совсем
иной разговор.
- Хвала богу, разумеется, пан кошевой! Пан Стефан рос на Украине, у
воеводы князя Острожского становился воином. Как же иначе он мог
поступить, когда речь идет о защите жизни и веры украинского народа! -
восхищенно произнес Сагайдачный. - Здравствуйте, пан сотник, дай бог вам
счастья за добрую весть... Так ото, пан казаче, с вами прибыл к нам сей
добрый ангел-вестник? Спасибо, молодой казаче. Я до сих пор еще помню ваш
умный совет. От имени всего казачества благодарю вас за мудрое слово,
которое помогло нам. Узнали, пан кошевой, молодого казака?
- Да это же и есть наш спудей, уважаемый пан Петр, - отозвался Яков
Бородавка, дружески положив руку на плечо Богдану так, что у того даже
ноги подкосились. - Спасибо пану Хмельницкому, вразумил польного гетмана.
На третий день всех комиссаров сейма погнал в Терехтемиров на переговоры с
казаками. Дай боже вам, молодой казаче, долго жить в нашем казацком
царстве!
Только теперь, когда на Богдана обратили внимание почти все
присутствующие в курене, а старшой войска Петро Сагайдачный сердечно
пожимал его руку, он словно стал прозревать от слепоты. С ним здоровались
знакомые казаки, жали ему руки или дружески хлопали по плечу. Удивленного
Сагайдачного оттеснили от Богдана, но он снова обратился к юноше, и
старшины почтительно расступились:
- Приятная встреча, казаче. А я и не знал о том, что смышленый писарь
терехтемировского Круга и есть мой добрый ночной знакомый. Наверно, казак
устал с дороги? - И он обратился к кошевому: - Этого юношу, пан Олекса, я
тоже приглашаю на наш ужин, как моего уважаемого гостя.
- Конечно, конечно. Вместе с паном Мрозовицким. И впрямь
"благовестник". Похвастаюсь ему своими сыновьями. Данько мой уже к сабле
тянется, чуть было палец себе не отхватил. Прекрасных казаков нашла моя
пани туркеня... Пан есаул! О сотнике я позабочусь сам, а людей пана
Хмельницкого с лошадьми и жолнеров регимента советую забрать на остров, и
не забудьте накормить их. - И, обращаясь к старшинам, находившимся в
курене, сказал: - Так что же, панове атаманы, от слов перейдем к делу. До
утра дайте людям отдохнуть, а потом отправляйтесь в войско. Да и... с
богом! Пан Конашевич повелевает: пану Жмайлу плыть на челнах, забрав всех
пластунов; Якову Бородавке, прошу, возглавить всю конницу, как условились.
Пеших казаков посадить на коней, отбитых у Орды. А оставшиеся в коше будут
под моим началом. Нужно торопиться, панове. Мухамед Гирей с пустыми руками
уже проскочил мимо Сечи. Теперь до самого Дуная не нагонишь его и на
конях, если он туда направился. Ведь весь ясырь погнали, проклятые, в
Крым, в Кафу. Ты, пан Яков, должен догнать их! Яцко Острянин вместе с
донскими казаками будет двигаться слева от тебя, а... пан Хмелевский с
региментом, наверное, пойдет справа. Не так ли, пан сотник?
- Вполне возможно, так и поступит...
- Ну вот и весь наш совет, да нашего старшого Сагайдачного наказ,
панове... С богом!
Богдан еще до сих пор ощущал предательскую дрожь в коленях. Ему уже
перестали мерещиться сказочные видения, но мысленно он еще не слился с
этим новым, неповторимым в истории других народов миром. Напрягая всю силу
воли, он старался взять себя в руки, умеряя возбужденную фантазию. Он в
Запорожской Сечи, в сердце казацкой славы!
После отъезда Богдана из Субботова жизнь там превратилась в
бесконечные, сплошные волнения. Поселенцы Субботова собирались и
рассказывали друг другу всякие страхи, связанные с татарским нашествием,
советовались, не лучше ли уйти от Орды на север, к русским, чтобы не
возвращаться больше к ненавистным панам. Эти разговоры доходили и до
Матрены Хмельницкой. А ее муж привозил из Чигирина все более
неутешительные вести о сыне. Вернувшись из Чигирин-Дибровы, гонцы
староства тоже не успокоили мать, а еще больше расстроили ее своими
рассказами о страшном нападении ордынцев. После долгих тревожных дней
ожидания прибыл гонец, которого Хмельницкий посылал на розыски отряда
Максима Кривоноса. Но он совсем расстроил родителей. Гонец узнал от самого
атамана, что Богдан уехал из отряда к региментару Стефану Хмелевскому,
откуда должен был возвратиться в Чигирин. Больше о нем Кривоносу ничего не
известно.
- Погиб! - повторяла мать, заливаясь слезами.
- Но ведь вместе с ним Максим послал опытного казака. И русский казак,
говорил пан Кривонос, весьма надежный человек, - всячески успокаивал гонец
Матрену, которая потчевала его на широкой веранде дома, слушала, но ничему
уже не верила.
Страшная мысль о том, что ее сына более нет в живых, преследовала ее. С
нетерпением она ждала возвращения мужа из староства, - наверное, он сможет
подробнее расспросить гонца и разъяснить ей, ибо она по своей женской
слабости, из-за слез, не может сосредоточиться и понять, несмотря на
искренние старания казака.
После обеда в воротах субботовской усадьбы появилось около десятка
всадников. Михайло Хмельницкий ехал впереди на своем гривастом вороном.
Матрена увидела рядом с ним молодого всадника в богатой шляхетской одежде,
не подходящей для военного похода, но при оружии. Жолнеры и казаки,
вперемежку, по двое, въезжали в широко раскрытые ворота.
Сердце матери забилось еще сильнее. Может быть, из-за слез она не
узнает в молодом шляхтиче своего сына?.. Она поднялась со скамьи, вышла на
крыльцо и, прикрывая рукой глаза от солнца, стала присматриваться.
Первым слез с коня сам подстароста. Следом за ним соскочили остальные
всадники и окружили дворовых джур-казаков. Юноша в шляхетской одежде
подождал, покуда спрыгнет с коня какой-то паренек, по-дружески взял его
под руку и пошел следом за хозяином, который чуть ли не бегом спешил к
заплаканной жене. Еще издали он увидел слезы в ее глазах.
- Матрена, это люди от пана Стефана. Жив, жив наш казак-бедняга. -
Хмельницкий старался говорить шутливым тоном. Может быть, хоть это убедит
и успокоит жену.
- Ой, люди добрые, где же он, мой казак, гуляет? - всплеснула она
руками и прижала их к груди.
- Недавно мой друг Богдан гостил у моего отца в регименте, прошу,
ласковая пани, - произнес юноша в шляхетской одежде, идя рядом с
пареньком.
- Да где же он теперь, голубчик мой? - торопливо допрашивала Матрена,
переводя взгляд то на юношу, то на паренька, шедшего рядом с ним, в
измятой, грязной одежонке. - Не из ясыря ли вызволили тебя, хлопче,
горемычный мой? - по-матерински забеспокоилась она, присматриваясь к
мальчику.
Подстароста взбежал по ступенькам на крыльцо, подхватил Матрену,
протянувшую к нему руки.
- Жив наш Зиновий, Матрена, жив! Вот пана Хмелевского сынок, Стась,
приехал к нам из регимента... Все тебе расскажет. Приглашай дорогого
гостя.
- Прошу, прошу в дом. Желаем вам доброго здоровья, сынок, заходите... -
приглашала Матрена, с трудом сдерживая рыдания, и силилась по-матерински
ласково улыбнуться.
Обеими руками она обняла голову Стася, с которой тот едва успел стащить
шапку, и поцеловала его в лоб.
Потом обернулась к парнишке в оборванной одежде. Ее сердце готово было
вырваться из груди. Она чувствовала, что этот паренек еще больше нуждается
в ее ласке и внимании.
- Из ясыря, говоришь, сынок? Забудь о нем... нужно благодарить бога,
что живым вырвался. Потом отомстишь им за такое надругательство... Садись,
хлопче, вот сюда, к столу... - И тоже ласково протянула к нему руки.
- Я Мартынко... - произнес он, падая в ее объятия.
Мартынка подхватили с двух сторон, Хмельницкий взял его на руки и
уложил на лавку. Кто-то из молодиц принес подушку и подложил ему под
голову.
- Господи, за какие грехи так караешь хлопца? - убивалась Матрена, сев
возле Мартынка.
Его лицо было бледным. Но постепенно оно порозовело, в глазах
засветилась жизнь. Хлопец тихо плакал.
Сбросив кунтуш, к нему подошел и Стась Хмелевский, жизнерадостный и
полный молодецкого задора. Чигиринский казак, посланный Хмельницким в
Субботов, подставил скамью, и Стась, вежливо поблагодарив, сел возле
Мартынка.
- Считай меня, Мартынко, своим братом и верь, что мы с Богданом сумеем
отплатить за твое горе... - сказал он, беря худую мальчишескую руку в
свою.
Мартынко повернул к нему голову, пытался благодарно улыбнуться. Но
только искорка зажглась в его глазах, - улыбка не получилась. Слегка
кивнув головой, свободной рукой вытер лицо.
- Я Мартынко, пани мама Богдана! - снова обратился он к Матрене.
- И тебе я буду матерью, сын мой горемычный, - сказала она, отбрасывая
с его лба волосы.
Она вопросительно посмотрела на мужа, который тоже подошел и сел на
скамью возле больного.
- Потом, потом, Матрена, - сказал он, показывая глазами на Мартынка.
- Расскажите матушке все... - попросил Мартынко. - Какое счастье, что
Богданко уцелел и с ним все благополучно... Можно мне встать?..
- Нет, нет. - Хмельницкий положил ему на грудь руку. - Полежи, отдохни,
а наша матушка велит обед нам подать. Значит, так, Матрена... или лучше
пусть Стась подробно расскажет тебе о сыне.
- С радостью. Мне это доставит большое удовольствие... Мартынка этими
днями жолнеры обнаружили в степи и привели его к моему отцу... Но Мартынко
обещал рассказать куда больше. Ведь так, Мартынко?
- Да, да... Сам расскажу. Но сначала расскажи, пан Стась, матушке о
Богдане.
- Я приехал в регимент к отцу без разрешения матери. И сколько хлопот
задал себе. Наверное, было бы еще больше, но на мое счастье в это время
прибыл из Сечи сотник регимента Станислав Мрозовицкий. Папа отправлял его
в Сечь вместе с Богданом. Мой друг, когда был в регименте, поведал моему
отцу о своем горе, просил у него совета и собирался вскоре вернуться
домой. Он здоров и региментару показался бардзо файным казаком, очаровал
старика. Вместе с паном сотником Богдан должен был разыскать отряд
подолянина Кривоноса, а попали они на днепровские острова, прямо к
кошевому, в Сечь.
- В Сечь!.. - ужаснулась Матрена.
- Но ведь это, как говорит пан Мрозовицкий, была всего лишь только
интересная прогулка. Богдан прекрасно чувствует себя, ездит на карем
турецком жеребце, а плененный им турок честно служит у него джурой. Они
часто беседуют на басурманском языке...
- Доброе сердце у моего ребенка... - всхлипнула Матрена.
- Не обижался на него и пан Мрозовицкий. Хотел бы братом назвать такого
богатыря. А у кошевого, запорожского полковника Олексы Нечая, Богдан
встретился с самим Петром Сагайдачным. Они впервые познакомились в
Терехтемирове, а в Сечи узнали друг друга, и, кажется, казацкий вожак
полюбил его. Он и пан Мрозовицкий были приглашены на ужин к пану Нечаю.
Пан Петр Сагайдачный пожелал сесть рядом с Богданом, долго беседовал с
ним. А Богдан наш так начитан, уж очень он утешил пана Конашевича латынью,
свободно разговаривая с ним больше на латинском, чем на родном языке. У
пана кошевого Нечая жена турчанка. Славная, говорит Мрозовицкий,
женщина... Уже двух сыновей родила кошевому. Старшему, Даньку, шестой
годок пошел. Богдан развлекал Данька, обучал его турецким словам, чтобы
мог с мамой на ее языке поговорить... Она-то, бедняга, боялась учить детей
своей родной речи. С мужем своим с трудом разговаривала, да и то больше
жестами. Как же она была рада поговорить с Богданом по-турецки. Лицо
сияло, глаза блестели...
- Да в уме ли он, так свободно держит себя с чужой женой? - ужаснулась
Матрена.
- Почтенная матушка, все складывалось на удивление хорошо. Сам пан
Олекса расцеловал Богдана за внимание к одинокой женщине, живущей среди
лесов и рек, матери двух любимых сыновей пана кошевого. Да я немного
уклонился... И пан Сагайдачный уговорил Богдана остаться в казацком войске
толмачом басурманского языка.
- И мальчик согласился?
- Погоди, Матрена, слушай. Мальчик у нас, дай бог ему здоровья, вон уже
сколько времени сидит в седле, чудесно чувствует себя в походной жизни.
Ведь ты сама же мечтала... - с оттенком упрека сказал Хмельницкий. - Поход
казаков, наверно, скоро закончится, наши уже отогнали неверных к Перекопу,
освободили из неволи тысячи христианского люда. Вот и я верю, как перед
собой вижу твою, Мартынко, маму, спасенную героями нашей земли! Вместе с
Богданом и пани Мелашка вернется домой...
Слушая мужа, Матрена набожно крестилась, произнося шепотом молитву.
- Ну вот вам и весь сказ, матушка, - закончил Стась Хмелевский, помогая
Мартынку подняться.
После обеда Мартынко рассказал о событиях, в которых ему пришлось
принять участие.
...Буланый конь его пролетал мимо стройных сосен, нырял в кустарники и
снова выскакивал на лесные поляны. Мартынко не сдерживал коня, а,
наоборот, еще сильнее подгонял ногами и поводьями...
Только когда совсем рассвело и туман повис над Днепром, он понемногу
придержал коня и прислушался к тому, что творится позади. Стрельба не
утихала, а, напротив, все сильнее разгоралась. Но чем дальше он уезжал,
тем звуки ее становились слабее, а потом и вовсе потерялись, хотя и
оставались в его возбужденном воображении.
Наконец буланый пошел шагом, нервно зафыркал и потянул поводья вниз.
Мартынко не противился: животное нуждалось в отдыхе. Выехав на песчаный
бугорок среди лесной поляны, остановил коня и обернулся, чтобы
прислушаться и посмотреть, что творится позади.
Вокруг, сколько можно окинуть взором, был густой лес. Над вершинами
деревьев время от времени быстро пролетали птицы, словно тоже в страхе
бежали от Посулья. Вдали, справа, поднималось облако тумана - там протекал
Днепр, сообразил Мартынко. В густых облаках тумана трудно было различить
широкие полосы дыма, поднимавшиеся над пожарищами.
Вдруг Он вздрогнул, потому что ему показалось, будто где-то в лесу
зафыркали лошади. Буланый мотнул головой, стал прядать мокрыми ушами, и
Мартынку пришлось натянуть поводья, чтобы не дать коню заржать, ибо в лесу
и впрямь было слышно фырканье лошадей.
"Татары? - мелькнула страшная мысль. Мальчик помчался с бугорка в чащу
леса. - Неужели татары напали на след?"
Стремительно погнал буланого в густые заросли кустарника, проскочил
заросший орешником неглубокий овраг и стал прислушиваться. На бугорке
лучше было слышно, что творилось вокруг, но, оказавшись в овраге, он
почувствовал себя точно в закрытом погребе. Можно было бы взобраться на
сосну, но боялся оставить коня одного. Мартынко отпустил поводья, чтобы
конь мог сорвать листочек или травинку, пожевать, только не заржал бы.
Но буланый снова приподнял голову, прижал одно ухо, а второе нацелил на
овраг. И не заржал, а лишь будто промычал радостно и устало. За это и был
наказан резким рывком поводьев.
Донесся еле слышный топот копыт, - может быть, приближалась погоня...
Мальчик теперь крепко держал поводья.
- Ванюшка-а! Упаду-у!.. - услышал вдруг Мартынко словно дуновение
ветерка в ветках и тут же пришпорил коня.
Буланый в несколько прыжков выскочил из оврага, едва не столкнувшись с
несущимися навстречу двумя испуганными всадниками. Кони от неожиданности
встали на дыбы, и оба мальчугана полетели на землю.
В этот момент Мартынко забыл об опасности. Соскочил с коня, бросил
поводья и кинулся спасать малышей. Первым он освободил от поводьев
толстяка Филонка. Мальчик обеими руками уцепился за Мартынка.
- Дядя жолнер бросил нас, подстегнул коней, а сам стал рубиться с
татарами. Тогда тетя Мелашка и мама Ванюшки бросились на помощь жолнеру, а
моя только успела крикнуть: "Гоните за Мартынком!" - соскочила с коня...
сама далась в руки татарам...
Ванюшка, падая с лошади на колючий куст, поцарапался и насилу
выкарабкался оттуда.
"Что же делать дальше? Захватчики не станут преследовать детей, и
поэтому можно считать себя в безопасности", - рассуждал Мартынко, утешая
перепуганных малышей.
Буланый подошел к коням, запутавшимся в поводьях...
А тут снова поднялась стрельба и словно кнутом подстегнула Мартынка.
- Хотя вы, хлопцы, и ушиблись, падая... Но мы должны бежать!..
Вначале он поймал коня Ванюшки, затем Филонка и усадил мальчуганов
верхом.
Сам же подвел буланого к откосу оврага и с него ловко вскочил в седло.
- Скачите за мной! - крикнул он и погнал коня.
Миновав высокую гору, беглецы оставили за собой лес, и им показалось,
будто они выбрались из глубокой пропасти. Перед ними расстилался широкий
степной простор. Остановились они у подножия горы, в кустарнике. Мартынко
отдал поводья буланого Ванюшке, а сам взобрался на дерево, чтобы осмотреть
местность. Погони не было видно, но дым пожарищ тучами стелился над лесом,
будто и его татары подожгли, разыскивая беглецов. Дальше на север
виднелось чудесное голубое небо. Бежать от пожарищ нужно именно туда, на
север, решил Мартынко. Перепуганные малыши, словно репейники, впились в
гривы коней. Только глазенки жадно следили за своим старшим братом, видя в
нем теперь сказочного богатыря-казака...
Вскоре наездников заметили казаки глубокого дозора, присланного из
Лубен старым князем Вишневецким. Казаки выскочили из засады и быстро
окружили их. Никто из казаков не сомневался, что это беглецы. Именно
они-то и были нужны дозору, чтобы подробно узнать, где захватчики, в каком
направлении двигаются и какова их численность.
Но какая досада: беглецы оказались детьми. Что узнаешь у них? Однако,
перебросившись словами с Мартынком, дозорные были приятно удивлены.
Разбитной паренек подробно, как взрослый, рассказал обо всем, что слышал и
видел прошедшей ночью. Только не назвал фамилии владельца хутора,
осужденного выписчика Джулая, сказал просто, что какой-то казачий сотник
отправил их на конях из окрестностей Веремеевки, когда там начинался бой с
захватчиками.
О матерях Мартынко тоже не сказал ни слова.
- В полдень, - продолжал Мартынко свой печальный рассказ, - дозорные
передали нас другим казакам. И только под вечер привезли нас, голодных и
утомленных от бешеной езды, в княжескую усадьбу. Хотя уже начинало
смеркаться, но сам Вишневецкий в сопровождении каких-то веселых паненок
вышел из покоев на широкое крыльцо. Он велел старшему казаку зайти в дом,
но вдруг, увидев моего коня, воскликнул: "О! Да ведь это превосходный
подарок маленькому Яреме!.." Женщины завизжали, захлопали в ладоши. "Не
мой, говорю, буланый, а чигиринского сотника, казак, мол, отбил его во
время баталии у турка и посадил меня с малышами на него, чтобы мы бежали,
- ведь таких, как мы, турки в ясырь берут..." Так попытался я было не
отдавать Богданова коня. Да куда там!.. Именины маленького княжича Яремы
отмечали... Князь велел отстегать меня и бросить в подземелье.
- Что он, с ума сошел, господи, матерь божья! Христианин ведь, говорят,
князь Вишневецкий, - воскликнула Матрена.
- Порой басурмане бывают лучше таких христиан, матушка. Так вот,
отстегали меня один раз за буланого, а потом еще много раз за то, что
хотел убежать на Путивль...
- И малышей тоже били? - спросил Стась Хмелевский.
- Их насильно, даже не накормив, не дав отдохнуть, усадили на какую-то
повозку, стоявшую во дворе, и отвезли в Мгар к монахам на воспитание, как
велел князь. Не спросили имени ни у ребят, ни у меня. Да мне и неохота
было бы признаваться. Ведь для турок я - только ясырь... А для
православного украинского князя - не только ясырь, но и сын осужденной
матери, преступник. Мне угрожала не только неволя, но и безжалостная
княжеская кара. Должен был молчать и молиться о побеге... Но, узнав, что
через Лубны проходит регимент пана Хмелевского, я упросил доброго слугу
отпустить меня на свидание с паном Стефаном, я знал его доброту.
Прикинулся родственником пана, заговорил по-польски... Пообещал слуге
прислать десять злотых от пана Стефана, даже поклялся на кресте...
- Где же ты, мое дитя, мог взять эти злотые? Ну и поверил тебе служка?
- Поверил, матушка, я уж так клялся ему, что поверил. Ночью вывел меня
за усадьбу князя, проводил до камышовых зарослей Суды и отпустил... Две
недели бродил я в степи по ту сторону реки, скрываясь от живых людей.
Питался козельцами, диким кислым терном, пока не напал на след регимента.
Ну, и десять злотых... Пан Стефан...
- Святой человек!
- Да, матушка. Пан Стефан среди наших шляхтичей как спасительный
островок среди бурных волн Днепра... И отцовское теплое слово, и
обхождение, - святой человек! Еще и десять злотых велел дать мне, вон они,
чтобы я сдержал свое слово перед слугой. А детей жалко...
- Монахи - люди святые...
Просторные, холмистые степи северного Крыма и до сих пор еще не
по-осеннему согревало солнце. Казацкие конные полки Якова Бородавки и
отряд Кривоноса настойчиво теснили к морю разгромленных крымчаков,
ногайцев и турок. Буджацкие ватаги еще крепко держали военный строй.
Отступая, они остервенело отбивались, защищая остатки ясыря и награбленное
добро, которое увозили впереди войска. Мухамед Гирей повернул в сторону
Козлова и Бахчисарая в надежде на помощь ханских войск и бахчисарайских
крепостей. Их преследовал жолнерский регимент полковника Хмелевского,
усиленный по приказу Сагайдачного пешим полком сечевиков во главе с
Михайлом Дорошенко.
За Перекопом следы потерялись, трудно было установить, в каком
направлении Мухамед Гирей отослал с турецкими отрядами главные трофеи и
отобранных невольников. Но казаки проведали, что сопровождает эти трофеи
преданный Мухамеду Гирею синопский воин Зобар Сохе.
Сагайдачный разгадал хитрый маневр Мухамеда. Распространяя слух, что
идет с главными силами буджацких и ногайских татар, хан секретно направил
две тысячи без малого лучших девушек и мальчиков в Кафу, под Защиту
крепости, охраняемой турками. Намереваясь таким маневром привлечь к себе
внимание войск Сагайдачного, Мухамед Гирей хотел спасти свою и султанскую
добычу в этом походе. К тому времени в Кафу должен был приплыть
стамбульский флот с пустыми галерами, охраняемый усиленным отрядом
морского паши. Ясырь будет спасен! Этим Мухамед Гирей задобрит Высокий
Порог и искупит свою вину за понесенное им поражение на Украине.
Но, разгадав маневр Мухамеда Гирея, Петр Сагайдачный направил против
него часть своих пеших казаков, запорожцев Михайла Дорошенко, поддержанных
прославленными конниками Стефана Хмелевского.
А отряд полковника Олексы Нечая, конница Якова Бородавки и особо
подвижной отряд Максима Кривоноса бросились вдогонку за турками,
угонявшими ясырь в Кафу. С Сагайдачным поддерживал постоянную связь и Яцко
Острянин, который с донскими казаками прорвался на левом фланге, стараясь
опередить отступавших к Кафе басурман.
Изнуренные невыносимой осенней духотой, полуголые казаки остановились
вместе с десятками пленных турок и татар возле уцелевшей татарской сакли
без окон и дверей. Есаул разрешил сойти с лошадей и размяться. Пленные в
тот же миг, словно подкошенные, повалились на землю и стали молиться. Их
одежда, босые ноги, усталые и грязные лица, а у многих еще и повязки на
руках, на головах, покрытые струпьями и забитые пылью раны
свидетельствовали об ужасном марше, совершенном ими не по собственной
воле.
- Молитесь, голомозые, молитесь, чтобы аллах потеснился немного в раю,
ибо пан Петр скоро и до рая доберется!.. - крикнул казак, ослабляя
подпруги в седле.
- Ну да, спешите, ха-ха-ха! - смеясь подхватил второй, по голой,
запыленной спине которого ручейками стекал пот.
- А райские гурии все равно в походе станут женами казаков, чертово
басурманское кодло. Молитесь...
В этих словах, сказанных будто в шутку, чувствовалось нетерпение:
поскорее бы кончить с этими несчастными, отправив их самым кратчайшим
путем "к Магомету в рай", чтобы скорее догнать свои сотни, которые ведут
бои уже возле самой Кафы, на широком побережье безграничного моря.
Из сакли вышла группа старшин и направилась к пленным. Петра
Сагайдачного легко было узнать по широкой бороде, хотя и у большинства
окружавших его старшин стали отрастать бороды.
Богдан Хмельницкий тоже был среди старшин, шел рядом с Сагайдачным. Во
всем его облике, в выражении глаз, возмужавшем, загорелом, покрытом пылью
лице и плавной походке чувствовалась независимость. В свите Сагайдачного
он был единственным человеком, который, разговаривая с пленными, выяснял
силу, направление пути и намерения отступающих, разузнавал о настроениях
татар и турок, о том, сколько еще осталось у них пленных и куда их
собираются отправлять. За несколько дней похода от Запорожья до Перекопа и
дальше в Крым Богдан не только свыкся со своими обязанностями переводчика
у Петра Сагайдачного, но и сам окончательно стал казаком. Ушло в прошлое
наивное юношеское, романтическое увлечение военным делом, саблей,
пистолем. Он был увлечен работой толмача, которая давала возможность
старшому казацких войск принимать те или иные решения, связанные с
преследованием отступающего врага.
О том, что во время допросов пленных Богдан старался напасть на след
любимой девушки, он не говорил Сагайдачному даже в самых душевных беседах.
Но Сагайдачный давно знал о его сердечных делах. Еще во время ужина у
кошевого ему рассказали, что юноша глубоко переживает не только разгром
ордынцами хутора казака Джулая, но и сердечную трагедию. И он уже
отчетливо представлял, как развертывались события в селе Веремеевке и
какую роль играл в этом коварный Зобар Сохе.
Сейчас Богдан вел непринужденный разговор с пленными, вызывая их на
откровенность, а Сагайдачный при этом внимательно прислушивался к
гортанному восточному говору, улавливая в рокочущем потоке слов имя Зобара
Сохе.
- Здесь пленные из разных отрядов крымских татар, уважаемый пан
старшой. Но есть и два турка, которые неохотно дают показания, - сказал
Богдан после первой беседы с пленными.
- Турок допросить отдельно, - приказал Сагайдачный. - А что говорят
крымчаки?
Богдан выслушал длинный рассказ пожилого татарина, задал ему несколько
вопросов и перевел:
- Пан старшой, вожаки двух больших отрядов крымчаков оставили свои
войска и убежали в Кафу. Татарин говорит еще о том, что им стало известно
о прибытии туда флота Искандер-паши. Они уверены, что вместе с ним прибыла
и султанская гвардия, которая, как они надеются, спасет их...
- Скажи им, дуракам, что полковник Жмайло потопил всю их султанскую
гвардию.
- Войска нашего полковника Жмайло потопили всю вашу султанскую гвардию!
- сказал Богдан татарину, вызвав этим сообщением переполох среди пленных.
- Вай, аллах всесильный... Значит, погибло Крымское ханство? - со
страхом спрашивал татарин.
Богдан перевел его вопрос старшому.
- Ханство не погибнет, скажи им, казаче, а погибнут глупые ханы,
которые не хотят приучать своих подданных к труду, посылают их грабить и
разорять соседние земли и уводить людей. Так и передай им, что казаки
заставят их работать на крымской земле, отобрав у них христианских
пленников. Спрашивай. Да не скупись на обещание казнить каждого, кто будет
лгать!
При упоминании имени Зобара Сохе оба турка насторожились. Один из них
даже не сдержался и ахнул. Богдан тоже не мог спокойно слышать это имя.
Он, казалось, даже побледнел, начиная этот тяжелый для него разговор. И
тут же посмотрел на ахнувшего турка. В отличие от татар, он даже в плену
не расставался со своей коричневой бархатной феской. Все другие пленные
были без головных уборов. К нему и подошел Богдан, в душе которого росло
чувство возмущения и гнева. Он даже схватился за саблю, висевшую на боку.
Турок попятился назад, увидев, как засверкали глаза у молодого казака,
который так искусно и спокойно разговаривал с татарами на турецком языке.
Он заметил, как казак сердито схватился за рукоятку сабли, и торопливо
снял перед ним феску.
Богдан вдруг остановился, улыбка вспыхнула на его дрожащих губах и тут
же потухла. Он вдруг вспомнил, как генерал иезуитской коллегии во Львове с
такой же улыбкой на лице допрашивал его и Стася о "бунте спудеев
коллегии". "Неужели и у меня в характере есть что-то иезуитское?" -
подумал Богдан. И снова улыбнулся, делая это уже сознательно, пусть даже
по-иезуитски, лишь бы вызвать на откровенность своего заклятого врага.
- Говори правду, аллагуакбар... бошка-паша подарит тебе жизнь, если ты
честно расскажешь, где сейчас находится Зобар Сохе и в какую сторону он
угнал ясырь? - сдерживая злость, спросил Богдан у турка.
Аскер поднял голову, пристально всматриваясь в глаза гяура, такие же
карие, как у него самого.
- Мусульман мы? [Ты мусульманин? (турецк.)] - спросил недоверчиво.
- Йук, ака. Ман... иезуитчи мугаллим вар... [Нет, брат. Я... иезуитский
учитель... (турецк.)] - неожиданно для себя ответил Богдан, не будучи
вполне уверенным, что правильно произносит эту фразу. Он сам удивился
своему ответу и теперь уже искренне засмеялся, даже турка развеселил.
- Иезуитский учитель? - переспросил турок, ударяя по колену грязной
феской, улыбаясь своими потрескавшимися губами.
- А что тут удивительного? Против грабежей и убийств, чинимых
мусульманскими разбойниками, поднялись все народы Европы, в том числе и
иезуиты.
- Ты был мусульманином? - снова спросил заинтересованный турок.
- Нет, нет. Но если я проживу сто лет, возможно, что и мусульманином
стану. Что, весело тебе? Ну вот что, веселиться будем тогда, когда я приму
закон Магомета... А сейчас рассказывай всю правду о Зобаре Сохе-бее. Где
он сейчас?
- Зобар Сохе - богатый бей из Синопа, откуда был родом и славный батыр
Ахмет-бей, - начал турок.
- Ну!
- А я родом из Трапезунда, но последнее время жил тоже в Синопе. У
Зобара Сохе там есть караван-сарай для продажи ясыря. А куда он сейчас
убежал, не знаю.
- Послушай-ка меня, правоверный! В единоборстве с вашим батырем
Ахмет-беем я зарубил его... Да, да, зарубил. И его буланый конь, брат
султанского коня, принадлежит мне как трофей. Теперь понял? - спросил
Богдан, сердито постукивая саблей в ножнах. - Видишь саблю? Собственной
рукой сниму твою голову и брошу волкам на съедение. Долго ли еще будешь
медлить с ответом? Рассказывай все, что знаешь, если тебе дорога жизнь!
Сам отвезу тебя в Синоп и передам в собственные руки жены или матери...
Будешь говорить правду?
- Скажу, бей-ака... - произнес турок, облизывая пересохшие губы, и
огляделся вокруг.
Пока Богдан переводил Сагайдачному свой разговор "начистоту" с турком,
казаки собрали пленных крымчаков и, не совсем вежливо подталкивая их,
повели за бугор. Куда повели и зачем, турку не было необходимости
расспрашивать. Ведь каждому турку известно, что казаки пленных не берут...
- Все скажу, иезуитский учитель, бей-ака, - отбрасывая в сторону феску,
произнес турок, когда Богдан снова обернулся к нему. - У Зобара Сохе нет
караван-сарая в Кафе и продавать свой ясырь он там не будет. Для отправки
ясыря, принадлежащего султану и лично Мухамеду Гирею, он намерен
использовать султанские галеры, на которых собирается отправить и свой
ясырь в Синоп... Добрый бей-ака! Я сказал чистую правду, потому что и сам
должен был ехать в Синоп на галерах Зобара Сохе со своими шестью пленными
гяурками.
- Сколько человек султанского ясыря собирается отправить в Синоп Зобар
Сохе? - перебил его Богдан.
- Восемнадцать десятков молодых, похожих на гурий девушек, четыре сотни
сильных гребцов для галер и девять сотен мальчиков для пополнения
султанских янычар. Все это калым султану. У Мухамеда Гирея нет мальчиков,
а лишь четыре десятка гребцов...
- Девушек?
- И молодых женщин... Сотни две наберется... - дрожащим голосом
произнес турок, видя, как наливается кровью лицо "иезуитского учителя".
В Турции он много наслышался о чудовищных пытках, применяемых
иезуитами, и теперь в страхе смотрел на багровевшее лицо Богдана, не
предвещавшее ему ничего хорошего.
- Зобар Сохе еще при подходе к Кафской крепости получил донесение о
том, что все пленные уже посажены на галеры, а гребцов-гяуров приковывают
к веслам...
- Когда это было? Сколько дней прошло с тех пор, как Зобар Сохе получил
это сообщение?
Турок задумался на какое-то мгновение.
- Два дня тому назад... - подсчитал пленный.
Богдан тут же передал Сагайдачному эту страшную весть. Только раз
Богдан прервал свой разговор со старшим, чтобы, взявшись за рукоятку
сабли, переспросить турка:
- А ты не лжешь?
- Аллагуакбар! Ложью за жизнь не платят... - ответил турок.
- Будешь жить! - Богдан снова обернулся к Сагайдачному: - Он сказал
правду, и я обещал ему жизнь, пан старшой...
- Хорошо. Жизнь басурман не нужна христианам. "Блажен, иже и ко врагу
своя, яко ближнему своему, имать жалость в сердце своем..." - говорил
Христос, прощая жестокость Понтийского Пилата...
И он повернулся к скале, откуда донесся голос джуры:
- Уважаемый пан старшой, от пана Жмайла с моря гонец...
- Кстати, зови...
От сакли навстречу Сагайдачному шел обозный и атаман передовых дозоров,
за которым выступал богатырского сложения казак в чем мать родила, но
подпоясанный бархатным поясом, длинные концы которого спускались впереди и
сзади, как передник. Он размашисто шагал, придерживая левой рукой саблю.
"Казак что надо", - подумал Сагайдачный, поворачиваясь к прибывшим, и
громко спросил:
- От наказного с вестями, пан казаче?
- Да... с галер, уважаемый пан старшой. Но... разрешите поведать вам,
пан Петр Конашевич, печаль души своей! - с горечью произнес казак,
откашливаясь.
- Печаль души?.. Так, может быть, позвать сюда отца Кондратия? Спаси,
господи, казацкую душу, рассказывай. Пан обозный сказал, что ты от Жмайла
гонцом.
- Так и есть... Да, я отпросился у пана Жмайла, потому что у меня
тяжелое горе... Разреши, пан старшой, кликнуть сюда одну женщину.
- Женщину? Пан казак с женщиной в походе? Да еще и в морском?
Свят-свят... - перекрестился Сагайдачный. А это значило, что старшой в
хорошем расположении духа и как христианин воспринимает эту "печаль души"
ближнего своего.
- Да не в походе, почтенный пан Петр, - сказал казак и оглянулся на
саклю.
- Веди, казаче, сюда женщину, но прежде скажи: где ты оставил пана
Жмайла с казаками и что с ними?
Сагайдачный махнул рукой обозному, а тот в свою очередь дал знак джуре,
который быстро повернулся и скрылся за саклей.
- Я казак Джулай Прокоп, из выписчиков, по злой воле, пана старосты
Вишневецкого, прошу... А... нас, казаков-гребцов, сняли с четырех челнов и
высадили на берег, поскольку вспыхнула повальная хвороба, - начал казак,
сдерживая волнение. - Вот мы и должны были от самого Козлова идти по
берегу, похоронить девять несчастных, умерших от горячки. Пан атаман на
канатах ведет наши челны, и если, бог даст, вымрут все заразившиеся
горячкой, снова разрешит сесть за весла.
- Вечная память умершим в походе от болезни! - снова перекрестился
Сагайдачный. - Вымерли все заразившиеся?
- Мы все уже третий день на ногах, почтенный пан старшой.
- А лихорадка не трясет вас?
- Нет, пан старшой. На берегу стояла нестерпимая жара, мы сбросили с
себя одежду, а вместе с ней избавились и от заразы.
- Да славится имя господне, еще денек - и на челны!.. Были у вас
морские сражения с неверными? - расспрашивал Сагайдачный.
- Под Козловом, с каким-то турецким пашой... Потопили две его галеры,
одну целой взяли, потому что неверные... со страха бросились в морские
волны. А вот вчера на нас, высаженных из-за болезни, - пропади она
пропадом! - напали вооруженные крымчаки, отступающие под напором войск
пана Дорошенко и польского полковника Стефана... Они угоняли пленных и
добычу в Кафу...
- Отбились?..
- А то как же, пан Петр!.. Да вот эти крутые горы, леса...
- Хвала всевышнему! Так что же с душой пана казака?.. - добродушно
начал старшой и умолк.
Из-за сакли показался джура, ведя под руку полуголую женщину, в одних
казацких шароварах. Крепко скрестив руки на груди, женщина взмахивала
головой, отбрасывая с глаз растрепанные, свалявшиеся русые волосы. Она уже
не плакала, но на обветренных щеках виднелись следы обильных слез. На
грязных плечах, на животе и руках проступали синие полосы от ударов нагаек
или от арканов.
Подойдя к Сагайдачному, женщина широко раскрытыми глазами посмотрела на
казаков и еще крепче прижала руки к груди. Джура отпустил ее локоть, и
женщина взглянула на него, с благодарностью кивнув головой. Петр
Сагайдачный тут же снял свой разукрашенный кожаный пояс и отдал его
Богдану, тоже приблизившемуся к полуголой женщине.
- На, сестра, одень! Благодарение богу, что жива еще осталась!.. - тихо
произнес Сагайдачный, снимая кунтуш и подавая женщине. Он даже отвернулся
из вежливости, чтобы не смущать одевавшуюся. - Кто она, пан Джулай? -
спросил, повышая голос, но пока не оборачиваясь.
- Пусть хранит вас матерь божья, пане, пане... - расплакалась женщина,
надев старшинский бархатный кунтуш. Теперь одной освободившейся рукой он
запахнула полы, а второй поправляла волосы.
Сагайдачный обернулся и, улыбаясь, добрым взглядом окинул женщину,
превратившуюся теперь в мужественного казака-атамана.
- Кто вы, прошу, пани? То, что вас освободили из неволи
христиане-казаки, спрашивать не стоит. И так ясно.
- Жена украинского полковника-кобзаря Карпа Богуна, прошу, пан
старшой... Да вот пускай пан Джулай расскажет вам... - Рыдание сдавило
горло, она не могла говорить.
Богдан подскочил к ней и остановился. Как во сне, перед глазами всплыла
высокая молодая женщина с младенцем на руках. Казаки вели ее под руки к
челну на Тясьмине... А где-то был ее муж, слепой кобзарь, освобожденный из
подземелья... Как сон... Тяжек путь человека к своему, даже маленькому,
счастью. Карпо погиб, о судьбе сына ничего она не знает, да еще и самой
пришлось не раз умыться слезами на крымской земле...
Сагайдачный не противился, когда Богдан молча опоясывал его. Он даже
слегка поворачивался, помогая окружить поясом свою могучую фигуру.
Сагайдачный отказался от кунтуша, который предлагал ему обозный, и остался
в белой, из турецкого шелка сорочке. Сам взял из рук джуры пистоль и сунул
его за пояс.
Эта встреча будто сковала уста Богдана. В его голове роились тревожные
мысли о Мелашке, Мартынке. Да разве может он думать о своем горе, когда
бедная женщина утратила мужа, ребенка...
- Говори, казаче, чего же ты умолк? - обратился Сагайдачный к Джулаю,
который поддерживал за локоть Лукию Богун.
- О том, что мне было известно, пан Петр, все сказал. Мужа пани Лукии
убили у нее на глазах...
Богдан не сдержался и перебил Джулая:
- Веремеевчане похоронили покойника?
- Да, уважаемый пан писарь, - ответил Джулай, приняв молодого казака за
писаря Сагайдачного. - Ордынцы сняли голову полковнику, ибо он даже
незрячим мужественно защищался, сбросил татарина с коня и схватил его за
горло. Неверный так и подох, задушенный мертвыми руками полковника.
- А дети? Где Ванюшка, Мартынко?.. - снова поторопился Богдан.
Ему ответила жена Богуна:
- Когда нас, женщин, уже некому было защищать, потому что жолнер погиб
в бою и Федора зарубили, мы уже ничего не ведали, ничего не знали.
Басурмане на лошадях погнались за детьми в лес... Наверное, нагнали
Ванюшку, Филонка и Мартынка. Пани Пушкариха...
- Она была с Мартынком, его мать, пани Мелашка? Она тоже?..
- Нет, казаче, пани Мелашку, как и меня и Марину пана Джулая,
захватчики стащили арканами с воза. А за Сулой присоединили к другим
пленникам. Потом... в степях этот проклятый Мухамед Гирей забрал Марину
себе в ясырь, разлучил нас. Пани Мелашка и я пытались не давать ее, но...
Пушкариху избили плетьми, и ее чуть живую забрал себе в ясырь Зобар Сохе,
а меня... Мухамед Гирей взял вместо пани Джулаевой и отдал кому-то из
своих... Вот таким образом я и попала к моему спасителю пану Прокопу...
Наступила тишина. Только всхлипывания заплаканной женщины больно разили
сердца растроганных казаков. Но Лукия подняла голову, мужественно
выпрямилась и продолжала дальше:
- Пани Мелашку так и гнали всю дорогу привязанной на аркане, и уже за
Перекопом нас разлучили с ней...
- Неужели пани Джулаева погибла? - спросил Сагайдачный, видя, как
переживает казак. Не дождавшись ответа, снял шапку и перекрестился, как на
похоронах.
- И не спрашивайте, люди добрые! Раздели всех нас, женщин, отбирая из
молодых ясырь для кого-то... Марина стала кусаться, когда ее уводил
какой-то баша или бей. Тогда началось что-то страшное. Бросились мы, нагие
женщины, спасать от бесчестия нашу Марину... Двоих из нас эти звери
зарубили. Мой палач обвязал меня арканом и потащил за конем, чуть было
богу душу не отдала. А что с Мариной, не ведаю. Тот баша, которому она
досталась, пошел вместе с проклятым Зобаром сопровождать султанский ясырь
в Кафу...
Умолкла Лукия Богун, смахивая с лица тихие и оттого еще более горькие
слезы. Оглядевшись, присела на камень.
- Пан обозный! Снять одежду со всех басурманских женщин аула и самую
лучшую отдать пани полковнице. Джура! Снять с этих... - грозно показал он
на пленных, которых недавно допрашивал Богдан, - поставить их перед
раздетыми жителями аула. Пускай пан Богдан расскажет людям об этом
страшном злодеянии и... безжалостно казнить их на глазах всего аула...
Пани полковницу отвезти на хутор... с паном Джулаем...
- Да я еще способен владеть саблей, имею пистоль, уважаемый пан
старшой. Дозволь утопить печаль души моей в нашем суде над басурманами. Я
найду этого презренного башу...
- У пана Джулая, да простит меня пан старшой, единственный сын.
Потерять сына и жену, когда его рука еще крепко держит саблю...
- Хорошо, согласен, пани полковница, - успокоил Сагайдачный жену
Богуна. - Пана Джулая на первой же чайке пошлю в погоню за проклятым
Зобаром. И да благословит господь наш всемилостивый эту месть христиан.
Живыми или мертвыми, но мы вернем наших людей из хищных когтей Зобара!
- Но ведь я обещал турку жизнь... - начал было Богдан.
- Турка мы возьмем с собой, как проводника к морю. Подарим ему жизнь за
жизнь наших несчастных людей. Во имя отца, и сына, и святого духа...
Аминь.
- Аминь! - разнеслось вокруг.
Мусий Горленко охотно поехал с посольством на Самборщину еще и потому,
что ему впервые в жизни предстояло побывать в польском селе, где он имел
возможность поговорить не только со шляхтой, а с такими же простыми
людьми, как и сам, как жители села Веремеевки и всей Украины, от имени
которых он везет торжественную грамоту с соболезнованием и благодарностью
родителям, воспитавшим сына-героя!
Во Львове Мусий разыскал каменотеса Бронека, о котором наслышался от
Богдана. Старый каменотес плакал как ребенок, узнав о трагической гибели
его побратима Карпа Богуна. Он на целые сутки задержал Горленко с людьми у
себя, устроив что-то наподобие панихиды по своему другу. А потом, не долго
думая, собрался и вместе с посольством отправился в Чарнец к родителям
погибшего жолнера. Ведь он и сам был родом из Самборщины.
Поскольку в селе сейчас была страдная пора, он предложил явиться к
родителям жолнера в воскресенье, после богослужения в костеле, когда все
крестьяне обычно бывают дома.
Село Чарнец находилось недалеко от Хенчина, на лесистом берегу Вислы. У
реки, на ее крутом берегу, раскинулась роскошная усадьба с дворцом
шляхтича Криштофа Чарнецкого, владельца села и всех его жителей -
крестьян-хлебопашцев. Около сотни хижин стояло вдоль дороги, которая шла
от Хенчина к Висле и на Самбор. Как и в Веремеевке, усадьбы были огорожены
плетнями из хвороста, а халупы покрыты соломой. На высоких сараях свили
свои гнезда аисты, во дворах разгуливали индейки, куры, а на улицах в
лужах барахтались поросята...
- Будто в свои Прилуки приехал, - делился своими впечатлениями Мусий
Горленко, поглядывая на свинцовые тучи, которые, так же как и над
Прилуками, поднимались из-за леса, предвещая осеннюю грозу.
Бронек сам взялся найти семью погибшего жолнера и подготовить достойную
встречу украинским посланникам. Надо было спешить, так как на улице
появились панские надсмотрщики, тоже поглядывавшие на грозовые тучи.
Крестьян могли выгнать в поле на работу.
В центре села, на повороте дороги стояла такая же убогая, как многие
другие, изба Ержи Стриевича, отца погибшего под Веремеевкой жолнера.
Дворовой собаки у Ержи не было. Наверное, он не боялся воров, потому что
нечем поживиться в убогом чистеньком дворе.
На стук по местному обычаю палкой о ворота вышел сам хозяин, пожилой
усатый мужчина. На нем была белая полотняная вышитая сорочка, спереди
вздувшаяся пузырем, и такие же штаны из сурового полотна. Мужчина немного
прихрамывал на левую ногу. Выйдя из избы, он приложил руку к глазам и
посмотрел на ворота, где стоял Бронек, освещенный лучами полуденного
солнца.
Следом за хозяином выбежал малыш лет четырех-пяти. Он остановился на
миг на пороге, а затем, босой, бросился догонять старика.
- Дзядек, дзядек, гляди, он жовнежи [дедушка, дедушка, гляди, вон
жолнеры (польск.)] ожидают пана вуйка! - кричал хлопчик, обгоняя деда.
Хозяин и впрямь вначале не заметил, что в стороне под тыном стояло еще
пять человек, среди которых было два жолнера. Подходя к воротам, он
увидел, что и у остальных из-под кунтушей торчали сабли. Он даже
остановился. Но Бронек вежливо спросил старика:
- Прошу пана, не вы ли будете Ержи Стриевич?
- Да, прошу пана, я владелец этой усадьбы. Прозываюсь Стриевичем, -
ответил хозяин, приближаясь к тыну.
- Вот эти панове казаки и жолнеры с Украины пришли к вам с добрым
словом и тяжелой вестью, пан Ержи, - снова обратился к старику Бронек,
сняв с головы поярковую шляпу, которой было уже столько лет, что и не
счесть.
Крестьянин только поклонился, гостеприимно приглашая всех во двор. Он
дрожащими руками снимал кольцо с ворот, чтобы открыть их и впустить
гостей. "Доброе слово и тяжелая весть", - сказали они, ранив сердце
старика, почувствовавшего, что это за весть. Ведь в семье знали о том, что
их сын Збышко вместе с региментом ушел на Украину, на которую второй раз в
этом году нападают кровожадные татары и турки.
Казаки и жолнеры, проходя в ворота, почтительно снимали шапки. Из избы
вышли три женщины: лет двадцати девушка, за юбку которой уцепился мальчик,
убежавший от ворот. За ней - старая, седовласая женщина, босая, с мозолями
и струпьями на ногах, которые красноречивее слов говорили о том, какую
тяжелую жизнь она прожила. Самой последней появилась молодица с ребенком
на руках, видимо наскоро набросив на голову платочек. Выйдя из избы, она
вытащила ручонки ребенка из своей пазухи и привычным движением прикрыла
грудь.
"Ну точно так, как и у нас", - подумал Мусий Горленко и сразу понял,
что эту молодицу с ребенком следовало бы отослать обратно в дом и сначала
поговорить с родителями о гибели их сына. Но отослать Ядю из-под кудрявой
груши не удалось. Только Ержи попытался это сделать, послушавшись совета
казака Мусия, как Ядвига решительно взмахнула головой.
- Я хочу услышать правду о моем малжонке, проше... - сказала она, еще
крепче прижимая ребенка к груди и грустно посмотрев на мальчика, стоявшего
возле девушки.
Прибывшие поняли, что молодуха чувствует, какая печальная, жестокая
правда ждет ее. Присев на бревно рядом со свекровью, она передала ей
ребенка и зарыдала.
А Бронек начал читать написанную Богданом грамоту, в которой выражалось
соболезнование родителям и благодарность за сына, героя жолнера.
Если бы надсмотрщики вельможи Чарнецкого не явились в деревню, чтобы
выгнать крестьян в поле спасать от ливня урожай, наверное, они бы и не
увидели казаков и жолнеров во дворе Стриевича. Но еще до того, как рыдания
Ядвиги огласили улицу, к дому Ержи стали сходиться соседи. А когда в его
дворе заплакали женщины, туда направились и стар и млад.
В саду, под грушей, казаки и жолнеры рассказывали людям, зачем они сюда
приехали, сколько горя причинили басурмане, напавшие на Украину. Их слова
передавались из уст в уста, и во дворе, заполненном людьми, поднялся шум,
прорезываемый громкими душераздирающими причитаниями женщин.
А тучи все больше и больше затягивали небо. Панские надсмотрщики с
тревогой ожидали ливня. Они, непристойно бранясь, поторапливали крестьян
выходить на работу в поле. Их окрики и ругань возмущали крестьян...
Одного особенно бесновавшегося надсмотрщика разгневанные крестьяне
выгнали со двора. Вдогонку ему неслось:
- Да бей их, дьяволов, сволочей!..
И началась настоящая потасовка. Четверых лановых просто выгнали со
двора, а одного взяли за руки и за ноги, раскачали и перебросили через тын
на улицу. Потерпевший упал на сухую землю, к своему счастью, на
четвереньки, как кот, и тут же вскочил на ноги, взывая о помощи.
В это время мимо проезжал отряд гусар Самойла Лаща, сопровождавший
Станислава Конецпольского, ехавшего в Варшаву. Поручик прибыл в имение
Чарнецкого еще вчера, заночевал у него и только сейчас выехал со двора.
Его люди, да и он сам не в меру выпили. Но дело было не столько в вине,
сколько в горячей, несдержанной натуре Лаща, который, услышав слово
"рокош", не задумываясь, выхватил саблю и погнал своего коня по улице. Он
чуть было не сбил с ног прихрамывающего ланового. К несчастью, рядом с
Лащом скакали с поднятыми вверх саблями и четверо из девяти сыновей
Чарнецкого. Средний из сыновей, восемнадцатилетний Павел, увидев своего
ланового в таком жалком состоянии, не задумываясь, направил своего коня на
тын Стриевича и повалил его. Следом за Павлом, с оголенной саблей в руке,
поскакал самый младший из присутствующих здесь сыновей Чарнецкого, Стефан,
спудей львовской иезуитской коллегии. Слова "рокош", "ребелия" действовали
на него как набатный звон, сзывающий на пожар. А зная, что позади него
едет опытный воин, командир вооруженного отряда Самойло Лащ, спудей
стремглав перескочил на коне через поваленный тын и врезался в толпу
крестьян. Он сбил с ног двух женщин и одного мужчину, которого намеревался
еще и саблей ударить, но не дотянулся до него, от удара копытом лошади в
спину тот повалился на землю.
Поднялось что-то невероятное. Раздались крики, призывы о помощи.
"Спасите!" - прозвучало как боевой клич. Народный гнев, накопленный за
многие годы шляхетских притеснений, вспыхнул как пламя. Кто-то из крестьян
вытащил из тына кол и сбил с седла опрометчивого паныча Стефана. На лету
его подхватили десятки рук и, должно быть, разорвали бы на части, если бы
не властный окрик Мусия:
- Стойте! Отобрать оружие, коня...
Это был приказ старшого. На коне сбитого на землю паныча уже сидел один
из жолнеров, приехавших с посольством, а его саблей размахивал кто-то из
соседей Ержи Стриевича...
В эту минуту и пошел дождь. Сперва он, будто предупреждая, побрызгал, а
потом полил как из ведра. Вытесненные со двора сыновья Чарнецкого оставили
своего младшего брата и поскакали обратно, к имению. Самойло Лащ выстроил
десяток вооруженных всадников и двинулся в атаку на "ребелизантов". Он
заметил среди защищавшихся крестьян троих украинских казаков и, не
понимая, как они попали сюда, в такую даль, велел прежде всего поймать их.
Крестьяне считали своим долгом защищать гостей, приехавших к ним с
такой благородной целью с Днепра. Женщины с криком убегали и прятались за
избы, а мужчины, защищая гостей, медленно отступали через двор хозяина к
лесу, начинавшемуся за лугом. В неравной схватке крестьян с вооруженными
всадниками пришлось принимать участие и Горленко с казаками и жолнерами.
Когда же к гусарам Лаща присоединились около десятка гусар Конецпольского,
приведенных Павлом Чарнецким, Мусий Горленко взял на себя командование
обороной.
Под проливным дождем крестьяне постепенно отходили к лесу. У
большинства из них, кроме кола или, в лучшем случае, вил и топора, другого
оружия не было. Поэтому Горленко попросил людей бежать побыстрее к лесу, а
сам со своими боевыми товарищами стал оказывать вооруженное сопротивление
нападающим. Надо было задержать гусар, не допустить их к безоружным
крестьянам.
Почти у самой опушки леса раздался первый выстрел.
- Ох! - крикнул Бронек, шедший с крестьянами, и упал на землю,
пронзенный пулей.
В руках у Лаща дымился пистоль.
Крестьяне подняли убитого львовского каменотеса и понесли его в лес, а
Мусий Горленко разрешил своему жолнеру выстрелить в гусара, прикрывавшего
собой своего безрассудного командира Самойла Лаща.
Ливень будто набросил завесу на отступающих крестьян. Углубляясь в чащу
леса, куда всадникам пробраться было трудно, они услышали еще несколько
выстрелов.
Черное море было спокойным. Зато бушевал пожар в крепости и
караван-сарае. Здесь обычно продавали невольников, которых турки и татары
пригоняли с Украины.
Огонь пожирал все, что могло гореть в караван-сарае, и с треском
перебрасывался на город, где раздавались вопли побежденных и возгласы
победителей-казаков.
На пологом берегу, около длинных казачьих челнов, спущенных на воду,
неистовствовал людской ураган. Небольшие группы казаков с трудом
пробивались через толпу к челнам, охраняемым запорожцами. Сюда грузили
сумки с продуктами, кожаные мешки с порохом, тяжелые узлы с пулями, бочки
и связанные снопы из куги, чтобы удержаться на поверхности моря, если
вдруг волны поглотят суденышко.
Из пылающего города все еще доносились воинственные крики, выстрелы и
отчаянные женские вопли. Однако здесь, на берегу, разгоряченных боем
казаков становилось все больше и больше. Стоявшие у каждого челна
сторожевые окликали товарищей, помогая им побыстрее найти свои суденышки.
Сквозь возбужденную людскую массу пробивался Петр Сагайдачный, окруженный
старшинами и джурами. Озабоченный и гневный атаман отрывисто отвечал на
вопросы и отдавал короткие приказания. Сейчас трудно было отличить старшин
от казаков, потому что все они, за исключением священника Кондратия, были
оголены до пояса. Следом за Сагайдачным шел и Богдан, с тревогой
посматривая на гладкую, спокойную поверхность бескрайнего моря,
освещенного багряными лучами солнца. Он, в отличие от других казаков, еще
ни разу не снимал своего кунтуша, который уже был разорван в нескольких
местах и из малинового превратился в серый.
От большой чайки к Сагайдачному подбежал казак.
- Я тут, пан старшой, и чайка находится вот здесь, - воскликнул он.
Сагайдачный подошел к чайке, осмотрел груз, укрепленные кугой борта,
мачту, осмоленную доверху, тридцать пар новеньких весел в уключинах и
спокойно произнес:
- Добро! - И обернулся к старшинам, сопровождавшим его: - Ну что же,
панове, поклонимся земле, с молитвой на устах и с верой господней в
сердцах будем садиться в чайки. Благослови, отче Кондратий, да помолимся,
панове казаки...
- О ниспослании побед во брани, о чести и славе веры Христовой господу
богу помолимся... - начал батюшка, благословляя крестом казаков. - Господи
боже, благослови и на пути во брани сей, тобой единым освященной мести во
имя спасения православного люда... Да святится имя твое во царствии твоем,
и да снидеши во славе всевышней своя силы и мудрости на пути справедливого
казацкого похода. Свои силы и мудрости во благо победы подаждь грешному
рабу твоему Петру...
Сагайдачный снял шапку и стал молиться, обратив лицо к багровому
солнцу, которое поднималось над поверхностью спокойного моря, словно
выплывая из прибрежных туманов далеких кавказских берегов.
- Рабам твоим... - подхватила многотысячная масса казаков молитву.
Когда батюшка умолк и, словно пистоль, сунул за пояс свой крест,
Сагайдачный вытащил кожаный кошелек и достал оттуда золотой червонец.
- На счастье, чтобы с победой в добром здравии с молитвой возвратиться
на эту землю, господи боже, благослови! - произнес он и, размахнувшись,
бросил золотой в морские волны.
Монета, вертясь и поблескивая на солнце, шлепнулась в воду и пошла на
дно. Старшины и казаки поддержали этот освященный многими морскими
походами обычай. Большие и маленькие серебряные и медные монеты, поднимая
брызги серебристых капель, погружались в море. Каждый, кто бросил монету,
искренне верил, что море во время похода не причинит ему зла, не обидит. У
кого же не было монеты - бросали то, что было в руках. Хотя бы камешек,
валявшийся под ногами.
Богдан вытащил из кармана кунтуша серебряный крестик, подаренный ему
Христиной при прощании, и с глубоким волнением бросил его на дно морское,
будто спрятал там память о своей первой святой любви.
Петр Конашевич поставил ногу на сходни, положенные на борт чайки. Но он
не поднялся по ним, а стоял и внимательно прислушивался, о чем говорят
казаки, ловил каждое нужное ему слово. Он посмотрел в ту сторону, откуда
доносился голос атамана Жмайла, наказного атамана казацкого флота,
которому он поручил преследовать турок.
- Прошу, пан Петр! - кричал Жмайло, пробиваясь сквозь толпу. - Тут
оказия одна...
- Какая еще оказия, господь с тобой, Нестор? К счастью, мы уже одарили
море деньгами. Вели, атаман, садиться на челны. Нехорошая примета, когда
тебя останавливают перед отплытием.
- Да тут... люди из польской Самборщины хотят примкнуть к нам, просят
взять в морской поход, - сообщил Жмайло, вытирая шапкой пот, стекавший по
голой груди.
- Кто такие? Из полка Хмелевского, что ли? - переспросил, успокаиваясь,
Сагайдачный.
И увидел, как, опережая наказного, сквозь толпу пробивались более
десятка казаков, жолнеров и крестьян, вооруженных саблями и пистолями. Но
Богдан вдруг бросился им навстречу, радостно воскликнув:
- Пан Мусий? - И, словно сожалея о том, что бросил в море талисман
любви, резко обернулся и посмотрел на тихо плещущиеся волны.
Мусий Горленко принес с собою прошлое...
А тот, полуголый, изнемогающий от крымской жары, бросился к Богдану,
обнял его по-отцовски сильными руками, похлопал по спине и, отстранив от
себя, сказал:
- В одной чайке поплывем... - И вместе с поляками направился прямо с
Сагайдачному.
Старшой, продолжая стоять все в той же позе, поставив одну ногу на
ступеньку, ждал их. Горленко, опередив наказного, на ходу учтиво
поклонился Сагайдачному.
- Боже, да какой же тут поляк из Самборщины, ежели это казак атамана
Кривоноса? - удивленно произнес Сагайдачный.
Однако на расстоянии нескольких шагов от Горленко остановилась и группа
настоящих польских крестьян - "хлопов", одетых кто во что горазд. На них
были и польские кунтуши, и подольские свитки, казацкие жупаны, и даже
летние татарские чапаны. Но у каждого из них на боку висела сабля,
приклепленная к поясу или просто привязанная к скрученному платку, у
каждого имелся пистоль, добытый в сражении с турками и татарами при
разгроме казаками Кафы.
- Вот это, прошу, пан старшой, польские братья, крестьяне, убежавшие от
шляхтича Чарнецкого из Самборщины... - начал Горленко.
- Одного, прошу пана, считать из Перемышлянского староства, - перебил
высокий жилистый поляк, низко, но с достоинством кланявшийся Сагайдачному.
- Да, да, прошу. Восемь польских хлопов из Чарнеца и один из Перемышля.
Он помог нам переправиться через Сан у Перемышля. И тоже не вернулся к
своему шляхтичу, потому что проклятые надсмотрщики гнались за нами до
самого Днестра. А эти семь крестьян защищали нас в Чарнеце, когда охрана
пана Лаща убила старого Львовского каменотеса Бронека...
- Боже мой! - ужаснулся Богдан. - Побратима покойного Богуна?.. - У
него от волнения закружилась голова.
Каким образом этот старый, мудрый каменотес угодил под пулю пана Лаща
где-то на Самборщине? Он вспомнил также и о том, как советовал Горленко
как-нибудь заглянуть во Львов к старику и побеседовать с умным
человеком...
- Будут хорошими гребцами, отыскивая свое счастье. Все они здоровые
хлопцы, - услышал Богдан, как Горленко уговаривал Сагайдачного. - Все село
поднялось против Чарнецких и Лаща, уважаемый пан старшой. Вот эти восемь
человек взяли всю вину на себя и вместе с нами пошли на Сечь. Не погибать
же, в самом деле, всем крестьянам села от карающей руки шляхты...
- Но ведь они поляки, - не скрывая своего недовольства, произнес
старшой. - У них есть свой польский регимент, и пусть "ищут счастье" у
пана Хмелевского. Что скажет об этом гетман Жолкевский, как расценит
король мою защиту польских бунтовщиков? Нет, не возьму!
- Но, прошу пана старшого!.. - воскликнул Мусий.
Оглянувшись, он встретился взглядом с Богданом и стал еще настойчивее
упрашивать Сагайдачного.
- И не просите, пан Мусий. Ведь вы хорошо знаете, что я сам являюсь
слугой Короны, что поставил старшим над казаками меня король. Что скажут
паны сенаторы о таком старшом? Слава богу, у нас достаточно своих
украинских казаков... Не возьму! - и поднялся по лестнице на чайку.
Богдан побагровел. Он растерянно посмотрел на Горленко, и тот не мог не
заметить глубокого возмущения юноши, его недовольства поведением старшого.
Наказной атаман Нестор Жмайло понял все и посочувствовал юноше. Он так же,
как и все казаки, полюбил всем сердцем Богдана...
- Я беру их на свой челн, как наказной, пан старшой!.. - крикнул
Жмайло.
Сагайдачный оглянулся, но ничего не сказал. Непокорность Жмайла для
него не была новостью. Даже еще не будучи наказным, он, как и Бородавка,
часто действовал наперекор воле старшого. А в морском походе - он атаман.
Стоит ли ссориться перед так хорошо начинающимся походом? Сагайдачный
словно забыл о том, что сейчас произошло, взошел на чайку, направился к
рулю.
- Я прошу пана наказного взять и меня с собой, - обратился Богдан к
Жмайлу, чувствуя, что возмущение все еще будто когтями сдавливает ему
горло. - Это мои друзья, пан Нестор, хорошие, сильные гребцы. Пан Джулай и
турок, которому я спас жизнь, тоже со мной.
- Я буду грести в паре с турком, пан Нестор, - подтвердил Джулай.
- Добро. Пан Джулай, сажайте гребцов за весла в моем челне... По
че-елна-ам! - крикнул Жмайло, приступая к обязанностям наказного атамана в
морском походе.
Заскрипели весла в уключинах восьмидесяти двух челнов. Чайка Жмайла
первая оттолкнулась от песчаной косы и закачалась на волнах.
- Ну, с богом! - перекрестился Жмайло, берясь за кормовое весло,
осторожно, словно пробуя, удержит ли в руках. - Давай, пан Джулай!
- Аг-гей, ра-аз! Аг-гей, два-а! Выше весла, три-и! Ударили, ра-аз! -
нараспев выкрикивал Джулай в такт взмахам весел.
Его напарником был турок. Он внимательно следил за Джулаем и старался
не отставать от него, сильно налегая на весло, поднимая его вверх, а затем
погружая в пенящиеся волны. Шесть десятков пар мышц мощно напрягались,
тридцать пар весел разрезали поверхность моря, и чайка наказного
оторвалась от берега. За ней устремилась чайка Петра Сагайдачного,
который, так же как и Жмайло, сидел на корме за рулем. На время морского
похода, от одного берега до другого, он передал руководство Жмайлу,
который, после старика Бурлая, считался у запорожцев самым опытным
мореплавателем.
- Ге-ей, ра-аз! - доносилось с других челнов.
Богдан сидел на снопах куги около Мусия Горленко и с восхищением следил
за тем, как пожилой казак с молитвенной серьезностью ритмично взмахивал
большим веслом. Напарником Мусия был крепкий перемышлянец. Четыре пары
поляков, напрягаясь всем телом, при каждом взмахе весел кланялись, как на
молитве.
А Богдан сидел и переводил взгляд с одной пары на другую. Настроение...
а что настроение! В голове промелькнула песнь матери и вдруг четко
зазвучала в такт со взмахами весел:
О-орлы проли-и-тають
На сынее морэ та за чорни хвыли,
Гэ-эй, гэй, пыльным о-оком грають...
Вместе с берегом отдалялось, точно погружалось в море за кормою челна,
страшное зарево пожарищ Кафы. Черный дым, клубясь, словно зловещая туча,
огромной, тяжелой глыбой нависал над сожженным городом. А где-то в
необозримой дали - Крым, Украина, Днепр и Тясьмин...
Вокруг бескрайнее морское приволье, казаки в походе уже потеряли счет
дням и ночам. "Да, и раздолье же!" - со вздохом восклицали гребцы, сидя за
веслами. Поход по морю будто и не поход, а отчаянный прыжок в небытие. Что
это за дело для казака, когда вместо седла, вместо матери-земли под
ногами, под тобой колышется бездна, а вместо поводьев - в руках тяжелое,
точно заведенное в определенном ритме весло. И волны, грозные волны, одна
за другой налетают на челн, того и жди перевернут его вверх дном...
Сидишь, как в детской колыбели, не поход, а игра на нервах - жить или не
жить. Машешь себе веслом, не считая верст. Разве что гребни волн
подсчитываешь, пока не надоест, да голову забиваешь мыслями о том, какая
смерть лучше. На колу, по панской милости, или в бою, истекая кровью на
вытоптанной траве, ловя последним жадным вздохом желанный аромат родной
полыни. А... может, лучше захлебнуться в морской пучине? И даже ворон не
справит над тобой тризны, напрасно будет кружить в небе в ожидании твоего
последнего вздоха.
И действительно, это был не поход, а благородный, святой порыв
разгневанного сердца, смертельная погоня за презренным обидчиком! Не
раскаяние охватывало душу, а злость и жажда святой мести!
Ночью гребцы отдыхали по очереди, а днем сидели за веслами, только
порой кто-нибудь люльку набьет, высечет огонь кресалом да закурит.
Большинство же с ногтя нюхали тертый табак. Порой на мачту поднимали
парус, который распускали несколько казаков, упираясь ногами в дно чайки.
Тогда северный ветер подхватывал суденышко и, готовый приподнять его
вверх, нес в неизвестность по бурным волнам. Вокруг бушевала стихия.
В челнах все больше молчали, а если и говорили, то шепотом, - так уж
испокон веков повелось на море разговаривать вполголоса, хотя вокруг -
сколько можно окинуть взором - ни одного чужого человека. Да и стоит ли
говорить, когда и так все ясно. Теперь надо как можно скорее настичь врага
и покарать на его же земле, освободить несчастных пленников, тех из них,
которые доживут до этого дня. Время от времени казаки с разных челнов
перекликались друг с другом, чтобы не отрываться от головного, на котором
атаман-мореход держал нужное направление, ориентируясь по солнцу или по
звездам.
Гребцы, борясь с волнами, долго не могли понять, куда они катят свои
стремительные белые гребни. Челн то возносился на гребнях, то снова падал.
Звездное небо мелькало перед глазами, колыхалось, словно парус. А
шестьдесят весел разрезали пенистые круги, шестьдесят пар бицепсов
напрягались, словно собираясь вывернуть морскую бездну, как соломату [род
кушанья (укр.)] в казане.
Перед рассветом черное, безоблачное небо обычно заволакивалось легким
туманом. А челны ночью и днем с одинаковой скоростью, с напряженным
упорством пронизывали волны острыми носами, обдавая брызгами отважных
гребцов.
Богдан был не у дел и чувствовал себя неловко. Он деревянным ковшом
старательно выплескивал воду за борт или брался за тяжелое весло
отдыхающего гребца. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь, но ведь разговор
у него мог быть один - о своем сердечном горе. А гребцы хотя и сочувствуют
ему, но... у каждого из них свои собственные переживания и тревога за долю
всей страны! Да и что скажешь им? Что и сам не веришь в спасение
украденной турками девушки, и потому отдал ненасытному морю серебряный
крестик, согретый теплом ее груди...
В пути молодой человек несколько раз подсаживался к турку, когда сосед
поляк толкал того сзади в спину, напоминая, что пришла очередь и ему
отдохнуть, как и всем. Богдан терпеливо пережидал, пока пленник молился
своему аллаху, потом расспрашивал его про Синоп, "мединет юльушшак" -
город любви. Турок неохотно отвечал на вопросы, касающиеся мусульман, хотя
хорошо понимал, что этот молодой гяур-"иезуит" не желает ему зла.
- У Баяр-ака в Синопе есть жена, дети? - расспрашивал Богдан, стараясь
вызвать турка на откровенный разговор.
Поначалу тот только кивал головой - отрицательно или утвердительно. Но
Богдан умел своей добротой подкупить пленника, и тот порой увлекался так,
что забывал об осторожности и о том, что разговаривает с "гяуром". Богдан
узнал, что в Трапезунде брат жены Баяра ведет небольшое хозяйство,
составлявшее ее приданое. А двое его маленьких сыновей и жена со своей
младшей сестрой Мугаррам живут в своем домике в Синопе. Баяр мечтал, что
после этого похода на Украину по-настоящему разбогатеет. Он собирался
продать брату жены ее приданое, а сам уже присмотрел себе возле Синопа
виноградник под горой, за которой должен был отдать четверых крепких
молодых пленников; он надеялся их привезти из похода. Баяр собирался
выращивать виноград и табак для продажи в Стамбуле на французском рынке,
что не только принесло бы ему большой доход, но и позволило бы занять
заметное положение при дворе султана Селима. Баяр даже признался, что
собирался взять себе вторую жену. Зобар Сохе обещал отдать ему свою дочь.
Богдан также выяснил из разговора с Баяром, что, возвратившись из
похода, турки в течение трех дней держат пленников на галерах, чтобы
обезопасить себя от эпидемии, которую могут занести гяуры. На галерах
остается только по нескольку аскеров. Дети находятся под присмотром
старших, прикованные гребцы - под наблюдением женщин и девушек. С берега
стража следит за галерами, чтобы пленники не бросались в море с
отчаяния...
- А сестра жены Баяра-ака, наверное, и есть красавица из "мединет
юльушшак"? - допытывался Богдан. На море пленный турок невольно стал более
искренним, и его разговоры о ясыре, как о своей собственности, порой
приводили Богдана в бешенство. Поэтому, чтобы досадить турку, он
расспрашивал его о женщинах, зная, что именно этим больно заденет
мусульманина, напоминая ему, что он и сам теперь тоже пленный,
невольник...
Турок "Баярка" - как называли его в челне - бесился, слушая эти слова,
но, спасая свою жизнь, угодливо отвечал "иезуиту"-казаку:
- Мугаррам кизкардеш [сестра (турецк.)] уже третий год считается
невестой стамбульского купца, ей шестнадцать лет, и она учится в школе.
Она принесет сестре богатый калым, потому что у нее нет родителей...
Когда Богдан рассказал о своем разговоре с турком Джулаю, тот вскипел:
- Я ему отвешу и отмеряю калым. Мою Марину убили, голомозые дьяволы!
Вместо Марины заберу тую Магдалину-Мугаррам: так и скажи проклятому. Да я
и сам ему скажу, ведь отец мой выкрест, он учил меня и своему языку.
Заберу и жену его, а детей, как тарань, вывешу на виноградных лозах... Так
и скажи. Сожгу, зарою, все уничтожу! - горячился Джулай, подыскивая в
памяти турецкие слова, чтобы самому высказать турку свое горе и гнев.
Своими угрозами Джулай так напугал басурмана, что тот сидел некоторое
время ни живой ни мертвый, опустив глаза, а потом схватился за весло. Еще
в первые дни плена на крымской земле он в каждой молитве прощался с
жизнью, со страхом ждал пыток, будучи уверенным, что казаки расквитаются с
мусульманами, попомнят им зверское обращение с ясырем и спокойное
уничтожение всего живого, что для них не представляло ценности или что в
спешке нельзя было взять с собой. Баяр даже сам вздрагивал-при мысли о
виденном. И налегал на весла, чтобы забыть о том, как ужасно расправлялись
с гяурами в селах и на хуторах. Он греб, опустив голову. Ведь вполне
возможно, что этот парень, "иезуитский учитель", по глазам читает мысли.
О, эти потерявшие рассудок матери, что с отрубленными руками и рассеченной
головой бросались спасать своих детей... они стоят перед глазами Баяра, о
них напоминают ему разъяренные казаки.
Каждую минуту можно было ожидать мести страшной, мучительной казни.
Баяр был уверен, что его напарник-казак, прежде чем забрать Мугаррам,
повесит его сыновей, выпустит кишки самому Баяру, порубит его на части и
отдаст тело правоверного мусульманина на съедение псам. Только вот в этом
молодом, таком необычном казаке, прекрасно знающем язык и обычаи
правоверных, только в нем - спасение и надежда на жизнь. Он мог бы давно,
когда, задумавшись, сидел и смотрел на морские волны, придумать для Баяра
самую жестокую пытку. Ведь не раз он неожиданно отрывал печальный взгляд
от поверхности моря и, резко обернувшись, пристально смотрел на турка,
душа которого от его взгляда уходила в пятки. Стоило бы ему разрешить
любому из гребцов, только разрешить... и Баяр мгновенно оказался бы на дне
моря... А он спокойно разговаривает с ним, даже подбадривает его. Разве
станешь таить от него свои мысли?..
Баяр догадывался, что и его напарник-гребец тоже понимает язык
правоверных, не зря же он так внимательно прислушивается к разговору. Да и
откуда у него такое имя: Джеджалик Джулай, ведь у него на шее висит
гяурский крестик... Наверное, этот Джеджалик еще там, на крымской земле,
не пожалел бы пули, мстя за смерть жены, если бы не молодой иезуит-бей. И
в то же самое время Баяр постепенно привыкал к Джулаю, невольно
привязывался к нему. Порой ему даже хотелось посочувствовать Джулаю,
наблюдая, как он, переживая свое горе, налегает на весла. А что поделаешь,
казак, может, и не понимает, что Украина испокон веков существует для
того, чтобы растить ясырь для правоверных...
Джулай вдруг поднялся и крикнул атаману Жмайлу:
- Агов, пан атамане, вон там вдали слева вижу зарево!..
Турок даже съежился, ожидая удара веслом по голове, - так внезапно
раздался этот крик как раз в то время, когда он думал о Джулае.
- А спроси-ка, Богдан, у турка. То ли месяц, будто княжич, всходит на
рассвете, то ли и впрямь зарево пожарищ? - крикнул Жмайло, который
управлял чайкой, разрезавшей бурные волны. Его слова заглушил шум волн,
бьющих об осмоленные доски челна.
Богдан показал турку на зарево, и тот сразу же бросил весло, Вскочил на
ноги и в ужасе закричал:
- Горит Трапезунд! Ай-вай, Трапезунд...
А Жмайло уже услышал, как о дно чайки ударилась галька, отбрасываемая
от берега волной.
- Внимание! Следи, Джулай, за берегом! - крикнул он, крепко держа руль.
Волна чуть было не сбила с ног Джулая, он вынужден был ухватиться за
Баяра.
- Берег? Твой басурманский берег! Следи, шайтан тебе брат, а то сброшу
долой!.. - с трудом подбирая слова, крикнул Джулай своему напарнику.
Теперь уже не было нужды расспрашивать у врага. Ясно можно было
различить горный кряж, уходящий куда-то вправо.
- В тумане горы, берег!.. - воскликнул Джулай.
- Синоп! Мединет юльушшак! - исступленно закричал Баяр, вцепившись в
весло.
Челн снова бросило словно в пропасть. Вокруг бурлили волны... В
предрассветной мгле горы вынырнули совсем неожиданно, будто даже нависли
грозной глыбой над отчаянными мореплавателями.
- Поднять весла! - приказал Жмайло, решивший остановить флотилию.
Эхом разнеслось в туманном мраке - от челна к челну передавали наказ
атамана. Чайки останавливали свой бег, качаясь на воде. А волны, будто
тоже исполняя команду наказного, неистово рванулись вперед, подняв адский
гул, самый страшный за все время путешествия от Кафы.
Мимо челна Жмайло проскочила с лежавшими вдоль бортов веслами чайка
Сагайдачного.
- Что говорит турок, пан наказной? - донесся сквозь шум волн голос
старшого.
- Слева горит Трапезунд, пан Петр. Пан Яцко Острянин с флотом сивоусого
Бурлая уже наводит там порядок. А впереди нас горный мыс басурманской
страны, за ним, говорит турок, прячется город красавиц... - хрипло
выкрикнул Жмайло.
- Пану наказному с десятком челнов оставаться на море! А я с остальными
казаками заскочу в город. Пленников, наверно, еще не увели далеко от моря.
Никакой пощады басурманам, чтобы и потомкам заказали ходить на
православные земли! Пана Богдана с пленником, Нестор, пришли ко мне.
Чайки бросало из стороны в сторону, несло к крутому берегу.
Богдан стоял, упершись ногами в дно челна, чтобы не упасть от сильных
толчков. Он с волнением всматривался в почти дикий, скалистый берег,
вырисовывавшийся в тумане, прислушивался к возбужденным человеческим
голосам, передававшим наказы... В душе молодого, вспыльчивого Богдана
зародилось чувство неприязни к Сагайдачному. Но он старался подавить его,
- ведь впереди вражеский берег, где в страшной неволе томятся православные
люди. Вот против кого нужно направить свой юношеский порыв. Рядом с
Богданом сидел пленный и, но шевелясь, ждал наказа. Он не знал, как
поступят с ним дальше.
- Ну, Баяр-ака, теперь ты дома, пошли, - произнес Богдан, не
оглядываясь на турка.
Челн наскочил на камень и резко остановился. Но сейчас не хотелось
расставаться с морем. Ведь на нем остаются челны родной страны. А этот
скалистый берег... "Что он принесет мне?" Казаки соскакивали с челнов,
подтягивали их к берегу. Турок сидел, будто и не слышал Богдановых слов.
Но когда Богдан выбрался на берег, он вскочил, догнал его и, прикоснувшись
к его плечу, дрожащим голосом произнес:
- Но казаки убьют меня на берегу.
- Да, могут убить. Но ведь это же твоя земля, Баяр-ака! Можешь остаться
со мной, как велел старшой. Если знаешь, где перепрятывается сейчас ясырь,
веди туда, казаки отблагодарят тебя за это, - говорил Богдан, не будучи
уверенным, что казаки и впрямь оставят пленника живым: такое в походе
случается редко.
- Все равно убьют, да... Ясырь должен оставаться на берегу три дня,
чтобы не занести гяурскую эпидемию. Потом Зобар Сохе переоденет султанских
гяурок, привезет гаремного муллу, в синопском караван-сарае они должны
стать мусульманками... - дрожащим голосом рассказывал турок.
- Поведешь? - спросил Богдан, поднимаясь на холм.
- В караван-сарай? Но ведь пленные еще на галерах, в порту.
В эту минуту Богдан в толпе казаков, выходящих на берег, неожиданно
заметил войскового есаула, которого не видел ни разу после встречи в Сечи
- ни в походе, ни в Крыму. Остановив его, он передал свой разговор с
турком, но когда тот начал собирать казаков, не пошел за ним. Свое
недовольство поведением Сагайдачного в Кафе, при встрече с польскими
повстанцами, Богдан перенес и на есаула. А это оскорбление до сих пор жгло
его молодое сердце, не давало ему покоя.
Берег все больше заполнялся казаками. Могучее дыхание многих сотен
людей наполняло юную душу Богдана невыразимым чувством бодрости. И в то же
время почему-то болезненно сжималось сердце. Не от усталости, поднимаясь
на гористый берег, его соотечественники так дышат, а от ненависти и жажды
мести. Это сильное чувство передалось и ему... Странно! Где-то здесь в
порту, на галерах, истекают, наверное, кровью несчастные пленники, братья
и сестры. В благородном стремлении догнать галеры-темницы и спасти бедных
людей затрачено столько тревожных дней и недоспано столько ночей. А когда
их спасение стало реальной возможностью, спасители будто забыли про них,
думают только о мести, только о мести!
Богдан посмотрел на турка. Баяр хорошо понимал настроение казаков,
ступивших на его родную землю... На взгорье раздавались выкрики воинов,
собиравшихся в курени и сотни. Чувствовалось, что каждый из двух тысяч
казаков, выходя на этот молчаливый, окутанный предрассветной мглой берег,
знал: после трехмесячного похода главное сражение произойдет именно здесь.
И каждый вспоминал излюбленное казацкое изречение - "пан или пропал!".
По приказу старшого возле каждой чайки осталось по одному, по два
казака. Они силились выровнять челны в одну линию. А остальные,
вооруженные мечом и духом мести, двинулись на скалы и крутые холмы.
Крылатые слова - "пан или пропал" - подгоняли и сдерживали, бросали то в
жар, то в холод. Впереди, не отрываясь от Богдана, карабкался турок - он
вел отряд по косогору к дороге. В голове у него все смешалось, словно
туман окутал ее. Никто не вел его на аркане, как поступали обычно с
пленными турки. Он может идти по этому косогору и в самом деле привести
казаков в город, лежавший вот здесь, за горой. Баяр может повернуть и в
противоположную сторону, направиться туда, где пылает Трапезунд.
Но не повернул. А ведь на окраине города, пусть и далеко от морского
берега, стоит его усадьба... Там спокойно спят двое его сыновей, там его
жена и Мугаррам. Казаки беспрепятственно вступают в город, ибо нападения
казаков с моря никто не ожидает. В городе даже охраны не было на такой
случай. Баяр помнит, с какой злостью рвались казаки в море, и сейчас, при
мысли об этом, его бросает в жар.
- Хороший иезуит-ака! Я заработал жизнь, ведь так? А сохраню ли я ее в
родном городе? К берегу моря, где на галерах находятся пленные, нужно
поворачивать направо. А Синоп, вот он, впереди... Моя же усадьба там... -
сказал Баяр и показал рукой влево.
- Наслаждайся жизнью, Баяр-ака! Можешь идти направо или бежать
изменнически, предупредить аскеров крепости. Поступай сам как знаешь,
выбирай добро или зло.
Богдан остановился и посмотрел на притаившийся в предрассветной мгле
сонный город. Остановился и турок, ибо к Богдану подошел бородатый паша,
как Баяр называл Сагайдачного.
Тот тяжело дышал, но не оттого, что поднимался на крутую гору. Он
чувствовал, как нарастает в предрассветной тишине страшная волна, которая
сейчас зальет кровью сонный город красавиц. Они спят, прекрасные дочери
Магомета, и не им оказывать сопротивление их гневу и оружию. Не им, но
именно их кровь прольется в это утро...
- Пану Богдану лучше было бы остаться с челнами, - будто между прочим
посоветовал старшой. - В городе, в отчаянном бою, наша месть обнимается со
смертью. Что говорит турок?
- Я отпускаю его, как обещал. Где-то неподалеку его усадьба, двое
детей...
- Хорошо, отпускай... Только если на самом деле решил подарить ему
жизнь, было бы лучше оставить его при себе. Да покуда он еще и нужен...
Турок станет первой жертвой мести, а он мог бы пригодиться как доломан.
Что говорит басурман?
- Он говорит, пан старшой, что пленные на галерах в порту...
- Ат дябел, не о пленных, о войсках спрашиваю!
- Город, войска? Они вон, за бугром... - объяснил удивленный Богдан,
поняв, что не о несчастных пленниках сейчас думают казаки.
А старшой ведь тоже казак и в этот дальний путь отправлялся как
мститель! К огорчению, почувствовал, что и сам готов был повременить со
встречей в порту с невольниками, - другое желание было сильнее.
Сагайдачный меж тем окинул взглядом Богдана и турка, словно что-то
припоминая, и крикнул одному из казаков:
- Эй, пане казаче! Побудь-ка с басурманом, побереги его, пока пройдут
казаки. Чтобы не тронул его какой-нибудь... За жизнь турка пан казак
отвечает головой: это наш проводник. За его услугу казакам наш пан
Хмельницкий обещал ему жизнь, понял? Скажи: так велел старшой войска. А
потом отпустишь его на все четыре стороны. И спеши на галеры, там будем
освобождать из неволи наших людей!
Богдан наскоро перевел турку приказание старшого и побежал догонять
людей, двинувшихся к галерам.
Высокое, гористое побережье и прижавшийся к нему, стелющийся слоями
туман, казалось, задерживали наступление утра. Оно пришло как-то
неожиданно, будто призванное сильным голосом суфи с высокого минарета, что
стоял в центре города:
- Ашгаду анна, ла илага иллалаагу ва Магоммадан расул иллаги... [Верю,
что нет бога, кроме бога, Магомет есть пророк его... (турецк.)]
Суфи торжественно выкрикивал утренний азан, сзывая правоверных на
первую молитву после сна.
И эти выкрики суфи будто послужили сигналом: возле турецких галер, в
порту, раздался первый выстрел. Бой с турками начался одновременно на всем
берегу. Казаки налетели внезапно, и никому не было пощады. Неожиданное
появление казаков в Синопе нагнало такой страх на аскеров, что Многие из
них бросались с галер прямо в море.
Затихли призывы, несшиеся уже со всех минаретов города. Суфи с ужасом
увидели, как меж глиняными и каменными дувалами запылали жилища, арбы,
связки табачного листа. Поднялась стрельба и возле крепости. С воплем
отчаяния просыпался "город возлюбленных", тут было не до молитв. Начинался
казацкий суд - беспощадный, жестокий. А справедливый ли - это установит
история, вместившая столько кровавых стычек племен, рас, классов и
народов...
Услышав зычный голос суфи, прорезавший предрассветную тишину над
притихшим городом, Богдан остановился. Но неожиданный выстрел в порту
подстегнул его, и он побежал следом за остальными казаками, скользя ногами
по прибрежной гальке. Всматривался в молочный туман и видел вдали
раскачивающиеся на волнах высокие турецкие галеры. Море перед утренним
пробуждением еще продолжало тяжело дышать, то поднимая, то опуская свою
могучую грудь.
Сходней у галер не было. Но вокруг них стояли маленькие челны, с них-то
казаки и взбирались на галеры. Там сидели в неволе несчастные пленники,
ожидая своей горькой участи. Охваченный нервным возбуждением, Богдан
стремился к этим горемыкам, запертым в галерных отсеках, а сердце его
замирало от неуверенности и душевной тревоги. Со всех сторон бежали
казаки, доносились крики и выстрелы. Перед взором Богдана вырастала,
словно рождаясь из молочных облаков тумана, огромнейшая галера с
отверстиями-окнами, из которых свисали тяжелые весла, беспомощно опущенные
в воду. Большой дощатый помост казался крышкой огромного гроба с
невольниками. По черным бортам, скользя и срываясь, карабкались казаки.
Раздобыв где-то лестницы, они торопливо устанавливали их на неустойчивых
небольших челнах. Хотя опора была очень шаткой и лестницы порой
соскальзывали в море, казаки, поддерживая друг друга, взбирались по ним.
Богдан не помнит, как попал на галеру и он, но короткий бой с аскерами
на ее палубе врезался ему в память. Около десятка аскеров метались с
одного конца судна на другой, отрубая руки первым смельчакам, хватавшимся
за борт. Однако некоторым казакам посчастливилось взобраться на галеру и в
бесстрашном, горячем бою показать свое превосходство. Богдану тоже
пришлось вступить в схватку. Он заметил, как один из аскеров отступал,
отбиваясь саблей от полуголого великана казака, нагонявшего на него страх
одним только своим видом. Но казак был ранен, в боку у него торчала
стрела, причинявшая ему нестерпимую боль. Надвигаясь на турка, он
размахивал саблей, которую держал левой рукой, а правой придерживал
стрелу, чтобы она не раскачивалась. На помощь аскеру бежали еще двое его
товарищей, и Богдан поспешил преградить им путь. Нужно было во что бы то
ни стало задержать их, покуда аскер, отступающий от казака со стрелой в
боку, не окажется за бортом.
Нападение Богдана было неожиданным для турок, спешивших на выручку
своему товарищу, из рассеченной руки которого уже выпала сабля. Ударом
сабли молодой Хмельницкий отрезвил бежавшего впереди. Но второй с разбегу
налетел на Богдана и сбил его с ног. Падая, казак невольно схватился рукой
за саблю раненого турка и почувствовал острую боль. А ему надо было
защищаться от врага, уже замахнувшегося кривой, как полумесяц, саблей. Но,
искусный фехтовальщик, Богдан молниеносно выбил ее из рук врага, а
подбежавший казак рассек могучим ударом бритую голову.
- Держись, казаче! - крикнул он Богдану, к которому подскочили
несколько казаков и подняли на ноги. Кто-то оторвал кусок тряпки и
заботливо перевязал раненую руку Богдана. После немногих минут боя на этой
самой большой в порту галере не осталось ни единого турка.
В широкое отверстие люка один за другим уже поднимались
гребцы-невольники - истощенные, оборванные. За ними с жалобными
причитаниями, напоминавшими стоны животных, с трудом карабкались на палубу
галеры измученные голые женщины и девушки. Турки, оберегая свой ясырь от
эпидемий, сожгли и выбросили в море их одежду, и теперь, отбросив
естественную стыдливость, обливаясь слезами радости, они простирали руки к
своим освободителям.
- Касатики, родненькие, братцы! - причитала девушка с распущенными
волосами, первой показавшаяся в люке.
Казаки подхватили ее под руки и вынесли на палубу, нагую, в синяках, со
следами от арканов и плетей, но счастливую. Она еще не понимала толком,
что произошло. Как и все остальные, она слышала только шум боя да отборную
ругань, от которой в другой обстановке пришла бы в ужас, а здесь... Эти
слова, произнесенные на родном языке, ласкали слух, как нежный голос
матери.
Следом за русской, одна за другой, выходили на палубу женщины и
девушки. Никто из них не думал о своей наготе. Да и сами казаки в эту
торжественную и в то же время страшную минуту вряд ли замечали, как
выглядели женщины и девушки. Иные, сомлев от радости, бросались в объятия
своих освободителей. Русская девушка, увидев окровавленную и кое-как
обмотанную тряпкой руку Богдана, бросилась к нему. Видно было, что она
хотела бы рукавом своей сорочки перевязать рану его, но на бедняжке не
было никакой одежды. Смутясь, она, однако, стянула порезанную руку Богдана
оторванным куском его же собственной сорочки.
Из-за высоких, вклинившихся далеко в море гор, покрытых шевелящимися
под ветром кустарниками, поднималось солнце, преодолевая утренний туман.
Однако черные тучи дыма, освещенные снизу заревом пожарищ, не пропускали
солнечные лучи. Легкий ветерок, дувший с моря, казалось, ласкал их, не
имея сил отогнать за горы.
В городе раздавались редкие выстрелы из крепостных пушек, человеческие
вопли, отчаянный рев неисчислимого количества ишаков. Обезумевшие животные
дико носились по пожарищу, сбивая с ног людей, иногда и сами разбивались о
каменные стены, замертво падали на землю...
Богдан, с перевязанной рукой, вместе с другими казаками спешил к
крепости. Им стало известно, что всех султанских невольниц отправили туда
в карантин. Но войска, засевшие в крепости, оказывали упорное
сопротивление. Еще когда Богдан был на галере, получен наказ Сагайдачного:
всем вооруженным казакам идти на штурм крепости, а отряду Жмайла охранять
челны.
Богдан выбрался на берег и теперь спешил следом за казаками к крепости,
пробираясь по узеньким, охваченным пламенем улицам и стараясь не попасть в
огонь. О том, что турки могут устроить засаду, он даже не думал: население
города было слишком ошеломлено неожиданным нападением казаков с моря. На
улицах, среди пожарищ и развалин, лежали трупы турок, преимущественно
женщин, которые не могли, как их мужья, оставить свои жилища, спасаясь от
казаков.
И вот на одной из таких горящих улиц Хмельницкого окликнул Джулай.
- Богдан! - донеслось сквозь треск и гул пожара.
Молодой человек оглянулся, а потом повернул обратно, навстречу
догонявшему его Джулаю.
- Пани Мелашка! Там, в лагере, чуть живой нашли пани Мелашку.
Прикованной к веслу везли ее, проклятые... Вначале она и гребла наравне с
мужчинами, пока совсем выбилась из сил, упала... Она послала меня за
тобой...
У Богдана болезненно сжалось сердце. С разбегу он наскочил на труп
молодой турчанки и не обошел его, как это обычно делают из уважения к
покойнику, а на мгновение задержал на нем свою йогу и с ненавистью
отбросил его в кусты. Пылающая улица указывала путь к морю - казаки,
направлявшиеся к крепости, поджигали жилища горожан.
Богдан что есть мочи бежал в порт, где с галер все еще продолжали
сводить на берег больных, завшивевших пленников: детей, девушек, женщин и
раскованных гребцов. Их тут же одевали в первую попавшуюся под руки
турецкую одежду.
На широкой портовой площади сидели, лежали, а то и стояли пленники,
преимущественно девушки; Богдан остановился и стал искать глазами дорогого
ему человека, вторую мать.
- Она там! - крикнул бежавший позади Джулай.
Мелашка, постаревшая и измученная, сидела, заплетая свои седые волосы.
Не то казацкий кунтуш, не то турецкий чапан был наброшен на ее тощее,
изможденное тело. Богдан подбежал к ней и головой упал прямо в колени,
даже испугав бедняжку.
- Родная моя матушка, матушка наша многострадальная! - шептал Богдан,
обнимая худую, как лунь седую женщину в шелковом одеянии.
- Богдан, мой хлопчик! - зарыдала Мелашка, но тут же и умолкла.
К площади по горной улице бежала большая толпа турок. Их вопли были так
ужасны, что все находившиеся на площади будто онемели.
И вдруг послышались радостные возгласы. Какого-то казака схватил в свои
объятия турок, расцеловался с ним, как с братом, передал его товарищу, сам
бросился обниматься с другими казаками.
Творилось что-то непостижимое. Сотни людей, одетых в турецкую одежду,
обросших бородами, целовали казаков, хватали на руки спасенных детей.
Через минуту все стало ясно. На портовую площадь явились невольники -
украинцы, русские, даже несколько венгров и итальянцев. Все они уже
несколько лет работали на виноградниках и табачных плантациях у богатых
синопских турок. Большинство из них много лет тому назад были проданы на
рынке в Кафе или привезены сюда с балканских, александрийских и других
невольничьих рынков.
Но самым замечательным во всем этом было то, что армию невольников
привел в порт турок Баяр. Словно одержимый, суетился он между ними,
показывая свою преданность, стараясь заслужить их расположение. Это он
поднял их на виноградниках, в жалких жилищах, на плантациях, всячески
стараясь предупредить разгром и резню в той части предместий города, где
жила его семья. Страшный пожар, выстрелы, неумолкающие вопли умирающих
заставляли Баяра спешить, и он, торопливо собрав сотни невольников, привел
их на берег моря. Он знал, что, только освободив как можно больше
невольников, сумеет повлиять на казаков, смягчить гневное сердце мстителей
и приостановить ужасное несчастье, свалившееся на жителей города.
В районе крепости выстрелы утихли. Только вопли уничтожаемых защитников
и взрывы пороховых погребов потрясали землю. По охваченным пламенем улицам
казаки группами возвращались в порт.
Богдан вместе со всеми наблюдал трогательную встречу невольников с
казаками - их спасителями. Когда же на площадь из пылающего города стали
возвращаться разъяренные, подогреваемые жаждой мести казаки, юношу
охватила тревога. В облике большинства этих родных и близких ему людей
чувствовалось что-то звериное.
Среди окровавленных, испачканных грязью и глиной казаков он с трудом
узнал Джулая. Его лицо было также искажено ненавистью и гневом, как и у
других казаков.
Он тащил за черные, блестящие волосы, заплетенные в тоненькие косички,
молодую, пятнадцати-семнадцатилетнюю турчанку. Девушка не сопротивлялась,
а покорно шла за ним, боясь причинить себе боль. Из рваного халата
временами выскальзывала маленькая грудь, и девушка торопливо прикрывала ее
своими лохмотьями.
Богдан с ужасом заметил, что такая добыча не у одного Джулая. Обходя
толпу казаков, двое джур Сагайдачного за руки вели к челну старшин такую
же молодую турчанку, приглянувшуюся самому казацкому атаману. Джуры
многозначительно улыбались идущим навстречу казакам, давая понять, что
любовь Конашевича к Евиным дочерям оправдывает их усердие и услужливость.
Окинув взглядом победителей-казаков, Богдан увидел, что все они тащили не
только груды ценностей, скрыни с реалами, с арабскими цехинами и ковры, но
и девушек, среди которых были голые, без чадры, в нарушение извечного
обычая мусульман.
У юноши больно сжалось сердце, и он забыл о тех ужасах, которые видел,
спасая вместе с этими казаками своих соотечественников, в частности детей
и молодых украинских девушек, перенесших значительно большие
надругательства, чем эти турчанки...
Но он не забыл, что здесь действует неумолимый закон войны и мести.
Джулай был лишь частицей той силы, что вызвала и этот пожар, и
безжалостные убийства... такой же частицей был и сам Богдан, когда в
охваченном пламенем переулке равнодушно отбросил ногой труп женщины...
События продолжали развиваться с ошеломляющей быстротой. Вскоре после
появления несчастных невольниц вдруг со стороны моря донеслись залпы
салюта, а потом оглушительный крик сотен людей. В первый момент трудно
было предположить, что это происходит еще одна радостная встреча.
Флотилия атамана Бурлая, покончив с Трапезундом, прибыла на помощь
казакам, осаждавшим Синоп.
И снова берег. Казаки бросались друг другу в объятия, а освобожденные
пленники плакали от радости. Тысячи вооруженных, ликующих, возбужденных
победой людей обнимались, приветствовали небо восклицаниями и выстрелами.
Всеобщий подъем словно течение реки, увлек и Богдана. Многие казаки
помнили его еще по Терехтемирову, а за время похода, на Перекоп и к Кафе
молодого толмача Конашевича узнали почти все казаки. И поэтому не было
ничего удивительного в том, что он переходил из одних объятий в другие, да
и сам обнимал и целовал всех подряд.
- О, Богдан! - услышал он и не помня себя крепко обнял заросшего мягкой
бородой, безгранично родного Ивана Сулиму.
- Ванюша!.. Сулима! - радостно восклицал Богдан, не сдерживая слез.
На турецкой земле, под лучами палящего солнца казаки упивались
неслыханной и желанной победой, о которой мечтали они еще в ковыльных
степях Украины.
- А я, братец Ванюша... Или ты уже, наверное, знаешь о моем горе? -
спросил Богдан, как-то сразу став грустным.
- Да, слышал, - ответил Сулима, соображая, с чего начать рассказ. - Не
повезло нам. Как жаль, что тогда ты не поехал с нами в дальний дозор. Ах,
как жаль...
- Да ведь не мог я. Должен был торопиться...
- Как раз об этом я и говорю, Богдан. Тебе, вижу, никто еще не
рассказал.
- О чем? - перебил его встревоженный Богдан.
- Не знает! - Иван крепко прижал к себе Богдана. - Селима мы поймали...
- А Христина?
- Давай отойдем немного в сторону, там поговорим. - Сулима совсем тихо
произнес: - Врать или сказать правду?..
- Ты шепчешь что-то или я совсем оглох? - спросил Богдан, тряся Сулиму
за плечи.
- Шепчу, себя убеждаю... Знаешь... - Сулима посмотрел на толпу. -
Знаешь, Богдан, в дозоре мы перехватили отряд Селима...
Заметив, как побледнел Богдан, Сулима скороговоркой рассказал ему о бое
с отрядом Селима и о взятии его в плен.
- Только когда я рассказывал об этом старосте, то умышленно кое-что
приврал. Староста поинтересовался, что произошло с послушницей, но я
заметил, что и этот проклятый шпион тоже покосился на меня, надеясь узнать
что-нибудь о своей пленнице...
- Ну-ну... - поторапливал Богдан, пристально глядя в глаза Сулимы.
- Я сказал, что она схватила за горло татарина, которому Селим передал
ее, и в Днепре... наверное, утонула вместе с ним.
- А на самом деле?
- На самом деле... Не мог же я порадовать этого мерзавца тем, что
татарину удалось убежать вместе с Христиной.
- Убежать? Вместе с Христиной?
- Убежал, проклятый... Они боролись в Днепре, потом он, уцепившись за
коня, выбрался на берег, вытащил бедную дивчину, связал ей руки и положил
на седло.
- Ах-ах!.. Почему я не поехал с тобой? - простонал Богдан.
- Селима зарубили польские жолнеры - Тарас видел собственными глазами.
Они обманули поручика Конецпольского, что не нашли турка, а сами...
расправились с ним.
- Погоди! Так, значит, Христину увез Мухамед Гирей. Пан Хмелевский мог
спасти ее? Мог, Иван? - Богдан тряс друга за плечи.
- Наверное, мог. Но это... где-то там, в Крыму.
- Боже мой! Собственными руками отдал ее султану... Такой дурень -
отправился далеко за море, сотням смертей глядеть в глаза, разыскивая
Христину там, где ее и не могло быть. Ах, дурак! Ведь хорошо знал, что
Селим, угождая Мухамеду Гирею, отдаст ее мерзавцу, а не отправит вместе со
всем ясырем...
- Успокойся, Богдан. Дальше Бахчисарая Христину не отправят. А с
Бахчисараем полковник Дорошенко и королевский региментар сделают то, что
пан Сагайдачный с Синопом! Нужно спешить в Крым.
Над многотысячной толпой на берегу стоял сплошной гул, прорезываемый
зычными голосами атаманов, которые пытались навести порядок. Утомленные
тяжелым морским походом, боями, переживаниями и победой над врагом, казаки
стали постепенно успокаиваться.
Сулима помог Богдану разыскать в толпе Максима Кривоноса, Ганджу,
Силантия и Юркевича. Богдану хотелось найти и старого Мусия Горленко, с
которым они ехали сюда в одном челне. Но вдруг внимание всех привлекло
событие, происходившее на площади, куда выводили пленных турчанок.
Джулай, увидев Богдана, бросился к нему, схватил за руку и потащил за
собой.
- Богдан, пошли живее! Будем крестить турчанок! Под угрозой смерти я
заставил Баяра привести мне его эту... Магдалину-Мугаррам... Окрещу ее
Мариной, вместо моей покойницы!..
Возле сбившихся в кучку перепуганных девушек-турчанок стоял
позеленевший от страха Баяр.
Да разве только от страха? С раннего утра турок развернул такую
лихорадочную деятельность, что Богдан удивлялся, как он еще держится на
ногах. Неестественная улыбка на пересохших устах свидетельствовала о его
крайнем психическом напряжении.
Кто-то сильным голосом издевательски воскликнул:
- Окрестим и обвенчаем с нашими казаками, погуляем на свадьбе, а
потом... потом, если наскучат, можно будет и раков покормить ими!..
Усатый запорожец натягивал на себя парчовый чапан богатого бея вместо
поповской ризы. В руках он держал деревянный крест, наскоро связанный
бечевкой из палки.
- Во имя отца и сына... - размахивал запорожец самодельным крестом. -
Раздеть новорожденных отроковиц, освободить их от басурманской одежды, как
младенцев от пеленок! - прогремел его сильный бас.
Казаки, как безумные, с расширенными глазами, с перекошенными лицами,
бросились к девушкам и с таким остервенением срывали с них одежды, что
некоторые из них не могли удержаться на ногах.
В мгновение ока несколько десятков несчастных турецких девушек были
раздеты до нитки.
- В море! В крещенскую купель! - распоряжался импровизированный поп.
Но когда к турчанкам бросились с протянутыми руками разъяренные,
потерявшие человеческий облик казаки, Богдан, возмущенный всем этим,
подбежал к девушкам и крикнул:
- Стойте, безумные!
Возглас молодого казака, прозвучавший как гром среди ясного дня,
остановил толпу. Казаки знали спудея, а некоторым было известно, что он
сын чигиринского подстаросты. Смело вступившись за юных турчанок, он хотя
и пошел против казаков, готовых отомстить извечным врагам Украины, но
своим отважным поступком невольно вызвал у этих ошеломленных
неожиданностью людей восхищение. Наступила угрожающая тишина.
Однако запорожец в парчовом чапане - "ризах", "с крестом" в руке вдруг
будто опомнился и грозно выпрямился. Его скрутившийся оселедец лез в
налившиеся кровью глаза, мешал ему, и это еще больше разжигало "попа".
- Защ... щищаешь?! - вдруг закричал он и, замахнувшись "крестом",
бросился на Богдана.
За ним двинулась толпа сторонников "крещения". В большинстве своем это
были опьяненные местью пожилые реестровики, которые этих сбившихся в кучу
турчанок отнюдь не склонны были считать сестрами, уж тем более - детьми,
дочерьми.
Однако молодые казаки, не привыкшие к жестоким набегам на турецкие аулы
и видевшие в этих юных пленницах прежде всего несчастливо начавших свою
жизнь девушек, почувствовали угрызение совести и отказались от своего
намерения "окрестить" турецких красавиц. Молодежь решительно поддержала
Богдана. А над площадью снова пронесся рев: запорожец в парчовом чапане
уже занес было свой "крест" над головой Богдана, но тот искусно выбросил
вперед руку с саблей, и "крест" молниеносно отлетел в сторону.
- Назад, старый дурак! Что, тебе жизнь опостылела? - закричал Богдан,
теряя самообладание.
Казаки ахнули от восхищения. Усердные "крестители" тут же остановились.
Впереди Богдана встала высокая седая Мелашка. Подняв голые, высохшие
руки, она воскликнула:
- Боже мой! Братья спасители!.. Неужто пречистая дева послала вас на
эту проклятую землю, чтобы вы, так же как и басурмане, издевались над
беззащитными детьми и женщинами? О боже!.. - И упала на землю.
Мелашку подхватил Максим Кривонос, передал ее в сильные руки Силантия.
- А ну, "крестители"! Дайте проход девчатам!.. - властно произнес
атаман, также вытащив свою саблю. - Казаки, одеть бедняг, прикрыть их
наготу!.. Богдан, скажи "крестницам", пусть одевают свое тряпье... А ты,
старый дурак, до того доказаковался, что с ума спятил. Сбрасывай "ризы",
отдай их "крестницам", а пан куренной тебя еще раз окрестит да на путь
истинный наставит, когда вернемся на. Сечь.
Не успел Богдан сказать турчанкам несколько слов, вежливо отворачиваясь
от них, как это делают их соплеменники во время разговора с женщинами, как
Баяр подвел к нему кое-как одетую стройную турчанку. Девушка упала перед
ним на колени и, закрывая лицо косичками, прошептала:
- Аллах! До конца дней наших будем молиться за тебя, преславный
богатырь-ака земли Днепровской!..
Богдан взял девушку под руку и поднял ее с земли.
- Гайди, гитмекдир... кызкардешчыкляр [уходите отсюда... сестры
(турецк.)], - сказал он, ведя ее по коридору, который образовали казаки,
расступившиеся перед турчанками, сопровождаемыми Баяром.
Богдану казалось, что, если не поддерживать эту дрожащую девушку, она
упадет и разобьется, как фарфоровая статуэтка. Он поплотнее завернул ее в
чапан и велел следовать за остальными.
К Богдану подошел Петр Сагайдачный, наклонив голову, не глядя в глаза
юноши.
- Уважение к уму пана Хмельницкого удерживает меня от выполнения долга
старшого. Я должен был бы судить казака за этот акт прощения кровных
врагов нашего народа... - медленно произнес старшой, и видно было, что он
с трудом сдерживает себя.
- Во власти пана старшого нагнать девушек и показать пример
возглавляемому им войску, как потешаться над безоружными детьми... Но пан
старшой сможет сделать это, только переступив через мой труп! - также
приподнято, но без дрожи в голосе произнес Богдан.
- На старшого?! - закричал Сагайдачный.
Но Богдан прервал его:
- Прошу пана старшого выслушать юношу, которого он уже благодарил
однажды за совет. На земле басурман - не один Синоп, еще есть что жечь,
хватит и девушек для надругательств. Но недобитый враг Зобар Сохе еще
утром успел прибыть в Стамбул! Наверное, он не пировать приехал с султаном
и Искандер-пашой, не на байрам к визирю басурманских войск или к главному
баше военного флота, построенного англичанами, уважаемый пан старшой
запорожского войска!.. А мы крестины устраиваем... Советую немедленно
снарядить галеры и отправить бедных людей на родную землю. И всем тем, кто
прибыл сюда, чтобы обвенчаться с выкрещенными турчанками, приказали бы,
пан Петр, уйти из казацкого войска!
- Правильно! - воскликнул Яцко Острянин.
- Верно, пан старшой! Вели! - пробасил наказной Жмайло.
- Да... Ве-ерно! - прозвучало в первых рядах молодых казаков и
покатилось дальше.
Петр Сагайдачный резко поднял голову. Вначале окинул взглядом казаков,
потом встретился глазами с Богданом и, сняв шапку, вытер пот со лба. Через
минуту порывисто протянул Богдану сначала одну, а затем и вторую руку:
- Разве тут не сойдешь с ума! Мир, юноша... Второй раз учишь нас...
горячих и неразумных. Мир!..
Богдан низко поклонился Сагайдачному, протягивая ему руку с саблей:
- Прошу, пан старшой, взять оружие из рук непослушного казака...
Поступал так, как подсказывало мне сердце. Я плыл сюда не для того, чтобы
глумиться над юными турчанками. А воевать с их отцами и братьями, которые,
наверное, спешат привести сюда аскеров и янычар, пока мы тут занимаемся
глупым крещением... Прости, пан старшой, я тоже потерял такую крещенную
уже дивчину...
Они обнялись и расцеловались, а казаки возгласами и подбрасыванием
шапок приветствовали этот честный мир. Но Сагайдачный заметил, что
молодого казака приветствовали с большей теплотой...
ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ. И ДУБ НАДЛОМИЛСЯ
Еще в Синопе Богдан почувствовал себя плохо. Для порядка попросив
разрешения у Сагайдачного, он сел в челн Яцка Острянина. Тогда он
почувствовал боль в порезанной саблей руке. Вначале это было вполне
терпимое напоминание о ране. Но в море Богдану стало невмоготу. Он не
находил себе места. Сулима раздобыл у Яцка свежей корпии из турецкого
госпиталя и бинтов для перевязки. По польскому обычаю, раненую руку
опустили в соленую морскую воду, а по казацкому - рану присыпали табачным
пеплом из трубки. Сулима ласково перевязал руку Богдана и удобно подвесил
на повязке через плечо.
Но пока что все подшучивали над его пустяковой раной. А на следующий
день боль стала отдавать в плечо. Несмотря на осеннюю морскую свежесть,
особенно ощутимую ночью, Богдан весь горел.
Последние двое суток пришлось лежать. Он уже не в силах был подойти к
Ивану, послушать его рассказы о встрече с Селимом, о девушке, "закутанной
так, что только заплаканные глаза блестели да стон вырывался из пересохших
уст...".
Ему приготовили постель и уложили в носовой части чайки. Сам Яцко
дважды осматривал его рану. На это время у руля становился Тарас, которого
вместе с донским казаком и с Иваном Сулимой Яцко взял к себе в сечевики.
Больной теперь не улыбался, когда шутили, жаловался на духоту, на боль в
руке.
Так и не пришлось ему разыскать в Крыму регимент Хмелевского. Войска
уже оставили Крым, а отряды полковника Дорошенко давно отправили на
Украину всех пленных, отбитых у татар и турок в Бахчисарае.
Об этом он узнал от Ивана Сулимы. Тяжелобольного Богдана теперь везли
на возу, а оседланный карий конь его от самой Кафы шел привязанным сбоку,
напоминая всем о болезни его хозяина. Днем больной видел только затянутое
черными тучами небо да Ивана, ехавшего рядом на коне, а на своего карего,
привязанного к возу, боялся даже взглянуть. Ночью же ему снились кошмарные
сны.
Прибыв на Сечь, Богдан с трудом узнал своего джуру Назруллу, который
бросился к больному, как к близкому человеку, и сообщил о том, что из
Чигирина уже дважды приезжали гонцы, интересовались им. Когда в доме
куренного атамана Нечая его жена турчанка развязывала опухшую, горячую
руку Богдана, он с трудом сдерживался, чтобы не закричать от боли, как
дитя. Жена Нечая встревожилась и украдкой стала о чем-то шептаться с
Назруллой.
- О чем вы там шепчетесь, анне-джон? [матушка (турецк.)] -
поинтересовался Богдан.
Она подошла и снова разбинтовала больную руку.
- С рукой у тебя фена гальде... [очень плохо (турецк.)] - растерянно
сказала она.
- Что с ней? - допытывался Богдан.
Ему ответил Назрулла:
- Сабли аскеров иногда смазывают ядом... Не знаю, бейака, была ли
смазана и та, что тебя порезала... но... дела плохи... Змею нужно на
острове ловить, голову ей отрубить, яд в зубе искать. Ведь... фена
гальде...
Назруллу хотя и не держали взаперти, как пленника, но зорко следили за
ним и никогда не выпускали одного со двора. А за змеей ему нужно было
ехать через днепровский рукав на остров.
Однако, посоветовавшись с больным Богданом, Назруллу отпустили, и он
сам взял себе в помощь друзей Богдана. Да где ее, эту змею, теперь
найдешь, если уже наступили, осенние холода и пришла пора дождей. Сулима и
донец, знавший несколько татарских слов, вместе с Назруллой весь день
искали в скалах и зарослях гнезда змей.
Каждый раз, когда Назрулла, исхитрившись, извлекал из дупла или
расщелины застывшую, едва шевелящуюся ползучую тварь, оба казака
отскакивали в сторону, брезгливо морщась и вскрикивая. А Назрулла брал в
руку гадюку и, глянув на нее, отбрасывал.
- Фена! Не тот гадюка, не змей гадюка...
Наконец, уже под вечер, Назрулла расшевелил большое гнездо гадюк, а сам
настороженно отскочил в сторону. Змеи извивались, выгибая свои блестящие
спины, шипели на смельчака, пытались укусить его. Но их угрозы теперь были
не страшны. Холод уже сковывал пресмыкающихся.
Когда донец Кирилл бросился на помощь Назрулле и уже замахнулся камнем,
тот испуганно схватил его за руку.
- Кирексизджи, дурсун!.. [Не нужно, стойте!.. (турецк.)] - воскликнул
Назрулла. - Голова, голова мне нужна невредимой...
И он подцепил палкой-рогаткой самую большую змею, которая зашипела на
него, угрожая своим длинным раздвоенным жалом-языком. Лишь теперь Назрулла
попросил ударить камнем прижатую к земле змею. Только не по голове...
Поздно, когда уже совсем смеркалось, Назрулла и казаки возвратились в
дом кошевого. Змеиный яд, добытый из зубов четырех змей, он нес в глиняной
трубке как драгоценность.
Богдан не спал, окруженный друзьями, казаками, атаманами, приехавшими к
кошевому. Ему рассказывали о новостях, приходивших в сечевой кош: казаки
уже возвращались из похода, прибывали гонцы со всех концов Украины,
возвращались люди с Посулья и московской границы, куда они отвозили
отбитых у турок пленных.
А в это время Нечаиха вместе с Назруллой и Иваном Сулимой приготовляли
необычное лекарство из густого меда, вощины, березового дегтя и змеиного
яда. Только около полуночи Иван и Назрулла охладили во дворе это лекарство
и наконец попросили кошевого дать Богдану покой, оставив его одного. Они
развязали тяжелую, опухшую руку Богдана, промыли покрытую струпьями рану и
обильно смазали ее черной густой мазью. Хозяйка перевязала руку чистой
тряпкой, обмотала ее овчиной, приговаривая какие-то заклинания, в силу
которых она верила больше, чем в лекарство.
В эту ночь, впервые за время своей болезни, Богдан крепко уснул.
Чигиринский подстароста Михайло Хмельницкий был не из трусливого
десятка и отказался ехать на Сечь только из-за своего служебного
положения. Ведь королевский служащий мог поехать в стан неугомонного
казачества только с разрешения старосты или самого коронного гетмана, да и
то не с добрососедскими поручениями.
Однако подстаросте необходимо было туда ехать. Его жена даже согласна
была пойти на то, чтобы он отказался от службы, лишь бы увидеть сына. На
берегу Днепра, недалеко от Сечи, на хуторе кошевого Олексы Нечая, под
присмотром его жены, лежал их больной сын. Какой отец мог довольствоваться
вестями, доставлявшимися пускай даже преданными людьми!
Уже и аисты прилетели из теплых стран, и Днепр умылся первым весенним
паводком.
- Поезжай на Сечь, Михайло, кто там узнает об этом и донесет
старосте... А если и узнает - что ж?.. Ты едешь за родным сыном, на хутор
атамана, а не на Сечь! Вон в Молдавию, за Николаем Потоцким, наперекор
воле турецкого султана, в сопровождении вооруженных отрядов, едут разные
Корецкие и Вишневецкие!.. - уговаривала Матрена мужа. - А нет... возьму с
собой пани Мелашку, и вдвоем махнем туда.
- На Сечь? - то ли с насмешкой, то, ли со страхом перебил ее
Хмельницкий.
- По мне хоть и на край света! - отрезала Матрена. - Да будет ли бедная
турчанка, мать двоих детей, возиться еще и с чужим ребенком? И впрямь...
Возьму пани Мелашку...
- Да я уж сам поеду. На днях должны возвратиться из Мгарского монастыря
Сулима и Мартынко.
- Иван собирался и в Сенче побывать.
- За три недели могли бы и от Путивля добраться. Вернется Сулима, с ним
и поеду. Ведь все равно будет ехать на Сечь, заодно и на хутор меня
проводит. Хороший казак... А слыхала, Матрена, он рассказывал, что
послушница Свято-Иорданского монастыря не утонула.
- Да как же так? Ведь он сказал пану старосте, что утонула.
- Верно, говорил панам старосте и поручику. Но сказал неправду, чтобы
не порадовать басурмана, который учинил это злое дело. Будто бы татарин
вытащил ее из Днепра, положил на коня и увез к хану... - рассказывал
Хмельницкий, наблюдая, как заискрились у жены глаза.
- Так и Богдан знает об этом? - спросила она.
- Да ты не радуйся, Матрена. Мне кажется, что непорочной христианской
девушке лучше найти смерть в бурных водах Днепра, чем жить обасурманенной,
рабыней, пусть даже и в султанском гареме. Гонец сказывал, что нет уже у
Зиновия джуры-татарина...
- Убежал? - поторопилась Матрена.
- Кто его знает, Матрена. Пути господни неисповедимы.
И Матрене показалось, что муж что-то скрывает от нее.
- Конечно... - промолвила она.
- Кабы кто-нибудь не подслушал нас, Матрена, - понизив голос, сказал
Михайло Хмельницкий.
- Господь с тобой, Михайло, мы с тобой только двое с глазу на глаз
говорим. Кто же нас подслушает?
- Тот басурман оказался добрым человеком, хотя и молится Магомету, как
и все мусульмане. Сказывают, тот турок - верный джура Зиновия. Богдан
отправил его куда-то в турецкую Александрию, будто бы за женой и сыном;
просил подыскать в Субботове и усадьбу для турка... А я так рассуждаю, что
джура... если он является искренним и честным слугой своего хозяина...
- Наверное, искренний. Вон и Сулима говорит.
- Погоди, Матрена. Сулима и сказал мне как на духу: послал, говорит,
голомозого разыскать Христину живой или мертвой. Коль жива и еще не
приняла магометанства, так... выкрасть ее.
- А если отуречилась, приняла веру Магомета? - испуганно допытывалась
Матрена.
- Говорит Сулима, что Зиновий и мусульманкой ее примет, лишь бы только
душа у нее осталась такой чистой, как была тогда, когда она с ним
прощалась в монастырском саду. Только Сулима не верит этому.
- А татарину поверил...
- На татарина вполне надеется. Не верит казак в промысел божий.
Какое-то наваждение нашло на нашего хлопца: крест нательный, подаренный на
прощание монашкой, перед походом в земли басурман Зиновий выбросил в волны
морские.
- Свят, свят... Ума лишился, бедный, что ли?
- Перст вседержителя управляет всеми поступками... Не видать уже нашему
сыну этой милой послушницы.
Матрена обернулась к иконам и, скорбно вздыхая, перекрестилась.
- Так едешь, Михайло, на Сечь? - шепотом спросила Матрена.
- Еду! - без колебания ответил Хмельницкий.
Шли скучные дни, недели, месяцы. Бесцветно проходила молодая, только
начинающаяся жизнь. Богдан не испытал ее а только подошел было к ней! И то
- случайно, как слепой, прикоснувшийся к нежному лицу сонной красавицы,
отыскивая лишь палку, с помощью которой прокладывает себе путь в жизнь...
Безотрадно тянулись дни Богдана в Субботове - прошла уже не одна весна,
не принося ему утешения. Турецкая сабля, лезвие которой было отравлено,
надолго свалила его с ног, а когда ему стало легче, он почувствовал себя
несчастным человеком. Душевное же отравление, сердечная рана требовали
более радикальных средств, чем смертельный яд змеиного зуба.
Друзья, побратимы? Их у Богдана немало. Все казаки - его побратимы.
Такие же, как и он, молодые, они тоже прикоснулись к нежной спящей
красавице - судьбе, тоже стремились схватить ее своими могучими руками.
Есть ли у друзей время, чтобы навестить Богдана, которого так обидела
судьба, так окружили неурядицы в личной жизни и в общественной
деятельности?
Михайло Хмельницкий, желая развлечь сына, увозил его в Чигирин,
знакомил с новыми друзьями.
За последние годы Чигирин еще больше разросся за счет новых поселенцев
из числа изгнанных, осужденных крестьян и казаков-выписчиков. Сюда шли из
всех староста Речи Посполитой. Богдан с интересом знакомился с новыми
поселенцами, иногда по целым дням находился в чьем-нибудь дворе, где с
песнями мазальщиц, с шутками и смехом молодежи "толокой" возводилась хата.
Он перебрасывался с ними словами, пел, шутил и старательно бросал лопатой
молодицам и девушкам вальки глины. И все-таки эти случайные развлечения не
могли рассеять его тяжелой тоски, одиночества.
Однажды после обеда он сказал отцу, что пойдет к кузнецу Миките, куда
частенько стал заглядывать, чтобы послушать, о чем говорят люди. Большая
кузница чигиринской крепости превратилась в настоящую оружейную мастерскую
города. Здесь отковывали сабли, закаляли копья, а сейчас еще и оковывали
медные пушки, подаренные подстаросте сечевиками после возвращения их из
последнего морского похода на Царьград.
Здесь Максим Кривонос и нашел Богдана. Богдан так обрадовался своему
старшему другу, что даже прослезился. Он сразу же повеселел, однако Максим
не мог не заметить, как печальны его глаза, какое равнодушие к жизни
застыло в них.
- Не в монастырь ли ты собрался? - спросил Кривонос, ставя на землю
молот после того, как показал свое кузнечное мастерство. Он хотел как-то
развеселить молодого друга.
Однако Богдан не понял его шутки и еще пристальнее посмотрел на
атамана.
- Отец пожаловался?
- Что ты, Богдан, я пошутил, - оправдывался атаман, почувствовав
тревогу юноши.
- Да, об этом я советовался со своими родителями, - задумавшись, начал
Богдан. - Считаю, что при моем нынешнем душевном состоянии самый лучший
выход - монастырь.
- Стать монахом?
- Почему же непременно монахом? Ведь и в Мгарском монастыре есть школа.
Наших людей нужно учить письму... Да и не только письму. Стыдно смотреть
на наших полковников, которые на грамотах и государственных документах
вместо подписи ставят крестики, как, к примеру, полковник Дорошенко. Какие
там монахи? Учителя нужны! Я мог бы обучать учеников и латинскому языку,
истории, географии. А то сидишь вот здесь, на границе, места себе не
находишь и терзаешь свою душу сомнениями да раскаянием, что столько лет
потратил на обучение в иезуитской коллегии...
Выйдя из кузницы, Кривонос и Богдан пошли по крутому берегу Тясьмина в
густой перелесок. Пышная крона берестовых деревьев не только таила
приятную прохладу, но и успокаивающе действовала на друзей, располагала к
непринужденной беседе. Казалось, что за три с лишним года Богдан настолько
отвык от людей, что даже был рад спрятаться от них в этих прибрежных
кустах.
Они облюбовали местечко, откуда был виден поблескивавший сквозь ветви
деревьев, обросший водорослями спокойный Тясьмин. Богдан взял испачканную
в кузнице руку своего побратима в свою, чем крайне растрогал непривычного
к таким нежностям Максима.
- Вижу, тоскуешь, Богдан. А в таком душевном состоянии очень легко
можно прийти к мысли - стать генералом инквизиции... - спокойно и ласково
промолвил Максим, не снимая своей руки с колена Богдана.
И он почувствовал, как юноша вздрогнул, но не посмотрел ему в глаза,
чтобы не смущать, если и впрямь из них снова закапают слезы.
- Но... я за тобой приехал...
- За мной? То есть, как это понять?
- А что тут понимать? Чтобы забрать тебя с собой! Сядем на коней,
проедемся в седле, поспим на шелковистой степной траве, чтобы кровь
разгорелась от укусов надоедливых комаров!.. Но ты, Богдан, не торопись. Я
еще не все сказал. Комар хотя и надоедливая тварь, однако прекрасно
возбуждает застоявшуюся кровь! Монастырь, мой друг, тогда хорош, когда
рядом с ним стоит, скажем... и Свято-Иорданская обитель с послушницами,
которые для спасения души, с собственной... девичьей шеи, не забудь,
Богдан, дарят крестик брату, во Христе сущему... Погоди, погоди, братец
мой, я еще не кончил. Так вот и говорю: чего бы это я шлялся по монастырям
да латинским языком туманил головы людей, а? Погибла Христина, вот что! И,
значит, надо, по-твоему, вместо того чтобы мир перевернуть вверх дном,
отыскивая хотя бы кости мертвой, идти в монахи? А еще казак! В Синопе
Петра Сагайдачного смело ткнул носом в грязь, как подобает только сильному
духом человеку. А со своим горем не можешь сладить. Стыдись, мой дорогой
братец! Где твой татарин? Может быть, вернулся к пану кошевому?
- Назрулла погиб... - уверенно сказал Богдан.
- Кто-нибудь передал или... ворожка?
- Перестань упрекать. Ворожки знают "любит или не любит, посчастливится
или нет?..", - вскипел. Богдан, и это понравилось Максиму.
- Кто сказал тебе о Назрулле?
- Пан кошевой присылал моих коней и передал, что о татарине ни слуху ни
духу. А какая там ворожка?
- Да я пошутил. Я сам признаю ворожек, если им не больше двадцати лет.
В таком возрасте, если она даже и не поведет своей тонкой бровью, все же
веришь, что, и гадая, это зелье только и желает тебе счастья... Ну как,
айда на Сечь! Там и попрощаемся с тобой.
- Попрощаемся? Все-таки поедешь на Дон? - поинтересовался повеселевший
Богдан.
Кривонос прилег на прошлогодние листья, устилавшие косогор, положив
руки под голову. И стал насвистывать мотив известной песни "Порадь мене,
мати...". Потом, повернувшись к Богдану, спросил:
- Помнишь наше послание Мухамеду Гирею?.. Турецкий султан бросил его в
лицо коронному посланнику Отвиновскому и потребовал Кривоноса Максима
выдать Турции, поставив это условием мирного соглашения, - сказал Кривонос
уже совсем иным, серьезным тоном.
- Тебя? Выдать туркам? - почти с ужасом переспросил Богдан, поднимаясь
на ноги. Затем, улыбнувшись, добавил: - Да ты снова шутишь? Максима
Кривоноса выдать туркам?..
- А ты, дружище, не торопись браться за саблю. Король и сенаторы на
сейме приняли условия султана и около двух десятков нашего брата уже
отдали ему, чтобы смягчить его гнев, вызванный разгромом Синопа и других
турецких городов казаками. Кстати, Мусия Горленко схватили гайдуки князей
Вишневецких и, наверное, тоже отправят туркам.
- Ужас! Так чего же ты до сих пор молчал, а плетешь о каком-то
Свято-Иорданском монастыре, когда...
- Вот это казацкий разговор! Ну теперь можешь и по морде заехать! Люблю
я тебя вот таким, Богдан! Видишь, и лицо как лицо, и глаза заблестели...
- Перестань, Максим! Мусия Горленко схватили?
- И отправят. Вишневецкие оправдывались перед Сагайдачным. Мол, не
знали, что туркам отдадут... Твоего буланого вместе с другими богатыми
дарами короля коронный посол Отвиновский отправил в Стамбул. Такие-то,
братец мой, дела. А я... к чехам подамся вместе с лесовчиками... Не
позволю, чтобы меня в черной султанской башне крюком за ребро подцепили...
Да ты садись, Богдась. Тут нужно толком все обдумать. Я еще расскажу тебе
целую историю, как Сагайдачный хлопнул дверью в сейме, возмутившись
принятием такого решения...
- И подействовало?
- Как бы не так! Не дверью, а из пушки ударить по стенам этого
блудливого шляхетского заведения, да и тогда, наверное, не подействует. -
Кривонос умолк и встал с земли.
Вместе с Богданом они направились в город.
- Кстати, - заговорил Максим, - тебе, наверное, уже известно, что
твоего покровителя пана Станислава Жолкевского наконец назначили великим
гетманом, коронным канцлером?
- Знаю и рад этому, - сказал Богдан и снова повеселел. - Сколько
десятков лет, еще со времен короля Батория, этот прославленный воин служит
отчизне! Он должен был занять этот пост еще после Яна Замойского...
Признаюсь, Максим, я рад за него.
- А тому, что польным гетманом стал молодой Станислав Конецпольский? -
спросил Кривонос.
- Не так уж он и молод, но как воин достоин такого поста. Посмотрим,
как дальше будет вести себя новый польный гетман. Однако мы уклонились от
нашего разговора о борьбе Сагайдачного с сеймом.
- Об этом нужно долго рассказывать. Но борьба эта закончилась тем, что
Сагайдачный согласился выполнить условия Раставицкого трактата: уменьшить
казацкий реестр наполовину и вернуть выписчиков в подчинение старостам. С
несколькими тысячами реестровцев он снова отправился помогать королевичу
Владиславу завоевывать московский престол... А в это время турецкие войска
перешли через Дунай, и, видимо, панам сенаторам не удалось задобрить
султана ни денежной данью, ни дарами, ни обещаниями уничтожить казацкое
войско. Война на южных границах неизбежна...
Какое-то время они молча шли у самого берега реки. Максим отламывал
веточки и бросал в Тясьмин, наблюдая за тем, как уносит их вода.
- Вот такие-то дела, казаче... Теперь Сечь созывает нашего брата на
Черную Раду, Конашевича судить будем...
- Не поеду я с тобой, Максим, на Сечь. Какой теперь из меня воин?..
- "Цур дурнои, моя мамо, сама сэбэ обнимаю пид явором..." Да говорю же
тебе, Черная Рада созывается, - должен и ты свое слово сказать. Ведь ты в
таком походе был, да еще какую кашу заварил в Синопе - против самого
Сагайдачного пошел.
- Не в гетманы ли ты, Максим, прочишь меня? - повеселев, спросил
Богдан, вдруг вспомнив свой разговор с отцом во время встречи в Киеве.
Но тогда Богдан был нападающим, а отец защищался. А тут Максим так
расхохотался, что совсем смутил юношу. Словно пощечину дал ему Максим этим
смехом.
- Ха-ха-ха! Хвалю, братец, за находчивость... А гетманом у казаков тебе
еще придется быть, от этого не увильнешь!..
Словно от длительного болезненного сна разбудил его своей сердечностью
осужденный сеймом старший его побратим.
- Не смейся так, Максим, ведь тебе сейчас не до смеху. А не
посоветоваться ли нам с отцом по поводу этого решения сейма?
- Не стоит впутывать сюда подстаросту, королевского слугу. Посоветуюсь
в Сечи... Теперь мне придется открыто воевать с Короной... Ты хотел о
чем-то поговорить с кузнецами, а я тебя увел?
Богдан покачал головой, задумчиво глядя на друга:
- Только рассеяться хотел. Старый кузнец Микита, что на пару с тобой
ковал сошники к плугу, интересный человек! Еще у Наливайко был кузнецом,
вместе с ним в осажденной Солонице сражались!
Михайло Хмельницкий не разрешил Богдану ехать вместе с Максимом на
Сечь.
- Не до этого вам теперь, братец Максим, - многозначительно сказал
подстароста. А когда в чигиринской усадьбе Хмельницких Богдан замешкался у
Кривоносова коня, отец шепнул казаку: - Советую пану атаману немедленно
покинуть Чигирин! Получил послание пана гетмана, доставленное нарочным
старосты...
- О войне с турками? Уже знаю, пан Михайло. Я не сказал Богдану об
этом, не желая его волновать, - также шепотом ответил Максим.
- Но среди этих посланий есть наказ старостам...
- Старостам поднять ополчение? И это мне известно, поэтому-то я и хотел
увезти отсюда Богдана, чтобы он не принимал участия в войне, находясь в
таком угнетенном состоянии, - снова перебил его Кривонос.
Подстароста хотел было еще что-то сказать, но умолк. Какое-то время он
колебался, а потом, отвернувшись от атамана, прошептал:
- Есть наказ, разосланный по всем дорогам, волостям и городам...
схватить Максима Кривоноса, как... как врага Речи Посполитой... Наказ у
меня, и... только до завтрашнего дня я могу утаить его от сотника
Скшетуского, нарочного от пана Станислава Конецпольского, прибывшего с
указами Жолкевского, теперь уже великого коронного гетмана!.. А Богдана
ведено отправить в войско его милости пана Конецпольского как драгомана
при польном гетмане.
- Спасибо, пан Михайло... Сию же минуту уезжаю из Чигирина! Сердечно,
как сын отца, еще раз благодарю пана Михайла за доброту человеческую... -
Они обнялись и расцеловались.
- Прощаешься, Максим? - спросил встревоженный Богдан.
- Должен спешить. Пан Михайло сказал мне, что ты уезжаешь с ним в Киев.
Пан коронный гетман, очевидно, хочет, чтобы ты, мой друг, послужил Речи
Посполитой. Прощай, пора уже тебе и за ум взяться. С умом и беда не
страшна. А в Сечи я разузнаю о твоем джуре у дозорных пана кошевого.
Прощай, тороплюсь до захода солнца выехать за ворота чигиринской
крепости...
Подошли к оседланным лошадям, возле которых стояли казаки,
сопровождающие атамана, и обнялись, словно расставались навеки. Максим
шепнул:
- Хороший у тебя отец, Богдан. Береги его всей силой своей молодости!
- Что случилось? - забеспокоился Богдан.
- Он тебе все расскажет, прощай...
Максим взял из рук казака свой пояс с саблей, туго затянулся, воткнул
сбоку два пистоля, люльку и легко вскочил в седло.
Более двухсот вооруженных казаков выставил чигиринский подстароста,
получив приказ Даниловича направиться в Бар, чтобы там присоединиться к
войскам и ополчению. Он взял с собой и сына, несмотря на протесты и слезы
Матрены.
- Затоскует он здесь и погибнет, Матрена. Должен увезти...
В душе Михайло Хмельницкий питал надежду встретиться в войске со своим
старым хозяином - вельможей Жолкевским. И эта встреча, мечтал слуга
Короны, наверное, решит дальнейшую судьбу его образованного сына.
Богдан обрадовался предложению отца ехать с ним. Проезжая через Киев,
он непременно наведается в Свято-Иорданскую обитель.
И что же? Только еще больше разбередит незажившую сердечную рану. Как
сильно чувство первой любви и какую боль причиняют сердцу неожиданные,
страшные удары судьбы!
С разрешения отца он выехал в сопровождении двух казаков на день
раньше. А почувствовав полную свободу, сразу преобразился. Вернулась
прежняя сила, появилось желание сразиться со своим злейшим врагом, стал
шутить с сопровождавшими его казаками. От Корсуня Богдан направился в
Терехтемиров, к переправе через Днепр. Ему захотелось встретиться в
Переяславе с Якимом Сомко, увидеть маленькую Ганну...
"Маленькую? - неожиданно пришла ему в голову мысль... - Ведь прошло
уже... Сколько же теперь ей лет?" Переправившись через Днепр, он торопился
до заката солнца приехать к Сомко. Нетрудно было установить, что этой
"маленькой Ганнусе", может, теперь уже около двадцати лет. Как бы эта
голубоглазая девушка не заставила сильнее забиться его раненое сердце,
подумал Богдан.
И уже на улице, пересекавшей площадь, где когда-то находились магазины
Сомко, хотел было свернуть на киевский шлях. Наверное, и свернул бы,
навсегда распрощавшись с трогательными воспоминаниями о приятной встрече в
доме Сомко...
- Доброй вам дороги, пан Богдан! - услышал он позади себя и вздрогнул,
точно пойманный на месте преступления.
- Пан Яким?.. - Богдан вмиг соскочил с коня, передав поводья казаку. -
Пан Яким, Яким!.. - взволнованно повторял он, едва не захлебываясь от
нахлынувших чувств.
Они взялись за руки и отступили на шаг, чтобы лучше разглядеть друг
друга. Яким теперь очень походил на своего отца, старого купца Семена
Сомко. Такие же подстриженные под горшок волосы на голове и густые,
опущенные книзу рыжеватые усы. Огрубели и когда-то нежные, но такие же,
как у отца, толстые губы. Только давно зарубцевавшийся шрам на виске делал
выражение его лица несколько иным, чем у отца. И этот шрам ярко воскресил
в памяти прошлое, такое хорошее, золотое прошлое, когда сердце еще не
знало ни забот, ни печали.
- Ну что же, пан Яким?.. Как там поживает ваша хозяйка Ганнуся?
Наверное, и не узнаю ее теперь, - растроганный встречей, спросил Богдан.
А Яким опустил руку, носком постола ковырнул корешок козельца, росшего
под тыном. И, не глядя на Богдана, совсем упавшим голосом произнес:
- Ганнуся?.. Наша Ганнуся на троицу замуж вышла за одного нашего
собрата по торговому делу. Молодица уже наша Ганнуся, Богдан.
- Как же это так, пан Яким? Почему я... мог бы и на свадьбу... - чуть
слышно пролепетал Богдан, подыскивая слова и сетуя на свою судьбу, что
ведет с ним такую жестокую игру. Ганнуся - молодица, чья-то жена...
Маленькая, маленькая, хрупкая сиротка, которую тогда хотелось спрятать у
себя за пазухой и согреть теплом своего пылкого сердца. Молодица... -
Тогда прощай, пан Яким, спешу в Киев, а потом в Бар, - произнес Богдан с
такой серьезностью, что Сомко даже отступил, давая ему проход. Но тут же
опомнился.
- Ну нет, еще рано прощаться, - запротестовал он. - Где это видано...
Такой гость! Бар и войско никуда не денутся. Не отпущу! Голову под копыта
коню подложу - езжай, Богдан... А это видел? - Яким потрогал рукой шрам на
виске. - На всю жизнь печать нашей кровной дружбы! Зайди же ради бога и
ради памяти о нашем сближении там... - махнул рукой куда-то в сторону и
сказал строго: - Прошу пана Богдана зайти ко мне в дом и заночевать. У
меня - жена Олена-переяславка, двое деток...
- А... сестру пригласишь, пускай и с мужем?.. - понизив голос, сказал
Богдан.
- Если он дома... В Нежин вчера собирался поехать, на ярмарку, с нашим
Григорием. А Ганнусю приглашу, конечно, мы с ней ладно живем,
по-родственному. Но она только что куда-то со двора ушла. Как только
вернется - позову. О, да вот и она - легка на помине. Ганна, а угадай, кто
к нам приехал?
На противоположной стороне улицы остановилась пышная, как созревший
плод черешни, молодица. На голове у нее был переяславский бархатный
зеленый чепец, а на розовой шее нити красных бус. Запаска плотно
обтягивала ее фигуру, а свободно спадавшая с высокой груди вышитая сорочка
зашевелилась, когда женщина стала быстро пересекать улицу.
- Брат Богдан? - И зарделась, опустив свои голубые глаза. Полные щеки с
ямочками вспыхнули огнем и сразу же побледнели. Молодица отвернулась,
вытирая рукой навернувшиеся на глаза слезы.
- Вишь как обрадовалась Ганна, - отозвался Яким. - Да что с тобой,
сестра? Богдан заночует у нас. Первым долгом о тебе спросил.
А Богдану казалось, что он, подхваченный ураганным ветром, несется в
какие-то дебри, теряя способность соображать. И в потоке нахлынувших
желаний преобладало одно: чтобы это была... пускай даже и замужняя, в
чепце и в плотно облегающей запаске... Христина. Увидел между нитями
красных бус крестик, точно такой, как бросил в море на кафском берегу.
- Ганнуся, с коротенькими косичками, с прижмуренным глазом, Ганнуся!..
- наконец произнес Богдан. - Что это ты, от радости или от горя,
сестричка, давай хоть поздороваемся...
- Давай!.. - Она неожиданно повернулась и, заплаканная, поцеловала
Богдана пылающими, такими же, как и у брата, пухлыми губами. - Вот это
тебе, братец, и ответ. Как знает пан Богдан, так пусть и расценит мои
слезы. Они текли у меня еще с давних пор, но никто их не видел. Так пусть
пан Богдан почувствует их соленую радость... хотя бы от такой запоздалой
встречи. Так пошли, Яким, хоть к тебе - я одна дома, без мужа...
И повела Богдана во двор Сомко.
Богдан, охваченный тревогой и приятными воспоминаниями, грустя и
радуясь одновременно, ехал вместе с казаками чигиринской сотни отца. Они
направлялись по наказу старосты, кажется, не то в Бар, не то в Замостье, -
Богдану было все равно. Перед его глазами стояло пылающее лицо Ганнуси,
обрадовавшейся встрече с ним. На устах юноши и в его сердце еще горел
горячий поцелуй, которым она наградила его на улице в присутствии старшего
брата.
- Не годится, Зиновий, перед боем терзать себя всякими мыслями. Выбрось
все это из головы, - прервал размышления сына командир отряда.
- А кому известно, батя, будет ли бой? Пока что бродим по Подольщине не
одну неделю да нагоняем страх на людей.
- Посеяли густо, а что пожнем - увидим.
- Мудро сказано, батя. Что посеяли, кто сеятель?
- Война, говорила мать, прощаясь в Чигирине. Войну посеяли, Зиновий...
Отец любил сына и принимал близко к сердцу все его переживания. Вздохи
Богдана и его задумчивость не ускользнули от внимания подстаросты. Он
догадывался, что эти вздохи вызваны встречей с пылкой переяславской
молодицей, смело выразившей свои чувства. Дочь покойного купца безжалостно
ранила парня в самое сердце. А ведь она замужняя, ждет ребенка... И
вздохнул, переживая печаль сына, как свое горе.
- Вот, боже праведный, чуть было не забыл. На днях заходил ко мне слуга
Острожского. Срочно разыскивал тебя. Хотел передать что-то важное.
- От Стасика Хмелевского?
- Не сказал. А Хмелевские, очевидно, уже выехали из Острога. У него,
говорит, есть срочное дело к молодому пану Хмельницкому. Может быть,
Зиновий, заглянул: бы к нему? Я в Острог заезжать не буду, чтобы не терять
времени. Надо будет еще заскочить в Замостье. А тебе сейчас можно было бы
и в Острог заехать. Задерживаться там не следует, а все-таки рассеешься
немного. Слугу князя Острожского Назаром зовут. Так, говорит, его все
дворовые называют.
- Так я заеду туда, батя. Наверное, Стась оставил о себе какую-нибудь
весточку, а может быть, и сам...
Последних слов уже не слышал подстароста, он только махнул рукой вслед
сыну, словно благословлял его. Богдан пришпорил коня, поскакав вдоль
Горыни туда, где из-за перелеска виднелись кресты высокой замковой
колокольни, которую самая младшая невестка старого князя решила
перестроить в костельную башню.
Воспоминания об этом вызвали у Богдана чувство горечи. В костел
перестраивают святыню, в которой старый Острожский впервые на украинском
языке провозгласил святое письмо, приобщив к нему широкие круги
украинского народа... Позорят насиженное гнездо украинского просветителя
Острожского. И никакой управы на них нет. Из самого Рима устремляются сюда
посланцы папы, которые приносят в бывшую святыню распятия, служащие
иезуитам для уничтожения не только веры, но и нашего народа...
Прибыв в имение Острожских, надо будет объяснить княжне-иезуитке
причину своего приезда. Да и допустят ли его в замок преподобные ксендзы,
пытающиеся окатоличить острожских жителей, старательные наследники Лойолы,
свившие себе здесь иезуитское логово.
- Каждый воин, приехавший с юга, считается там презренным
схизматиком... - на прощание предупредил отец.
Богдан остановился возле старой корчмы, прозванной "Наливайковской" и
стоявшей вдали от главного въезда в замок Острожских. Несколько горожан
посторонились, пропуская утомленного дорогой воина к корчме.
- Нет ли среди вас княжеских слуг? - обратился к ним Богдан.
Соскочив с коня, он стал разминать отекшие от долгой езды ноги и,
казалось, уже забыл о своем вопросе.
Люди удивленно переглянулись между собой. Все они были княжеские.
- По выговору слышно, что казак из местных? - тоже не торопились они
отвечать на его вопрос.
- Из местных, люди добрые, из местных. Я львовчанин. Слышали мы, что
пани Острожская похвально защищает веру старого князя от римских
прелатов...
Люди захохотали.
- Пан казак большой шутник, ха-ха-ха!
- Защищает... ее-то не уберегли. А дочь бедняжка...
- Как это не уберегли? От кого? Что с дочерью случилось? Ведь
сказывают, что паненка не может жаловаться на родителей за свою красоту.
Не веры остерегаться ей следует, а файных ухажеров.
- Разве убережешься от них в таком возрасте...
- Да не об этом речь... Мне нужно повидаться с одним слугой, Назаром
прозывается. Не помог ли бы мне кто-нибудь из вас разыскать его?
- Назар, слуга княжны? Он недавно проходил тут. Хлопот у них с
молодой...
- Пойди, Хтодя, позови парня. Они тебе доверяют. Скажешь, у казака к
нему дело есть... Он у них свой человек, - сдержанным тоном объяснил один
из посполитых, когда Хтодя побежал стремглав звать Назара.
А Богдан уже находился в плену новых чувств. Присматриваясь к этим
приветливым людям, он старался угадать их думы, настроения. Ведь по их
лицам видно, что они чем-то сильно озабочены. И в то же время, так охотно
и искренне взялись помочь ему, незнакомому воину!
А в это время из ворот княжеского замка вышли двое. Хтодя едва успевал
за молодым господским слугой, здоровым, широкоплечим парнем, без шапки, с
белокурыми подстриженными волосами, с такими же шелковистыми усами и
бородой. Клетчатый шерстяной пояс опоясывал его гибкий стан. Он окинул
быстрым взглядом людей, окруживших прибывшего статного казака.
- Пан казак посылали за мной? Я Назар, слуга почтенной пани
Анны-Алоизы, княжны Острожской.
Богдан стремительно шагнул навстречу, даже протянул руку, но,
опомнившись, тотчас опустил ее.
- Мне говорили, что молодой человек Назар... - Богдан подбирал слова,
чтобы расположить к себе юношу.
- Не из Чигирина ли приехал пан казак? - осторожно спросил слуга.
- Из Чигирина. Богданом Хмельницким называюсь, дружище. Мой отец,
чигиринский подстароста, говорил...
- Да, я просил пана подстаросту... Лучше нам отойти в сторону,
уважаемый пан казак. Я должен передать вам весточку от одного пана с
Подольщины, Максимом зовут его, файный казак... и разбитной...
- Это верно. Максим Кривонос заслуживает похвалы пана Назара, - заметил
Богдан.
- Заслуживает, заслуживает, это правда. Так прошу выслушать меня, пан
Богдан. Вы, значит, из Чигирина едете?
- Да, да, Богдан, сын Михайла Хмельницкого, из Чигирина. Говори, брат,
что передавал атаман?
Слуга из предосторожности огляделся, не подслушивает ли кто, и сказал:
- Турка на Сечи еще до сих пор нет. Сказал, однако: есть, мол, сведения
от Буяра какого-то.
- От Баяра, - спокойно поправил его Богдан.
- Так, прошу, от Баяра, что тот неверный жив, находится на турецкой
земле, скрывается от султанского суда в лесах... Еще просил передать
такое, что мне и вовсе не понять.
- Мой Назрулла в опасности... - тихо произнес Богдан.
- Да, да, так и называл пан Максим того неверного - Назрулла.
- Ну...
- Известно, говорят, стадо, что Мухамед Гирей из Крыма как-то сумел
переотправить в Добруджу около десятка девушек-невольниц, приготовленных
им для султана в подарок... А пан Максим отправился в Галич, к лисовчикам.
Гоняются за ним коронные паны. Только пан польный, Станислав
Конецпольский, не позволил своим гусарам преследовать пана Максима, за что
тот и просил поблагодарить его.
- Это все? Больше ничего не передавал мне пан Кривонос?
- Все, прошу. Ну, потом рассказал о Черной Раде в Сечи, но это уже -
для нас. Будто бы казаки избрали гетманом Якова Бородавку. Потом еще...
попрощался и добавил: теперь примкну к полку Лисовского и попробуем с
братьями поляками и чехами сначала навести порядок в Чехии, а потом уже и
на родную землю вернемся саблей доказывать свою невиновность, потому что
только оружием и можно добиться у шляхты правды... Да и поехал на ночь
глядя на запад...
- Уехал на запад? Скрывался здесь или поджидал своих друзей-соратников?
Слуга многозначительно улыбнулся. Потом на ухо Богдану сказал:
- Скрывался и поджидал... Молодую княжну своей силой очаровывал да
уговаривал ее отказаться от веры иезуитов. Порой даже в покоях княжны
наедине долго задерживался...
- Максим? Ну, брат, удивил, молодец побратим! И уговорил княжну?
- Об этом... не знаю. Горничные втихомолку посмеиваются. Иезуиты
забеспокоились, срочно решили выдать ее замуж. Кажется, за старого гетмана
Ходкевича...
- Почему же так поспешно?
- Ниц тего не вем... Старый гетман обещал отцам-иезуитам, что он даже
ногой не ступит в покои своей жены.
- Даже так? - полюбопытствовал Богдан, смущаясь и в то же время гордясь
своим старым другом.
Вскоре он уже ехал по следам отцовского отряда.
Так называемые "молдавские дела" всю жизнь не давали покоя Жолкевскому,
мутили душу. Молдавию нужно было оторвать от турок, присоединить к великой
Польше, поделить ее на воеводства Потоцких, Вишневецких, Корецких. А
турецкие султаны были уверены, что молдавские хозяева все-таки примут
ислам, как это собирался сделать бесславной памяти воевода Стефан VIII, и
отдадут страну в безраздельное владение дивану.
И Жолкевскому не раз приходилось сажать верных Короне польских воевод
на престол Молдавии, всегда неспокойный, словно временно потухший
вулкан...
Угрожающие вести из Турции беспокоили старого гетмана, но он
отмахивался от них, ругаясь по-солдатски:
- В государстве, пся крев, не в собственном доме: одним наказом
челядникам дела не поправишь! Сенаторы с королем стоят на своем, а у
султана свои кондиции. А нех там, цоколвек бендзе, то бендзе!.. [Что
будет, то будет!.. (польск.)]
И он решил заехать в Замостье, чтобы встретиться там со своими друзьями
и отметить вторую годовщину своего коронного канцлерства. А заодно и
попрощаться перед отъездом в Бар, в войско. Будет война с турками или нет,
но он должен возглавить, хотя и слабую на этот раз, армию Речи Посполитой.
Это решение - свое и короля - он уже давно обнародовал. Наверное, и
Искандер-паша узнает о том, что старый воин Станислав Жолкевский стал во
главе вооруженных сил Польши. Великий визирь может заколебаться и не пойти
дальше Ясс...
В Замостье, в покоях киевского воеводы Томаша Замойского, и был устроен
этот семейный праздник в честь старого кровного друга рода Замойских,
коронного канцлера Станислава Жолкевского. Он прибыл в Замостье почти
последним из гостей, приглашенных на это торжество. Чудесная летняя
погода, избранное шляхетское общество подняли настроение великого гетмана.
Ведь кроме таких высоких гостей, как молодой польный гетман Станислав
Конецпольский, на торжество приехали и старые друзья, и родственники: Ян
Данилович прибыл сюда вместе с Якубом Собеским прямо из-под Смоленска, где
расположены войска королевича. Из Белой Церкви - пан Стефан Хмелевский;
воевода Струсь из Волыни, Казановский... Многих из них вызвали уже из
Бара, куда стягивалось ополчение. Из Олеска приехала любимая дочь канцлера
Софья, почему-то не со старшей, слишком богомольной дочерью, а с младшей -
двенадцатилетней Доротеей, которую охотно вывозила в свет. Приятным
сюрпризом для пана Станислава было и приглашение на это торжество его
бывшего доверенного слуги Михайла Хмельницкого с сыном...
Жолкевский долго прогуливался с чигиринским подстаростой по дорожкам
роскошного сада покойного Яна, разбитого английскими садовниками. Под
ногами приятно похрустывал желтый песок, по случаю такого торжества
привезенный с берега моря у Гдыни. К удивлению Хмельницкого, пан Станислав
интересовался не столько делами подстароства, сколько его семьей. Счастлив
ли его бывший слуга с переяславской казачкой?..
- Я-то хотел было женить пана Михайла на великопольской шляхтянке, если
бы он не поторопился тогда... Будем откровенны, пан Михайло, ведь теперь
мы уже в годах. Вы так напугали родителей своим, пускай и невинным,
ухаживанием за нашей цуречкой Софьей... что должен, должен был
поторопиться с вашей женитьбой в Переяславе, - еще более чем обычно
прихрамывая на раненую ногу, сказал гетман.
- Благодарю за ласку, вашмость...
- Станислав, прошу, - перебил он Хмельницкого, разрешая ему обращаться
запросто.
- Пан Станислав, все счастье наше в сыне... А, прошу пана, что касается
цуречки вашмости пана, страх хотя и был преждевременный, будем откровенны.
Это дела давно минувших дней...
- Да, да, давно минувших дней. Знаю, все знаю. Пани Софья Данилович
рассказала отцу о достойном шляхетском поведении пана Михайла в корсунском
доме... Напрасно пан так смущается. Ведь это давно минувшие дела. А сына
вашего, как бог свят, люблю всей душой! Ладным молодым человеком вырос он,
воспитанный панами иезуитами. Хочу определить его подпоручиком в полк
королевских гусар, в польское войско. Пан Конецпольский уже знает об
этом...
- Но ведь война с турками, вашмость, - напомнил Хмельницкий.
- Уверен, что до военных столкновений с турками дело не дойдет, это
всего лишь торг. Искандер-паша умный человек и является моим личным
корреспондентом, переписывается со мной. Думаю, что этот торг не приведет
к войне, Езус и Мария этого не допустят, хе-хе-хе...
Старый канцлер и его бывший доверенный слуга еще долго вели приятную
беседу, вспоминая далекое прошлое, волнующее обоих, покуда их не нашла
пани Софья в сопровождении хозяйки дома и Богдана, который шел, ведя за
руку рослую тоненькую Доротею.
...В большом зале, начиная торжественный обед, первый тост провозгласил
Якуб Собеский, рядом с которым справа сидела пани Софья, а слева - ее
дочь. Старый гетман нарочно сел рядом с Софьей, чтобы его не опередил
Хмельницкий, которого он посадил рядом с собой справа, показывая, как
нужен ему на старости лет такой преданный, доверенный слуга. Видя
расположение канцлера к своему бывшему слуге, и пани Замойская, желая
угодить старику, села между мужем и молодым, полным сил и энергии
Зиновием-Богданом Хмельницким.
- Виват великому барду и носителю славы отечества нашего, пану
Станиславу, возглавляющему вооруженные силы и шляхту Речи Посполитой! Мы
росли его учениками, искренне преданными его друзьями, разделяя с ним
радости побед и горечь поражений! Виват!..
- Виват, виват!.. - поддержали гости, сидевшие за длинным столом.
Зазвенели хрустальные бокалы с десятилетним венгерским токаем. Гости
пили стоя, взирая пристально на седого гетмана, по морщинистым щекам
которого скатывались старческие слезы радости.
"Старость уже властно наложила свою печать на гетмана!" - подумал
Хмельницкий, наблюдая за Жолкевским.
Второй тост произнес польный гетман. Он, заикаясь, пожелал вооруженным
силам Короны полной победы, которая...
- ...так н-нужна для мирной жизни великой шляхетской державы!
После третьего тоста, произнесенного князем Самойлом Корецким, который
предложил уничтожить украинское казачество, за столом разгорелись жаркие
споры. Корецкий считал, что все беды Польши происходят исключительно
оттого, что казаки не только сами не подчиняются шляхетским законам, но
еще и служат дурным примером для хлопов и разных польских лайдаков. Он
вспомнил и о Лисовском, который, возглавив полки прекрасной конницы,
состоявшей сплошь из лайдаков польских, по примеру казаков поступил сейчас
на службу к чехам, защищая их от Бетлена Габора, султанского вассала.
- Не по наущению ли Бетлена Габора турецкий султан, обозленный
казацкими нападениями с моря, направил на нашу землю Искандер-пашу с
огромнейшей армией, угрожая нашей отчизне! Только уничтожив казацкое
кубло, отозвав отряд Лисовского, Речь Посполитая задобрила бы
могущественную турецкую державу!.. - воскликнул Корецкий.
Гости зашумели - кто одобрял, а кто и осуждал такие крайние меры,
предложенные князем. А Богдан вдруг вскочил с места, и только спокойный
голос хозяйки дома заставил его вспомнить о вежливости гостя, о шляхетском
окружении. Он сдержался и сел. Но порыв Богдана заметил пан Хмелевский,
сидевший напротив него, рядом с Корецким. То ли он хотел успокоить
молодого друга своего сына, чувствовавшего себя чужим среди
высокопоставленной знати, то ли почувствовал, что здесь у него есть
единомышленники, - Хмелевский поднялся после тоста князя, не пригубив
бокала, выражая этим свое несогласие с Корецким и его сторонниками.
Какое-то время он пережидал шум, постепенно затихавший под пристальным
взглядом канцлера Жолкевского.
- Неуместная, прошу панство, а вернее - преступная мысль врагов
всепольского объединения народа, к сожалению, прозвучала и на этой
торжественной встрече с нашим прославленным победами мужем, паном
Станиславом! Говорю только СТАНИСЛАВОМ с больших букв, ибо так его
величает вся польская общественность...
- В чем же, прошу пана, преступность моей мысли? - спросил недовольный
Корецкий.
- Ваша милость пан князь, наверное, не совсем ясно представляет себе
нынешнее положение Речи Посполитой, в каком она оказалась из-за
недальновидной политики уважаемейших в стране панов шляхтичей. Шведская
династия все еще угрожает войной на северо-западе, в Ливонии. На севере до
сих пор продолжается война с Москвой, а сейчас еще назревает столкновение
с турками, которые развязали себе руки, заключив мирный договор с персами,
и с огромной, сильнейшей армадой подошли к границам нашей отчизны. Разве
не ясно, какая угроза нависла над нашей страной, прошу панов? - Хмелевский
умолк.
И за столом воцарилась мертвая тишина. Все знали, что главного-то еще
не сказал смелый региментар, прибывший поздравить канцлера.
- Сейчас... о преступных мыслях, прошу панство...
- Просим, просим!.. - раздались отдельные женские голоса.
- Хочу сказать о страстном желании некоторых недальновидных
высокопоставленных панов уничтожить украинское казачество. Только неумный
или нерачительный хозяин подрубает опору, на которой стоит сам и которая
поддерживает мир в стране! Уничтожить казаков, уничтожить самых храбрых
воинов в Европе, это непатриотично, прошу панство, бесхозяйственно, да
и... невозможно. Непатриотично потому, что тем самым мы собственными
руками уничтожили бы наиболее страшного для наших кровных врагов - турок -
неприятеля, уничтожили бы христиан, чего так добиваются неверные.
Нерачительно потому, что на границе вместо казаков у нас будут соседями
турки и татары. А лучше ли это для нашей страны? Да и невозможно их
уничтожить, потому что они представляют собой значительную вооруженную
силу! Еще король Стефан Баторий пытался уничтожить казаков, но вынужден
был повременить, отложить осуществление своего намерения. А казаков тогда
было значительно меньше, чем теперь. Вот и прошу самим судить, направлены
ли против отчизны мысли, здесь прозвучавшие, или нет? Ведь после
сегодняшнего торжества наш дорогой гость, любимец наших войск, отбывает в
Бар не на увеселительную прогулку!..
Широко распространяемые слухи о том, что ополчение Речи Посполитой
возглавит самый опытный воин Европы - Станислав Жолкевский, не повлияли на
Искандер-пашу. Казалось, это даже подтолкнуло его, и армада турок,
ногайцев, буджаков, мультян и крымчаков двинулась из-под Ясс навстречу
полякам.
Жолкевский мог бы остановиться где-нибудь на Днестре, сохраняя
осмотрительность в защите молдавского господаря Грациано. Ведь Польской
Короне угрожала катастрофа. Об этом настойчиво предупреждал региментар
украинской пограничной полосы Стефан Хмелевский.
- Осмотрительность, прошу, вашмость вельможный пан гетман, сейчас уже
не то слово. Об осмотрительности теперь поздно говорить. Для наших войск
Днестр является не только границей отчизны, но и естественным рубежом, на
котором даже с таким немногочисленным войском, как наше, руководимым
вашмостью, можно было бы задержать продвижение Искандер-паши в глубь
страны.
- Я должен сдержать слово, данное господарю Грациано, уважаемый пан
региментар. Да к тому же и двадцать пять тысяч его войск пригодятся нам,
чтобы туркам не казалось слишком слабым войско, возглавляемое
Жолкевским... - как-то высокомерно ответил старый гетман.
Хмелевскому показалось, что этим ответом канцлер хотел скорее убедить
себя, рассеять собственные сомнения, нежели возразить региментару,
которого издавна уважал.
Войска катастрофически сближались. Семнадцатого сентября на заре гетман
Жолкевский снова пожалел о том, что нет у него под рукой Петра
Сагайдачного с его храбрыми казаками, которых можно было бы направить на
левый фланг армии Искандер-паши и тем сдержать стремительное продвижение
противника. Глубокое раскаяние терзало его сердце, но гордость не
позволяла признаться в своем просчете.
Под вечер того же дня польный гетман Конецпольский прискакал к
канцлеру, сидевшему уже не в карете, а на коне, в окружении боевого
военачальника наемных рейтар Денгофа и прославленного воина Струся,
который возглавил охочекомонное войско, составившееся из отрядов, что
прибыли из всех староста. Появление Конецпольского обрадовало старика,
теперь уже с тревогой подумавшего о встрече с турецкими войсками.
- Так кстати приехал, уважаемый пан гетман! - воскликнул Жолкевский,
поворачивая тяжелого коня навстречу Конецпольскому.
- Получил н-наказ вашмости срочно прибыть сюда, - ответил
Конецпольский, несколько утомленный быстрой ездой.
- Как там пан Грациано с его войском? - спрашивал гетман, торопясь
решить самую сложную задачу предстоящего боя.
- Грациано я не в-видел с позавчерашнего дня, п-прошу, вашмость. А его
п-полковник, находящийся при мне для связи, не склонен к ре-ешительной
схватке...
- Пан Станислав сейчас тоже не склонен к этому, прошу пана... - оборвал
Жолкевский. - Полки молдавского господаря нужно этой ночью рассредоточить,
распределить равными частями между панами Фаренбахом, Потоцким и самим
господарем Молдавии.
- Они могут но по-ослушаться, вашмость...
- Наказывать непослушных! - снова перебил Жолкевский.
- Стоит ли сейчас наказывать, вашмость? - взволнованно спросил Балабан,
возглавлявший отряды западных польских староста.
- А как думает пан Стефан? - обратился Жолкевский к Хмелевскому,
который подошел в эту минуту и с беспокойством посмотрел на
Конецпольского, когда тот напомнил о возможном противодействии молдавских
войск.
- На войне как на войне, уважаемые панове, боем должен управлять один
человек, и к тому же самый опытный... - после некоторого раздумья произнес
Хмелевский. - Выражать протест или нежелание могут не жолнеры молдавского
войска, а их старшие, прошу... Но есть ли у нас сейчас время формировать
молдавские полки под другим командованием... Дозорные доносят, что войска
Искандер-паши продвигаются с такой быстротой, что к утру передовые полки
ногайских татар будут на Цецорской равнине. Может быть, стоит подумать об
отступлении наших войск к Днестру...
- Что? Пан региментар помешан на украинской стратегии? - резко возразил
Жолкевский. Но тут же и осекся. - Пан Стефан прав, когда говорит, что
нужно иметь крепкую позицию на Днестре. Ему и поручим позаботиться об
этом.
- Но ведь регимент находится на самой передовой линии левого фланга,
вашмость, - ответил Хмелевский.
- Пан Самойло Корецкий займет ваши позиции... Об отступлении войск Речи
Посполитой, мои славные рыцари, не может быть и речи! Пан Конецпольский
будет действовать на правом нашем фланге, вместе с панами Казановским,
Грациано и Потоцким. Эта диспозиция остается на ближайшие сутки, уважаемые
паны. А сейчас - к войскам.
Когда на заре 18 сентября Богдан, по наказу отца, выехал на ближайший
холм, с которого открывалась необозримая, по-осеннему неприветливая,
пустынная Цецорская равнина, он даже простым глазом увидел, как, словно
прижавшиеся к земле грозные тучи, со всех сторон двигались турецкие и
татарские войска. Их появления ждали с того самого дня, как в Баре стало
известно, что из-за Дуная движется огромнейшая армия Искандер-паши. Однако
все предполагали сперва увидеть отдельные, разведывательные отряды
противника. А тут, сколько можно было окинуть взором, двигалась окруженная
облаками пыли темная, бесформенная масса людей, под которой, казалось,
прогибались даже выжженные солнцем холмы.
При появлении на холме Богдана с казаками вдруг, словно оторванный
ветром кусок тучи, вырвался вперед большой отряд неприятельской конницы и
стремительно понесся вскачь. Было ясно, что Искандер-паша не ожидал в этот
день встречи с войсками Жолкевского и не разбивал свою рать на боевые
подразделения. А теперь он бросил один из своих отрядов вперед, и Богдану
пришлось мчаться к своим войскам с вестью об общем наступлении врага.
Эта весть мгновенно разнеслась по сотням и полкам. Переходя из уст в
уста, она дополнялась, обрастала страшными подробностями, каких в
действительности и не было. Но Конецпольскому обо всем доложил сам Богдан,
трезво оценивший численное преимущество противника, хотя и двигавшегося в
беспорядке.
Конецпольский поблагодарил энергичного дозорного, сына чигиринского
подстаросты, молодого казака, в котором видел не представителя противной
стороны, как то было в Терехтемирове, а воина руководимой им армии. Он
велел Богдану спешить к коронному гетману и доложить ему об обстановке,
добавив при этом:
- И, п-прошу пана Хмельницкого, п-передать егомости, что я вместе с
паном Денгофом иду в первый бой, чтобы прощупать силы этого сборища
неверных...
Войска Конецпольского и рейтары Денгофа в этот же день первыми вступили
в бой с ногайцами. Несмотря на тройное превосходство в силах, ногайцы и
мультяне не могли отразить удар, нанесенный войсками Конецпольского.
Искандер-паше пришлось остановить свою рать и готовиться к генеральному
сражению на этой равнине. Но Конецпольский почувствовал, что численно
превосходящая толпа татар может, подобно морской бездне, поглотить его
стройные и хорошо вооруженные полки.
В тот же день, перед закатом солнца, Жолкевский направил гонца с
посланием к Искандер-паше, предлагая ему ликвидировать конфликт мирным
путем. Учитывая сложившуюся обстановку, гетман даже предложил своему
давнему сопернику выставить свои условия мира.
Однако из трех гонцов Жолкевского возвратился только один, сообщивший о
том, что Искандер-паша велел обезглавить двоих его товарищей и надеть их
головы на копья. Третьему же разрешили вернуться лишь для того, чтобы он
мог передать ответ на послание великого гетмана.
- Нам нужны головы побежденных гяуров - вот наш боевой девиз в этом
походе! Так и передай Жолкевскому! - нагло заявил самоуверенный
Искандер-паша оставшемуся в живых гонцу.
Этим уцелевшим гонцом был Зиновий-Богдан Хмельницкий, которого
Жолкевский послал с таким ответственным поручением еще и потому, что тот
владел турецким языком.
Докладывая гетману, Богдан уже преодолел чувство глубокой
подавленности, овладевшее им после кровавой расправы турок с его
товарищами. Он понимал, что только знание языка спасло его от неминуемой
гибели.
Жолкевский с опущенной головой выслушал ответ высокомерного врага. И
тут же повелел:
- Денгофу поймать нескольких турок. Именно турок, которые движутся
против рейтар. Поймать и обезглавить басурман числом в три раза больше,
чем наших, а головы поднять на копья!.. И одного, только одного турка
отпустить в стан врага, чтоб передал мой ответ! Выполняй, пан Денгоф!
- Есть выполнять, пан воевода! - отчеканил, козырнув, немец.
А ночью с правого фланга польских войск прискакал гонец от Николая
Потоцкого с вестью, что молдавский господарь Грациано со значительной
частью своего войска переправился через Прут и скрылся в лесах.
- Езус-Мария, значит, сбежал? Изменил, сбежал, гунцвот!.. [негодяй
(польск.)] - вначале набожно ужаснулся, а потом по-жолнерски выругался
Жолкевский. Видно было, что такой измены защищаемого им молдавского
господаря он никак не ожидал, хотя ему и следовало быть готовым ко
всему...
Теперь войско Жолкевского уменьшилось на одну четверть. Но не это
тревожило старого воина. Со всех частей и отрядов ему доносили о плохом
настроении ратников, вызванном бегством Грациано. Старшины его войск стали
безрассудно грозить наименее стойким подчиненным, обещая наказать их после
перехода через Днестр. Кто же станет ждать выполнения такого обещания и не
убежит, прежде чем начнется схватка с жестоким врагом?
Именно это обстоятельство и вынудило великого гетмана отказаться от
своего прежнего намерения и пойти на иной стратегический маневр.
- Отступать! Отступать за Днестр! - повелел он после тяжкого раздумья.
- Но по-рыцарски, как подобает воинам нашей великой отчизны, отступать, а
не бежать!..
Заключительный акт этой ужасной драмы - крах военного могущества,
добытого предшествующими победами Польской Короны, наступил после
десятидневных ожесточенных сражений, происходивших во время тяжелого
отступления через Днестр. Отправленный Жолкевским вперед Теофил Шемберг
едва успел со своей артиллерией переправиться через Днестр с какой-нибудь
тысячью людей, занять оборонительные рубежи вместе с войсками Стефана
Хмелевского и установить здесь свои пушки.
А распыленные отряды уже почти не слушались Конецпольского и других
военачальников, не выполняли их наказов.
Вдруг, в разгар тяжелого сражения, канцлеру Жолкевскому доложили, что
командир рейтар Денгоф убит, что его собственный сын Ян и приемный сын
окружены турками и находятся в безвыходном положении.
- Пан Михайло! - обратился Жолкевский к Хмельницкому, который со своим
отрядом прикрывал ставку гетмана. - Пусть благословит господь мужество и
отвагу моего любимого слуги! Прошу вас со своими отважными казаками
прорвать смертельное кольцо басурман и спасти моего сына... Ах, как
преступно поздно гетман решился на признание бесспорной храбрости славных
сынов Украины!.. - с невыразимой болью неожиданно произнес как-то сразу
одряхлевший воин.
- Выполню, если поможет мне бог! - согласился Хмельницкий. - Но я
умоляю, вашмость, оставьте здесь польного гетмана, а сами садитесь в
карету и немедленно скачите под прикрытие пушек Шемберга и регимента пана
Стефана Хмелевского!..
- Действуй, как я велел, пан Михайло! Спаси мне сына, а гетману
Жолкевскому лучше умереть с оружием в руках, защищая честь страны и свое
собственное имя, чем позорным бегством сохранить старую, утомленную
кровавой сечью жизнь! Вперед, пан подстароста!..
Новый, еще более ожесточенный натиск турецко-татарских войск на
разгромленные и деморализованные остатки вооруженных сил Речи Посполитой
прервал последний разговор доверенного слуги со своим патроном...
Отряд Хмельницкого состоял из хорошо обученных военному делу
чигиринских казаков, в прошлом изгнанных из других старости. Авторитет
Хмельницкого, уважение к его семье укрепляли доверие к нему, сплачивали
отважных казаков. Богдан сам повел первую сотню на прорыв окружения,
помогая истекающим кровью воинам Яна Жолкевского вырваться из кольца.
Вооруженные ружьями и пистолями казаки опередили Богдана, врезались в
колеблющуюся, как морские волны, толпу пеших турецких отрядов.
Искандер-паша поручил своей коннице окружить разгромленные войска
Жолкевского и во что бы то ни стало захватить в плен самого гетмана.
Богдан со своей сотней с такой силой налетел на ошеломленных аскеров,
что ему удалось прорвать их строй и пробиться к окруженным. Но ряды
численно превосходящих турецких войск снова сомкнулись и еще более плотным
кольцом окружили остатки сотен, возглавляемые молодым Жолкевским и
беспорядочно отбивавшие ожесточенные атаки турок...
Своим появлением Богдан поднял дух окруженных врагом жолнеров, и они с
еще большим упорством стали отбиваться от врага.
- Где пан Ян Жолкевский? - спросил Богдан одного из рейтар.
- Er ist da... [он там... (нем.)] - неопределенно махнул рукой немец.
Но стоявший рядом жолнер объяснил:
- Пан Ян ранен в ногу... Приемный сын пана гетмана, должно быть, рядом
с ним.
- Вынести сына гетмана из боя, - велел Богдан, соскочив с коня к
раненому, лежавшему прямо на земле. - Следуйте за мной!
Двое сильных жолнеров взяли молодого Жолкевского на руки. Богдан
показал, в каком направлении его нести, и приготовился вскочить на коня.
Но буджацкая конница неожиданно оттеснила его казаков, и Богдану пришлось
пешему вступить в бой, прикрывая собой раненого сына гетмана. Жолнеры
снова положили его на землю и взялись за оружие. А натиск татар был
настолько сильным, что и передохнуть некогда было. Остатки войск Яна
Жолкевского, хотя их и поддерживали отважные, чигиринские казаки, уже не в
силах были защищаться. Богдан, сражаясь с конными турками, стоял над
раненым сыном гетмана. И вдруг, поняв безвыходность положения, решительно
крикнул по-турецки:
- Стойте! Этот раненый - сын гетмана Жолкевского!..
Но в это время на Богдана налетел всадник, сбил его с ног, а несколько
буджацких татар, как саранча, набросились на него и, обезоружив, связали
арканом. Все было кончено.
- Бардзо дзенькую пана! - обратился к нему раненый Ян Жолкевский,
положенный победителями рядом со связанным Богданом.
- Я сын чигиринского подстаросты, Богдан Хмельницкий, прошу пана, -
ответил Богдан. Потом добавил: - Егомость пан Станислав очень беспокоился
о судьбе сына, поэтому я ворвался в это пекло, чтобы спасти вас...
От неимоверного шума, казалось, задрожала земля. Громкое "алла, алла!"
раздалось неподалеку, там, где толпились раненые, которых сгоняли в одно
место. Затем аскеры расступились. Группа турецких и татарских
военачальников подошла к лежавшему на земле Яну Жолкевскому.
- Где сын великого гетмана? - с трудом подбирая польские слова, спросил
один из них.
Стальная кольчуга облегала могучую фигуру турка, на голове блестел
шлем, стальные наколенники на нем поскрипывали при каждом движении. Богдан
невольно подумал о богатствах, награбленных воинственной Турцией в Азии,
Африке и Европе.
- Здесь лежит раненый сын Жолкевского. Прошу эфенди-рыцаря прислать к
нему врача... - заговорил Богдан.
Турецкая речь и благородная осанка пленника, одетого в бордовый
шелковый кунтуш, вызвали уважение турецкого бея.
- Передай сыну канцлера, что польские войска больше но существуют.
Голову убитого Жолкевского уже понесли на пике великому паше Искандеру...
- произнес бей.
- Такие вести, эфенди-бей, родным не говорят, - промолвил Богдан,
отворачиваясь, чтобы враг не видел слез, навернувшихся ему на глаза.
В это время к бею подошел аскер и отрапортовал:
- Из военачальников гяуров пленены: раненый польский гетман
Конецпольский...
- Отправить к Искандер-паше! - велел он. - Еще кто?
- Воевода Струсь, князья Корецкий, Потоцкий, Казановский и немец
Ференбах. Остальных ищут среди раненых и пленных.
- А Хмельницкого нет среди пленных? - спросил встревоженный Богдан.
- Хмельницкий? Чигиринский подстароста?.. - отозвался один из турок. -
Среди пленных его нет.
- Значит, убит... - с горечью произнес Богдан, почувствовав, как вдруг
под ним закачалась земля.
- Этого, что говорит на языке правоверных, оставить при мне! - велел
бей в кольчуге, показывая рукой на Богдана.
А тот, собрав все силы, сказал:
- Прошу всесильного владыку оставить при себе раненого пленника, чтобы
я мог ухаживать за ним...
Бей улыбнулся:
- Обоих Жолкевских также оставить в моем ясыре!..
Затянутое тучами солнце ушло за Прут. Накрапывал дождь, и над утихшим
полем Цецорской битвы опускалась темная осенняя ночь.
Иван Ле. Хмельницкий.
Книга вторая
-----------------------------------------------------------------------
Авториз.пер. с укр. - К.Трофимов. М., "Советский писатель", 1974.
OCR & spellcheck by HarryFan, 4 January 2002
-----------------------------------------------------------------------
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СКВОЗЬ МРАК СМЕРТИ
Плен - позор, неволя! Еще в детстве Богдан многое узнал о турецкой
неволе из рассказов матери, из казацких песен, в которых проклинались
алчные крымские ханы и воинственно-спесивые турецкие султаны, постоянно
совершавшие набеги на соседние земли. А позже, когда освобождал
единокровных братьев и сестер в Крыму и Турции, он снова немало услыхал об
ужасах проклятого плена.
Теперь Богдан сам стал невольником, неволя с каждым днем все больше и
больше угнетала его пылкую, восприимчивую душу.
В караван-сарае содержались только знатные пленники, и янычары охраняли
их лишь для видимости. В первые дни Богдан не мог пожаловаться на особые
притеснения, хотя он и был простым пленником, посполитый, а не шляхтич.
Только в душе пустота! Неужели и там... пустота? Или народ только
присмирел, притаился, делая вид, что покорился Польской Короне? Неужели
запорожские казаки обленились от безделья? А что с его бедной, осиротевшей
матерью, с друзьями, с которыми разлучила его судьба?
Казалось, свет померк, нет больше ни друзей, ни близких. Коллегия,
дружба с Хмелевским, Кривонос, морской поход, юношеские порывы и мечты -
все пролетело словно сон. Далекий, волнующий сон. А действительность -
одиночество и постыдная турецкая неволя! Много слыхал он о ней, и какой
страшной предстала она перед ним еще в Синопе. Но тогда он освобождал
пленников!
Однако ее, монахиню Христину-Доминику, не нашел. Свою милую, свою
любовь! Да, любовь была и вечно будет источником тяжелых страданий и в то
же время больших героических свершений, как утверждает мудрый Ариосто!
Богдан даже вздрогнул от этих мучительных мыслей. Христина, видимо,
стала наложницей какого-нибудь хана. Послушница-монахиня - наложница,
навеки опозоренная женщина...
Во имя чего жить, на что надеяться? Ведь жизнь они у тебя еще не
отняли! Жизнь... Что сулит она?.. Унизительную роль толмача на позорном
торжище, когда будут требовать выкуп у сыновей Жолкевского. Разве это
жизнь?
Раненый сын гетмана не испытывал особых лишений в неволе. Да,
собственно, и плен был не таким уж тяжелым для знатных, высокомерных вояк.
Вера в силу шляхты и золота, которым родные заплатят за их свободу,
согревала их души. Они даже начали помышлять о мести неверным в недалеком
будущем.
А на что надеяться ему, осиротевшему сыну чигиринского подстаросты?
Если бы еще был жив отец...
Но у него нет теперь отца. А у матери, очевидно, нет ни прежней власти,
ни прежних возможностей помочь сыну вырваться из этого страшного пекла.
Что может сделать несчастная вдова? Не стало подстаросты, забыли и о его
многолетней службе у шляхтичей. Да и сам гетман сложил свою седую голову в
политой кровью, утоптанной копытами придунайской степи.
Вот и насмеялась над ним судьба!
"Эх, да загуляла, загуляла казацкая доля..." - вспомнил Богдан рассказ
Мусия Горленко о том, как пел Галайда в Звенигородском старостве.
"Загуляла казацкая доля... словно шлюха бесстыжая", - жаловался перед
казнью на свою судьбу свободолюбивый казак. А его, Богдана, доля попалась
вон в какие сети! И не трепещет, не бьется она, как пойманная рыбешка...
"Ой да в поле пот на лбу от ветра стынет, но горькую думу из ума не
гонит..."
"Нех пан Богдан надеется на честь нашего рода!.." - превозмогая боль,
воскликнул раненый сын гетмана, когда по чьему-то грозному приказу янычары
уводили Хмельницкого.
"На честь нашего рода!.." - удрученно повторил Богдан. В отчаянии
посмотрел на осеннее небо, на затянутое тучами солнце. Тяжело переживал он
разлуку с сыновьями гетмана, ибо только с ними связывал свою надежду на
освобождение из неволи.
Братья Жолкевские в дни совместного пребывания в плену искренне верили,
что им удастся освободить и сына чигиринского подстаросты. Но
победители-турки не из любви и уважения к наследникам прославленного
коронного гетмана заботились о них. Они смотрели на сыновей Жолкевского
лишь как на ходкий товар. Причем ценный товар! Поэтому купцы заботливо
оберегали их и даже держали при сыновьях гетмана толмача Хмеля.
Вначале Богдан обижался, когда его называли так. Ведь он не Хмель, а
Хмельницкий, это такая же фамилия, как Жолкевские, Конецпольский...
Янычары словно угадали душевное состояние молодого толмача Однажды
поздней осенью налетели они, точно голодные псы на караван-сарай. Схватили
Богдана, как пойманного на месте преступления вора, и скрутили ему руки в
присутствии сыновей гетмана. От неожиданности он даже не успел спросить, в
чем его вина, - все произошло точно на пожаре.
- За что связали меня, голомозые! - с возмущением спросил Богдан, когда
его вывели за ворота. Янычары с нагайками в руках поспешно отвязывали
коней и стремительно вскакивали в седла.
Богдан шел между двумя вооруженными всадниками, а следом за ним
двигался целый отряд янычар. У них было такое приподнятое настроение,
словно праздновали еще одну победу.
- Будешь противиться, гяур, привяжем к хвосту коня и потащим, - сурово
крикнул неуклюжий янычар с широкими угловатыми плечами. Он, казалось, был
воплощением ненависти, подлости и кровожадности.
"Привяжем к хвосту коня..." Да этому чудовищу ничего не стоит за ребро
крюком зацепить и мертвым тащить человека туда, куда прикажут. Лучше уж не
злить их. Ишь как разошелся! Нет, напрашиваться на издевательства он не
будет. Ему надо подумать о спасении. Но как спастись?..
Мазанки-хижины остались позади. Вот уже миновали и военный лагерь. Куда
и зачем ведут его с такой загадочной поспешностью? Взглянул на солнце,
вынырнувшее из-за облаков, вспомнил астрономию, географию и
сориентировался. Его ведут на юг.
Впереди должно быть море. То самое море, волны которого плещут и у
казацких берегов!.. Значит, его ведут в Крым, на родину победителя -
Гирея.
Напрягал зрение, хотел поскорее увидеть море, словно надеялся услышать
от него весточку о родной земле. А вокруг - бесконечная пустынная степь, и
только изредка пронесется над ней порывистый ветер. Порой в небесной
мглистой дали на распростертых крыльях парит орел. Хищник словно любуется
вооруженным отрядом всадников, зорко подкарауливая добычу на их пути.
Страшны степные дороги, ведущие в неволю: крылатых хищников в этом диком
поле басурмане приучили к кровавой поживе!..
Чем дальше, тем труднее было идти. Около трех десятков коней поднимали
столбы удушающей пыли. Ручейки пота, струившиеся по лицу, смешивались с
пылью, превращались в липкую грязь, которую время от времени приходилось
вытирать просто о плечо, наклоняя голову. Ведь так и оставили руки
связанными за спиной. Пот разъедал, слепил глаза.
"Нех пан Богдан надеется на честь нашего рода!.." - поторопились
пообещать ему сыновья гетмана.
Куда ведут и зачем так внезапно и грубо разлучили его с Жолкевскими,
которые были для него спасительной соломинкой, протянутой ему самой
судьбой? И вот она оборвалась! А как ему хотелось вырваться из плена!
Бесконечная пустынная степь, выбившийся из сил пленник между двумя
всадниками. Тот же коренастый рябой янычар огрел Богдана плетью по спине.
- Поживее, поживее, гяур! - подгонял он, бессердечно стегая своего
коня.
Остальные янычары, пружинисто подскакивая в седлах, тоже пришпорили
коней, подхлестнув их нагайками. Словно и к ним относились оскорбительные
окрики старшины янычар. Выслуживаясь перед неизвестным Богдану вожаком или
военачальником, конопатый не только не скупился на площадную брань, но и
слишком вольно орудовал плетью.
Удар вывел Богдана из задумчивости. Вначале он даже не почувствовал
боли, только вспыхнул от возмущения. Душа его, казалось, застонала.
- За что бьешь, конопатый шайтан! - выругался обозлившийся Хмельницкий.
Он вдруг решительно остановился и задергал руками, стараясь высвободить
их.
- Гяур! - воскликнул конопатый янычар и снова разразился грязной
бранью. Он ведь победитель!
Резко дернув поводья, янычар осадил коня, словно не пленник, а конь
проявил непокорность. Жеребец стал на дыбы. А нагайка конопатого янычара,
потерявшего над собой власть, изо всех сил впилась в голову Богдана. Он
успел втянуть голову в плечи и закрыть глаза. Но это не спасло его. Удар,
словно молния, сразил молодого казака. Нагайка была со свинчаткой.
Падая, юноша еще чувствовал удары разъяренного палача. На какое-то
мгновение мир закружился в смертельном вихре, а потом провалился в бездну,
исчез - он уже не слышал брани рассвирепевшего вояки.
Остальные янычары сначала пришли в замешательство, а потом зашумели.
Ведь им приказали доставить пленника в султанский дворец живым!
От криков и ругани янычар Богдан очнулся.
"Значит, не в Крым, а в султанский дворец ведут", - догадался он.
На обезумевшего от ярости янычара со всех сторон набросились всадники,
оттеснив его от пленника, лежавшего на земле со связанными руками. По его
мертвенно бледному лицу струился грязный пот. Кровь сочилась из
рассеченной губы, капала из ушей, запеклась на шее.
Когда очнувшийся Богдан закашлял, захлебываясь кровью, к нему подбежал
молодой янычар и приподнял голову. Подбежал и второй. Они усадили
пленника, осторожно поддерживая, кто-то вытер ему лицо малахаем.
В тревожных криках янычар находившийся в полусознательном состоянии
Богдан улавливал осуждение конопатого. Он понял, что янычары ненавидят
своего старшого.
Открыв глаза, увидел, как плотной стеной окружили его спешившиеся и,
казалось, встревоженные воины. Они о чем-то горячо спорили. Однако Богдану
неясно было, из-за чего янычары ссорятся. Мир предстал перед ним чужим,
жестоким. Да и жизнь вдруг стала не мила ему после такого позорного
наказания. Богдан снова впал в беспамятство.
Янычары повернули его на правый бок. Разняли зубы и влили в рот теплой
воды из бурдюка. Когда спустя некоторое время пришедший в себя Богдан
раскрыл глаза и чуть слышно, словно обращаясь к матери, стоявшей у его
смертного одра, простонал: "Воды", - ему тут же снова поднесли ко рту
бурдюк...
Очнувшись, Богдан вначале не мог понять, где находится, кто ухаживает
за ним: может, это родная мать склонилась над его изголовьем?..
Среди янычар нашелся сердечный человек, поднесший гяуру бурдюк с
выдержанным кумысом. Выпив несколько глотков, Богдан пришел в себя. Он с
жадностью набросился на животворный напиток! И смутился.
- Тешеккюр едерим! [Спасибо! (турецк.)] - благодарно прошептал он.
Внезапная страшная боль в голове воскресила в памяти все - унижение,
позор. Кровь ударила в виски, вихрем пронеслись в голове тяжелые мысли.
Едва сдержался, осознав безвыходность своего положения. Только бы
выдержать! Тупое равнодушие, словно яд, просочившийся в кровь, стало
наполнять все его существо.
Добросердечный янычар снова вытер пленнику окровавленные губы, снял
запекшуюся кровь возле уха и на шее. Богдану захотелось взглянуть на этого
чуткого человека, оказавшегося среди воспитанных в злобе и ненависти
янычар. И тут в памяти всплыл Назрулла, которого наказали двадцатью
ударами нагайки за то, что отказывался брать ясырь. Так, может быть, это
он?..
С трудом приподнял голову и, превозмогая боль, искал глазами янычара с
добрым сердцем. Вспомнил слова казаков о том, что янычары - это звери в
образе человека. А этот уже немолодой янычар по внешнему виду ничем не
отличался от остальных, но... это и не Назрулла. Встретились взглядами.
Да, по бурдюку в руках догадался, что это тот самый, который поил его
целительным кумысом. И среди янычар, оказывается, встречаются хорошие
люди. Еще раз произнес "тешеккюр" и, зажмурив глаза, тяжело опустился на
землю.
Спустя некоторое время, прижавшись ухом к земле, Богдан услышал топот
конских копыт. Приближались всадники. Может быть, еще отряд с такими же
пленниками догоняет их. Ах, как ему хотелось, чтобы и сыновей гетмана
провели по этой пыльной вражеской земле!" Даже без нагайки и побоев!
Только провели бы их по этому безграничному пыльному океану страшной и
безжалостной чужбины...
Послышались голоса. Волнение, а может быть, и тревога в отряде янычар.
- Зачем связали его? - сердито спросил прискакавший военачальник.
Богдан устало закрыл глаза. Ему развязали руки, удобнее положили на
земле. Он облегченно вздохнул, на глазах выступили слезы - то ли от
радости, что почувствовал себя свободнее, то ли от благодарности за
заботу. А вытереть слезы не решался, боялся, как бы снова не связали еще
не отдохнувшие руки.
- Поднять и поддержать гяура!! Кумыс... - велел тот же властный голос.
Богдан узнал его - это Мухамед Гирей.
Благодарить или, может, сопротивляться, чтобы хоть этим выразить свое
презрение к врагу? И Богдан с ненавистью посмотрел на человека,
проявившего такую заботу о нем. Доброта врага - это то же издевательство,
только более тонкое, чтобы еще сильнее донять побежденного.
Защитник... Кровавый победитель, опьяненный успехом, который и вскружил
ему голову... Богдана подвели к Гирею. Юноша почувствовал, как стали
оживать онемевшие руки, от гнева помутилось в голове. Пошевелил одной,
затем второй рукой. Привычным движением, как учила в детстве мать, протер
глаза, вытер кровь на лице и шее.
- За что меня так жестоко избили, Мухамед ага-бей? Ведь я пленник и
ничем не оскорбил вас... - с трудом сдерживая гнев, покорным тоном спросил
Богдан.
Ага-бей улыбнулся, решив, что пленник не в таком уж плохом состоянии,
раз осмелился задавать ему вопросы. Ясырь для самой Мах-Пейкер! Покуда
приедут в Стамбул, губа у него заживет. Да и переоденут его.
- Пленник и сам может спросить у безрассудного янычара, чем провинился
перед ним. Ведь он так прекрасно говорит на языке правоверных! -
улыбнувшись, ответил Мухамед Гирей. То ли ему понравился пленник, то ли он
был доволен, что видит его живым вопреки паническому сообщению гонца.
Возможно, была и другая причина, вызвавшая его лукавую улыбку: такой
молодой красивый гяур может погасить гнев всесильной султанши, по
повелению которой Мухамед возвращается в Стамбул.
Богдан огляделся, ища глазами своего обидчика. Спешившиеся янычары
расступились. А до сих пор еще не унявший своей злобы янычар стоял, держа
коня за поводья. Издевательская пренебрежительная улыбка торжествующего
победителя появилась на его перекошенном лице.
- Такого словом не прошибешь. Сожалею, что на поле брани, защищая сына
гетмана, не встретился с ним... - сквозь зубы процедил Богдан.
Рябой янычар тут же схватился за саблю и, бросив коня, грозно рванулся
к Богдану. Несколько янычар преградили ему путь. А Мухамед Гирей стоял,
как заколдованный. У него в голове молниеносно промелькнула мысль. Как
встретит этого казака-красавца распутная Мах-Пейкер? Отомстит ли ему за
своего любимца, обожавшего ее Ахмет-бея? Даже ее чары не спасли любимого
от этого гяура. Победивший Ахмет-бея казак оказался недосягаемым и для
такого проныры, как Селим... Случай?
А может, Мах-Пейкер придется по сердцу красивый казак и она снова не
заметит отважного Мухамеда Гирея?
Крымский хан вздрогнул от этих тягостных дум. И решил не мешать
разгневанному янычару.
- Поступай с пленником так, как подсказывает тебе твоя совесть. Слуга
султана волен по своему усмотрению чинить суд над неверным... - почти
тоном приказа сказал Мухамед Гирей рассвирепевшему янычару. Он вспомнил
при этом красавицу Фатих-хоне, самую младшую дочь славного Зобара Сохе.
Мстительная султанша сначала обещала отдать ее в жены доверенному чаушу, а
потом забрала ее в гарем своего сына, молодого султана.
Надсмотрщик расценил слова Гирея как призыв к расправе. Он успел уже
привлечь на свою сторону нескольких янычар из охраны. Надо действовать
решительно. Ведь на то он и доверенный слуга султанши матери, а не простой
янычар! Грубо растолкав охранявших гяура янычар, он подскочил к Богдану.
Зазвенели сабли, стремительно выхваченные из ножен.
Богдан тревожно огляделся и понял, что сейчас произойдет схватка между
его охранниками и злым янычаром султанши.
Лишь на миг заколебался всемогущий властелин этих безграничных степей.
Кому придет в голову мысль об истинной причине мести крымского хана или...
янычара? Убили и бросили на съедение хищникам, объяснив всесильной
султанше, каким непокорным был гяур, даже находясь в руках такого
исполнительного ее слуги.
- Мегмет-ульча! - воскликнул Гирей. - Расступитесь! Пусть янычар
достойно проучит гяура, осмелившегося поднять руку на победителя!
И почувствовал, как у него самого задрожали губы. Поднять бы и свою
саблю!.. Но на кого? На гяура-победителя, синопского героя? Или... на
рябого и злого янычара, представляющего здесь грозную и лукавую
Мах-Пейкер?
Приказ ага-бея выполняется молниеносно. Турецкая карабеля в руках
разъяренного янычара угрожающе просвистела недалеко от Богдана. Янычар
хищно оскалился, на миг остановился, прикидывая расстояние до смерти
своего врага.
Ошеломленный Богдан уже не надеялся на спасение. Думать некогда, бежать
некуда.
А враг приближался, предвкушая удовольствие от кровавой расправы. Сабля
играла в его руке, отражая скупые лучи осеннего заходящего солнца. В
глазах янычара пылал огонь.
"Вот это и есть ослепление победой!" - промелькнуло в сознании
обреченного. И, как никогда прежде, в нем пробудилась жажда жизни.
Почувствовал, как напрягается каждый мускул, а глаза зорко следят за
каждым движением противника.
Когда янычар порывисто замахнулся саблей, безвольно замерший перед этим
Богдан вдруг бросился к нему. Враги ахнули. Как шакал, разинул пасть
конопатый янычар, готовый вмиг рассечь свою жертву. Но миг оказался
долгим...
Безоружный Богдан с силой ударил головой в выпяченную грудь янычара.
Теперь сабля ему не послужит, она очутилась в руках трезвого и спокойного
в такой неравной борьбе пленника. Богдан не прислушивался ни к окрикам
Мухамеда Гирея, ни к смертельным угрозам врагов. Как только вырвал из рук
янычара саблю, почувствовал, что теперь может умереть достойно. И он вдруг
выпрямился и взмахнул саблей. Еще раз, как змея, зашипела сабля в руках
Богдана. Янычар еще стоял на ногах, нечеловеческим голосом взывая о
помощи. Широкая открытая грудь, грязная, с огромным кадыком шея - в нее и
врезалась сабля Богдана. Голова конопатого янычара не слетела с плеч, а
надломилась, как чертополох, подкошенный кнутом пастуха, и казалось, с
презрением смотрела на такую позорную смерть.
Богдан не видел, как сраженный янычар опустился на землю. От сильного
напряжения и волнения у него помутилось в голове. Кровь и смерть врага
вызвали в нем еще большую жажду жизни. Ах, как хотелось ему жить! Но...
пусть убивают, один раз умирать: или сам с честью погибнешь в этой
бескрайней, чужой осенней степи, над которой кружат, навевая тоску,
голодные вороны, или алчный враг прикончит тебя.
Выпрямился, как победитель. Преодолевая предательскую усталость, Богдан
оперся на чужую саблю, забрызганную кровью врага. В предсмертной агонии
бился сраженный янычар. А все живое вокруг, даже воронье в небе, умолкло.
Умолкло, пораженное силой и дерзостью пленника.
- Посадить на коня и вести на двух арканах! - властно повелел Мухамед
Гирей, только теперь понявший, почему погиб в украинской степи храбрый
воин Ахмет-бей! Богдан уловил в словах Гирея нотки растерянности.
Тревожные вести молнией неслись по стране, наполняя сердце печалью и
скорбью. Из сотни чигиринского подстаросты еще не вернулся домой ни один
воин. Тяжелый туман стелился над Днепром. Точно после кровавого набега
крымских татар, нигде не было слышно ни песен, ни смеха.
Сиротливо приуныло широкое низовье Днепра. Семьи казаков были в трауре.
Весной из Лубен в Чигирин пришла к Матрене Хмельницкой Мелашка.
Мать Богдана часто вспоминала Пушкариху, эту добрую, умную женщину, и
несказанно обрадовалась ее приходу. Какие только слухи не распространялись
среди родственников погибших и оставшихся в Чигирине казаков! С кем
посоветуешься, кто утешит тебя, овдовевшую, как и многие другие казачки? С
нетерпением ждала казаков чигиринской сотни, с которыми ушел ее муж. Но
все они пали на поле брани или попали в плен к туркам - и в родном
старостве давно уже отслужили по ним панихиду.
- Не верится мне, сестрица Мелашка... Если уж и суждено было погибнуть,
то...
- Бог с вами, пани Матрена, - сочувственно успокаивала Пушкариха. -
Наши люди живучие. В бою как и на поле - не каждая головка чертополоха
попадает под кнут чабана. Так и род человеческий переведется, сохрани
боже.
Все это верно, молча соглашалась хозяйка. Степной чертополох - это ее
любимый сын Богдан. Матрена и сама, превозмогая боль материнского сердца,
рассудила, как справедливый судья: нельзя отнять у нее сразу мужа и сына!
Да и сын-то какой орел! Очевидно, неверные неожиданно напали на него,
поразив его саблей со змеиным ядом? Ведь он турецкий язык, как свой,
знает, сумел бы договориться даже с врагами.
- В Лубнах рассказывали, - продолжала Мелашка, - будто гетман в день
гибели написал жене прощальное письмо. Словно терновым венцом венчал себя,
отправляясь в последний раз на свою Голгофу. Сыну будто бы завещал
отомстить неверным, а сам прощался с женой и жизнью. По трупам народа
нашего шел, да и споткнулся. На старости лет пришлось, как простому
смертному, вместе с ними костьми лечь. Жутко, но жалости никакой. Всю
жалость сам и растоптал своим жолнерским сапогом. Тьфу, прости господи, -
будучи мертвым, в грех нас вводит.
- А о Михайле моем слыхала что-нибудь? - спросила Матрена, когда
Мелашка умолкла.
- Ничего утешительного, пани Матрена. Известно, что вместе с гетманом
сложили головы и его ближайшие слуги.
Мелашка запнулась на слове. И не только потому, что вспомнила об очень
близких отношениях покойного подстаросты с гетманом Жолкевским. Она вдруг
вспомнила о жолнере из Белоруссии, который заходил к ней в Лубнах. Назвал
себя Василием Ставком или Ставецким, интересовался вдовой Хмельницкой.
"Любили мы друг друга, - сказал он. - Любовь эта была несчастливой, но она
на всю жизнь оставила след в моем сердце. Теперь я решил найти ее. Хотя бы
утешить в таком горе..." "Сказать или промолчать? - колебалась Мелашка. -
Такой не успокоится. Раз уж до Лубен дошел, доберется и до Чигирина!.."
- Спасибо и вам, Мелашка, - продолжала хозяйка, не замечая
нерешительности гостьи. - Хочется открыть вам душу, как на исповеди, чтобы
снять с нее тяжелый камень. Сердце подсказывает мне, что Михайла уже нет в
живых. Приими, боже праведный, душу убиенного во брани... - крестилась
вдова, не вытирая слез. - Признаюсь, не по доброй воле. Ради
отца-наливайковца согласилась связать свою судьбу с нелюбимым человеком.
Но любила сына, орла ясноглазого. Этой материнской любовью и жила, забывая
о счастье супружества. А теперь...
Хмельницкая вытерла полой свитки слезы. Свет ей не мил, но жить нужно.
О судьбе сына, а не своей позаботиться надо. Может быть, он остался жив и
попал в плен с остатками войск гетмана.
- Хочу просить вас, - подавив грусть, обратилась подстаростиха к
Мелашке. - Похозяйничали бы вы у меня в Субботове, пока я в Польшу съезжу.
В глубоком трауре наши чигиринцы. А что делается в Жолкве? Надо бы и мне
вместе с родными гетмана отслужить панихиду по любимом им подстаросте.
Может, о сыне что-нибудь узнаю. - Немного помолчала и мечтательно
добавила: - Такая теплынь, солнышко, сады цветут. А мне тяжело.
Одиночество, словно шашель, вгрызается в самое сердце!.. Вот и хочу в
последний раз повидаться с панами Жолкевскими, узнать их отношение к нам и
попросить...
- До Лубен дошли слухи, что раненый сын ваш находится в турецком плену.
Сказывают, Богдан по приказу пана Михайла бросился со своим отрядом на
выручку панов Жолкевских. Очевидно, вместе с ними и в неволю попал.
Поезжайте, пани Матрена, а я останусь у вас по хозяйству. Все равно мне
своих птенцов приходится в чужом гнезде растить...
Как родные, договаривались две матери. По одной тернистой дороге
пришлось им идти, воспитывая своих детей. Сын Мелашки завершал образование
в Мгарском монастыре, куда забросила его нелегкая судьба. Ивасик Богун
тоже с ним. Мартынко считает его своим братом и заменяет ему отца. А
Матрене, которая была старше Мелашки, приходится еще раз, может быть в
последний, напрягать все силы и снова искать свою судьбу на длинном
вдовьем пути.
Погожие весенние дни делали мир прекрасным, привлекательным, зовущим к
жизни. На дорогах, бегущих вдоль Днепра, было спокойно. Прошел уже год,
как их очистили от турок и татар.
В сопровождении четырех дворовых казаков и одной наймички Матрена
отправилась в путь в старостовом тарантасе. Рассчитывая ехать не только
днем, но и вечером, Хмельницкая собиралась за лето справить все свои дела
в Польше и побывать в Киеве. Немногочисленная челядь проводила ее со
двора. Мелашка шла рядом с тарантасом до самого леса, который начинался за
околицей села. Наплакались вдосталь, даже слез не вытирали. Мелашка,
напутствуя, старалась подбодрить вдову и вселить в ее сердце надежду.
- И на ратном поле смерть не каждого подстерегает. Дворовые Вишневецких
сказывают, якобы пан Станислав сам искал себе смерти. Такому человеку и
впрямь пора было о покаянии подумать. Сколько греха взял на свою душу,
безжалостно карая и уничтожая православный люд. И умом бог его не обидел,
и талантом, а что из того, чему принес его в жертву? Полвека мечом и
распятием завоевывал славу польской шляхте. А самому, как видите, пришлось
сложить голову в утоптанной вражескими сапогами молдавской степи.
Получается, как у мачехи: иди, мол, Грицю, спать в копицю: отдохнешь, а
заодно и сено никакой бес не украдет... Разве не нашлось кого помоложе для
защиты Молдавии?
- Молодые-то и оберегали старого гетмана в том смертельном бою.
- Нет, пани Матрена, не те молодые... Охраняли гетмана и погибли вместе
с ним честные воины. Поедете к родственникам гетмана - возможно, встретите
там и очевидцев. Наверно, они тоже беспокоятся о выкупе, об освобождении
оставшихся в живых из этого проклятого плена. Ах, горюшко наше бабье. Сама
была в неволе у басурман, знаю... Может, пани Матрена в Киеве встретится с
Сагайдачным? Тоже мечется человек, никак не прибьется к одному берегу. То
с Москвой воюет за польского королевича, то какого-то Одинца Петра послом
к московскому царю шлет, подданства просит. Как невестка: в доме мужа во
всем свекрови угождает, а встретившись с родной матерью, кости свекровушки
перемывает. Да, польская шляхта уважает его, он может помочь вам.
Проклятые басурмане большой выкуп потребуют...
- Ох-хо-хо, - горько вздохнула вдова. - Был бы жив мой сокол степной!
Уверена, что сам бы нашел дорогу к родной матери.
- Надо верить.
- Я и верю, Мелашка. Порой богу верю меньше, пусть простит всеблагий...
Перемешалось все на свете: нехристям так и черт и бог помогают притеснять
христиан. А мы... сердцем чую, жив мой сын, вернется!
- Так думает и его побратим Мартынко. Не убивайся, говорит, мама, о
Богдане. Ни слезы, ни молитвы ваши ему не нужны. Если не помогли ему
оружие и смелость, так он ужом обернется и выползет, не погибнет.
Подстаростиха вздрогнула при этих словах, но с болью в сердце
согласилась с ними. Эту черту характера мать давно подметила в сыне.
Гордиться этим, привитым иезуитами ее ребенку качеством, не приходится. Но
будь то хитрость или лукавство - все равно. Только бы помогли спастись.
Ничего не поделаешь, столько лет он воспитывался у иезуитов, вырос и
возмужал там!..
Третий день тоскует в Жолкве вдова чигиринского подстаросты. Ни сочная
весенняя зелень садов и лугов, ни щебетанье птиц не могли развеселить ее в
чужой стороне.
Господский дом стоял на взгорье посреди большого сада. Его окружали
пруды с прозрачной водой, в них важно плавали черные лебеди с огненными
кольцами вокруг глаз. Эти печальные птицы, торжественно передвигаясь среди
блестевших, как пламя, желтых заморских лилий, казалось, еще больше
подчеркивали скорбь хозяев.
"В каком же из этих прудов молодой Михайло учил плавать юную дочь
гетмана? Плавали ли тогда вокруг счастливой паненки Софьи экзотические
лебеди?.." - невольно подумала Хмельницкая, хотя сейчас мысли ее и были
заняты совсем другим.
Переживавшим тяжелое горе Жолкевским было не до вдовы из далекого
пограничного староства Даниловича. К тому же никто из здешних женщин и не
знал Матрены Хмельницкой. Правда, после получения страшного известия о
гибели гетмана в Жолкве жила любимая дочь покойного... Софья Данилович.
Она-то очень хорошо знала свою соперницу. Знала о ней все! И то, что
Матрена Переяславская могла затмить ее своей красотой. И то, что эта
гордая казачка ни разу не поинтересовалась, ни разу не упрекнула мужа за
его увлечение знатной шляхтянкой. Но видела ли ее хоть раз Софья - Матрена
не была уверена. Может быть, в Переяславе, когда Михайло приезжал с
жалобой на молодого Лаща...
Но это было давно, и Софья, наверное, забыла об этом. Только
одновременная смерть подстаросты и гетмана казалась ей какой-то роковой. И
вот в эти тяжелые, траурные дни степная красавица подстаростиха пришла к
осиротевшей дочери вельможи гетмана и просит свидания.
Даже дворовые слуги едва заметили появившуюся в Жолкве опечаленную
женщину. Хмельницкая была одета в простое дорожное платье, говорила
сдержанно, с достоинством.
- Странная какая-то, - сообщила дворовая девушка горничной Софьи
Данилович.
- Зачем она приехала сюда из такой глуши?
- Ничего не говорит. Только плачет и просит их светлость принять ее. В
сопровождении четырех казаков явилась...
- Пусть подождет... - сказала горничная и смутилась, когда Софья
Данилович вошла.
Софья критически осмотрела себя в зеркало. Она задумалась, стоит ли
говорить хозяйке дома о приезде матери прославившегося воспитанника
львовских иезуитов или самой помочь этой женщине? Но как разговаривать с
ней: как с просительницей или как с вдовой бывшего слуги двора, пана
Михайла, достоинству которого могут позавидовать и шляхтичи? А может,
воспользоваться своим высоким положением и отказать ей?
В гостиную вошла вдова Жолкевская, прервав размышления дочери, которая
до сих пор не могла решить: принять ли Хмельницкую или нет. Высокая, очень
похудевшая жена покойного гетмана заметно изменилась, морщинистые щеки
отвисли, глаза воспалились от слез. Как всякая женщина, пережившая горе,
она готова была помочь каждому. Дворовые и домашние, даже пани Софья,
старались не говорить с ней о турках, о войне. Пани Данилович, как
называли Софью в имении отца, взяла под руку мать и проводила ее в зал.
Тишину в доме нарушали только монетчики, чеканившие злотые для выкупа
из турецкой неволи сына и племянника гетмана. Они чувствовали себя
свободно и уверенно, как создатели товара, олицетворявшего собой
сверхчеловеческое могущество.
Вдова Жолкевская заметила, что с появлением незнакомой женщины Софья
изменилась. Зачем она ведет незнакомку именно к ней, в гостиную, где так
много посторонних людей: просителей, соболезнующих, готовых сделать все,
чтобы развеять ее печаль?
- Что пани хочет от меня? Ведь я и сама в неутешном горе... - почти с
упреком сказала вдова гетмана, обращаясь к Хмельницкой.
- Не совета и не утешения. Слыхала я, что вельможная пани собирается
выкупить из басурманского плена своего сына и племянника. Мой сын, защищая
их светлость, попал вместе с ними в плен...
- Пани есть...
- Хмельницкая, уважаемая вельможная пани, жена чигиринского
подстаросты, который вместе со своим любимым паном гетманом сложил
голову...
- Хорошо, хорошо, пани подстаростиха, - поторопилась прервать ее
Жолкевская. - Мы поручим своим послам, напомним. Софья, дочь наша, жена
чигиринского старосты, выслушает вас, пани Хмельницкая. - И ушла, привычно
протянув руку просительнице для поцелуя.
Страдальческий голос и дрожащая рука вдовы гетмана вселили в душу
Хмельницкой надежду и заставили поверить ее словам. Ведь она тоже женщина,
тоже жена погибшего, страдает, как и все смертные.
Матрена во всем следовала придворному этикету. Даже поцеловала руку
госпоже, как это делают посполитые. Но сердцем почувствовала, что ни этой
пожилой, осунувшейся от горя женщине, ни ее дочери сейчас не до нее.
Гетманша пообещала, но тут же отослала ее к своей дочери, словно хотела
поскорее избавиться от просительницы. А поможет ли дочь покойного вдове
Хмельницкой? Здесь чеканят золото, чтобы прежде всего выкупить мертвого и
сгнившего уже в земле гетмана! За мертвого - сотни тысяч злотых! Им дороже
мертвый гетман, чем живой воин - ее сын...
А чем она сама может помочь своему Богдану?..
Михайло был всего лишь подстароста, сотник. Когда не стало самого,
забыли и о его заслугах.
Оглянулась, когда за вдовой гетмана, сопровождаемой дочерью, закрылась
дубовая дверь, словно спрятав их в тайник. Одиноко стояла Хмельницкая в
покоях, где веяло холодом траура и скорби. Горничная не знала, что делать
ей с просительницей. Внимательно слушала она разговор вдовы чигиринского
подстаросты со всесильной вдовой Жолкевского. В любую минуту готова была
выполнить приказ хозяйки: то ли вывести подстаростиху из приемной, то ли
посадить в господское кресло, напоить водой.
В последней комнате, при выходе из дома, в котором Матрена надеялась
найти утешение, если не помощь, она почувствовала, как больно у нее
сжалось сердце, и огляделась. Ведь это господская приемная, где всегда
толпятся разные люди, приезжие и местные, господа и дворовые. Вдруг у
Матрены часто-часто забилось сердце, она схватилась рукой за грудь.
Может быть, она увидела знакомое лицо, промелькнувшее как во сне,
воскресившее в памяти далекое детства? Небольшие белокурые усы, светлые
глаза и широкие плечи...
"...Так, может, убежим, дивчина, куда-нибудь в Белоруссию и скроем там
нашу любовь!.." - как дьявольское искушение пришли на память эти давно
сказанные, по до сих пор не забытые слова. Этот разговор состоялся за
несколько дней до свадьбы с нелюбимым слугой Жолкевского. Какое утешение
они могли принести ей?.. Лишь разбередили сердечную рану.
Теряя сознание, почувствовала, как ее подхватила сильная мужская рука.
И вовремя!
- Пани Матрена? - услыхала она чистый, мужественный голос
переяславского парня Василия Ставка, который исчез из местечка на второй
день после ее свадьбы. Говорили, что он подался в Белоруссию. Убежал от
мести Михайла Хмельницкого.
Неужели это не сон? Открыла глаза и снова закрыла их. Но успела
заметить немного поседевшие на концах роскошные усы, поношенную жолнерскую
одежду. А глаза, те же самые глаза, светились лаской и добротой.
- Василий? Боже мой, Василий!.. - словно спросонья произнесла, опираясь
на сильную руку жолнера. Не ожидала она такой встречи, давно похоронив
свои девичьи мечты о счастье.
Кто не знал на Украине Петра Сагайдачного, не слыхал о его политических
и военных интригах! Казаки и посполитые по-разному называли его. "Наш
гетман Петр Конашевич", - говорили старшины реестрового казачества и члены
их семей. Сами же реестровые казаки называли его паном гетманом, а
запорожцы - Сагайдаком.
В Субботове кое-кто называл его даже Коронным, не скрывая неприязни к
нему. Матрене еще в Чигирине многое рассказывал о Сагайдачном ее сын. Этот
ловкий, разбитной человек, получивший образование в Острожской коллегии,
надеялся на то, что имя князя-просветителя поможет ему возвеличиться и
прославиться. Королевские войска потерпели тяжелое поражение за Днестром,
а он в это время носился по белому свету. Снова вместе с королевичем
Владиславом ходил войной на Москву, чтобы покорить ее Польской Короне.
Украинский народ помнит, как Петр Сагайдачный, поддерживая королевича,
окружил и взял город Ливны. Пленил воеводу Никиту Черкашина. "Не в ясырь
ли взял, как турки?" - посмеивались жители Приднепровья. Воеводу Елецкого
убил, а его молодую жену увел. А воспитанник Острожской коллегии хорошо
знал, что Елец - Московия, а не Крымское ханство или Турция. Что хотел, то
и творил христианин Сагайдачный, выслуживаясь перед польским королем...
Московское посольство, направлявшееся к крымским татарам, на полпути
перехватил. Посла Степана Хренова и его писаря Бредихина принудил стать
казацкими старшинами. И остались! Так и не вернулись обратно царские
послы. А Сагайдачный с казаками дошел до самой Москвы, помогая польскому
королю Сигизмунду...
"Но он-то не вошел в Москву, сам остановился у ее стен", - говорили
реестровые казаки, выгораживая гетмана.
Вдруг иерусалимский патриарх приостановил успешное продвижение гетмана.
И Сагайдачный остановил казаков! Казалось, лишь прижизненной славы
добивался человек. Какой-нибудь, лишь бы славы. А может, он давно
облюбовал какую-то одну славу? Славу властелина, пусть и неполную, только
бы при прославленных владыках...
Не вдове, не женщине угнаться за таким гетманом. Стали распространять
слухи, что Петр Сагайдачный вдруг гетманские клейноды [атрибуты власти
(укр.)] сменил на церковные свечи, торжественно выстаивая перед алтарем во
время богослужения. Почувствовав заметное ослабление влияния озабоченных
своим поражением иезуитов, гетман действительно развернул религиозную
деятельность на Украине. Словно подражая королевским и иезуитским властям
в Польше, Сагайдачный ревностно принялся наводить порядок в церковном
хозяйстве Украины. Для этого как раз было подходящее время: шляхта
готовилась дать реванш туркам. Униаты обрекли на гибель православные
приходы и их храмы, десятки попов постригли в ксендзов. Сагайдачный ловко
использовал замешательство и растерянность в королевстве после цецорской
трагедии и срочно стал восстанавливать на Украине митрополичьи и
епископские кафедры. Воспользовавшись заездом в Киев по пути из Москвы
патриарха Феофана и сопровождающих его софийского митрополита и епископа
Стагонского, гетман задерживает их на Украине, намереваясь проехать с ними
по православным епархиям, чтобы попутно посвятить своих пастырей в сан
митрополитов и епископов.
В это время и застали Сагайдачного высокие послы короля из Варшавы. Им
пришлось долго ждать в саду Печерской лавры, покуда Нов Борецкий закончит
богослужение. Гетман украинского казачества в течение всего митрополичьего
богослужения смиренно стоял посреди церкви, держа в руке большой
мерликийский подсвечник с восковой свечой. Рядом с ним стоял сам затворник
Антониевой пещеры Исайя Копинский, которого иерусалимский патриарх Феофан
собирался посвятить в епископы Перемышля после пятнадцатилетнего
пребывания в пещере.
Так и увезли украинского гетмана реестровых казаков с церковной службы
прямо на службу королевскую. Едва успев захватить гетманскую саблю, взамен
подсвечника, он направился в Варшаву!
...Хмельницкая не возражала против предложения Ставецкого проводить ее
"хотя бы до Киева", чтобы помочь встретиться с чрезмерно занятым духовными
делами казацким гетманом. Узнав о постигшем Матрену несчастье, Василий
решил оставить на время жолнерскую службу. Он надеялся излечить старые
незажившие сердечные раны. Ему доставляло радость сопровождать любимую,
теперь такую беспомощную женщину, быть ее бескорыстным помощником и
наставником.
Ставецкому казалось, что только из этих побуждений поехал он с ней.
Ведь Матрена теперь не девушка с толстой косой, как прежде. И не он
расплел ее девичью косу...
Он давно уже смирился со своей горькой участью. Матрена все такая же
искренняя, душевная, как и тогда. Как думает жить дальше, оставшись вдовой
во цвете лет? Непременно надо спросить!..
После долгой и трудной дороги Матрена отдыхала на казацком подворье на
Подоле. А Ставецкий в это время успел побывать в Лавре, разузнать о
гетмане, встречи с которым добивалась Матрена.
Чего только не услышишь в Лавре от богомольцев и служителей церкви.
Опытному воину не было необходимости расспрашивать, обращать на себя
внимание богомольцев. Он без расспросов все узнал.
- Сам король пригласил Конашевича на совет, - рассказывал Ставецкий. -
Святые отцы, как молитву, скороговоркой пробормочут об этом, чтобы не все
и поняли, о чем идет речь. Но миряне уже догадываются о причине срочного
отъезда казацкого старшого в Варшаву.
- Снова война? - решила Матрена, делая вывод из сказанного Василием.
- Похоже, что война. И снова с турками. Король в присутствии сенаторов
и всей шляхты объявил гетмана реестровых казаков опекуном королевича,
снаряжая его в поход против турок. После такой чести, сказывают, Конашевич
недолго задержался в Варшаве. Вернулся, словно засватанная девица после
смотрин. Будто бы жену из Самбора вызвал, стараясь скрыть свою подготовку
к войне.
- Война, Василий, не посиделки в заброшенной избе, ее не утаишь. Вон
одних молебнов сколько служат в монастырях и церквах. Где же теперь нам
полковника искать? Ведь он мог бы спасти Богдана, обменяв его на
какого-нибудь турка. Гетман же! Басурманская петля чем дальше, тем крепче
затягивается на шее моего сына.
- Не следует так убиваться, Матрена. Сама же говоришь, разбитной казак.
Удастся ли тебе выкупить его из неволи даже при помощи Сагайдачного?
Напрасные хлопоты. Монахи говорят, что после Терехтемирова Конашевич
должен направиться в Белую Церковь, чтобы подготовить к зиме всенародные
проводы константинопольского патриарха с причтом. Попутно, говорят,
посвящает священников в епископы. Может, и нам поторопиться в Белую? Ведь
только там и можно найти его. Разве я могу оставить тебя в такой беде? У
Конашевича столько забот, что ему не до мирских дел... Ну, я пойду
готовить лошадей.
Заметил ли он, с какой благодарностью посмотрела на него вдова? За
время долгого странствования Хмельницкая потеряла веру в людей,
"истомилась душой", как сама определила свое состояние. Поэтому нет ничего
удивительного в том, что встречу со старым другом молодости она считала
спасением, предначертанным ей самой судьбой. Что бы она делала без него,
почувствовав, как рушатся все ее надежды на спасение сына?
Не часто приходилось ей бывать в Киеве. Еще будучи девушкой, говела
вместе с матерью в церкви Ближних пещер в Лавре. Спускалась с печерских
холмов в подольские торговые ряды. Сейчас Киев разросся, сюда наехало
много купцов из королевской Польши, процветает униатство...
Все направлено на то, чтобы закабалить украинский народ, сначала
сделать униатами, а затем крепостными польской шляхты. Но кто добровольно
согласится променять человеческую свободу на латинский крест? Мечом людей
не окрестишь, католиков мечи тоже рубят.
Хмельницкая совсем выбилась из сил. Днем жара, коней оводы заедают.
Ночевать приходилось в подворьях монастырей. Шляхтичи превратили монастыри
в костелы, а священников сделали ксендзами. Что делать православным людям?
Женщин и детей в казаков не превратишь. А может быть, Сагайдачный
действительно творит большое, святое дело, самозабвенно поддерживая
могучей дух своей казацкой веры, на котором зиждется вся жизнь в родном
крае?
Еще летом в Белой Церкви начались торжества, связанные с ожидаемым
прибытием святителей православной церкви. Поездка Хмельницкой в этот
живописный городок, раскинувшийся на берегу полноводной Роси, совпала со
всеобщим походом верующих за возрождение своей религии на Левобережье.
Жители Белой Церкви тоже отвоевали церкви у униатов, красили их и очищали
от католической скверны.
Отъехав за Васильков, Хмельницкая почувствовала возбуждение, царившее
вокруг. В Белую направлялись монастырские подводы, группами шли дальние
богомольцы. Ехали купцы со своими торговыми караванами. Даже киевские
бубличницы спешили в Белую Церковь, чтобы занять бойкие места на
праздничной ярмарке.
И в душу страдающей матери, которая почти все лето колесит по
утоптанным дорогам Украины в надежде помочь любимому сыну, вселялось
какое-то удивительное успокоение.
Вдова теперь ехала в своем тарантасе, не заботясь ни о корме для коней,
ни о смазывании дегтем колес, ни о девушке-служанке, ни о пище для
сопровождавших ее казаков. Всем этим занимался Василий... Вот едет он
рядом на изнуренном коне, а за ним следует но белоцерковской дороге весь
немудреный эскорт подстаростихи, вытянувшись словно по шнурочку.
- Задержала я тебя, Василий, мне даже неловко. Но... и отпустить тебя,
остаться одной со своим вдовьим горем на этих длинных дорогах страшно.
Сердишься?
- Гляжу я на тебя, Матрена, и мне кажется, что нас не разлучали черные
годы.
Матрена тяжело вздохнула. Вздохом она как бы поддержала Василия.
- Нет, не отняли любви моей, не вырвали ее из сердца. Тосковал,
скитался по миру, за твоей жизнью следил, как вор. Однажды даже наведался
в Чигирин...
Матрена, словно испугавшись его слов, замахала рукой:
- Не напоминай мне о Чигирине. Не терзай мою душу, Василий... Едем в
Белую, или, может, минуем ее?.. Ты до сих пор не рассказал мне, как, с кем
живешь? Я обременила тебя своими заботами. Сомневаюсь, - поможет ли нам
Сагайдачный, когда в басурманской неволе что ни день, то сотни невольников
гибнут. Многие уверяют, что мой Богдан не в Крыму, а в Турции. Такое
творится нынче вокруг, столько воинов бродят по дорогам Украины.
- Будем надеяться. Сама говоришь, крепкий парень. А обо мне... Не стоит
говорить, беспокоиться: бежал от своей злой судьбы, искал счастья. А его,
наверно, и перед смертью не поймаешь...
Их тарантас обогнала машталерская бричка. Чигиринские всадники уступили
дорогу торопившимся киевлянам, посочувствовали их взмыленным лошадям.
Ставецкий поскакал следом, присматриваясь к ним. Всадник, ехавший рядом с
бричкой, едва успевал за нею. Очевидно, не такой уж большой пан спешил
добраться до Белой Церкви. Всадник поравнялся со Ставецким.
- Своих ищете? - спросил добродушно.
- Да, вот ищу, но... не они. Этот, видимо, из духовного звания, только
переодетый, - пытался завязать разговор Ставецкий.
Утомленный всадник, бросив взгляд на любопытного попутчика,
безразличным тоном ответил:
- Пан Адам Святольдович из свиты великого гетмана Ходкевича... Киселем
прозвали его украинские люди. Вместе с гетманом Жолкевским сражался под
Цецорой. Сейчас разные поручения короля исполняет...
- Вот спасибо, пан жолнер. Выходит, не он. Слышали и о пане Киселе, как
же. А мы ищем одного священника из Лавры.
- Еще на заре немало проехало их. У лаврских попов есть на чем
ездить...
- Куда им так торопиться? Ведь святители еще путешествуют где-то.
- Да, путешествуют. В Переяславе, в Терехтемирове у них деда... -
Жолнер кивнул головой в сторону машталерской брички: - Гоняется за
казацким гетманом, всю Украину исколесил.
Ставецкий сочувственно покачал головой и придержал коня, чтобы
подождать Хмельницкую. Когда она подъехала, предложил:
- Может, свернем на опушку леса, напоим коней в ручье? А на этот торг
еще успеем.
- А кто это на машталерских так бешено скачет в Белую? -
поинтересовалась Хмельницкая, ничего не ответив на предложение Ставецкого,
поскольку оно было сделано тоном, не допускающим возражений. Тарантас
подстаростихи уже повернул к лесу.
- Еще один Кисель какой-то поехал, - сказал жолнер. - Собственно, я
знал одного Киселя при дворе гетмана, из молодых, да ранний. Спешат люди.
Вон из какой дали прискакал сюда от нашего Ходкевича. Прилипчивый
человечишко - ежели пристанет к кому-нибудь, не оторвешь. А сам-то
православный. Недавно он приезжал к вам на Украину сватать за старого
гетмана одну украинскую княжну... А теперь, сказывают киевляне, в Белой
Церкви готовятся к встрече царьградских святителей, храмы божьи собираются
отбирать у униатов аль опять войну с турками затевают. Ходкевич просто так
не скакал бы по всей Украине за казацким гетманом.
Улицы и площади Белой Церкви уже с утра были забиты приезжими.
Казаки-выписчики смешались с реестровыми, все куда-то спешили. Но не они
определяли пульс жизни на площади возле трехглавой церкви Святого духа,
ключи от которой Петр Сагайдачный отобрал у униатов накануне этих событий.
Широкую площадь с холмами вокруг церкви пересекали два длинных ряда
рундуков бубличниц, купцов. Ряды рундуков тянулись до самого берега реки
Рось. На площади шла оживленная торговля. Создавалось впечатление, что ни
один человек на этом праздничном торге не знал о том, кто и по какому
поводу его устроил. Улицы города полны людей, которые с утра до вечера
месили вязкую грязь. Среди мирян шатались и вооруженные казаки, кого-то
разыскивая, о чем-то горячо споря.
Матрена Хмельницкая старалась не попадать в толпу празднично
настроенных людей. А Василий все утро толкался в самой ее гуще,
прислушиваясь и расспрашивая людей. Встретив знакомого жолнера из свиты
Киселя, обрадованно окликнул его и попросил помочь ему встретиться с
гетманом реестровых казаков.
- Он очень занят... Мой Кисель со вчерашнего вечера гоняется за
гетманом по всем церквам Белой. У человека государственное дело. И только
сегодня они будто бы встретятся в церкви. Надо подождать.
Именно туда и направлялась, утомленная поездкой, вдова Хмельницкая.
Ставецкий помог ей пробиться к рядам бубличниц, а сам подошел к группе
монахов, чтобы завязать с ними разговор о Сагайдачном.
- Может, пан Василий, пошел бы к телеге, - вдогонку сказала
Хмельницкая. - Дивчина одна там осталась, а казаки могут задержаться с
лошадьми на водопое.
- Хочу помочь тебе. Ведь такое дело...
Матрена махнула рукой и смешалась с толпой. "Что будет, то и будет..."
- прошептала. Впереди нее пробивались трое казаков. По одежде узнала в них
казаков с низовья, обрадовалась им, как родным, и решила догнать их.
"Запорожцы!" - мысленно произнесла она слово, которое показалось ей
сейчас особенно родным, близким.
Казаки оживленно разговаривали, то и дело затевая ссору с кем-либо из
толпы. Временами умолкали, очищали вязкую желтую грязь с сапог. Они тоже,
как и она, настойчиво пробивались к собору. Это было ей на руку: следуя за
ними, ей, женщине, легче будет протиснуться в храм.
- Гляди! Не чигиринская ли подстаростиха? Здравствуйте, пани Матрена,
каким ветром занесло вас сюда? Слыхали мы от чигиринцев, что вы в Жолкву
поехали.
- Сам бог послал мне вас, пан Яцко. Ветром иди на тех же чигиринских
конях, на которых и в Жолкву добирались? Как это хорошо, пан Яцко, что
именно вас встретила я здесь. Хочу повидаться с гетманом реестровых
казаков, попросить его помочь вызволить сына из неволи.
- Сказывали, и к вдове Жолкевского за этим ездили. Отказала гордая
Гербуртовна?
- Ездила, полковник. Мать в огонь и в воду пойдет, когда дитя в беде.
Да... постигла меня неудача в Жолкве, теперь еще хочу к своему, к
казацкому гетману пробиться...
- Вот сюда проходите, пани Матрена. Эй, хлопцы, помогите подстаростихе
перейти через ров. Значит, гетмана реестровых казаков, украинского гетмана
ищете и вы... Ну, и мы к нему, вот вместе и пойдем. Погряз пан Петр в
хлопотах с этими церквами. А казакам хозяин нужен. Вернувшись от короля,
несколько недель торчал в Переяславе, а приехал сюда и сразу взялся за
церковные дела. Как возле роженицы топчутся, прости праведный... Повезло
человеку, пользуется уважением короля. Первый казацкий гетман, который
пришелся ему по душе. Говорят, что король Сигизмунд отказался от своего
увлечения униатством, во всем потворствует пану Петру, поручил сейму
обсудить его предложение. Нынче королю не до религиозных дел... Он занят
подготовкой нового похода на Турцию.
За торговыми рядами толпа поредела. Теперь Яцко даже галантно
поддерживал вдову под руку.
- А мы расспрашивали о вас, пани Матрена, чигиринцев. Люди судачат,
будто бы к пани Матрене приезжал какой-то жолнер из Белоруссии. Обещал
помочь ей...
- Встретились мы с ним в Жолкве. Это мой земляк, - прервала Хмельницкая
Яцка, чтобы тот не сказал при казаках чего-нибудь лишнего.
- Кто именно? Если из чигиринцев, я должен бы знать его. Из казаков или
посполитый?
Матрена почувствовала, что краснеет, как застенчивая девчонка. Но ей и
самой вдруг захотелось рассказать казакам про Василия:
- Наш он, переяславский. Да что там кривить душой, давняя, еще
юношеская дружба у нас. А когда родители отдали меня за пана Михайла,
пригрозив Василию, он в Белоруссию сбежал... Что еще сказать вам, пан
Яцко? Я точно крылья обрела, встретив близкого человека во время такого
тяжелого для женщины путешествия.
- Так он...
- Вместе со мной в Белую приехал. Сама... не в силах я отпустить от
себя этого человека. Свой он, пан Яцко, как родной помог мне...
Нелегко было Хмельницкой узнать казацкого гетмана Сагайдачного,
находившегося в тесном окружении священнослужителей черного монастырского
духовенства и многочисленных ходоков от мирян из приходов Правобережья.
Даже казаки, которые не раз ходили с Сагайдачным в походы против турок и
крымчаков, только по роскошной бороде узнавали своего вожака.
Матрена Хмельницкая вошла в собор вместе с Яцком Остряпином и его
товарищами. В соборе битком набито людей. И ни одной женщины! Но
чувствовалось, что и базарных гуляк здесь немного. Сторожа не пускали их в
храм, чтобы не нанесли грязи. Присутствующие деловито ходили по собору,
осматривая закрашенные богомазами иконы и заново переписанные униатами. В
соборе стоял приглушенный, тяжелый, словно стон, гул.
Сагайдачный еще издали заметил казацкого полковника Яцка. Он резко
повернулся и направился ему навстречу, выделяясь среди других своей
высокой фигурой. Жестом руки прервал Адама Киселя, чтобы тот подождал со
своим разговором. Длинная клинообразная борода игриво колыхнулась, и он
привычно провел по ней рукой, расправляя ее на груди. На розовых, как у
юноши, губах заиграла улыбка, увлажненные глаза заискрились.
- Наконец-то, пан полковник! Ждали вас еще в Переяславе, - произнес
Сагайдачный зычным голосом.
- Здравствуйте, пан старшой! Запорожское казачество и старшины низко
кланяются пану Конашевичу, желают здоровья, ждут на Низ, готовясь в поход
на басурман под вашим мудрым водительством и твердой рукой. А это,
прошу... Подходите ближе, пани Матрена... Это вдова нашего чигиринского
подстаросты и мать известного пану гетману молодого Хмельницкого.
Полковник Острянин отошел в сторону, пропуская женщину вперед. Все
вдруг умолкли, обратив взгляды на единственную в этой церковной толпе
женщину. Даже Адам Кисель решил щегольнуть своим европейским воспитанием,
откашлялся, ожидая, что именно с ним гетман познакомит даму. Королевский
дипломат осторожно, словно крадучись, пробрался вперед, чтобы не последним
быть представленным этой красивой женщине, оказавшейся в соборе.
Хмельницкая растерялась на какое-то мгновение. Так это и есть грозное
гетманское окружение? Сам старшой в "поповском подряснике", как говорил ее
сын. Вспомнив эту меткую характеристику, она почувствовала облегчение и
овладела собой. Коротким поклоном начала свое приветствие, подыскивая
подходящие слова. Но ее опередил Конашевич:
- Почтение и наше искреннее уважение преславной дочери народа
православного, чигиринской подстаростихе! В такую даль забраться женщине!
Только паша казачка, в молитве и вере предков сущая, как вы, пани
Хмельницкая, может преодолеть все трудности на таком столь длинном пути...
- Желаю вам, пан старшой, многих лет жизни. Благодарю за добрые слова.
Порой материнское горе, как гласит народная мудрость, заслоняет молитву и
веру. Вот это материнское горе и заставило меня отправиться в такую
дальнюю дорогу. За лето успела съездить в Жолкву, надеясь с помощью вдовы
покойного Жолкевского освободить сына из неволи... но только разбередила
сердечную боль.
Сагайдачный развел широко руками, словно взывал: "Давайте вместе
разделим эту горькую материнскую скорбь", - и Хмельницкая будто услышала
при этом: "Придите ко мне, все страждущие, обремененные, и аз упокою вы!"
Ведь именно такие слова провозглашал священник во время богослужения в
Печерской лавре. Десятки лет не изгладили из ее памяти ни этого
порывистого страдальческого жеста, ни вдохновенного призыва священника.
- Положитесь на нас... мужчин, пани Хмельницкая! Что вас тревожит,
расскажите?.. А-а! Слыхал, слыхал: злой рок, вместе с гетманом-воином...
Сагайдачный медленно опускал руки, показывая этим, что он не собирается
обнимать кого-нибудь. "Слыхал, слыхал..." - про себя повторила вдова.
Неужели только "слыхал" полковник, как сплетню, о ее семейной трагедии?
- Не горькая участь мужа заставила меня просить пана старшого. Сын мой,
может, помните - Богданом звали его, - во время Синопского похода под
вашим водительством был ранен отравленной саблей. Потом он и сам был взят
в плен под Цецорой.
- Такое горе свалилось на вас, помилуй боже: мужа зарубили, сына
пленили... Склоним головы, панове, чтя память отважных воинов.
И Сагайдачный быстро наклонил голову, придержав рукой бороду. Посмотрел
на окружающих и; словно призывая их последовать его примеру, размашисто
перекрестился. Все окружающие тоже начали поспешно креститься.
- Что поделаешь, матушка, такова уж наша казацкая доля. Защищая свой
край и православный народ, иной раз приходится жертвовать жизнью. Но пан
подстароста легкомысленно сложил голову, защищая только своего пана... Да,
господь всеблагий им судия...
- Не для того, чтобы отслужить панихиду по убиенному мужу, искала я
встречи с вами. Муж-подстароста погиб - царство небесное его душе... Но в
этом сражении участвовал и мой сын. Его будто бы взяли в плен. Прошу вас,
пан гетман, выкупите его из неволи. Ведь он пригодился бы, уверена, и
старшому и гетману. Все-таки коллегию закончил, как и пан полковник...
И поняла, что именно об этом и не следовало бы говорить Сагайдачному.
Его передернуло от этих слов, он посмотрел на присутствующих, и
приветливая улыбка слетела с его уст. А правая рука резко поднялась вверх.
- А из-за сына, матушка, не стоит сердце надрывать печалью. С турками
на их басурманском языке он лучше договорится, чем со своими. Такой не
пропадет, если господь всеблагий в гневе своем не покарает его за гордость
да за язык дерзновенный зело, даже против старших своя. Не мне, старшому
православного казацкого войска, заботиться о таком смутьяне, хотя он и
является сыном боголикой пани. Господь наш спаситель рече в проповедях
своя: "Грешно, не достойно отнимать хлеб у дитяти, чтобы бросить его
рычащему псу..." Что мы теперь можем сделать, если за синим морем
затерялись среди неверных и следы невольников? Очевидно... отуречится, до
этого ему один шаг. Он так усердно защищал их в Синопе да распевал песни
богопротивного исламского народа.
- Страшный гнев затаил в своей душе пан старшой. Вижу, мой сын не
ошибся. Божьими делами, говорил, слишком увлечен пан Конашевич. А к
человеку, сама вижу, относится хуже, чем к собаке...
Из пылающих гневом глаз матери брызнули слезы. Она повернулась и пошла,
пробиваясь сквозь толпу к выходу. Рука Сагайдачного резко опустилась,
будто навсегда разрубила узел, который связывал его с именем этого гордого
и сильного духом чигиринского воина. В первое мгновение что-то дрогнуло в
его душе - заговорила совесть: ведь это он мстит за нанесенное ему
оскорбление, хотя и заслуженное. Гадкая месть шута, а не казацкого
полковника...
Но "бог всемилостив, а дела мои прославляют его небесное величие...
Будем надеяться, - дела искупят эти минутные человеческие слабости"! На
этом и успокоился. Потом резко повернулся к посланнику гетмана Ходкевича -
Киселю:
- Прошу прощения, пан Кисель, женщины, женщины!.. Нет пуще зла, чем
женщина!
- Эврипид? - блеснул своей образованностью Адам.
- Эврипид, пан Кисель, последний из трех столпов мудрости со времени
военной эпопеи при Саламини...
Очень обрадовался Сагайдачный духовным отцам, которые снова нахлынули,
словно волны морские, вытеснив из головы назойливые мысли о вдове
Хмельницкой. Он старался ответить всем сразу, увлекаясь заботами о церкви
и святых отцах, уходя от всего будничного, человеческого...
У ограды собора Матрену поджидал Василий Ставецкий. И она упала ему на
грудь, чувствуя в нем твердую мужскую опору.
- Вот спасибо. Теперь поехали, Василий!
- Куда? Может... в Белоруссию поедем, ко мне!
Хмельницкая подняла голову с его груди, пристально посмотрела
Ставецкому в глаза. Убеждала или убеждалась? Ведь этим было сказано очень
много, может, даже все! И - очевидно, убедилась.
- Вези куда хочешь, Василий! Я делала все, что было в моих силах, но на
каждом шагу встречала равнодушие и бессердечность людей. Сначала старалась
для родителей, потом для семьи, для сына, и осталась одинокой. Ни дочь, ни
жена, ни мать... Позаботься хоть ты обо мне...
- О нас обоих, - тихо произнес Василий, ведя Хмельницкую к тарантасу.
Он уже заранее отправил чигиринских казаков домой, потому что решил не
отпускать Матрену от себя. После стольких лет страданий - они снова
вместе!
У крутых скалистых берегов бушевало море. Холодные ветры, вспенивая
волны, устремлялись на побережье Царьграда - Стамбула. И в эти теплые края
ужо стучалась зима, чтобы освежить опаленную знойным южным солнцем страну.
Несколько дней подряд моросил холодный дождь, предвестник приближающейся
зимы. Затем дожди прекратились, земля затвердела и покрылась седой
изморозью.
Городские женщины выходили теперь за калитку дувала [дувал - каменная
ограда дворов (турецк.)] на улицу или на рынок, набрасывая традиционную
паранджу поверх обычной летней одежды - длинной клетчатой сорочки с
множеством складок на груди. Очень редко, да и то тайком, выходили на
улицу и женщины из султанских гаремов. Лица свои они прятали за яшмаком -
белоснежной газовой сеткой из шелковой ткани, а их молодые девичьи сердца
рвались на волю.
Праздных, откормленных и выхоженных гаремными служанками наложниц
султана всегда тянуло на волю, за пределы разукрашенного балкончиками
дворца. Правда, за балкончиками возвышались еще и массивные, как в тюрьме,
каменные дувалы, огораживавшие двор и сады султанского гарема.
Синопская красавица Фатих-хоне, которой Богдан так целомудренно прикрыл
грудь парчовым халатом, теперь куталась в расшитую шелком паранджу.
Девушку, разумеется, против ее воли взяли в гарем Османа II, которого мать
еще младенцем нарекла султаном. В детстве Фатих-хоне считалась невестой
любимца султанши Ахмета. Он стал потом беем и бесславно погиб на Украине.
После его смерти девушку прочили в жены чаушу Али-бею, правой руке
султанши. А когда грозная Мах-Пейкер увидела Фатих-хоне, она тут же велела
взять невесту покойного синопского бея в гарем молодого султана... Любимой
женой Османа была пленница монашка, похищенная Зобаром из киевского
монастыря. Но мать под наблюдением верных одалисок готовила для него
Фатих-хоне.
- Гордись, ты должна стать матерью правоверного наследника тропа
государства, благословленного самим аллахом! Не век же султан будет
очарован красотой Доминики-хоне... Ты будешь третьей женой султана,
заменишь бесплодную Баюн-хоне и Доминику. Этим очистишься от скверны,
брошенной на твое тело правоверной мусульманки глазами неверного в Синопе,
- однажды сказала ей заботливая мать Османа, прозванная среди одалисок
божественным лицом луны - Мах-Пейкер.
Ко всему можно привыкнуть. Не так уж сладко жилось Фатих-хоне и в
Синопе, будучи с детства обрученной с незнакомым, хотя и прославленным
беем. Хотя в этом большом и шумном дворце султана она чувствовала себя
свободнее других, после смерти ее первого жениха Ахмет-бея, к которому
была не безразлична султанша, девушку считали чуть ли не вдовой.
Именно ей, созревшей красавице Синопа, вместо наказания за
"надругательство" казаков суждено было стать третьей женой молодого
мужественного Османа, который увлекался беспрерывными войнами. Пожилая
султанша-мать хорошо знала порывы молодости, знала, что нужно первому
после аллаха правоверному. Сын мог полностью положиться на многолетний и
богатый опыт своей матери.
Девушки - гурии гарема султанши - не все знали, что творилось в доме их
грозной госпожи. Но вот они прослышали о том, что во дворец Мах-Пейкер
доставили с молдавского поля сражения молодого, очень красивого
казака-гяура. Мать султана до сих пор еще любила сама разбирать самые
сложные дела и жестоко расправляться с гяурами - валахами, албанцами,
чехами, украинцами, русскими. Особенно ее интересовали молодые красивые
пленники. И тем более - бесстрашные казаки. Красивые юные невольники
подвергались пыткам в тайных покоях султанши... Из этих покоев ночью, при
лунном свете выносили осчастливленного любовника-гяура в мешке и бросали
его в пенящиеся воды Босфора.
Понятно, что обо всем этом девушки-гурии не говорили вслух. А тайком
перешептывались друг с другом, восхищаясь тонким вкусом пресыщенной
любовниками стареющей матери Османа. Забавляясь красивым невольником,
Мах-Пейкер надеялась задержать увядание женской плоти, возбудить угасающую
страсть развращенной женщины...
Фатих-хоне вдруг почувствовала ревность. Как покарает Мах-Пейкер гяура,
победившего в поединке Ахмет-бея? После разговора с одалисками матери
султана девушка была уверена, что это тот самый казак, который, проявив
благородство, спас многих турчанок в Синопе, в том числе и ее, Фатих-хоне.
И теперь это ставилось ей в вину, как преступное общение с неверным.
Казаку же, спасшему несколько десятков мусульманок от страшного бесчестия
и позора, угрожает не только надругательство, но и ужасная смерть. А ведь
он ей, юной мусульманке, первой подал одежду, по восточному обычаю отведя
взгляд от ее обнаженного девичьего тела...
Этот молодой, с черными усами и орлиным носом казак прекрасно говорил
по-турецки! О нем рассказывал в Синопе правоверный Назрулла, искавший
лучшего, чем у мусульман, счастья для себя и своей семьи. Казак, джигит
и... убийца ее прославленного жениха!..
Она испуганно оглянулась на своих подруг из гарема.
- Наверно, это злые языки наговаривают на мать султана, - сказала она,
выходя вместе с другими за ворота каменного дувала.
- Старуха Юзари-опа собственными ушами слышала, как Мах-Пейкер
говорила: "Синопского героя и убийцу нашего лучшего слуги Ахмет-бея я сама
буду судить. Кровь за кровь, гласит святая мудрость..." - шепотом
промолвила молодая ключница из покоев грозной Мах-Пейкер, озираясь. И
добавила: - Но при этом мать султана велела разузнать у чауша,
действительно ли этот казак так молод и красив, как описывал его крымский
хан Мухамед Гирей...
"Это он! - окончательно убедилась Фатих-хоне. - Синопский герой
казак..." Да, в синопском бою он вел себя как герой. Он единственный среди
сотни мужественных юношей, которые единодушно поддержали благородный
поступок гяура... Жениха своего она должна была уважать, подчиняясь воле
своих родителей и законам грозного адата. Но этот... гяур мил ее девичьему
сердцу. Пусть мужчины-воины сводят счеты между собой. Эти счеты
закономерны, но - чужды ее сердцу! Она ведь девушка и, султанша говорит, -
мать... в будущем.
Теперь Фатих-хоне, кажется, нашла то, чего ей недоставало, нашла стимул
к жизни. Каждый день она прислушивалась к разговорам в гареме о пленном
казаке. Он ли это? Чувствует сердце, что он, ее спаситель!.. По велению
матери султана его подкармливают при дворе Мухамеда Гирея, уже несколько
дней сряду выводят на тойхане [рынок, где торгуют невольниками (турецк.)],
словно собираются продать. Каждый день купцы прицениваются, внимательно
оглядывают пленника, причмокивают губами, размахивают руками,
переговариваются, предупрежденные слугами о том, что гяур понимает
турецкий язык.
Но Фатих-хоне разузнала через верных людей, служащих у хитрого
Мухамед-бея, что он и не собирается продавать невольника. Таким путем он
хочет набить ему цену, словно разжигая страсть у грозной Мах-Пейкер.
Шумные невольничьи базары как-то отвлекали Богдана от тяжелых мыслей.
Он переставал думать о том, что говорили о нем во дворце Мухамеда Гирея.
Среди невольников - испанцев, калабрийцев, неаполитанцев и корсиканцев -
Богдан выделялся не только своим сложением и здоровьем, но и выражением
умных глаз.
Третья невеста молодого султана и привела на рынок невольников старика
Джузеппе Битонто, итальянца, родом из Мессины. Давно принявший
магометанство, итальянец теперь нисколько не был похож на прежнего
пламенного, неутомимого борца за освобождение своей родины от испанского
ярма. Убежденный атеист-революционер, жертва кровавой инквизиции, один из
ближайших соратников Томмазо Кампанеллы, Джузеппе Битонто некоторое время
служил во флоте турецкого корсара Чикалы, тоже итальянца родом из Мессины,
и тешил себя надеждой на скорое возвращение на родину, чтобы отомстить
иезуитам и спасти Кампанеллу. Но командир турецкого флота, Бесса Чикала,
бесславно погиб в сражении во время очередной авантюры против своих
соседей. Только после смерти Чикалы Битонто вдруг почувствовал, что его
надежде на возвращение на родину, порабощенную испанцами и подавленную
черной реакцией, иезуитов, не суждено осуществиться. Кроме того, возраст и
подорванное жестокими пытками инквизиторов здоровье навсегда лишили
изгнанника возможности снова обрести свою родину и бороться за ее
освобождение.
Согбенный, седой, убого одетый, как и большинство турок его возраста и
положения, бывший доминиканец Джузеппе Битонто бесцельно толкался на
невольничьем рынке. Время от времени, будто совсем невзначай, он
останавливался возле богатой, закрытой яшмаком турчанки. Учтиво кланялся
ей, когда она просила его узнать о цене интересовавшего ее невольника.
Будто случайно, турчанка подошла к невольникам известного и прославленного
воина Гирея, среди которых находился и Хмельницкий.
Битонто вдруг остановился как вкопанный, оглядывая с ног до головы
Богдана, стоявшего за высокой перегородкой. Невольник произвел на бывшего
монаха-доминиканца такое впечатление, что он, привыкший за грубостью
скрывать свои мысли, воскликнул:
- Terra movet! [Земля содрогается! (лат.)]
И еще больше удивился, когда казак-невольник, поняв его, улыбнулся.
- Не слугу-раба ли подыскивает преподобный отец для прелата римской
церкви? - свободно, даже несколько вызывающе, спросил Богдан на латинском
языке.
Вопрос пленника удивил Битонто. Отуреченный итальянский партизан
испуганно огляделся вокруг, боясь, как бы кто-нибудь не услышал их
разговора.
- Всего можно ждать от казаков, но... услышать на торжище от пленника,
схваченного на Украине, латинскую речь... - несдержанно и искренне выразил
Битонто свое изумление и восхищение.
- Per lunam... A! Non ludere aliquem vana spe [Под луной... А! Не
обманывай себя несбыточными надеждами (лат.)], мой господин...
"Но... пользуйся случаем!" - вдруг промелькнула в голове у Богдана
неожиданная мысль о спасении. Ведь все это время он только и тешил себя
надеждой. Он должен пойти на любые жертвы, даже на унижение, лишь бы
вырваться из этого басурманского мешка, покуда тот не завязан страшным
узлом. "Мой господин" никак не вязалось с этим Hoinullos [человечишком
(лат.)] - турком, одетым как нищий старец. Но это была своего рода
соломинка, за которую хватается утопающий. К тому же проницательному юноше
показалось, что прячущая свое лицо под дорогим газовым яшмаком турчанка не
случайно остановила на нем свои пристальный взгляд. Очевидно, старый
турок, владеющий латинским языком, именно для нее и выбирает слугу среди
невольников.
Слугу или... Какая разница: молодая турчанка может стать надежной
опорой для прыжка на волю! В борьбе за свободу все средства хороши. И он
тепло обратился к турку-латинцу:
- Вы просто растрогали меня, заговорив со мной на языке моей альма
матер, - по-латински сказал он. И в то же время во все глаза смотрел на
молодую турчанку, следил за малейшим движением ее украшенных золотыми
браслетами рук. Они нервно одергивали яшмак, плотнее прикрывая лицо.
- Пан был спудеем или братом ордена... - послышался голос дервиша.
- Был спудеем иезуитской коллегии. Но это не имеет никакого значения.
Хотелось бы найти... верного друга среди этих... чужих мне людей. Меня
вывели продавать, а продадут ли... Может, пан купил бы меня?
- Замолчите! Они не знают, что вы владеете и языком папы. Вас не
продадут... Видите, на нас обращают внимание, - резко оборвал разговор
Битонто. - Здесь поблизости находится инкогнито ваш друг, синопская
красавица Фатих-хоне, девушка, которую вы спасли от поругания. Она...
теперь невеста молодого султана, рискует жизнью! Но из чувства
благодарности хочет помочь вам. Предавать ее не в ваших интересах.
- Почтеннейший... простите, я не знаю, как вас звать, в своем ли вы
уме? Разве можно предавать своего спасителя, да еще девушку...
- А какая девушка, мой добрый молодой коллега! Она надеется на успех.
Но и вы должны содействовать ей в этом...
- Чем, как?
- Молчите, черт побери! Вам нужно только слушать... Мать султана
собирается жестоко расправиться с вами за то, что вы убили ее любовника
Ахмет-бея. Эта девушка хочет помочь вам. Лишь спасти вашу честь, и только.
Ведь вас охраняют строже, чем тысячи остальных невольников.
- Вижу... Но... к чему эти лишние разговоры? Что я должен делать? -
шепотом спросил встревоженный невольник.
- То, что сделал я, ученик и друг Томмазо Кампанеллы.
- Кампанеллы? - ужаснулся Богдан, хватаясь за перегородку невольничьего
стойла и тряся ее. Имя гиганта мысли и духа молнией поразило все его
существо, бросило в жар и пот.
- Молчите, заклинаю вас! Я нашел спасение на этой мусульманской земле,
приняв магометанство! Пан спудей понимает, какой может быть из атеиста,
друга Кампанеллы, мусульманин... Но в этом спасение! У вас, юноша,
положение куда трагичнее, вы невольник. Турчанка обещает спасти вас, но
когда это будет... в будущем, туманном и неясном, как и ее девичьи мечты.
А в настоящее время вас ждет позорная кастрация...
- Пан советует мне принять магометанство? - спросил Богдан,
предугадывая невысказанные мысли спасителя.
- Да. Так настойчиво советует вам синопская девушка Фатих-хоне. Как
мусульманина, я уверен, она спасет вас. Фатих-хоне говорит, что вас уже
разыскивает турок-неофит, какой-то Назрулла... Тес! Запомните: вы уже
давно стали магометанином!
- Понятно, благодарю!.. Еще в годы моего обучения в иезуитской коллегии
у меня была хорошая наставница, и тоже турчанка-невольница. Ах, Назрулла,
Назрулла! Алла-гу-акбар...
- Ло иллага... илаллаг!.. - закончил Джузеппе Битонто и превратился
снова в немощного, сгорбленного старца. И на глазах у стражи, на глазах у
вооруженного крымчака-надсмотрщика они, прощаясь по мусульманскому обычаю,
провели руками по лицу.
Старый дервиш ушел со словами молитвы на устах. Он смешался с толпой,
превращаясь в глазах Богдана в зил-уллу [тень бога на земле (турецк.)],
который снился и жене запорожского атамана Нечая. Окрыленный другом
Кампанеллы, Богдан старался не потерять из вида не только седую,
взлохмаченную голову дервиша, но и стройную фигуру молодой турчанки,
которая приближалась к его советчику. Подвергаясь риску, девушка едва
заметно, будто поправляя газовый яшмак, приоткрыла лицо. Ее взгляд лучом
надежды согрел сердце юноши.
Кампанелла... Ведь и он во имя избавления отчизны от многолетнего,
тяжкого испанского ярма не пренебрег союзом с неверными турками! Из-за
этого и пострадал, неосмотрительно доверившись ненадежным сообщникам. Союз
ли это или благородный риск?..
Принятие веры - только маневр, а не союз. Всякая вера - темное
дикарство! За ней легко можно скрыть свое настоящее естество. А нельзя ли
воспользоваться ею, чтобы утаить крайнее безбожие здравомыслящего
человека? Магометанство - как средство! Средство, черт возьми!.. Но по
совету такой девушки и магометанство воспримешь как веру любви.
Кампанелла, Назрулла...
В памяти возникло лицо заплаканной и насмерть испуганной обнаженной
девушки. Неужели?.. И право, как могут скрещиваться пути: в Синопе
всего-навсего проявил гуманность, а какая всепобеждающая сила
человеческого добра! Жизнью рискует девушка во имя этого чувства...
Кампанелла, Назрулла!..
Сагайдачный возвращался с юго-западной границы на Сечь. Эта поездка не
особенно радовала его, но и не огорчала. Из-за этих зимних поездок по
церковным делам придется ему и рождественские праздники проводить на
Запорожье. А разве проедешь мимо! И вот в сопровождении пышной свиты он
провожал святителей восточной церкви, гарантируя этим их безопасный выезд
за пределы Речи Посполитой. Ничего хорошего не предвещала поднятая
иезуитами шумиха, горячо поддерживаемая королем, будто святители,
подкупленные турецким правительством, осуществляли свою просветительскую
миссию в Москве и особенно на Украине.
Но Сагайдачный был спокоен и доволен. Паны униаты дали украинскому
народу и его церкви только передышку, - это он хорошо понимал. Да и шляхта
все больше и больше втягивалась в борьбу с турками, теперь и ей некогда
было заниматься религиозными преобразованиями. Кардиналы, отцы иезуитской
церкви искали более надежной почвы в поспешной подготовке к войне-реваншу
с турками, разгромившими Жолкевского. Надо наконец такой державе, как
Польша, выйти из подчинения ненавистным туркам...
- В Стамбуле растет, говорят, молодой горячий султан, - словно дразня
Адама Киселя, промолвил Сагайдачный, оборачиваясь в седле.
- Поговаривают об этом и у нас, уважаемый пан Петр, - облизывая губы,
как это он обычно делал во время подобных разговоров, согласился
собеседник. - На казаков зубы точит, передавал пан Отвиновский из
Стамбула.
Сагайдачный, поняв контрудар дипломата, весело, раскатисто засмеялся:
- На казаков, говорите, передавал Отвиновский? Что же... Помолившись
пречистой богоматери, казаки с благословения шляхты могут наскочить на эти
отточенные зубы. Сразу притупят их! Молоко еще не высохло на губах у этого
молодого слуги Магомета. Не с казаками должен был бы мериться своими
юношескими силами молодой султан, пан Адам...
И подстегнул лошадь, чтобы не слышать ответа Киселя. Это означало конец
беседе, раз он высказал свое мнение!
Старшой реестровых войск, назначенный польским королем, торопился еще
до крещения выполнить свое обещание запорожцам, переданное им через
полковника Острянина. К тому же по велению короля должны были прибыть сюда
и его казначеи!.. Казакам же он обещал не так уж много: заехать на
острова, отправить в запорожской церкви Спаса рождественское богослужение
и тайком договориться с их атаманами. А о том, что у него было еще и
особое поручение от короля, ни словом не обмолвился.
Таким образом, старшому реестрового войска было о чем толковать с
атаманами нижнеднепровской пограничной крепости. Долго и скучно читал
послание к запорожским казакам царьградского архиепископа, призывавшего
поддержать всеми силами Польшу в войне с врагами христианства -
мусульманами. Затем от имени короля призывал славных рыцарей с оружием в
руках поддержать его войско. Не столь важные дела!
Правда, разговор Конашевича с запорожцами, как всегда, был нелегким,
хотя сейчас он опирался на послание духовенства, к которому до сих пор
прислушивалось казачество. Атаманы поняли, что старшому реестровых казаков
они очень нужны. Эх, как нужны запорожские казаки Короне, которая до этого
упрямо не хотела признать боевой силы Сечи! Казаки еще до приезда к ним
Сагайдачного почувствовали, что назревал серьезный конфликт между Польской
Короной и диваном. Ведь совсем недавно торжественно и пышно проводили они
королевского посланника, приезжавшего уведомить запорожцев о выплате им
содержания "за хорошую службу на границе". А от безделья запорожцы с жиру
бесятся, развлекают себя вооруженными нападениями да затевают разные
авантюристические набеги на крымчаков и турок.
Начав с богослужения, осторожный дипломат Сагайдачный обдуманно
проводил свои дружественные переговоры с запорожцами, и не только как
гость. Ему было поручено Польской Короной склонить их на свою сторону.
Узнав о радушном приеме здесь королевского казначея, Сагайдачный совсем
осмелел.
- Наших казаков и запорожцев просят принять участие в одном важном
государственном деле, - наконец произнес он. - Король и сановники Речи
Посполитой дружески просят примкнуть к армаде посполитых войск, чтобы дать
вооруженный отпор зарвавшемуся юнцу, турецкому султану Осману...
Об этих переговорах на островах, несмотря на строгое предупреждение
Сагайдачного, опиравшегося на тысячное войско реестровиков, стало известно
и казакам. Старшины улыбались в бороду, оживились и казаки. Вспомнили о
том, как заупрямился покойный гетман Жолкевский, отказываясь призвать на
помощь казаков. Тогда польские шляхтичи преследовали еще одну тайную цель.
Они надеялись, что запорожцы своими набегами будут беспокоить турок и на
какое-то время оттянут их силы на себя. Но той осенью запорожцы напали на
турок с моря, и Жолкевский, словно в наказание за неприязнь к ним,
поплатился головой. Теперь поговаривают, что поход против турок возглавит
известный победитель ливонских рыцарей гетман Ходкевич. Осмотрительный
полководец, хотя уже и в летах! На него вся надежда!
Предварительные переговоры Сагайдачного с атаманами низового казачества
закончились будто бы успешно. Но запорожский атаман Яков Бородавка,
которому Сагайдачный предложил вести войско на Дунай, не боясь задеть
самолюбие гетмана, смело напомнил ему об условиях и казацких
"требованиях". Атамана интересовала не только плата за участие в походе.
- Будем мы воевать с турками под началом своего, запорожского атамана
или нам снова придется подчиняться коронным "пся крев", тюфякам? -
спрашивал Бородавка, горячо поддерживаемый сечевыми старшинами. - И опять
чванливая шляхта будет поучать нас да швыряться казацкими полками, словно
свинья порожними мешками!.. Вот запорожцам привезли жолд, а реестровым
казакам до сих пор еще не уплатили за службу. Что же это? Не задумали ли
они поссорить нас с реестровыми казаками? Разумные государственные
деятели, наверно, так не поступают! Не пора ли нашим запорожцам ударить
сыновьим челом московскому царю, чтобы воссоединить казацкую силу с их
силой... К тому же неизвестно, получат ли что-нибудь казаки от этого
похода? А может быть, снова коронные деятели захватят всю военную добычу,
а низовых казаков потом обвинят в грабеже?..
- А ведь верно, пан Конашевич! Воевать идем, как в наймы, и не ради
собственных интересов, - рассудительно заметил кто-то из полковников
реестровых войск.
Запорожский атаман одобрительно хлопнул по плечу полковника
левобережных реестровых казаков Хтодося Мосиенко.
- Правду говорит полковник, - горячо поддержал он. - Снова, как и во
время похода на Москву, заставят воевать за короля Сигизмунда. А что
пользы - ни харчей, ни киреи!..
Сагайдачный, словно пойманный с поличным, удивленно посмотрел на
старшин. Но Яков Бородавка решительно добавил:
- А что же, верно говорят старшины. Кругом воюют, казаки всюду, нужны.
Вон чехам навязывают войну, хотят перекроить их государство. Австрийцы
охотно нанимают наших рыцарей-казаков у польского короля. Царьградский
патриарх Кирилл с Бетленом Габором торгуются из-за Польской Короны! Только
воюй, казаче, а хозяева, которые хорошо платят, найдутся. Но польский
король как лукавый сват: бедную покрытку [обесчещенную девушку (укр.)],
скажем реестровую, льстиво задабривает, а богатую единственную дочь за
парубка, соблазнителя этой реестровой, вон как высватывает...
Старшины захохотали. Даже Адаму Киселю понравилось удачное сравнение
запорожского атамана, который по привычке облизал губы и улыбнулся.
"Пан Бородавка, очевидно, выпил для смелости", - решил Сагайдачный,
обдумывая, как ему вести себя с чересчур расхрабрившимися старшинами.
- Кто же этот лукавый сват, пан Яков? - лишь бы не молчать, смеясь,
спросил Сагайдачный. - Если не я, полковник украинского реестрового
казачества, так, очевидно, король, который недавно расплатился с вами
злотыми!
- Расплата, расплата... Не пора ли, может быть, и об этом подумать
королю? А сами целые полки лисовчиков создали во главе со своими
старшинами. Наверно, пойдут воевать к австрийскому цесарю. Словно на
работу нанимают! На состав этих полков сквозь пальцы смотрят.
Банитованных, осужденных на смерть принимает пан Стройновский в то
войско...
- Может быть, это хорошо для какого-нибудь нарушившего государственные
законы вояки. Да и от безделья казакам не придется томиться.
- И для запорожцев нашлась бы работа, пан Петр! Только бы
государственные мужи побольше проявляли заботы... Вон и Максима Кривоноса
обидели! В Чехию бежал, спасаясь от королевского произвола, в наемные
войска вступил. А за что осудили казака?!
- Кто его знает, панове старшины, где сейчас Кривонос? Сказывали люди,
что празднует свою победу над внучкой Острожского, ставшей теперь женой
гетмана... Может, и погиб из-за этого или руки на себя наложил от
отчаяния, что не его, а литовского гетмана женой стала, - отшучивался
Сагайдачный, стараясь замять разговор о прославленном молодом воине.
Подобные разговоры могли привести к нежелательному при такой ситуации
разладу. Ведь ирклеевского полковника Мосиенка поддержал и полковник
реестровцев Северин Цецюра. Полковник Яцко Гордиенко, улыбаясь, тоже
подошел к ним. Что это, неужели заговор среди реестровых полковников?..
- Мы пойдем бить турок, как били их с вами в Синопе, Трапезунде и под
Царьградом! - воскликнул Петр Сагайдачный. - В этот раз мы идем по воле
короля, правителя и нашей украинской земли... Верно ли я говорю, панове
старшины?
- Что правда, то не грех, пан полковник. Властвуют короли и над нами,
казаками... - раздались голоса старшин. - Но ведь и наши казаки могли
напасть на турок и оттянуть на себя их силы. Меньше голомозых пришлось бы
на долю гусар.
- А сумели бы казаки оттянуть на себя турецкие силы. Хотя бы только
морские! Ибо тут надо уничтожить огромную армию голомозых, которые тучей
идут на молдавские земли. Именно там, где сложил свою голову Жолкевский.
Без казаков на придунайских полях, как без божьей помощи, снова придется
отступать!.. Не морские сражения, не крымские набеги, а многотысячные
полки храбрецов за Днестром спасут наши польские земли, завоюют мир. Ляхов
хули, как говорит народная мудрость, но с ляхами живи! Что же касается
Москвы, мы тоже и русским... согласны помочь. Не помешает и с Москвой
повести надлежащие разговоры.
С трудом вывернулся полковник, затаив злобу на Якова Бородавку, во всем
поведении которого чувствовалась давняя неприязнь к Сагайдачному. Кто он
такой? Веремеевский казак, бунтарь во время войны Ходкевича с ливонцами,
едва научившийся писать у лаврских монахов, будучи два года у них
прилежным послушником. Наказной... И Сагайдачный почувствовал, что слова
Бородавки не зажгли военным энтузиазмом и патриотизмом запорожцев. Но все
же... он польстил казакам.
...Теперь все это позади. Со старшинами Сагайдачный условился
встретиться еще раз в Киеве на большом Круге запорожцев вместе с
реестровыми казаками. В Киеве... Ведь там до сих пор еще не угомонились
после суда над униатским священником Грековичем, которого взбунтовавшиеся
казаки спустили под лед - "попить днепровской водицы!". Бородавке обещали,
что он возглавит казаков в этом походе Речи Посполитой. Хитро придумал
гетман Ходкевич! А будет ли в действительности Бородавка руководить
казаками в боях, Сагайдачный не был уверен. Такому незаурядному запорожцу
только дай возможность отличиться в общегосударственном походе, стать
победителем, тогда...
Что же "тогда", полковник не нашел слов для ответа, хотя душой
чувствовал, к чему это может привести. Его мысли о дерзости запорожских
Бородавок, возлагающих большие надежды на Москву, вытесняли другие - о
военном долге казачества. А ему, политическому деятелю, воину, хотелось
добиться только согласия! Согласия с казачеством, с украинским народом,
или с... королем? Может, все-таки французы поддержат "восточную квестию"
[восточную политику (польск.)], и он готов возглавить ее! Современный
крестовый поход!
"Ударить сыновним челом московскому, царю, - подумал Сагайдачный. -
Этим можно привлечь на свою сторону казачество. Но в то же время можно и
потерять все у Польской Короны, что с таким трудом было достигнуто в годы
молодости, после Ливонского похода..."
Подъезжая к Чигорину, Сагайдачный отправил свою свиту прямо в Киев.
Если уж он уступил старшинство запорожскому вожаку, то нужна ли ему такая
пышная свита? Да и Чигирин, благодаря его стараниям, крепко связан с Речью
Посполитой, покорно выполняет его волю. Неспроста затягивался в
канцеляриях короля и староства вопрос о назначении нового подстаросты
Чигирина!
К тому же полковник почувствовал угрызение совести из-за того, что
холодно обошелся с пани Хмельницкой в Белой Церкви. По-христиански ли
поступил он тогда с вдовой? Об этом, он уверен, стало известно чигиринским
казакам. Дважды замаливал он этот грех, будучи старшим реестровых казаков,
будет замаливать и оставшись полковником. Потому, что до сих пор не нашел
успокоения...
Одинокой женщине, потрясенной тяжелым горем, он не протянул руку
помощи, не поддержал ее, а еще больший камень положил ей на сердце! Да и
себе тоже, прости всеблагий... До сих пор в его душе таится обида на ее
горячего сына-юнца. Это верно, да, верно! Но ведь он зол на ее сына, а при
чем здесь убитая горем вдова?
"Надо будет отслужить в Лавре сорокоуст по убиенному во брани рабу
Михайлу!.." - когда подъезжали к Чигирину, набожно прошептал, посмотрев на
легкомысленно уменьшенную военную свиту, сопровождающую его.
Ну что же, вот и Чигирин. И Чигирин, и сочельник... и мороз пробирает
до костей, холодит душу. В чигиринской Спасской церкви уже зазвонили к
вечерне. Когда удары колокола напомнили Петру Конашевичу о долге
христианина, он чуть ли не в первый раз в жизни почувствовал усталость, и
не столько от длительного путешествия, сколько от душевных переживаний.
Будто застонало утомленное тело, нуждавшееся в отдыхе, когда,
перекрестившись, рука дернула поводья, направляя коня во двор церкви.
Озябшее на холоде тело жаждало тепла, спокойного отдыха. Сейчас бы не в
церкви молиться, а где-нибудь в теплой хате, в постели...
- Зайдем, панове, в церковь. Зажжем по свече в храме божьем,
перекрестимся и успокоим душу молитвой, - сказал он ближайшим старшинам,
не поддаваясь греховному искушению тела. Кивнул головой в сторону церкви,
словно наказывая себя за свою минутную слабость.
Но даже молитва на устах и свеча в руке, обожженной восковой слезой, не
уняли угрызения совести из-за неучтивого обхождения с
вдовой-подстаростихой в Белой Церкви.
Сагайдачный дрожащей рукой вставил свечу в подсвечник возле алтаря,
содрал с руки желтые, еще теплые капли воска и, крестясь, направился к
выходу. Разве не видит батюшка, не догадываются молящиеся, после какой
утомительной поездки заехал он на это праздничное богослужение?
Джура держал в руке стремя, протягивая Сагайдачному поводья. Тяжело
садились в седла сопровождавшие его полковники, звенели сабли, ударяясь о
стремена. Но Сагайдачный не сел в седло. Взял из рук джуры поводья и повел
коня, погруженный в свои думы. С лязгом и топаньем соскочили с коней и
полковники, даже Адам Кисель. Некоторые сами вели коней, а другие отдавали
поводья джурам. Право же, пан старшой правильно поступил: не мешало
размять кости и тело перед отдыхом.
К Сагайдачному подъехал джура, которого еще при въезде в город Чигирин
направил в староство, чтобы там позаботились о ночлеге для казацких
старшин.
- Подстароста до сих пор еще не приехал из староства, уважаемое
панство. Старший челядник тоже выехал охотиться на лисиц. Чигиринское
подстароство осталось без властей, - отрапортовал джура, вытирая шапкой
пот на лбу.
- А казаки? Ну хотя бы заехал домой к батюшке, предупредил, -
недовольно сказал Сагайдачный.
- Чигиринские казаки весьма сожалеют. Советуют заночевать в усадьбе
покойного подстаросты, пана Хмельницкого. Подворье там просторное, есть
помещение для джур, покои для гетмана и старшин. Да и сочельник как
следует отпразднует пан полковник в православном доме.
Даже вздрогнул Петр Сагайдачный, словно его ударили плетью.
- К пани Хмельницкой, на сочельник? - переспросил, хотя сам уже решил
ехать на ночлег именно к ней, в Субботов. Извиниться перед ней,
пообещать... - Со мной поедут только полковники и пан Кисель. Отряду
разместиться в чигиринской казачьей сотне.
И довольно легко вскочил на коня.
В Субботове готовились к встрече гостей. Но не Сагайдачного ждала
Мелашка. Дом подстаросты был еще в трауре, вся прислуга чувствовала себя
так, словно над ними вот-вот разразится гроза. Челядь привыкла к
томительному ожиданию, привыкла к новой хозяйке Мелашке. Даже "пани
Мелашкой" стали называть ее. Вечером, перед приходом гостей на сочельник,
на кутью, они все время поджидали свою настоящую хозяйку, Матрену
Хмельницкую. Хотя Мелашку они тоже любили. Дворовые девушки всегда
обращались к ней за советами, да и казаки Чигиринского подстароства
прислушивались к ее разумным словам. Женщина поездила по свету, побывала в
проклятой турецкой неволе. Тяжкое горе состарило Мелашку, но не согнуло.
Мелашка ждала приезда на праздник своего сына Мартынка, такого же
красивого казака, как и Богдан Хмельницкий. Может, он и не такой стройный,
несколько угловатее Богдана, но для матери он самый лучший! "Не
сегодня-завтра приедет в гости, передавал с людьми. Обещал привезти с
собой Ивася Богуна, которого давно не видела. А ведь была ему названой
матерью, он - третий уже сын-сокол! Красавцем растет! Любая девушка
позавидует его точеной фигуре, широким плечам, ловким рукам или тонким,
как шнурочек, бровям! Даже перенесенная в детстве оспа не испортила его
красивого лица. Весь в мать пошел. В мать... - Мелашка задумалась. - С
Джеджалием доживает свой век вдова, теперь уже двоих сыновей растит -
своего Ивася-сокола и Филонка-орла!.."
Вот так и сидела, задумавшись, рисуя угольком на полотенце узоры для
вышивания. Сидели все домашние, поджидая Мартынка с друзьями-колядниками.
Вдруг в дом вбежал дворовый казак и встревоженно крикнул:
- Сагайдачный вместе со свитой старшин пожаловал.
- Ну что же, - спокойно произнесла Мелашка. - Проси, казаче, пана
полковника Сагайдачного в светлицу. Не помешают. Вот видите, и колядники
пришли, не объедят, кутьи много приготовлено. Да скажи конюху, чтобы не
сразу сыпал овса разгоряченным, изморенным коням старшин и не поил бы их
пока. Пускай сначала последом оскомину собьют.
- А Мартынка поджидать? - спрашивал дворовый казак.
- Поджидай. Наши ведь колядники...
В светлицу поспешно вскочил юркий пан Адам Кисель. То ли холод, то ли
голод гнал его в светлицу. Одна из девушек гостеприимно открыла перед ним
дверь.
- Просим в дом пана гетмана, - поклонилась девушка, обращаясь к
озябшему в дороге пану.
- Дзенькую бардзо, голубушка ясная. Но я не гетман. Я Кисель, прошу,
почтенная... - сказал он, смутившись от такого приветствия.
- Кисель? - хмыкнула девушка, едва не сбив с ног вошедшего в переднюю
Сагайдачного.
Сагайдачный взял девушку за плечи и отвел ее в сторону. Как всегда
вежливый и не безразличный к женскому полу, Петр Сагайдачный умел так
взяться за девичье плечо, что бедняжка встрепенулась, как рыбешка. Да и...
борода у него, уже серебряная, испугала девушку, хотя и вел он себя как
молодой парубок. Стройный и гибкий, точно семинарист при оружии. На пухлых
губах его замерла добродушная улыбка.
- Не пугайся, милая, Кисель - это только фамилия, за которой прячется
пылкая молодая душа пана Адама Григорьевича... Да сохранит господь хозяев
обители сей! - поздоровался Сагайдачный, входя в светлицу. Повернувшись к
образу Спасителя с пальмовым крестом, набожно перекрестился. Глазами искал
хозяйку дома, хотел поздороваться, сразу же попросить у нее христианского
прощения за "неудачную встречу" в Белой Церкви.
Окинул взглядом украшенную рушниками комнату. И тут же увидел выходящую
из боковой двери Мелашку, вопросительно и недоуменно развел руками.
- А где же, извините... - И не договорил, ибо и так стало ясно, что
хозяйки нет дома.
- Еще из Белой осиротевшей ласточкой наведалась было пани Матрена, да и
уехала. Милости просим, пан гетман...
- Для вас, хозяюшка, я здесь, в этот праздничный вечер, только Петр.
Да, да, Петр Конашевич. А как звать хозяйку?
- Да Мелашкой называют по милости... родителей. Неужели забыли меня,
пан Петр?..
- Ах, Мелашка, помилуй бог! Та самая пани Мелашка, что в басурманском
плену горя хлебнула, которую проклятые турки в Синоп завезли. Да
воскреснет бог и расточатся врази его... Низко кланяюсь вам,
многострадальная жено!
И в самом деле поклонился, придерживая бороду. Это уже вошло у него в
привычку, за которой человеку порой легко и свою неискренность скрыть.
Ведь Мелашка простая женщина - может быть, экономка у воспитанника
иезуитской коллегии...
- Будьте и вы здоровы, милости просим. Приглашайте уважаемое
товарищество ваше. Девчатам я велела и стол накрыть, попотчуем чем бог
послал. Крещенской кутьей угостим вас... А пани Матрена с горечью
вспоминала встречу с паном Петром. Да и покинула нас, бедняжка...
- К родителям, очевидно, поехала, чтобы отвлечься от своего горя.
По-христианскому, по-набожному поступают родители! Не в храме божьем
слышать бы ей мою гетманскую неучтивость! Заботы! Заботы и нас одолевают,
пани Мелашка. Король обещал позаботиться и о наших пленных, пребывающих в
Турции. Молебны и аз грешный совершаю. Сам же королю буду напоминать об
этом, как ежедневную молитву повторять.
Мелашка гостеприимно указала рукой, приглашая такого неожиданного и
почетного гостя сесть в красный угол.
- Благодарю за доброе слово. Садитесь, пожалуйста, - горько вздохнула
женщина. - Где уж там королям думать о наших людях? Глаза не видят, сердце
не болит... Непременно передадим ваши слова пани Матрене.
Когда гости садились за стол, вежливо пропуская за гетманом юркого и,
кажется, самого главного среди них пана Киселя, в светлицу, не
постучавшись, вошло несколько солидных казаков с саблями на боку. Следом
за ними, как показалось сидящим за столом, вошла целая ватага молодых
казаков.
- Вы смотрите, и впрямь колядники, что ли? - удивился гетман, уже
сидевший за столом.
- Колядники, дай боже здоровья хозяевам и гостям в доме сем! - ответил
один из казаков, пропуская вперед молодежь.
Старший из них тряхнул непокорными пышными волосами. Встретился глазами
с Мелашкой, одарил мать сыновней улыбкой. Положил руку на плечо стоявшего
рядом с ним юноши с такими же роскошными волосами. Ободренный матерью,
взглянул на гостей.
- Вот видишь, мама, колядников привел, как обещал. Ивась Богун,
Филонко. А это наш приятель - наверно, знаете его? - Юрко Лысенко, -
приятным возмужалым голосом произнес молодой казак.
- Это наши хлопцы, пан Петр. Вот сын, до сих пор называю его Мартынком,
как маленького.
Мартынко отошел в сторону, чтобы мать могла поздороваться с его
гостями. Ивась тоже подставил конопатую щеку, здороваясь с Мелашкой, как с
родной матерью. Он улыбнулся Мелашке, и высокие гости поняли, кем является
она для этих двух юношей. Здороваясь с другом Мартынка, которого видела
впервые, она обеими руками взяла его за голову, словно собиралась
поцеловать так же, как и своего сына.
- Юрком звать, хлопче? Казаком хочешь стать? А у нас в гостях, кстати,
и атаман со старшинами. Попросите, если его ласка, чтобы взял вас в наше
заднепровское казачество.
- Спасибо, матушка. Собирались колядовать... Да и так будьте здоровы в
доме сем, пусть счастливым будет весь этот год. Если же у вас гости,
матушка, так мы, пожалуй, пойдем в другую светелку. Как по-твоему,
Мартынко?
А к ним уже подошел сам Конашевич, о котором столько им рассказывали в
Лубнах. Остановился, поглаживая свою волнистую бороду.
- Казаки? - спросил он. И посмотрел на юношу, как купец на жеребенка. -
А оружие у вас есть, казаки? Если есть, тогда дай боже вам счастья в
трудовой военной жизни. Люблю и я это дело, еще благочестивым князем
привитое нам, юношам, в Остроге... Как только пригреет весеннее солнышко,
приходите ко мне, казаки. В свой оршак [свита, едущая за государем (укр.)]
старшинский и возьму вас всех четырех, оружие дам. Обязательно вот так все
четверо и приходите ко мне вместе с казаком Мартынком, прошу. Думаю, что
ты, казаче, не возражаешь? - спросил Сагайдачный Мартынка.
- Ежели с Мартынком, так нас больше придет, пан гетман! Не только в
Лубнах хлопцы рвутся казаковать... - заговорил Ивась Богун, выходя вперед
поближе к гетману, словно на танец приглашая.
- Вот это дельный разговор! - обернулся Сагайдачный к сидевшим за
столом полковникам, указывая рукой на молодых казаков. - Так благослови
нас боже выпить чарку во славу юности и праздника!
Самолюбие гетмана было несколько уязвлено тем, что самый
представительный из них казак, сын Мелашки, промолчал и за него ответил
Ивась. Юноши и пришедшие с ними чигиринские казаки сели за столом напротив
Сагайдачного и полковников, заняв всю скамью. Мартынко понял, что,
уклонившись от ответа, задел самолюбие гетмана. Посмотрел на мать, кивнул
головой в ответ на ее молчаливый вопрос.
Мать то ли корила сына за то, что он не ответил на многообещающее
предложение гетмана, то ли велела ему, как хозяину, угощать гостей.
Возможно, этот взгляд таил в себе сговор матери с сыном, а может быть, и
благословлял его на путь казацкой жизни... Мартынко взял сулею и стал
наполнять бокалы, начав с полковника.
Сидя за столом, заставленным вкусными яствами и хорошим вином из
погребов бывшего подстаросты, Сагайдачный все время думал о своем
разговоре с молодыми казаками. Ведь они не воспитывались, как царьградский
пленник, в иезуитской коллегии. Их надо обучить и прибрать к рукам. Дружба
разбитного казака Мартынка с сыном чигиринского подстаросты Богданом,
видимо, не прошла бесследно. Правильно поступил, что без всяких раздумий
обещал принять их в свою свиту. Не только устами, но и устремлениями таких
младенцев, как сегодняшние друзья Мартынка, руководит сам промысел божий!
Получив его приглашение, приглашение старшого реестровых казацких полков,
хлопцы расскажут другим, привлекут десятки, сотни таких же, как и они,
молодцов. Оршак или даже целый полк можно будет создать из таких юных
сторонников, друзей!
Особенно пришелся по душе Сагайдачному красавец Ивась Богун, он,
казалось ему, будет наиболее преданным джурой. Такого не обольстить
лукавым обманщикам. Непременно надо посоветовать хлопцам, чтобы привели с
собой сотню или даже две таких же, как и они, юношей.
- Ну как же, молодец Мартынко: останешься казаковать у Вишневецких или,
может быть, и нам, грешным, можно надеяться? Не пренебрегайте, молодцы,
нашим казацким родом! - подобрев от выпитого вина, все-таки спросил
Сагайдачный, причисляя и себя к "нашему казацкому роду".
Умудренный уже житейским опытом и хорошо зная горячность своих младших
друзей, Мартынко поспешил ответить полковнику за всех:
- Весна, пан гетман, еще далеко. Говорю, гетман, потому, что полковники
и среди нас найдутся... Пока что еще только рождественские праздники
провожаем крещенской кутьей. Все мы казаки пана Вишневецкого, и больше
того... казаки украинского народа, как говорит мама. Куда народ, туда и
мы.
- Ясно, куда народ, туда и мы! А воевать под началом такого пана
полковника каждый согласится. Верно, Мартынко? - вмешался и Филонко
Джеджалий, словно настраивая и свой, прорезывающийся басок. Ивась даже
покраснел за него, смутился, как девушка, для бодрости подтолкнув его
локтем.
Знакомое чувство воина зашевелилось в душе Сагайдачного. Знакомое и
такое близкое свое, норой и горькое, прошлое. Так же договаривался он и с
Марконетом о службе у французов!.. Именно на такую молодежь, как эта, ему
и следует опираться. Молодежь бросается в реку, не ища броду. Э-хе-хе...
Но он еще не все растерял в этой погоне за проклятым королевским бубликом,
за государственным признанием!..
Утром Сагайдачный отправлялся в дальний путь на Киев как почетный гость
чигиринских казаков. В окружении казаков и сопровождавших его старшин ехал
он до монастыря святой Матрены, спрятавшегося в лесистых буераках. Святая
Матрена! Не в честь ли хозяйки-вдовы сооружена эта обитель?
Остановил коня, повернул его в сторону храма, снял шапку и
перекрестился. Он остался доволен собой! Вся его свита, даже
хозяева-казаки, поддержали показную набожность прославленного полковника.
Еще не все потеряно! Если не Мартынка, самозабвенно влюбленного в
иезуита Богдана Хмельницкого, так его скромных друзей он твердо решил
взять в свою гетманскую свиту. Не с большим рвением восприняли они его
предложение, но и не отказались. Утром он узнал от дворовой девушки, что
Мартынка считают братом храброго сына Хмельницкой. Надо и ему, Петру
Сагайдачному, непременно привлечь на свою сторону этого молодого казака!..
До сих пор молодому Осману редко позволяли заниматься важными
государственными делами. Он довольствовался безграничной свободой, а
вместе с ней и властью, проявляя ее на конских ристалищах и в гареме. Вот
уже пятый год гордостью гарема была первая султанша из гяурок, красивая
невольница, торжественно подаренная султану Мухамедом Гиреем и всесильным
беем - Зобаром Сохе. В диване обходились без молодого Османа. Его мать
зорко следила за управлением государством знатными беями, порой, может,
подобно затянутому тучами солнцу, туманно и не всегда мудро определяла
политику своей страны.
Военное совещание в диване собирались провести, как обычно, без участия
молодого Османа. Бей порой даже из добрых побуждений старались лишний раз
не беспокоить молодого султана. А ведь опять готовились к войне с Речью
Посполитой! Всем было известно, что султан твердо решил возглавить этот
поход.
Мать предупредила Османа о созыве военного совещания в диване.
Предупредила, как родная мать. До сих пор и она играла не последнюю роль в
определении политики государства. Она не только управляла во дворце, в
гареме, но и решала сложные государственные и семейные дела. Мах-Пейкер
проводила совещания в диване, порой без яшмака, с открытым лицом, как
настоящая властительница. Жестокая женщина не щадила даже детей покойного
султана...
- Осман уже совершеннолетний, вполне созревший султан! - заявила она в
диване. - Уже в третий раз женится, а от бывшей гяурки-монахини, теперь
пресветлой любимой султаном правоверной султанши, ждем второго ребенка...
- говорила она государственным деятелям, горячо доказывая, что именно он,
ее Осман, должен стать во главе турецких войск, выступая против Ляхистана.
- Но это небезопасно для султана, великая матушка, пусть всегда сияет
благословенное лицо нашей луны, - льстиво уговаривал султаншу Али-бей. -
Молодой, неопытный в военном деле султан, надежда правоверных, нужен
здесь, в сердце страны Истамбуле. Войска может повести новый визирь
Гусейн-паша. Да благословит аллах его ноги!
Мать султана настаивала на своем, стараясь как можно скорее вывести из
серальских пеленок своего сына, настоящего наследника прославленной
династии Сулеймана Пышного! За спиной Османа стоит, наступая ему на пятки,
второй сын покойного султана, Мухамед...
Высокомерно вела себя турецкая знать, пьянела от безраздельной власти
над страной. И вот он, Осман, - "...да благословит его аллах, как своего
прямого наследника!.." - вдруг так неожиданно взбунтовался, добиваясь
власти, единоличного управления государством. Возглавить поход против
польских войск - это значит взять в свои руки вооруженные силы
государства. Как султан, он возглавит и верховную власть над войсками
правоверных! Он и никто иной должен вести войска против неверных ляхов!..
- Европа сейчас угрожает величию султана, - грозно изрекла Мах-Пейкер,
забывая о яшмаке. - Французы намереваются объединить всю Европу в этом
богопротивном крестовом походе против нас. Ва кюллю ль-кьяфырина омматон
вахидатон! [Все неверные гяуры - это единое религиозное общество!
(турецк.)] - говорит наша благословенная мудрость. Король Ляхистана -
главное лицо в этой войне против нас! Так кто же, как не сам султан,
наследник Сулеймана, должен стать судьей обнаглевших неверных?!
Диван бессилен был погасить пыл честолюбивой матери-султанши. Сам
Осман, по ее воле, присутствовал на этом ответственном совете дивана!
Турецкие войска, отдохнувшие после персидской кампании, теперь поведет
самоуверенный, как и его мать, хвастливо-воинственный Осман II. В диване,
на этом решающем совете, он выступал впервые. Бей услышали хвастливую и
полную угроз речь своего султана. Решительная султанша, привыкшая не
считаться с мнением дивана, зажгла сына своими честолюбивыми замыслами.
Именно это и подчеркивал Осман в своей тронной речи, угрожая всем
непокорным...
Под бравурный бой барабанов, уверенный в легкой, посылаемой самим
аллахом победе, Истамбул заговорил о властном и грозном выступлении
молодого султана в диване. Одобрительно встретили эту весть воины
янычарских полков, одетые, по приказу молодого султана, в новую
европейскую гвардейскую форму и вооруженные не только луками, но частично
и европейскими позолоченными самопалами, главным образом в отрядах,
сопровождавших султана. От прежней формы остались только тяжелые
шапки-малахаи с длинными шлыками, как символ султанского могущества.
Именно в это время и встретился с матерью султана главный надсмотрщик
гаремов Кызляр-ага Сулейман. У него тоже есть свои взгляды и замыслы.
Никто, кроме старой султанши, не поможет ему в этом.
- Хочу предостеречь, уважаемая надежда наша земная, - сказал с рабской
покорностью Сулейман Мах-Пейкер.
- О чем? - так же властно, как и в диване, но настороженно спросила
султанша.
А Сулейман умел найти ключ к этой правоверной душе. Он, конечно,
понимает мать-султаншу! Поэтому предостерегает ее о том, как бы после
отъезда молодого Османа из Истамбула, после такой угодной аллаху борьбы в
диване, не остались во дворце враги, что может привести к нежелательным
для него последствиям. И не только на поле брани, а именно на троне...
Ведь в Истамбуле остается его младший брат Мухамед, только что
возвратившийся из путешествия к египетским пирамидам. Он будет жить вместе
с матерью возле Босфора, в новом дворце, подаренном покойным султаном
любимой жене, матери Мухамеда. Не ее ли, как старшая, справедливо поучала
Мах-Пейкер... Мухамед, родной брат султана, несмотря на свою молодость,
объездил много стран, его обучают лучшие учителя, отуреченные греки и
венецианцы...
Эти слова, точно стрелы молнии, пронзили сердце вдовы-султанши. Задели
они и легко уязвимое самолюбие молодого султана. Какой же он глава
государства, если у себя под носом разрешает воспитывать злейшего врага,
посягающего на его султанский престол! Ведь Мухамед может взбунтоваться,
добиваясь власти еще при его жизни!..
- Немедленно убрать его, как бунтовщика! - лаконично повелел Осман,
единственный властелин живых и мертвых на мусульманской земле. Он даже не
дослушал до конца этой фатальной для Мухамеда клеветы Кызляра-аги.
- Казнь над братом султана может быть совершена только после фетвы
[приговор (арабск.)], вынесенной главным муфтием... - нашептывал Сулейман,
снова вызванный к султанше Мах-Пейкер.
Страшное дело эти незыблемые законы веры, традиций и
престолонаследования...
Фетву мог выносить только главный судья государства, муфтий Езаад. А он
был не только непримиримым противником похода Османа, но и отдавал личное
предпочтение Мухамеду. И муфтий категорически отказался вынести приговор!
Тогда Мах-Пейкер, используя влияние и связи, обратилась к своему
стороннику - муфтию Румелийскому кади. Мало ли она совершила полезного для
себя в союзе с ним, и не он ли, чуть ли не единственный из военных
духовников Анатолии, знает о греховной связи пожилой султанши с неверными
пленниками, даже и правоверным Ахмет-беем?
Кадиаскер был удостоен властительницей высоких наград и недавно получил
от нее подарок: султанша подарила ему пленного Богдана, когда узнала о
том, что этот убийца Ахмета давно уже стал мусульманином. Одаряла она его
тоже не без тайного умысла. Покорный кади в благодарность за великие
милости могущественной может закрыть глаза на слабости стареющей женщины,
легко поддающейся искушениям прародительницы Евы...
Кади согласился утвердить смертный приговор брату султана Мухамеду.
...Казнь совершалась не на большой площади, как обычно, в присутствии
правоверных, а ночью, без огласки. Богдан, как домашний слуга кадиаскера,
должен был сопровождать своего господина на эту казнь.
Это не радовало Богдана. Но это давало ему относительную свободу. В
течение почти двух лет изо дня в день, по пять раз, от восхода до захода
солнца, он читал молитву кади, завоевывая доверие бея-духовника. Это
усыпляло бдительность почитаемого в стране кадиаскера. Иногда Богдан
выходил за калитку двора и без надсмотрщиков духовника и янычар. Поначалу
он ежедневно любовался морем и прибоем с балкона первого этажа дворца
кади. Слева возвышалась знаменитая Девичья башня, за ней во мглистой дымке
морского залива вырисовывалась башня Скутари, окруженная высокими
кипарисовыми рощами.
Скутари! Патриарх Кирилл Лукарис советует начинать именно оттуда. Кому
придет в голову поинтересоваться, почему молодой мулла известного кади
посещает Скутари? Разве не хочется и ему отдохнуть в роскошном уголке
стамбульских вельмож?..
Вот так, замечтавшись, и приехал он с кади на удаленную от центра
города площадь Сары-ер. Очевидно, когда-то здесь была только пустынная,
желтая земля, захваченная купцами. Со временем тут возник отдаленный,
малонаселенный район города. Давно начатое строительство новой мечети
Ени-Джами, казалось, предвещало лучшее время, когда прекратятся страшные
убийства из-за наследования султанского престола.
Площадь была оцеплена отрядом янычар. За плотным кольцом янычар
шатались какие-то люди. Проснулись старики, разбуженные приготовлением к
казни. Им уже все известно! Негодуют или равнодушно регистрируют это
событие, которым завершается подготовка к большой войне с поляками. Им не
раз приходилось быть свидетелями подобных убийств.
Сколько войск прошло уже через эту площадь, в сторону Кыркларели! А
сколько воинов еще готовится и каждый день уходит из города в том же
направлении. Что значит убийство, пускай даже и брата султана, в сравнении
с погибшими на войне правоверными.
Кыркларели находится на границе со славянской страной, на так
называемой земле неверных. Кто бы они ни были - болгары или сербы - они
свои! За этим городом, в сорока милях, жизнью, а не смертью полна их
славянская земля!..
Мрачный, молчаливый рассвет. Посреди площади, прямо на земле, устлано
коврами священное место казни. Даже преступная казнь совершается здесь в
священных местах!
Богдан оглянулся, ища глазами свежесрубленную колоду и возле нее палача
в красной мантии. Как тогда на львовской площади.
Вздрогнул от неожиданно нахлынувших воспоминаний. Обтесанная колода и
откормленный палач. Толпа людей и солнце, прячущееся за весенние облака.
Печальные воспоминания о родной земле. Но кровь казненных, и не всегда
справедливо казненных, впитается в землю так же, как и здесь. Будет ли
здесь пролита кровь? В полумраке виднеются разостланные на земле дорогие
ковры мусульманского Востока. Казалось, что они уже залиты кровью.
Посмотрел на янычар, плотным кольцом окруживших площадь, и у него,
казалось, застонала душа от унижения человеческого достоинства. Сейчас и
думать нечего о помощи обреченному, как это было во Львове. Тут надо обо
всем забыть, готовясь к побегу из этой ужасной страны...
Кадиаскер остановился, воровато, со страхом огляделся вокруг. В
сопровождении неусыпной свиты янычар к месту казни направлялся молодой
султан Осман II, облаченный в рыцарские доспехи. Почти рядом с ним вели
его младшего брата Мухамеда, такого же роста, как и султан.
Вначале Богдан пытался сравнить двух братьев. Да стоит ли... сравнивать
Мухамеда с этим жестоким человеком, грязным подобием зверя! Нет,
несчастного красавца Мухамеда даже нельзя сравнивать с этим закованным в,
железные доспехи палачом...
Мухамед шел в легкой богатой одежде, с непокрытой, побритой головой.
Ступив на ковры смерти, младший брат султана резко остановился, испуганно
и растерянно огляделся, встретившись глазами с братом, в руках которого
находилась его юная жизнь.
Упал на колени перед могущественным братом, зарыдал, торопливо моля
Османа, а не аллаха, не губить его:
- Я не хочу быть султаном, мой могущественный брат! Алла-гу-ак-бар,
умоляю тебя именем нашего отца...
Но Осман грозно посмотрел на стражу и рукой, закованной в железо,
повелительно указал на ковры и отошел в сторону. Стража схватила
несчастного, стоявшего на коленях на коврах, и поставила его на ноги.
Кадиаскер быстро подошел к обреченному и стал рядом с ним. Вытащил
из-под полы пергамент, властно передал его мулле Хмельницкому, чтобы тот
громко прочел. Руки у Богдана то немели, то начинали предательски дрожать.
Два факела освещали с боков этот пергамент со смертным приговором. Он сам
писал его под диктовку кади. Несколько раз перечитывал дома, чтобы не
сбиться при оглашении на площади. При таком фантасмагорическом свете все
знакомые ему слова фетвы казались живыми. За каждым словом стояла тень
страшной действительности, которая вот-вот поглотит и Богдана с его весьма
рискованными связями с царьградским патриархом, самым хитрым и мудрым его
советчиком здесь и, может быть, спасителем...
Эти опасные мысли одолевали Богдана именно сейчас, когда он читал
смертный приговор молодому и одаренному юноше - наследнику султанского
престола! И вот последние слова приговора переплетаются с вихрем таких же
страшных мыслей о посеянной патриархом в его душе надежде. Принесут ли они
плоды?.. А в приговоре сыну султана приходится читать: "...подлежит
смертной казни за готовящуюся измену и возможное нападение на султана,
земного брата аллаха..." - чуть слышно закончил по памяти, потому что
глаза были ослеплены слезами непонятного ему бессилия. Словно себе читал
он приговор за дерзкие помыслы о побеге, к которому он тщательно готовился
в последние месяцы своей подневольной жизни.
И, передав кади пергамент, отвернулся. Не видел, что происходило на
коврах позора. Но все слышал. Страшные проклятия брата султана, казалось,
вызывали стон даже у окружавших его янычар. Будто эти проклятия спасут
несчастному жизнь!
- Нет, ты не брат аллаху, Осман! Ты хочешь пролить братскую кровь на
эти ковры, которые были свидетелями славных побед Баязеда... Пусть же эта
твоя первая кровавая победа братоубийства покроет тебя позором! Нет, аллах
не допустит, чтобы ты господствовал над народом правоверных...
- Кончайте!.. - истерически воскликнул Осман, хватаясь за саблю.
Мухамед больше не произнес ни слова. Сквозь шум и крики, поднятые
янычарами до команде старшин, Богдан услышал страшные, нечеловеческие
хрипы умирающего. А потом все утихло...
Чтобы не проливать священную султанскую кровь на землю, Мухамеда
задушили волосяным арканом. Когда умирающий издал последний стон,
кадиаскер повернулся и ушел прочь, пробиваясь сквозь толпу придворных и
янычар. Следом за ним пошел и Богдан.
Он почувствовал, что стоял на краю пропасти, в которую его снова чуть
было не толкнула судьба... Но... толкнет! В душе пустота или злость на
всех окружающих и на свою горькую судьбу.
Богдан подумал, что бессмысленно было бы класть свою голову рядом с
головой несчастного брата султана. Он должен торопиться. Ведь твой
господин, верховный дамулла и военный судья, словно бежит от этого
символического эшафота, покрытого багряными коврами Баязеда. Страшное
преступление совершили безмолвные, а может, совсем немые телохранители
султана...
Пробившись сквозь ряды янычар, кади обернулся к Богдану и повелительным
тоном сказал:
- Иди домой и жди меня, читая молитвы по убиенному!
Повернулся и направился к своей военной свите, ожидавшей его на улице.
Богдан словно окаменел. Конечно, он должен уйти отсюда. Но продолжал
стоять, точно придорожный столб, провожая своего господина растерянными
глазами, в которых, может быть, зарождались искры гнева. Позади него до
сих пор слышался приглушенный крик. А впереди шагала гвардия,
сопровождавшая властелина страны. Удалялся торжественный султанский
катафалк - карета с телом Мухамеда. Следом за ним поехал и кадиаскер,
властелин его, Богдановой, жизни. "Иди домой и жди меня, читая молитвы..."
- Алла... акбар, - послышалось совсем близко за спиной... Это его
окликают. Ведь он условился со своими... сообщниками, что именно словами
азана они будут обращаться к нему. Здесь принято так приветствовать друг
друга, и потому никто не обратит внимания.
Не торопясь, чтобы не выдать себя, обернулся. Уже в который раз
встречался Богдан на берегу Адриатики с этим древним дервишем Джузеппе
Битонто, через него поддерживал связь с Фатих-хоне, ныне третьей женой
Османа. Но иногда старый дервиш приносил ему вести и от святейшего
патриарха царьградского...
- Еще вечером искал встречи с тобой, брат-сынок. Такая радость...
выследил, когда ты остался один и без надзора.
- Аллах видит, что я рад этой встрече, мой падре Джузеппе, -
встревоженно бросился к рукам старца, делая вид, что лобзает их.
Но Битонто отстранил его от себя, что-то пробормотал. И вдруг с
радостью срывается с его уст имя:
- Назрулла-дир, бай-ока!..
- Назрулла-дир, бай-ока! - повторяет весело Богдан, поднимая свою
голову с груди Битонто. И встречается взглядом со своим бывшим
пленником-братом!
Позабыв всякую осторожность, бросился к нему, как к самому близкому
человеку, обнимая его в предрассветной мгле. Даже не обратил внимания на
молодого аскера-янычара, который стоял в стороне, словно ожидая, что и его
сейчас начнут целовать. Аскер был одет так же, как и Назрулла.
Можно ли выразить словами бурю чувств, нахлынувших так неожиданно, что
даже дух захватило.
Все его надежды на побег из неволи были связаны с именем Назруллы...
Сзади толкнул его в плечо сгорбленный Джузеппе Битонто. Толкнул не
случайно, это сразу почувствовал Богдан и тотчас опомнился. Очевидно,
снова о чем-то предостерегает. Ведь аскер продолжает неподвижно стоять. Но
мулла Хмельницкий был освобожден своим господином от надзора, как
зарекомендовавший себя истый правоверный. Его господин кадиаскер должен
уехать на несколько дней в Брусу, в Эшиль Брусу - бывшую первую столицу
Османского государства, где в склепах-усыпальницах покоятся многие султаны
и члены их семей. Там торжественно должны похоронить-убиенного Мухамеда.
Кадиаскер обязан лично подтвердить султану и его матери, что Мухамед
похоронен...
Богдан поэтому свободен не только в данный момент, но и в течение
ближайших трех-четырех дней.
- Уважаемый брат-сын! Наконец я получил весточку от патриарха Кирилла и
его верных посланцев. Наступило подходящее время для того, чтобы рискнуть
совершить побег. Святейший ждет прибытия казачьих чаек к берегам Босфора!
Несколько дней, начиная с сегодняшнего, в Кыркларели вас троих, с братом
Назруллой и вот с этим аскером-албанцем, будет ждать болгарин, тоже аскер
- воин султана. Вместе с ними вы должны бежать навстречу казакам! Немало
отуреченных братьев-славян бегут, не желая участвовать в войне против
славян. Побег хорошо подготовлен служителями патриарха. Для тебя тоже
принесли одежду и оружие аскера. Из Кыркларели - на море, а там уже...
волны да ветер будут союзниками вашей молодости, будут вашими глазами и
разумом в поисках путей для свободы и встречи со своими!.
Давно уже умолк Битонто, принесший такую желанную весть. На дворе
совсем рассвело, опустела площадь казни. А Богдан стоял, как околдованный,
держа руку Назруллы, и чуть слышно шевелил губами:
- Не забыл, не обманул святейший Кирилл Лукарис! Им обманывать грешно.
Не забыл!..
В Киеве, на Подоле, отправлявшиеся в дальнюю дорогу послы прощались с
казаками и киевлянами. Зима из последних сил боролась с оттепелью, по
утрам еще держались заморозки. Но все же чувствовалось теплое дуновение
весны!
- Нет, не выдумывай, полковник, - в последний раз советовал тоном
приказа Петр Сагайдачный, - поедем в тарантасе. Дорога дальняя, владыку в
седло уже не посадишь!
Полковник Яцко пожал плечами и, посмотрев на оседланных казаками коней,
махнул рукой:
- По мне, хоть и на волах, запряженных в ярма. По-моему, пускай владыка
в своем пастырском тарантасе тащится, а нам следовало бы сопровождать его,
как подобает казакам. Ведь казаки мы еще, да и едем по своим делам. Весна
вон как наседает!
- Сопровождать будут молодые. А пану Яцку надо ехать вместе с владыкой,
в его закрытой карете. Я тоже поеду в коляске с паном Дорошенко... А кони
не спеша будут идти следом за нами.
По приказу Конашевича пришлось отказаться от привычного способа
передвижения, от езды в седле. Да сейчас они и не думали о казацкой чести,
направляясь с таким посольством. К сердцу Речи Посполитой казаки еще
протягивают, к сожалению, просящие руки.
- Ну какие мы казацкие послы, мать родная? - до сих пор еще не мог
успокоиться полковник Яцко. - Приедем в Варшаву, точно купцы, в
разрисованных, как пасхальное яичко, каретах.
С посольством отправлялся и давно известный казакам священнослужитель
Езекиил Курцевич-Булыга, как игумен православной епархии. Новоявленный
владыка, в противоположность другому попу Курцевичу - Йосафату, всегда
помогал казакам и украинскому народу. Казаки уважали его и доверяли ему,
как своему полковнику.
Бывший терехтемировский настоятель прихода, теперь святитель целого
епископата, улыбался, слушая неунимавшегося полковника. Разводил руками,
но не оспаривал распоряжений старшего в посольстве Петра Сагайдачного.
Сколько вместе с ним, как говорится, хлеба-соли съедено!
Набожно благословил молодых казаков из оршака Сагайдачного: Станислава
Кричевского и совсем юного, похожего на девушку Юрка Лысенко. Пылкий юноша
нагнал полковника еще по дороге из Чигирина. Не послушался Юрко совета
Мартынка и предостережений Мелашки. С юношеской непосредственностью он
поверил Сагайдачному, прельстившись... казацким хлебом и славой.
Езекиил Курцевич добродушно улыбался, наблюдая, как смело ведет себя
молодежь в кругу духовенства. А на замечание Яцка ответил:
- Казак в посольстве, да еще и к самому королю, уже не казак, пан Яцко,
а только посол. Или, может, вам неизвестно, полковник, что Сигизмунд
исключительно, если можно так выразиться, "расположен" к вашему
казачеству?
И тут же рассмеялся, подчеркивая этим, что он согласен с полковником
Яцком, чем окончательно покорил его. Владыка приподнял полы рясы, влезая в
карету и садясь на покрытое ковром сиденье. Следом за ним юркнул в карету
и полковник Яцко Острянин.
Слова святителя развеселили Сагайдачного. Улыбнулся также и Дорошенко.
"Расположение" Сигизмунда было хорошо известно казакам. Он грозился до
последнего человека "истребить это бунтарское казацкое племя!". Но ведь он
король: мысли и дела королей подсудны только богу! Сагайдачный даже
оглянулся: какой бы иконе поклониться и перекреститься, подумав об этом?
Взглянул на свою свиту послов, по-хозяйски поторопил машталеров и, вместо
владыки, сам благословил их в путь. И, садясь в карету, больше для
собственного успокоения, откликнулся на остроту Курцевича:
- Что верно, то верно. До сих пор еще не умудрил господь нашего короля
расположением к православному пароду. Но эта торжественная поездка, -
воскликнул он, выглянув из кареты, - будет зачтена нам как христианский
подвиг! К тому же подвиг полезен не только нам, но и нашим боевым коням.
Не гнать же их в такую даль, да еще по трое подменных коней на каждого!
Яцко услышал эти слова, когда садился в карету вместе с
Курцевичем-Булыгой, давним сторонником казацкой веры и острой политической
борьбы за нее с униатами и королем. Это в какой-то степени облегчало Яцку
длительное путешествие в одной карете с духовником. Было о чем
побеседовать с батюшкой, воспитанником Падуанского университета. Даже
можно и посоветоваться с ним о казацком посольстве. Сейчас развертываются
такие дела, такие бурные события в стране, которыми, кроме религиозных,
придется заниматься ему и с епископской кафедры.
Они ехали в крытой карете только вдвоем. В окна было видно, как оживала
согретая весенним солнышком природа. Но не будешь же все время говорить об
этом, а о делах военных, о состоявшемся Круге в Сухой Дубраве еще до
выезда из Киева все уже было переговорено. Отец Езекиил охотно поддерживал
разговор, который начинал полковник. Яцку уже надоела эта добродетельная
беседа с батюшкой о киевских бубличницах или о подготовке короля к новой
войне с турками, на которую так вдохновенно благословил ксендз Оборницкий,
королевский посол, привезший казакам деньги за их службу.
И они стали делиться впечатлениями о двух молодых казаках, взятых
Сагайдачным в свою свиту из недавнего пополнения оршака. О Стасе
Кричевском, кроме как о его завидной молодости, и сказать было нечего. Но
с восхищением говорили о самом молодом джуре полковника, Юрке Лысенко.
Каким-то угрюмым казался он со своими всегда нахмуренными бровями и словно
враждебным молчанием. Конашевич не нахвалится ловким, сообразительным
казаком, исполнявшим самые сложные его поручения.
- Пан Петр привлекает к себе молодежь, чтобы всегда иметь под рукой
надежных людей, - вслух высказал Яцко свое мнение.
Владыка тут же добавил:
- Сказывают, будто бы молодой джура и своего старшего друга, с которым
воспитывался в Лубнах у Вишневецкого, оставил. А хорошего казака вырастили
монахи Мгарского монастыря! - И вздохнул.
- Знал я и его знаменитого отца, - если владыка помнит Пушкаря. Весь в
отца пошел молодой Мартынко...
- А как же, знаю, хорошо знаю казака Пушкаря. Действительно, отличным
бы полковником стал. И думаю, не пошел бы в кумовья к нашему пану Петру,
как и его сын к нему в джуры! Такого бы следовало уважать умному пану
Петру.
- О чем вы, батюшка?
Священник пристально посмотрел на полковника, их глаза встретились. И
он тут же отвернулся, засмеявшись. Посмотрел в боковое окошко. Яцку
нетрудно было понять, почему так развеселился владыка. Слишком недоверчиво
относилось вольное казачество к шляхтичу из-под Самбора Петру
Сагайдачному. Чрезмерное тяготение воспитанника острожской коллегии к
королю, к его придворным еще в молодости не нравилось свободолюбивому
казаку Острянину. Может быть, кому-нибудь, как, например, старому
завистливому Дорошенко, успехи Конашевича портили настроение, мешали
видеть в нем человека. Сагайдачный не шел, а летел, точно мотылек, на
заманчивый огонек славы, слепо веря доброжелательно относящемуся к нему
королю. Это и помогло ему стать гетманом...
- И погиб Пушкарь, обманутый хитрыми есаулами дипломата-воина
Сагайдачного, - продолжал полковник, сам отвечая на свой вопрос.
- Не сам же Сагайдачный учинил эту расправу? - пытался Курцевич-Булыга
смягчить тяжкое обвинение, брошенное Острянином.
- Очевидно, нет, уважаемый батюшка, - согласился несколько ободренный
такой поддержкой Яцко. - Кто-нибудь еще в те времена не мог бы больше и
искреннее послужить нашему делу единения с русскими братьями.
- Да как-то союзничали, пан полковник! Слыхали, на совете старшин в
Дубраве Петр Одинец докладывал? Вернулся послом от пана Петра к
московскому царю.
- Посольства бывают более ладные...
- Не ладное посольство, говорите? Пускай уже потомки судят о важности и
своевременности такого посольства именно от пана Сагайдачного. Не послал
бы он, так послали бы запорожцы от Бородавки!.. Да и московскому царю, пан
Яцко, не мне бы об этом говорить... за молитвами, как порой и нашему
Конашевичу, некогда заниматься государственными делами. Царь же сам не
принял посольства Одинца, а послал его к дьякам.
- Молитвы царя здесь, батюшка, ни при чем, лишняя спица в колеснице,
как говорят посполитые.
И снова Булыга дружелюбно посмотрел на своего собеседника.
- Лишнюю спицу рачительный хозяин оставляет про запас... Не принял
московский царь наших послов, пренебрег сыновней рукой помощи. Так было,
полковник!
- Не знаю, уважаемый батюшка, что там было, а что приврали. И вам не
следовало бы слишком переоценивать посольство Одинца, - уже с жаром
возразил полковник. - Неизвестно, как бы и мы с вами поступили, будучи на
месте царя державы, которую по наказу Сагайдачного не раз казаки разоряли,
жгли и грабили. А теперь он, как равный к равному и послов, знаете,
посылает... Да не нужно и на троне сидеть, чтобы раскусить своего
недавнего противника, который ломится в закрытую дверь! Вон и сейчас...
пан Петр не менее ревностный слуга польского короля!
- Погодите, полковник Яцко. Не мы ли с вами вместе с Сагайдачным едем с
посольством к королю?.. Что-то вы не посольским языком заговорили. Теперь
мне понятно, почему с таким единодушием, выдвигали вас в это посольство
старшины в Сухой Дубраве на Кругу низовиков!.. Да хватит уже об этом.
Триста золотых дукатов привез Одинец казакам от царя, подарки, доброе
слово монарха! Не затмит ли это... ошибки молодого Сагайдачного?
- Боль, причиняемая раненому, никогда не забывается! Она, как оспа, на
всю жизнь оставляет следы!
- Да не горячитесь, пан Яцко, что это с вами? Тогда проводилась одна
политика, а сейчас совсем другая, - убеждал владыка больше самого себя.
Где-то в глубине души соглашался с ним, но все же спорил.
- Политика одна и та же: к королю Сигизмунду, как подданные, почти с
повинной, точно к султану, едем!
- Почему же к султану... Даров не везем! - засмеялся Булыга.
Засмеялся и полковник Яцко. Острота священника сказала ему больше, чем
горячая дискуссия. Даров королю они не везли, это верно. Но везут души
украинского народа. Искренние души и согласие воевать за спокойствие
престола Ягеллонов, выпрашивая для себя... лишь право молиться так, как
молились их отцы и деды. А разрешит ли иезуит, не были уверены. Почему же
в Москву посылали сотника Одинца, а не полковника, уважаемого всем
украинским народом? Да и послали только с обещанием помочь Московии
разбить татар и турок. Помочь, а не заключить братский союз!..
Послы украинского казачества во время утомительной двухнедельной
поездки в Варшаву не заметили даже наступления весны. Да и королевская
Варшава не по-весеннему встретила их. Только одному Сагайдачному казалась
она и приветливой, и по-летнему теплой. Радушно встреченный королевичем
Владиславом, он забыл и о цели своего приезда в столицу Польши, оставив
полковников одних на посольском подворье. Петру Сагайдачному и
новоявленному епископу Езекиилу Курцевичу устроили пышный прием во дворце
короля Сигизмунда III.
Король благосклонно разрешил присутствовать при этом еще двум
полковникам. Он недолюбливал "схизматское племя". Правда, владыке даже
милостиво разрешил поцеловать свою монаршую руку. И на прощанье, после
краткого разговора, "весьма соблаговолил" изречь:
- Я очень рад видеть вас, преподобный отче, в сане архиепископа
схизматиков. Передайте и другим, чтобы поступали так же. Они тоже могут
рассчитывать на нашу королевскую милость...
Королю трудно было говорить на польском языке, потому что родным языком
был ему немецкий. Курцевич-Булыга перешел на латинский и этим облегчил
дальнейшую беседу с королем Речи Посполитой.
Сагайдачный воспринял это как большую милость короля. Особенно ему по
душе пришлись теплые беседы с королевичем Владиславом, им было о чем
вспомнить - хотя бы о неоднократных походах на Россию, о разорении Москвы.
Охотно помогал Владиславу своими советами, как лучше подготовиться к
походу на Днестр, к войне с Турцией. У Сагайдачного, признанного знатока
военного дела, многое мог позаимствовать Владислав!..
Но простых жителей Варшавы мало интересовало посольство казаков.
Вначале владыка Курцевич-Булыга сопровождал Сагайдачного на приемах в
королевском дворце и во время визитов к знатным вельможам Польши. Потом,
удостоенный такой королевской милости, епископ с головой ушел в свои
религиозные дела, завязывая знакомства с духовенством Варшавы.
А что должны были делать полковники, предоставленные самим себе?
Стараясь не попадаться на глаза охране и людям, они любовались Вислой.
Неловко чувствовали они себя при встречах с Сагайдачным. Не радовали их и
восхищенные рассказы полковника о частых посещениях короля и окружавших
его иезуитов.
Пожилой уже полковник Дорошенко возмущался утомительным бездельем в
посольстве. Сравнительно молодой, но уже не раз ездивший с посольством
пылкий Острянин горячо поддерживал своего товарища. И полковники не
захотели сидеть сложа руки в посольских покоях.
- Чего нам тут сидеть, пан Петр, - чуть ли не закричал, обычно
поддерживавший во всем Сагайдачного Дорошенко. - Там земля горит под
ногами казаков, а мы, их полковники... протираем штаны и локти на скамьях
королевских задворок, торчим как пни здесь. Говорю же я тебе, пан Яцко,
уедем скорее туда, где мы нужнее, где нас ждут!
- Правду говоришь, полковник Дорошенко. С казацкими полками при таком
наплыве пришлых людей один Бородавка не справится. Неизвестно, что еще нам
будет за нападение на Белую Церковь и усмирение евреев, глумившихся над
образом Спасителя. Да и вспыльчивого полковника Мосиенко вместе с
ирклеевцами, очевидно, уже отправили в поход на Царьград, чтобы
потревожить султана, сбить его с толку, расстроить военные планы. Могут
напороться... А мы здесь стельки сушим. Поедем, поможем им!
Для приличия Сагайдачный стал уговаривать их, однако легко и соглашался
с ними. Для въезда в королевский дворец нужны были и полковники. Теперь
все позади. Король желает только с ним, Петром Сагайдачным, завершать
посольские дела, сведенные в конце концов лишь к переговорам о выступлении
казаков против Турции под началом польного гетмана. Поджидает Ходкевич
казаков во Львове, чувствуя себя там как на пылающем костре разгоревшейся
войны. Ведь молодой султан мечтает о большой виктории! Даже свой
мусульманский рамазан в походе празднует где-то в низовьях Дуная.
И полковники поскакали верхом на конях из Варшавы, словно удирая от
преступления, из посольских покоев! Будто и не ехали сюда в скрипучих
каретах. Даже и ночевали в лесах на приволье. А вокруг них зеленели поля,
расцветали голубые цикории, возвышались над травами роскошные стебли
донника.
За Фастовом начало ласково припекать солнышко, поторапливая
полковников, и без этого спешивших к казацкой армаде, находившейся в
походе в Молдавии. Ведь молдавские земли не ближний свет, за Днестром!
Покуда доберешься туда, не одни подошвы сотрешь. А еще и воевать надо...
- Говорил наш гетман Бородавка: хоть и в ад пойду с таким войском... -
от скуки промолвил полковник Яцко Острянин, снимая шапку. Они уже шли по
свежим следам отважных, неудержимых казаков.
- В ад, может, и попадет пан Яков, недальновидный и слишком горячий
человек. Видите вон пожарище в имении сторонника иезуитов... - тяжело
вздохнув, сказал полковник Дорошенко. - Конашевич, прощаясь, советовал мне
возглавить реестровых казаков, чтобы Бородавка мог собрать рассеянные по
лесам и степям полки запорожцев. Ирклеевцы пошли к морю, чтобы отвлечь
силы турок. По пути в Царьград могут нарваться они на мощные заслоны,
погубят целый полк! Да и самого Бородавку не так-то легко теперь найти в
этих лесах.
- По пожарищам найду! - коротко ответил Яцко.
А пожарища и в самом деле говорили о шумном и грозном походе. Сорок
тысяч! Каждый четвертый на коне. Такую ватагу нужно накормить, снабдить
возами, пушками, порохом, поневоле рассеешься по широким просторам
Приднестровья в поисках постоя!
- А я, будучи на месте Бородавки, пошел бы прямо на орды Османа или
сначала заманил бы турок на эти пожарища, пустоши... - вслух размышлял
Дорошенко.
- Чтобы потом незаметно выйти из леса и ударить до голодной орде! -
поддержал его Яцко Острянин.
Увлекшись, полковники представляли себя на месте наказного атамана
Бородавки. Конечно, такой сорокатысячной армаде можно бы и подразнить
врага, распыляя его силы. А потом напасть на турок где-нибудь за Днестром,
сбить с них спесь, отбить охоту праздновать рамазан в походе. Осман
вынужден будет растягивать войска, ослаблять ударный кулак. А если он
узнает, что войска Ходкевича сосредоточены в одном месте, то может
окружить их и задушить, как удав, своей трехсоттысячной ордой... Умному
гетману следовало бы и это учитывать, отвлекая сильную конницу врага на
свой южный фланг.
Казаки действительно уже воюют где-то за Днестром. По пути их
продвижения раздаются и вопли шляхты в имениях, которые она самовольно
захватила, чтобы закрепиться на новых пограничных просторах украинской
земли.
- Прошли уже проклятые казаки или промышляют набегами на имения
шляхтичей? - нервничал старый гетман Ходкевич, выслушивая донесения
разведчиков и связных. Поэтому и решил направить одного из довереннейших
православных шляхтичей, пана Киселя, разыскать и как можно быстрее
привезти Сагайдачного.
- Пан Адам должен понять наконец, что королевским войскам Речи
Посполитой нужен Сагайдачный с казаками! Да, да, пан Адам, нужен именно
полковник Сагайдачный, как наказной казацких войск! Понял, пан Адам?
- Конечно, вшистко зрозумялем, уважаемый пан Иероним! Разумеется! Сию
минуту лечу навстречу полковнику.
- Наказного, прошу, наказного Сагайдачного!
- Но ведь Бородавка... - настаивал Кисель.
- У пана Киселя в мозгу бородавка растет! Надеюсь, пан Адам понимает,
что речь идет о страшной войне с басурманами? - захлебываясь, говорил
страдающий одышкой Ходкевич, убеждая своего верного холуя из православных
украинцев.
И где-то в конце лета, в Киеве, Кисель все-таки добился встречи с
Петром Сагайдачным. Уходило жаркое знойное лето, приближалась осень,
напоминавшая о второй годовщине со дня поражения Жолкевского. Богатый и
еще не оправившийся после этого похода за Днестр край, в котором вырастали
словно грибы хутора шляхты, казалось, притаился, узнав о новой войне, о
новых набегах вражеской конницы, опустошавшей земли Украины. Даже птицы и
звери, извечные хозяева лесов, неохотно возвращались в свои старые гнезда.
С юга и с запада ветер приносил тревогу и печаль.
А с востока, с казацкого края, даже ворон не приносит никакой весточки.
Где находятся казацкие войска Бородавки, по каким дорогам движутся они на
соединение с королевскими войсками?
- Тревожит пана Ходкевича ваш наказной. Надо было бы вам, пан Петр,
возглавить полки реестровых казаков!
- А где же посполитое рушение, где шляхтичи Корецкие, Любомирские,
сенатор Журавинский и эти тайные надсмотрщики, паны Лесновский и Собеский?
У них же там столько сил, пан Адам! - вспылил утомленный и задетый такой
настойчивостью Сагайдачный.
- Войска, конечно, идут... Пану Ходкевичу есть на что опереться своей
гетманской булавой. Очевидно, и королевич... - как всегда извивался вьюном
льстивый Адам.
Это почувствовал, а вскоре и полностью осознал Сагайдачный. Да и
гневаться ему на бдительность Ходкевича тоже не следует. Гетман - опытный
полководец!
- Говорил мне на прощанье его милость королевич Владислав, - вдруг
похвастался Конашевич, - что он рад моему возвращению к войскам. Что-то
намудрил Бородавка, растянув сорокатысячное войско по всей
Надднестровщине.
- Именно это и тревожит пана гетмана. Пан Петр, очевидно, помнит, как
еще на совете в Сухой Дубраве Бородавка предлагал левобережным
полковникам, кропивянцам и переяславцам, чуть ли не оседлать все устье
Днестра! Тринадцать чаек с ирклеевцами даже в море вышли, чтобы не
сосредоточивался, мол, хвастливый Осман со своей армадой только против
войск Ходкевича в молдавских степях.
- Старая казацкая стратегия, пан Адам, узнаю! Но вы правы, войной
руководит опытнейший ливонский победитель. А казаков так и тянет это
предательское море! Но они и здесь очень нужны пану Ходкевичу!..
Кисель искренне пытался разобраться в сложных, путаных взлетах мысли
Сагайдачного. Одобряет ли он эту казацкую стратегию или осуждает? Давняя и
хорошо известная Киселю манера Сагайдачного скрывать истинные намерения за
красивыми словами.
- Что могу сказать пану Петру... С нетерпением ждем прибытия
десятитысячной армады шляхты во главе с королевичем Владиславом! Пан
польный гетман назначил мне встречу на берегу Днестра. Но я вынужден был
ждать вас здесь.
Из слов Адама становилось ясно, что сейчас у него единственное желание:
как можно скорее отправиться с Петром Сагайдачным к старому гетману. Эта
важная миссия тяжким бременем лежала на совести шляхтича Адама Киселя. И
он, точно неся крест на Голгофу, старался как можно скорее доставить
Сагайдачного в стан польного гетмана. Езда в седле казалась ему не только
испытанием его преданности гетману, но и наказанием за какие-то грехи.
- А молодую жену, пани Анну-Алоизу, тоже прихватил с собой старый граф
Шкловский и Быховский, как иногда любит хвастливо называть себя гетман
Ходкевич, подчеркивая свою знатность. Как бы не воспользовался его
отсутствием удалой молодец Кривонос...
- Осталась дома, пан Петр, - дружески улыбнулся Кисель, зная слабость
полковника к молодым женщинам. - Но осталась под неусыпным надзором
блаженных сестер ордена. Заезжать к ней вам не советую.
"Не приведи господи, еще вздумает заехать", - с испугом подумал Кисель.
Тогда недели на три, а то и на четыре оттянется его приезд к войскам.
Кисель рассчитывал этими словами вывести Сагайдачного из задумчивости,
развеселить, к тому же как-то замаскировать собачью слежку за ним, которую
он вел по поручению Ходкевича. Для разрозненных войск Речи Посполитой
наступали трудные дни. Да и не известны еще ни планы, ни намерения
правительств Запада: поддержат ли они их войну с турками?..
Польские шляхтичи, вместо того чтобы вербовать жолнеров и создавать
отряды, в большинстве своем откупались от этой обязанности деньгами. А о
посполитом рушении упоминалось только во время богослужений и в проповедях
отцов церкви.
Наконец-то в погожий августовский день, под вечер, Сагайдачный прибыл в
лагерь Ходкевича. Усердие и настойчивость Адама Киселя сказались и на
полковнике. А приезд Сагайдачного был двойной радостью для старого
гетмана. Полковник привез весть о выступлении в поход десятитысячной армии
королевича Владислава. И главное - Сагайдачный передал требование короля,
чтобы он, как опытный в борьбе с турками и крымчаками полководец,
возглавил украинские войска!
- Его милость королевич Владислав присутствовал на совете у короля.
Очевидно, подтвердит сказанное на этом вдохновенном божьим провидением
совете, - убеждал Ходкевича полковник Сагайдачный.
- Да я, как гетман, давно мечтаю об этом! Сорок тысяч казаков где-то
болтаются на Поднестровье. А турки страшной тучей движутся на нас, выводя
из равновесия не только жолнеров, но и выдающихся полководцев Речи
Посполитой. Пану наказному надо немедленно отправиться к этому скопищу
казаков, взять их в свои руки и вести на соединение с нами! Не велика
беда, если какой-нибудь отряд кантемировских голомозых прорвется в
приднепровские степи, разорит хутор этого быдла, возьмет в плен
неосмотрительных... Зато здесь мы создадим такой вооруженный кулак,
который охладит пыл Османа. Я хорошо знаю, на что способны казаки под
началом хорошего полководца.
Знал это и Сагайдачный. Именно казацкая храбрость и мужество возвысили
его. Если уж говорить о своих симпатиях и устремлениях, то, возможно,
променял бы королевскую ласку на казацкую славу в боях!
- Пусть простит всеблагая троица грешные помышления смертного раба:
только наша православная вера да благие помыслы о всепрощении загробном
удерживают раба твоего Петра в благостном послушании власти предержащей
земного наместника - короля...
И вот утром, в сопровождении нескольких сот отборных гусар и донцов
Петр Сагайдачный, как наказной гетман, отправился искать Бородавку и свою
славу.
- Не буду я объединять казацкие полки с шляхетским сбродом Ходкевича! -
категорически и не совсем учтиво возражал Бородавка полковнику Дорошенко.
- Для этого мы должны оголить наше левое крыло на юге и дать возможность
ордам Кантемира беспрепятственно грабить украинские села. Да и не совсем
понятно мне, почему это Ходкевич так стремится прибрать к своим рукам
казачьи войска. Чтобы нами откупиться от Османа? Ведь и войну эту молодой
султан затеял для того, чтобы уничтожить казачество и наших людей, живущих
вдоль Днепра. Нам это хорошо известно, и... не верим панам-ляхам!
Этим, разумеется, дело не кончилось.
Как только Дорошенко разыскал рассеянные по лесам и дебрям вдоль
Днестра отряды Бородавки, он изо всех сил стал добиваться сближения их,
если не соединения с войсками польного гетмана, который с таким
нетерпением ждал этого. В душе Ходкевича стали зарождаться сомнения,
переходящие в недоверие и ненависть к украинскому народу. Опираясь только
на наемные немецкие войска, без сорокатысячной казацкой армады, кампании
не начнешь. Ходкевич хорошо знал цену вооруженным казакам и с нетерпением
ждал хотя бы весточки от них.
Еще будучи в Киеве, казацкие полковники понимали, что им придется
столкнуться с подобными настроениями и разговорами. Неспроста тогда Яцко в
ответ на слова Дорошенко только пожал плечами.
- Так или иначе, а нашему Бородавке воевать придется, - успокаивал Яцко
Дорошенко еще во время поездки их в Варшаву. - Может, придется
побеспокоить и пограничную шляхту. Зажирела она там, отказывает в постое.
- Не только о постое думает казак в походе... Настоящие латифундии
построили на нашей украинской земле. Но шляхтичи не только готовили ярмо
для народа, а и накапливали арсеналы оружия. Очевидно, пушки отнимал у них
пан Яков. Конечно, живность тоже нужна...
- Вот и я говорю - оружие. А это чертово зелье - девчата и молодухи,
точно ясырь, к рукам казаков липнут... Это наша погибель, побей их сила
божья! За тысячи миль пробиваются казаки к Днестру, отягощенные оружием...
Вот так рассуждая да волнуясь, и отыскали полковники Бородавку во время
медленного марша его войск вдоль Днестра. Казацкие полки растянулись
далеко на юг. Подвижные ватаги молодого султана неминуемо наталкивались на
казацкие дозоры, вступая в бои с отдельными отрядами Бородавки.
Силистрийский паша Гусейн по приказу султана оторвался с отрядом от
своей армии и бросился к Дунаю, чтобы помешать запорожцам Бородавки
соединиться с войсками Ходкевича. Недальновидный паша вступил в бой с
казаками полковника Гордиенко. Ожесточенная схватка закончилась полным
разгромом турок. В бою полегли все турецкие воины и их паша Гусейн.
Занятые этим сражением, казаки еще медленнее продвигались на соединение с
войсками польного гетмана.
Совет казацких старшин сломил упрямство гетмана и поручил полковнику
Яцку заняться подтягиванием войск, растянувшихся вдоль Днестра, к
движущейся впереди коннице. И одновременно продолжать разведывательные бои
с турками!
- Все равно, панове старшины, я, как наказной, не поведу казацкие полки
на соединение с войсками гетмана. Это мое окончательное решение! Вон из
полка Северина Цецюры доставили языка. Голомозый говорит, что султан
отпраздновал в степи байрам и двинулся с янычарами на казаков. Есть ли у
нас время думать о соединении, коли завязывается такая война!
Старшины одобрили действия Бородавки и послали полковника Дорошенко в
штаб гетмана Ходкевича. Двух языков - турка и татарина - направили с ним
для допроса и как доказательство того, что казаки не тратят зря времени,
воюют.
- А объединимся мы после полной виктории! Заставим сначала султана
ползать перед нами и просить у нас мира, а тогда уж и поговорим с ними. Да
не забудь сказать, пан Михайло, что своими трофеями, как хлебом казацким,
добытыми в этой войне, делиться со шляхтой не будем! Так и передай.
День и ночь скакал старый Дорошенко, разыскивая военный стан Ходкевича.
О том, что в штабе гетмана с нетерпением ожидали вестей от Бородавки или
хотя бы о его местопребывании, знали не только старшины, но и жолнеры
Ходкевича. К тому же здесь ждали и вестей от Сагайдачного. Как встретили
полковника казаки, как отнеслись к его торжественной гусарской свите...
Когда покрытый пылью, забрызганный грязью Дорошенко прискакал на
загнанном, уже третьем подставном коне в штаб Ходкевича, туда сбежались
джуры и старшины. Даже ссорились, столкнувшись в дверях, чтобы первым
передать гетману эту радостную весть.
- Что случилось, панове? - спросил, не выходя из комнаты, больной
Ходкевич.
- Прибыл казацкий полковник, уважаемый пан...
- Салют пану гетману от казацкого наказного старшого Якова Бородавки! -
воскликнул полковник, пробиваясь сквозь толпу джур и старшин.
- О свента матка [святая мать (польск.)], наконец-то, наконец! Дай я
поцелую пана Михайла, как благовестника нашей виктории! Пан сотник,
позаботьтесь о том, чтобы я спокойно мог поговорить с полковником, -
приказал Ходкевич, поднимаясь и обнимая запыленного, совсем сонного
Михайла Дорошенко. Даже, входя в штабную комнату, пропустил его вперед. Ни
одним словом не обмолвился о том, что еще вчера поспешно уехал от него
полковник Сагайдачный с несколькими сотнями, верных гусар и донцов.
Сагайдачный отправился на поиски Бородавки, в сотый раз обдумывая
секретное поручение, по существу - заговор его с польным гетманом, который
должен быть осуществлен с помощью нескольких сотен верных Короне гусар...
Войдя в комнату, Дорошенко пропустил вперед гетмана, поменявшись с ним
ролями. Теперь он подводил больного гетмана к столу, чтобы усадить его на
тяжелую дубовую скамью.
- Разрешит ли вашмость пан гетман привести захваченных нами "языков"? -
спросил Дорошенко.
- "Языков"? Так панове казаки уже воюют с войсками болтуна-султана?
- И не раз уже сразились с ними, вашмость. Голомозые переправляются
через реку, нападают на войска пана Бородавки. Особенно крымчаки
Кантемира. Они объединяются с валашскими разбойниками и нападают на нас в
районе Браги и Каменца... Ну и получают отпор, откровенно говоря -
кровавый отпор. Казаки не любят нянчиться с пленными, как и с ними
поступают в горьком плену... А этих двух схватили разведчики полковника
Цецюры, переправившись уже через Днестр.
В это время ввели пленных. И Дорошенко, неплохо владевший турецким
языком, начал допрашивать их, переводя вопросы гетмана. Ему помогали два
польских командира, которые несколько лет находились в плену у турок.
Военный совет у гетмана королевских войск затянулся далеко за полночь.
Ситуация неожиданно прояснилась. Выслушав Дорошенко, передавшего
соображения казацких полковников, гетман приказал немедленно форсировать
реку и нанести фланговый удар по войскам султана. Это поможет казакам,
возглавленным... очевидно, уже Сагайдачным! Последние слова гетман еще не
решался произнести вслух.
Ведь полковник Дорошенко, хотя и уснул в начале этого совещания,
оставленный в другой комнате, однако находится в штабе армии короля. О нем
даже забыли, увлекшись делами. Стареющий гетман Ходкевич почувствовал, что
полученные от казаков вести подогрели его кровь и вернули ему на какое-то
мгновенье воинственный пыл и способности!
- Пусть, панове, казацкий полковник отдыхает в соседней комнате.
Принеся нам такие вести, он заслужил уважение к себе. А о судьбе пана
Бородавки поговорим в другой раз, как только получим сообщение от
Сагайдачного!
Полковник Дорошенко недолго задерживался в ставке главного командования
королевских войск. Никто даже словом не обмолвился с ним по поводу
срочного отъезда Сагайдачного на розыски Бородавки. А ведь в ставке
Ходкевича не было ни одного человека, который бы не знал о недовольстве
гетмана и комиссаров действиями Бородавки, как и о приказах ротмистрам,
сопровождавшим Сагайдачного, исполнить волю гетмана.
Спустя сутки после отъезда Сагайдачного выехал и Дорошенко, увезя с
собой приказ польного гетмана о немедленном соединении казаков Бородавки с
войсками Речи Посполитой.
В это суровое военное время издавна наезженные торные дороги в целинных
приднестровских степях зарастали бурьяном и чертополохом. Войска двигались
напрямик, а не по дорогам. Клонился к земле переспелый пырей, а в лесах
пахло гарью. И трудно было даже самому опытному воину уловить, куда и как
проходили здесь войска. Скормленные, вытоптанные травы говорили о многом.
По - не обо всем!
Опытный, бывалый воин Петр Сагайдачный, разыскивая Бородавку, днем еще
кое-как ориентировался в лесу. А ночью многочисленные тропки и следы могли
завести неизвестно куда. Очевидно, казаки до сих пор гуляют по степным
просторам, и не только возле Днестра.
Вот туда и направился через леса Сагайдачный вместе со своими гусарами.
Неожиданно по лесу разнеслись раскаты выстрелов, они-то и сбили
Сагайдачного с верного пути.
Перед рассветом снова послышалась отдаленная стрельба. Сагайдачный
решил, что туда прорвались отряды Кантемира. Он оставил гусар в лесу, а
сам с полусотней донцов направился в ту сторону, откуда доносился гул
затихающего боя.
На опушке леса он увидел военный лагерь. Даже дух захватило: наконец-то
догнал какой-то казачий полк. Они, очевидно, хорошо знают, где находится
Бородавка.
Перед глазами возникла такая знакомая картина!..
- Ай-ай! Алла! - вдруг тревожно закричали дозорные крымчаки, заметив в
кустах разъезд донцов.
- Голомозые, спасай, пречистая дева! - от неожиданности перекрестился
Сагайдачный, резко повернув коня в лес.
Но орда услышала тревожные возгласы своих дозорных, стоявших на опушке
леса. Атаманы, бей вмиг подняли тревогу. Они были уверены, что на них
опять напали казаки Бородавки, но уже с другой стороны, с приднестровских
лесов!
И галопом поскакали в кустарники. Сагайдачный еще в тот момент, когда
услышал первые возгласы "алла", понял свою ошибку и безвыходность
положения. Бежать от первых разъездов орды было бы глупо. Надо отбить их
нападение! Кантемир должен думать, что здесь не горсточка гусар, а целый
отряд, крыло армии Ходкевича.
И Сагайдачный с отрядом донцов вступил в бой с татарами. Ордынцы все
прибывали и уже двинулись на донцов толпой. Тогда Сагайдачный ввел в бой и
гусар! И они, истосковавшиеся по настоящей боевой схватке, стали косить
саблями утомленных ночным боем татар. Кому не известно, как сражаются
польские гусары под началом опытного полководца!
Сагайдачный шел впереди, ведя за собой гусар. Ведь он - воин, и бой -
его стихия!..
- Шайтан, шайтан Сагайдак! - закричали бывалые крымчаки, узнавая его по
развевавшейся бороде и тяжелым ударам.
Ряды конницы у ордынцев редели. И вскоре оставшиеся бросились наутек.
Тогда остановились и гусары. Их командир на разгоряченном жеребце не
терял головы.
- Немедленно отступать в лес. Орда сейчас толпой навалится на нас и
перебьет всех. Казаки находятся где-то в стороне. Мы, отбиваясь, должны
обойти орду с фланга... - четко приказал он, стремясь вырваться из пасти
дикой орды.
А татары уже всполошились. Со всех сторон поднялся такой крик и гвалт,
что даже самым отчаянным донцам стало не по себе. Хлынут, точно саранча, и
задушат.
Гусары рванулись в глубь леса в обход татар. Сагайдачный с десятком
донцов и с сорвиголовами гусарами остался прикрывать их отход. Смельчаки
то и дело выскакивали из-за кустов, рубя саблями прорывавшихся к лесу
самых отчаянных крымчаков.
Последнее нападение татар пришлось отражать внезапным контрударом,
после которого они уже не осмеливались углубляться в чащу леса, преследуя
Сагайдачного. Крымчаки выставили отряд самых метких стрелков из лука. Они
тоже понимали, что "бородатого шайтана" с гусарами так просто не возьмешь.
В минуту передышки Сагайдачный остановился, чтобы оглядеть окрестность.
Именно в этот момент вражеская стрела и впилась ему в левое плечо.
Сопровождавший полковника гусар заметил и мгновенно выдернул стрелу из
плеча. Только тогда Сагайдачный почувствовал, что он ранен. Опустив
поводья, он зажал рану правой рукой.
- Отступать! - крикнул он гусарам и казакам.
Крымчаки остановились, потеряв в густом лесу следы противника.
Только на следующий день Сагайдачному с гусарами и донцами удалось
обойти орду и обнаружить дозоры казаков. Ранение уже почти не беспокоило
Сагайдачного. Оно даже воодушевляло его, возвышая в глазах воинов!..
- О, пан полковник ранен? - сочувственно спросил казачий сотник,
встретив Сагайдачного.
- Пустяки, казаче. Благодарение богу, наконец разыскали вас! Где
старшины? Прошу проводить меня к вашим атаманам. Такое время, а мы... -
продолжал он, расчесывая бороду и поглаживая ее здоровой рукой.
Озабоченность Сагайдачного приятно поразила и некоторых полковников.
Они увидели в нем настоящего военачальника. А ранение поднимало его
авторитет. Ведь не прогулку совершал!.. Стройный и подвижный, он
размахивал своей бородой, словно гетманской булавой. Старшины и казаки
даже завидовали ему, околдованные его славой. Раненого полковника окружили
всеобщим вниманием.
Узнав о прибытии Сагайдачного, начали собираться старшины, зашумели
казаки. Сотники прибывших гусар и донцов не жалели красок, чтобы как можно
ярче обрисовать картину ночного сражения на лесистом берегу Днестра и
рассказать о рыцарском поведении настоящего полководца.
Сагайдачный и сам готов был по нескольку раз рассказывать об этой
опасной встрече с ордой, о таком рыцарском отпоре! Решив немедленно
поговорить с казаками, Сагайдачный потребовал созыва широкого казацкого
Круга. Даже с Бородавкой, озабоченным и утомленным военным походом от
Днепра к Днестру, Сагайдачный разговаривал не привычным для Бородавки
тоном. Герой дня Сагайдачный желал не только разговаривать с казаками, но
и хотел видеть, как они будут реагировать на его слова!
А жара, августовская жара еще больше подогревала воинственно
настроенных казаков. Растянутые пешие казачьи полки постепенно
подтягивались, обходя стороной орду Кантемира. Из-за Днестра прибыли гонцы
от полковника Яцка. Они рассказали о жарких схватках их с крымчаками.
Казакам Яцка удалось отбить у крымчаков большой обоз с продовольствием и
большое количество несчастных пленников.
Военный Круг собрался вечером. Присутствовали полковники и старшины
подошедших полков. Завшивевшие и обессиленные ежедневными боями казаки,
изнуренные кони. Когда же наступит конец всему этому, до каких пор
скитаться по бездорожной степи, отбивая ежедневные набеги крымчаков!
- Погибнем, казаки, в такой богопротивной войне, оторвавшись от
коронных войск! - не совсем обдуманно изрек Сагайдачный. - У басурмана
Кантемира сотня тысяч голомозых!..
- Ого-о! - словно застонали казаки. - Куда же смотрят наши атаманы?
- Казацкие полковники, по провидению божьему, едва успевают руководить
боями во время стычек с крымчаками. А атаманы?.. Да пускай об этом сам
наказной расскажет...
- Не надо! - вдруг выкрикнул кто-то из толпы. Сагайдачный узнал по
голосу сотника гусар, вспомнил при этом разговор с польным гетманом и его
советы...
Но никто не поинтересовался гусаром, не обратили на него внимания и
старшины. Действительно, в войсках, которым приходилось ежедневно вести
бои с Кантемировской ордой, назревало недовольство своим наказным.
Сагайдачного это не тревожило. Он не растерялся, когда услышал отдельные
выкрики недовольных. Но и защищать наказного в этот решающий момент не
стал. А тем временем к телеге подошел и не долго думая вскочил на нее Адам
Подгурский, полковник реестровых казаков. Сняв шапку, он поднял ее над
головами и угрожающе потряс ею.
- Казаки! Панове товарищество! - обратился он охрипшим, но сильным
голосом. - До каких пор будем мы утаптывать вот этот приднестровский
репейник и ковыль? Воины мы, или дворовая челядь, или же милицейская
охрана шляхетских имений в пограничных степях! Пускай сами шляхтичи со
своей милицией защищаются от орды. Вот прибыл к нам, прорвавшись сквозь
ощетинившиеся клыки кантемировских хищников, недавний наш наказной. Да с
какими боями прорвался! И ходили мы с ним в славные походы, были воинами,
а не милицией у шляхтичей. Давайте попросим нашего брата Петра возглавить
этот военный поход.
- Верно! Слава-а! Просим... Слава Конашевичу! - гремело в возбужденной
толпе.
Бородавка в тот же миг вскочил на телегу. Поднял руку, успокаивая
кричавших. В этом шуме что-то тревожное уловил он, не раз бывавший на
подобных советах.
- Долой Бородавку!.. Пускай протрезвится после победы над
белоцерковскими купцами! Конашевича-а...
Наказной почувствовал, как ускользает у него почва из-под ног. И в
самом деле, какой-то казак уже дергал телегу, на которой стоял Бородавка,
отталкивая ее от толпы старшин. Но вот к телеге протиснулось несколько
полковников, сняли мокрые от пота шапки.
- Стыд, позор, панове казацкие старшины! - воскликнул полковник
Дерекало, подскочив к телеге. - Что случилось? Прибыл Петр Конашевич? Ну и
что же, почет и уважение ему. Но ведь и мы с вами с какими боями
преодолели эту тысячу верст!
- Слава-а! - загремело снова, поглотив слова полковника, который
старался вразумить, казаков.
К полковнику подошел Сагайдачный, чтоб отвлечь его и не дать говорить.
А Круг старшин решил, что Сагайдачный упрекает Дерекало за то, что тот
защищает наказного.
- Сагайдачного наказным! - вдруг громко воскликнул кто-то из
полковников.
Адам Подгурский снова подскочил к телеге и изо всей силы дернул
Бородавку за полу жупана. Наказной как-то смешно зашатался. Он едва
удержался, чтобы не упасть на землю. Наконец соскочил с телеги и выхватил
саблю из ножен.
- Прошу спокойствия, православное воинство! - снова воскликнул
Сагайдачный, взбираясь на телегу. Он видел, как гусары схватили Бородавку
за руки, вырвали у него саблю.
Стоит ли ему вмешиваться, отводить руку народа?!
- Сагайдачного наказным! - закричали старшины и казаки, окружившие
телегу.
А на Бородавку набросились гусары, точно голодные волки с оскаленными
зубами на раненого серого...
Поддерживая правой рукой раненую левую, Сагайдачный имел полное право
не обращать внимания на то, как глумились гусары над наказным. По приказу
полковника Адама Подгурского, а не его, Сагайдачного, обезоружили
Бородавку гусары! Он к этому не причастен.
Позорно отстраненный наказной Бородавка метался, словно лев в железной
клетке. Но он понял, что сопротивление бесполезно. А на его телеге уже
стоял Сагайдачный, окрыленный поддержкой казаков, изнуренных тяжелыми
переходами и боями. Он чувствовал себя победителем! Казаков хорошо знал!
Да и говорить умел, хоть и не был златоустом, мог все-таки словом взять за
душу.
- Что случилось, други-братья во Христе-боге сущем? - спросил он как ни
в чем не бывало, разглаживая бороду здоровой рукой. - Разве у нас с вами
был когда-нибудь такой беспорядок, когда мы ходили в Крым да на
богопротивных турок за море? А под Хотином сам пан гетман Иероним Ходкевич
ждет нас, казаков, не начинает войны с богомерзким нехристем султаном. А
вы зря тратите здесь свои казацкие силы! Да пусть он пропадет пропадом, -
прости меня, пресвятая матерь троеручица, - этот богопротивный Кантемир со
своей стотысячной ордой, чтобы наши славные казацкие полки нюхали его
мерзкие следы. Пусть идет себе куда хочет голомозый! А мы пригласим нашего
войскового священника отца Онуфрия и засветло молебен отслужим. А ночью,
да благословит господь, и оторвемся от проклятого Кантемира!..
Этого не ждали заброшенные на границы Молдавии казаки с окровавленными
в боях саблями и с перевязанными головами. Большинство восприняло эту речь
как протянутую им руку спасения. Еще не успел Сагайдачный соскочить с
телеги, как отец Онуфрий уже был доставлен в Круг с ведром воды, кропилом
и Евангелием...
...Так и не допустили Якова Бородавку побеседовать со старшинами,
оправдаться перед ними. Да и некогда было им слушать его.
Коленопреклоненный отец Онуфрий уже служил молебен. Следом за ним падали
на колени все старшины и казаки, моля не столько о помощи в войне, сколько
о пощаде и прощении всеблагого за какие-то грехи.
А какие грехи - никто не знал. За малые грехи не обезоруживали бы
наказного, не заковывали бы его в цепи...
В ту же ночь Сагайдачный в сопровождении своей поредевшей в боях свиты
гусар и с полком около двух тысяч всадников повел казацкие войска вдоль
Днестра. Орда уже не преследовала их. Бородавку везли в обозе полка Адама
Подгурского. Везли на суд польного гетмана, с которым теперь поддерживали
постоянную связь. Война входила в обычное русло. Казацкому своеволию, как
называли теперь двухмесячные беспрерывные бои у Днестра, был положен
конец.
В каждый полк, прибывший к Хотинскому плацдарму, назначили по два-три
комиссара из шляхетских полков Ходкевича для поднятия духа и "братания" с
королевскими войсками.
По велению польного гетмана Ходкевича немедленно, здесь же в обозе,
судили полковника Бородавку. Судили "за преднамеренное противодействие
объединению казаков с королевскими вооруженными силами"! Это называлось на
языке судей "изменой".
На третий день после прибытия под Хотин казаки узнали о том, что
Бородавку казнили, отрубив ему голову...
- За что казнили полковника? - возмущались в сотнях. - Так с каждым из
нас могут поступить!..
- Как на кротов набрасывают петлю!..
Но казацкими полками уже командовал опытный воин, Сагайдачный.
Подходили полки, рассеянные по степным просторам Приднестровья,
возвращались и те, что действовали уже за Днестром, возле Дуная, нанося
чувствительные удары янычарам. Полковник Яцко не поверил слухам о позорном
свержении наказного Бородавки. Самой страшной карой пригрозил тем, кто
будет распространять эти враждебные слухи.
Но для проверки слухов и на раздумья уже не хватало времени. Казакам
велели переправляться за Днестр, чтобы поддержать левое крыло войск
Ходкевича. Ведь именно с левого фланга и надвигались войска турецкого
султана Османа. Двадцатитысячная янычарская конница, возвратившись из
молдавских степей, и тут столкнулась со своими противниками, казацкими
полками, но уже под началом Сагайдачного и Ходкевича...
Так и не поняли казаки, за что и от чьей коварной руки погиб их атаман
Бородавка как раз накануне решающих боев. Подняли ропот, когда уже
пересекли Днестр. Снова потребовали от гетмана присылки комиссаров. Но не
слова главного комиссара Яна Собеского, не десятитысячная прибавка к плате
за службу, а только упорство и воля Сагайдачного, жестоко расправлявшегося
с непокорными, сделали казацкое войско решающей силой в Хотинском сражении
и в победе над султаном!
Но принесет ли эта победа радость казакам?..
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЖИЗНЬЮ ИЗМЕРЯЮТСЯ ПРОСТОРЫ
В поле, на свободу... в бой,
Надейся на подвиг лишь свой!
Из Ф.Шиллера
Жизнь казацких войск, стоявших под Хотином, была напряжена, как
натянутая до предела струна. Убийство сотником Заруцким казацкого
полковника Бородавки вызвало недовольство не только казаков, но и джур
нового наказного атамана. И неспроста Сагайдачный был так добр и
внимателен к старшине гусар Стасю Хмелевскому, проявлял особую заботу о
нем. Провожая его в Киев по служебным долам, сопровождать его он поручил
своему самому молодому джуре Юрку Лысенко.
Наказному не понравилось настроение, с которым возвратился джура из
обоза полка Адама Подгурского. Лысенко и впрямь больше походил на вовгура
[оборотень-человек, подобный волку (народное поверье)], чем на боевого
помощника полковника. Этим прозвищем его стали называть не только
старшины, но и казаки. Джуру словно подменили после поездки в полк.
Приехал он мрачный, злой и сразу спросил:
- За что же его, пан наказной?..
В вопросе звучал не только упрек, но, может быть, и угроза. О том, что
Ходкевич намеревался казнить Бородавку, Сагайдачный знал еще в Варшаве. Он
старался заглушить угрызения совести, мучившие его со дня казни Бородавки.
Люди гибнут в ожесточенной борьбе против господства знатной шляхты... Ведь
он, Сагайдачный, тоже считается шляхтичем!..
- Не ломай голову над этим, юноша. На войне не без убитых - глаголет
народная мудрость... Когда у тебя станут возникать такие думы,
перекрестись, коль не способен запомнить молитву. И... поедешь со
старшиной Хмелевским в Киев. Пани Анастасии засвидетельствуешь мое
почтение. Передашь, что в бою по воле господа бога меня лишь легко ранило.
И останешься прислуживать ей до моего возвращения.
По дороге нагнали гусарскую сотню из свиты гетмана. Она сопровождала
сотника Заруцкого, который ехал к королю с донесением польного гетмана.
Заруцкий, как оказалось, тоже поехал в объезд по левому берегу Днепра.
Здесь безопаснее. Орды Кантемира Мансур-оглы, точно неудержимые вешние
воды, неслись и растекались по всему Правобережью. Лысенко нетрудно было
догадаться, с какими вестями торопится Заруцкий в Варшаву. Слух о том, что
король стремился уничтожить Бородавку, дошел и до джуры Сагайдачного.
Полковник накричал на Лысенко, в сердцах даже пригрозил отрубить ему
саблей язык за разглашение "лжи". А она оказалась страшной правдой!..
Об этом и рассказал Лысенко своему старшому, гусарскому поручику,
которому, по приказу Сагайдачного, он должен был прислуживать в дороге. И
сразу почувствовал расположение старшины.
Хмелевский искренне переживал трагическую гибель наказного Бородавки.
Он рад был поговорить об этом с джурой, хотя б немного облегчить душевную
боль. А когда вечером они нагнали под Прохоровкой отряд Заруцкого,
поспешил в Переяслав. Даже не посчитался с тем, что надвигалась ночь,
изрядно утомились сами и лошади.
Глубокая, душная летняя ночь.
Опустевшие улицы кажутся слепыми. Ни в одном окошке не мелькнет огонек.
И петухи уже спят. Только собаки на купеческой стороне, точно казацкие
дозорные, перекликались между собой, нарушая своим воем покой
опустошенного войной города.
Хмелевский ехал впереди. Следом за ним шел, словно крадучись, спешенный
казак. Конь настороженно водил то одним, то другим ухом. Время от времени
гусар замедлял ход, присматриваясь, чтобы не пройти мимо нужного ему дома,
и снова продолжал путь. А казак покорно следовал за ним.
Дом Сомко Хмелевский видел только один раз. С тех пор прошло больше
года, военная лихорадка бросала его из края в край. Молодой старшина не
раз ездил с ответственными поручениями. А сейчас, после разговора с
казаком Лысенко, на душе у него было тревожно. Тревога и заставила ехать
ночью, искать...
Чего? Умиротворения или беспокойной жизни, из-за которой в зрелом
возрасте придется раскаиваться и терзаться?
А разве сейчас он не терзается, не разрывается его сердце на части?
Хмелевский словно укорял себя за какие-то допущенные провинности.
Наконец-то! Вот они, высокие с навесом ворота, за которыми в ночной
темноте серым пятном вырисовывалась хата купца. Ведя коня на поводу,
подошел к кованым воротам, как к входу в крепость. Подождал, пока подойдет
казак. И потом забряцал железной щеколдой. Встревоженные собаки
повыскакивали из своих будок, подняли невообразимый лай. К ним
присоединились не только соседские, но чуть ли не со всего Переяслава.
- Кого это занесло к нам так поздно?! - спросонья спросил Яким Сомко,
который ночью не разрешал челядинцам открывать ворота. Он держался рукой
за задвижку, ожидая ответа.
- Гусарский старшина Станислав Хмелевский, уважаемый пан. Мы вдвоем с
казаком джурой пана Сагайдачного. Ищем пана Якима...
- Тьфу ты, побей вас божья сила. Кто это послал вас ко мне в такой
поздний час? Не крымчаки ли приближаются и пан гусар хочет предупредить
нас?
Теперь купец уже не колебался. Поставил у ворот свое заряженное ружье и
отодвинул засов. Он по голосу узнал молодого Хмелевского, которого год
тому назад потчевал ужином, устраивал на ночлег, а утром провожал до
разрушенных западных ворот города. За ужином тогда вспоминали они о давней
встрече во Львове. Говорили о молодом Хмельницком, разлуку с которым
тяжело переживал тогда еще юный, а теперь уже вполне зрелый гусарский
старшина Станислав Хмелевский.
- Напугали мы вас, пан Яким, своим ночным посещением. Не гневайтесь на
нас. Война... - извинялся Станислав еще у ворот.
- Разве нам впервой?.. Заходите, пожалуйста, гостями будете.
Ворота открылись, и хозяин взял у Хмелевского поводья изнуренного коня,
от которого несло теплом и потом. Пропустил и казака с конем, поручив
челядинцу закрыть ворота и поставить лошадей.
И повел Хмелевского прямо в дом. Дубовые ступеньки крыльца слегка
поскрипывали под ногами гостя. Он ступал, глядя под ноги, как это делал
хозяин. Даже они, как и собаки, служили хозяину, извещая его о приходе
постороннего человека.
- Что случилось, пан Станислав?.. Кажется, так звали моего ночного
гостя? Не могу понять: глухая ночь, едете в сопровождении только одного
джуры, когда всюду по Украине рыскают проклятые крымчаки... - заговорил,
уже войдя в дом, почтенный хозяин.
- Да все... очень просто, пан Яким. Вместо того чтобы остановиться на
ночлег с гусарами в Прохоровке, я вспомнил о вашем гостеприимстве и...
обошел стороной их отряд во главе с сотником... И только с казаком-джурой
решил заехать к вам. Казалось, до вашего дома рукой подать. Когда-то было
куда ближе... - многозначительно засмеялся гусар.
- Так это вы из самой Прохоровки, не глядя на ночь?
- Из Прохоровки, пан Яким. И... не глядя на ночь...
Сомко покачал головой, пожал плечами. Приподнял брови, на мгновение
задумался. И ему стало ясно все до мельчайших подробностей. Потом он
отлучился из комнаты, выйдя в боковую дверь. Вскоре вернулся вместе с
девушкой, неся в руках хлеб-соль и сулею вина под мышкой. Хозяин хотел
попотчевать гостя таким же венгерским вином, как и во время их первой
встречи.
- Думаю, что после такого перехода пан Стась не откажется? - предложил
хозяин.
В комнату вошел молодой, но статный джура Юрко Лысенко. Не зря казаки
прозвали его Вовгуром. Неразговорчивый, с нахмуренными бровями, он и
впрямь напоминал злого ярчука [собака с волчьими зубами, которой, по
народному преданию, боятся ведьмы (укр.)]. На верхней губе у этого
стройного казака вызывающе пробивались черные усы. Хозяин, приветливо
улыбаясь, пригласил к столу и Юрка, указав на дубовую скамью.
Девушка-служанка, боязно посматривая на юношу, покрыла полотенцем часть
стола, поставила закуску и ушла. Ни жену, ни сестру Ганцу хозяин не стал
беспокоить в такое позднее время.
...Но ни вино, ни еда, ни глухая ночь - властительница сна и тишины -
не могли унять волнения гостей и беспокойства хозяина. Умудренный богатым
жизненным опытом купец понимал, что гостей не следует торопить. От этого
хмурого казака вряд ли дождешься слова. А молодой гусар, наверно, улучит
момент, чтобы открыть хозяину всю свою душу.
Вдруг, будто по сигналу, запели петухи. Гусарский старшина Станислав
Хмелевский вздрогнул. А казак лишь повернул к окну голову.
- Верно, пан Яким угадал, есть у нас срочные дела... Да, собственно, и
не дела, а смятение человеческой души.
- Ну что же. И у меня, как известно пану гусару, чуткая душа.
Выкладывайте все, пан Стась. Выпьем еще венгерского по стаканчику и
поговорим... Гляди, и все утихомирится. Не так ли, панове молодцы?
Очевидно, зазнобушка?
Хмелевский удивленно посмотрел на хозяина, покачал головой. А казак
горько усмехнулся, расправляя плечи. Когда хозяин хотел снова что-то
спросить, Станислав поднял руку - не стоит! Вино согрело душу, развязало
языки у ночных гостей.
- На Днестре, пан Яким, совершено злодеяние, загублена жизнь и попрано
простое человеческое право... И все это уже вошло в злую привычку у нашей
польской шляхты. За свою короткую жизнь я не впервые сталкиваюсь с такими
позорными их деяниями! А ведь нам, молодым, хотелось бы приносить пользу,
а не тревожиться постоянно и... за свою голову!
- Вот оно что!.. Да не тяните, панове! Что-нибудь стряслось с его
милостью паном сенатором, вашим отцом?
- Потерпите угадывать! Мой отец в добром здравии, ищет случая, чтобы
чем-нибудь угодить польному гетману в этом походе, коль не удалось помочь
Жолкевскому во время прошлой битвы... И не спрашивайте, прошу вас. О том,
как был убит Наливайко, верный слуга своего народа, рассказывал нам один
каменотес во Львове, побратим покойного. Да и славный казацкий атаман
Самойло Кишка тоже погиб в Ливонском походе чуть ли не от удара в спину.
Молодой еще в ту пору Петр Сагайдачный находился рядом с этим воином,
когда чья-то коварная рука позорно оборвала его жизнь. Но Сагайдачный,
говорят, неохотно вспоминает об этом. Ну а о том, как летели головы
благородных рокошан [бунтовщиков (польск.)] Жебжидовского, слыхали мы, уже
будучи взрослыми.
- Кто же еще погиб? Вы, панове молодцы, начинаете и меня тревожить этой
страшной грамоткой злодейски убиенных...
Хозяин поднялся из-за стола и прошел к двери, словно надеясь, что,
когда он отойдет, кто-нибудь из гостей осмелится продолжить этот позорный
реестр преступлений польской шляхты. Станислав Хмелевский посмотрел на
казака, кивнул ему головой.
- Да что тянуть: пана Якова Бородавку казнили, - возмущенно сказал
казак и подвинулся на скамье, словно усаживаясь поудобнее.
- Бородавку? - вздрогнул хозяин. Подошел к столу, будто собирался
наказать казака за такую ужасную весть.
- Да, Якова Бородавку. Убили, как пса, забежавшего из соседнего двора.
Без суда, ни за что, - поднявшись из-за стола, закончил Лысенко.
- Кому это снова захотелось нашей казацкой крови? - будто простонал
хозяин.
Хмелевский тоже поднялся. Неужели хозяину не понятно?
- Не стоит произносить здесь имя мерзавца!
- Верно, пан Станислав. Все равно его уничтожат!..
Взволнованный Хмелевский наклонился к столу, наполнил бокалы вином и
один протянул джуре. А сам пошел навстречу хозяину, держа два до краев
наполненных бокала. В его глазах, красных от бессонницы, вспыхнул злой
огонек, лицо побледнело. Только смерть убийцы может принести хоть какое-то
успокоение!.. От дрожания рук вино выплескивалось из бокалов. Молодой
гусарский старшина жаждал простого человеческого внимания. Может быть,
искал сочувствия, совета или братской поддержки. Именно об этом думал
сейчас и самый трезвый из них - хозяин дома.
- Наши гетманы или их полковники в тупом угодничестве разозленному
иезуитами королю подыскали смелого убийцу. Для такой подлости Корона
подготовила достаточно палачей. А о том, чтобы воспитывать людей,
заботиться о честных хозяевах нашего польского народа, короли и не
думают... - словно в бреду промолвил подвыпивший гусар.
- Если человек еще может мыслить, как пан Станислав, то не только
мудрость, но и воля руководит им. Пану бы не шляхтичем, скажу, быть...
- Не все и шляхтичи одним миром мазаны, пан Яким. Немало из них
добровольно пошло помогать чешскому пароду бороться за свободу. Слыхали мы
о том, что и старший друг нашего уважаемого Богдана Хмельницкого, пан
Кривонос, тоже воюет вместе с восставшими чехами где-то на их земле...
Найдем и мы когда-нибудь верную дорогу... А наш молодой казак Юрко по
поручению Сагайдачного должен был присутствовать при этом позорном
убийстве. Да и поручение было хитро придумано. Наказной хотел спрятать
концы своего страшного предательства. Джура должен был стать свидетелем
непричастности наказного к преступлению. А то, что он опоздал ко времени
казни... может, это только хитрый ход...
- Получил наказ только разузнать. А в это время и свершилась казнь, -
вздохнув, произнес Юрко. - Пока доскакал... Заруцкому не нужны были
свидетели из казаков. Говорят, что казнил его по решению какого-то суда. А
где этот суд, кто судья, за какие провинности поплатился он головой?..
Теперь спешит к королю награду получать! Завтра должен проехать через
Переяслав в сопровождении сотни гусар...
- Видите ли, пан старшина, короли считают всех нас, украинцев,
преступниками. Всем сразу приклеили клеймо государственных преступников! А
сами, для того чтобы держать в узде Украину и ее парод, опираются на
Заруцких, - пробормотал хозяин.
- Воспринимаю это как упрек шляхте, к которой принадлежу. Но я
воспитывался совсем в ином духе, да и не только я один. Я, как тесто у
хорошей хозяйки, поднимался, рос, мужал под влиянием своего умного,
правдивого и доброго отца. Только казацким судом, как и Жебжидовский,
советовал бы я судить проклятых иезуитских пособников и врагов народа!
Начнут с Заруцкого, но доберутся и до их наставников из верхушки шляхты!
Нет, нет... гнев и ненависть казаков надо не гасить, как гасят сажу в
трубе, а...
Воспитанный в духе правдивости, Станислав Хмелевский запнулся, не
находя слов. Протянул бокал хозяину и, взяв его под руку, усадил за стол.
Потом торжественно обменялись бокалами, словно скрепляли священный
заговор... Молча чокнулись так, что вино плеснуло кровавой слезой через
край. И одним духом выпили до дна.
Точно давали друг другу рыцарскую присягу!..
Словно пожар от удара молнии, вспыхнула вторая военная лихорадка в
Турции. С севера надвигались черные тучи. Турецкий султан, обуреваемый
странным желанием прославиться в военном походе, придумывал вместе с
матерью все новые и все более коварные планы. Избавившись от брата -
претендента на престол, султан загорелся желанием привлечь к себе
внимание, возвыситься военными победами. Деспотизм и несбыточные мечты
султана о военном триумфе толкали страну в пропасть и к упадку ее военного
могущества на континенте.
Снова война, и снова с поляками - чтобы завершить столетнюю борьбу за
полное подчинение Польши и Европы мусульманскому Востоку! Молодой султан
был занят подготовкой к военному походу на молдавские земли и ни о чем
другом не думал...
Именно во время этой военной лихорадки, которой был охвачен султанский
двор, двое молодых греков, православных священников, выполняли рискованное
поручение патриарха Кирилла. Вдохновленные религиозным подвигом, они
обещали святейшему не только проводить беглецов к морю, но и помочь им
выбраться на волю. Они подготовили надежный баркас с веслами и парусом.
Была еще ночь и над городом нависла сонная тишина, когда они вышли из
резиденции патриарха в Стамбуле. Сам святейший Кирилл Лукарис провожал до
обитой железом калитки усадьбы патриархии только одного беглеца. О других
он позаботился заранее и о них не беспокоился: болгарин-янычар, турок -
тоже из военных. Они сумеют легко ускользнуть незаметно, пользуясь военной
сумятицей.
Богдану так и не удалось днем повидаться с патриархом, своим старым
другом и единомышленником, так много сделавшим для его побега.
- Благословенна мать, которая своим чистым от лукавства света молоком
вскормила такого сына! - произнес патриарх, благословляя Богдана на
рискованный побег. - Не стал ты, сын мой, католиком, когда учился в
иезуитской коллегии во Львове! Так какой же из тебя мусульманин, в неволе
и в беде принявший магометанство?.. Да простит святая троица единосущная
этот невольный грех твой, сын мой. Будешь ли ты ревностным христианином -
не знаю, предсказывать не стану... Твои увлечения мученическим подвигом
патриота-безбожника Кампанеллы похвальны! Кампанелла настоящий мученик,
отдавший свою жизнь за науку будущего, за равенство меж людьми!.. В
темнице, во время пыток, он проклинал иезуитов, врагов справедливой веры и
науки... Благословляю тебя, брата во Христе, на такой же подвиг, на
самоотверженное служение христианскому народу!..
Патриарх еще раз благословил и поцеловал в чело своего молодого друга,
отправляя его в путь в сопровождении своих надежных людей.
- Стоит ли рассказывать кому, мой юный друг, о том, что ты был отуречен
и мусульманскими молитвами от азана до азана осквернял свои уста? Мой
медальон с образом Христа-спасителя, как булла всепрощающая, поможет тебе,
когда попадешь к христианам, сущим на земле.
На востоке загорался рассвет. Двое греков, слуг патриарха, Назрулла с
янычарами - албанцем Ноем и болгарином Испирликом - поджидали Богдана,
прощавшегося с патриархом. А глава греческой церкви в столице Византии
возложил свою руку на непокрытую голову беглеца - он благословлял в
опасный путь сына, возвращающегося на землю родной матери. Богдан прощался
с патриархом ночью, словно с покойником в заколоченном гробу. Так и не
увидел ни седых волос, ни выражения глаз - все скрыла темнота, только, как
сон, запечатлелись в сознании феерическая ночь, силуэт старца и его
голос...
Оба дрожали от волнения.
Только образ патриарха, возникавший в воображении Богдана, точно светоч
добра и побратимства, вдохновлял его на борьбу за родной край. С этой же
минуты буду бороться и мстить, преодолевая на своем пути опасность, решил
он. Патриарху тоже нелегко сохранить в окружении врагов эту твердыню.
Богдан знал, что его ждут, и, распрощавшись с патриархом, побежал к
своим бескорыстным, почти незнакомым ему спасителям.
Только одного Назруллу он знал! Знал и его желание отомстить за своих
обездоленных детей, обесчещенную жену. Все они, как и Богдан, были одеты в
современную военную форму одного из янычарских султанских отрядов. Даже
вооружены были двумя самопалами, раздобытыми в арсеналах патриарха!
Назрулла познакомил Богдана с греками и беглецами янычарами уже тогда,
когда все торопливо шагали по извилистым улицам города.
- Ной - албанец. Был взят в плен вместе с отцом и стал янычаром, чтобы
спасти старика. Турки не сдержали своего слова, отец Ноя погиб на военной
галере. И сын поклялся отомстить за смерть отца. А это - болгарин
Испирлик, конюх одного из янычарских отрядов в Истамбуле. До сих пор
помнит, как рыдала мать, когда забирали у нее его, четырехлетнего малыша,
одного мальчика от десяти дворов. Свое болгарское имя забыл, а мать помнит
до сих пор. Ради нее и убегает из янычарского отряда.
Так образовался этот "янычарский" отряд беглецов, спешивший в
Кыркларели, по дороге в которую двигались войска молодого султана. Из
Кыркларели они отправятся к морю, где уже несколько дней идут бои с
казаками, приплывшими туда на чайках. Беглецы, как янычары, должны влиться
в ряды воюющих, а потом, улучив удобный момент, присоединиться к казакам.
План бегства разрабатывал сам патриарх Кирилл Лукарис!
В приморских лесах и буераках было куда многолюднее, чем в глубине
страны. Молодой султан под звуки барабанов шел покорять Польшу, а может, и
всю Европу. Сосредоточение трехсоттысячной армады на одном направлении
действительно поражало мощью и нагоняло страх даже на правителей
западноевропейских стран.
Ржали кони, ревели волы, покачивали горбами верблюды. Даже четырех
слонов забрал в поход высокомерный султан, чтобы нагонять страх на своих
врагов. По следам этой армии не утихал шум, похожий на стон земли,
перекликаясь с гулом моря. А море бурлило, вспенивая волны, бушевало в
непогоду, днем и ночью.
В этот поток войска влились и беглецы. Осторожно петляя между отрядами,
старались не встречаться с янычарами. Им надо незаметно проникнуть на
глухой скалистый берег. И они то появлялись, то опять исчезали в
приморских дебрях. Только один из греков знал условленное место, где их
должен был поджидать контрабандист-турок с баркасом. Турок ценил внимание
и деньги патриарха. Огромные партии смирненского ладана покупали
европейские купцы у него по рекомендации патриарха. Неоднократно
преподобный отец помогал этому постоянно рисковавшему контрабандисту
выпутаться из беды.
Турок взялся переправить беглецов и часть своего товара на чайки
казаков, которые должны были высадиться на стамбульском побережье.
После нескольких дней скитания в прибрежных кустарниках беглецам
наконец удалось оторваться от султанских военных отрядов и от бдительного
глаза их командиров. Лишь на болгарской пограничной полосе они нашли турка
и его баркас. И хотя они были очень утомлены многодневными опасными
переходами, закон контрабанды вынуждал их немедленно, ночью выбираться из
прибрежных зарослей и выходить в открытое море.
Вот и Черное море, бушующая стихия, безграничные просторы и
неизвестность!
Богдан хорошо понимал, что сейчас у них на счету каждая минута. Беглецы
знали о том, что еще позавчера прекратились бои турок с казацкими чайками.
Три дня прошло, как они оторвались от султанских войск, скрываясь и уходя
от преследования отрядов береговой охраны. Именно на этот берег несколько
дней тому назад высадился и отряд казаков с разбитой чайки. Туркам,
преследовавшим их, оставили в челне только четырех убитых во время
рукопашной схватки с галерой Галила-паши. Куда скрылись остальные казаки,
прорвавшиеся на берег? И хотя следы их затерялись, янычары все еще рыскали
в прибрежных кустарниках.
Отряды янычар и моряков прочесывали лес на побережье, задерживая
каждого человека. Один из греков, сопровождавших по поручению патриарха
беглецов, неожиданно столкнулся с янычарами. Убежать от них или обмануть -
никакой возможности не было. И он вступил в бой с турками, чтобы
предупредить друзей о грозящей им опасности.
Беглецы с болью в сердце вынуждены были молниеносно изменить
направление...
Буря чувств охватила душу Богдана, когда он наконец оказался на вершине
скалы, которая, казалось, звенела как струна от ударов волн! В клокочущем
безграничном морском просторе его глаза искали если не землю, то хотя бы
звездочку, мерцавшую над ней. А черная морская пучина только хохотом
отвечала ему, жаждущему увидеть свой родной край!..
Назрулла схватил за руку замечтавшегося Богдана и насильно потащил к
баркасу. Им пришлось прыгать с обрыва, брести по бушующему морю,
прегражденному острыми, мшистыми скалами, за которыми покачивался баркас.
А на востоке занималась заря, подчеркивая величие разбушевавшегося
моря. В небо уже поднялись стрелы ярких лучей утопавшего в волнах солнца.
- На весла! - крикнул турок-контрабандист.
Оставшийся слуга патриарха с мольбой глядел на контрабандиста, все еще
надеясь на возвращение своего друга. "Своей головой отвечаете, дети мои,
за жизнь моего юного друга!.." - до сих пор звучали в его сознании слова
патриарха.
Богдан не прислушивался к приказам контрабандиста, он верил в
искренность людей, помогавших ему бежать. Турок-контрабандист сказал, что
до рассвета они должны покинуть это место и уйти в открытое море. Богдан
взялся за весла вместе с болгарином. Назрулла сел рядом с осиротевшим
греком, выражая ему искреннее сочувствие. Хозяин и командир баркаса стоял
у руля, грудью опираясь на него. Кому как не ему надо искать выход, когда
рухнули неожиданно надежды на передачу беглецов запорожцам. Все пути к
казакам оказались отрезанными.
Беглецы, забыв об усталости, изо всех сил налегли на весла. Баркас
оторвался от берега и понесся в открытое море, разрезая бурлящие,
пенящиеся волны. Вода захлестывала баркас. Свободный от гребли албанец
энергично вычерпывал деревянным ковшом воду из баркаса. У них был и парус.
Но как поднять его при таком порывистом ветре и высокой волне! Ведь этот
ветер больше всего и навредил стремительным чайкам отважного полковника
Мефодия Мосиенко, заливая их водой.
Об этом рассказал беглецам верный патриарху турок, хозяин баркаса.
Казаки дважды приближались к Босфору, и каждый раз не столько Галила-паша,
сколько море вступало с ними в бой. Нападение казаков на Стамбул в этот
раз было безуспешным. Только однажды ночью казакам удалось навязать бой
кораблям Галилы-паши и отбить у него более десятка бортовых пушек. Но к
утру нападающие и сами не досчитались шести чаек. Среди них и чайка, на
которой находился их полковник. Остальным чайкам пришлось уйти в море.
Одна затонула уже у берегов Болгарии, где высадились казаки после
ожесточенной схватки.
- А казаки спаслись? - спросил Богдан, не подумав.
- Это как кому повезет, эфенди, - пожал плечами рассудительный турок. -
В таких волнах казак, как в густом лесу: разве только заблудится, а в руки
врагу не дастся! А кому посчастливится добраться до болгарского улуса, тот
будет принят там как родной, ведь одной веры люди!..
Богдан вздрогнул от ощущения какой-то новой силы. "Одной веры люди!.."
Казацкие чайки разбрелись теперь по бушующему морю, просторы которого
стали для них перелесками и буераками. В них легче спрятаться, чем искать.
Морякам Галилы-паши не найти и не догнать их. Но найдет ли их утлый баркас
контрабандиста? Казаки настороженно блуждают по морскому простору,
присматриваются к чужим и разят, не спрашивая, кто такие. А ведь беглецы в
янычарской форме...
- Грести, зорко следя за берегом, не удаляясь от него и... избегая
встреч с какими бы то ни было галерами! - вдруг властно сказал Богдан,
поняв, что ему самому теперь следует позаботиться о своем спасении. - Не
терять из виду берег, плыть вдоль него на север, к устью Дуная!..
Турок с нескрываемым интересом посмотрел на неожиданно объявившегося
командира. Словно только сейчас заметил его на своем баркасе. Покачал,
головой, невольно вздохнул. На своем веку, за время рискованного морского
промысла, он видел всяких людей. Но среди молодых такого не встречал. К
тому же он уже подумывал о возвращении на берег, чтобы в чаще леса
укрыться от бури. А к устью Дуная - не рукой подать! Еды взяли немного.
- Был уговор, что плывем до встречи с первой казацкой чайкой, -
попытался он возразить.
- Уговор остается уговором, эфенди. Но чайки, видимо, теперь прибило
волной к берегу. Давайте поищем их в прибрежных водах, - быстро сообразил
Богдан.
Этот разговор слышали все на баркасе. Рискованное путешествие по
бурному морю заставляло каждого напрягать внимание, прислушиваться ко
всему. Янычар-болгарин Испирлик в душе соглашался с Богданом. Ведь берег -
это уже его родная земля. Там живет мать!
...И днем, и наступавшей бурной ночью, более безопасной для бегства,
Богдан, не бросая весел, командовал как старшой. Трое суток качались они в
колыбели бушующего моря. Богдан почувствовал, что значит свобода! Морские
волны, их пенистые гребни способствовали этому. Им нет преград! Но ему
теперь не волны, навевающие мысли о свободе, станут преградой на пути к
ней.
На вторые сутки установили на баркасе дежурство, поочередно отдыхали.
Только Богдан не мог уснуть во время отдыха. Порой он, гребя, чувствовал,
как вдруг исчезал на мгновение окружающий мир и бушующее море. И только
образ плачущей матери всплывал у него перед глазами. Но тут же его
заслонял другой: растрепанные густые волосы, прикрывающие злые глаза
блудницы, ее чарующий, пленительный голос и тянущиеся к его горлу хищные
руки...
Он тут же просыпался и налегал на весла.
На третий день нечеловеческой борьбы с морем обессиленный Богдан уснул
за веслом. Контрабандист не разрешил будить его, направляя баркас ближе к
берегу. А как хотелось изменить направление, распустив паруса, мчаться к
родным берегам.
Но он дал слово патриарху, и это обязывало его. В суровой жизни
контрабандиста можно пренебречь всем: законами государства, запрещающими
контрабандную торговлю, законами войны, которой занят султан и вся страна,
своей семьей, постоянно подвергающейся опасности. Но нельзя потерять
доверие патриарха, на котором держится его "дело", пренебрегать таким
доверием он не имеет права. И не будет!
- Ай-вай! - вдруг испуганно воскликнул он, невольно посмотрев в
открытое море.
Две военные галеры Галилы-паши, освещенные солнцем, четко
вырисовывались на гребнях волн. Не было сомнения, что на галерах тоже
заметили баркас с янычарами, упорно пробивавшийся к болгарскому берегу.
Обе галеры на вздутых парусах неслись вместе с волнами прямо к берегу,
держа курс на баркас контрабандиста.
Турок не растерялся, а спокойно обдумывал, как спастись. Его возглас
услышали все, кто сидел на веслах. Даже Богдан проснулся от его тревожного
крика. Он вмиг оценил обстановку. Только спросил:
- Что будешь делать, бай-ота? - И еще энергичнее налег на весла.
- Скорее к берегу! В лесу, в кустах спрятаться, словно ветром вас
опрокинуло в бездну морскую! - приказывал контрабандист, направляя баркас
к берегу.
Совсем недавно они обогнули эти скалистые берега. Теперь снова
возвратились к ним. Впереди виднелась прибрежная песчаная коса, на которой
торчали огромные каменные глыбы, будто нарочито разбросанные по ней.
Зеленовато-коричневые водоросли раскачивались на волнах, сдерживаемых
отмелью.
- За борт, грести к берегу! - приказал контрабандист, воспользовавшись
моментом, когда обе военные галеры скрылись за высокими гребнями волн.
Беглецам не надо было повторять приказание. Как один бросили весла и
выпрыгнули за борт, погружаясь в воду. Сам контрабандист тоже прыгнул в
море, но не покинул своего баркаса, а стал топить его.
Когда-то, еще в Чигирине, Богдан по-мальчишески учился плавать в
Тясьмине. Плавал, опираясь ногами о песчаное дно реки. Тогда ему казалось,
что он умеет плавать. Но когда это было!..
Море, точно мачеха неродного ребенка в купели, схватило баркас в свои
объятия, заливая его, раскачивая на пенистых гребнях. К счастью Богдана,
когда он уже начал захлебываться, его ноги вдруг коснулись песчаного с
галькой дна, стали скользить по замшелым камням. И все же он продвигался к
берегу. Ему помогали набегавшие волны, которые порой хотя и сбивали с ног,
но и подгоняли к берегу.
Вскоре Богдан уже твердо стоял на ногах и быстро брел к зарослям ивняка
и камыша. Обернувшись, он подумал: а где же товарищи? Слева от себя
заметил Назруллу, на карачках выбиравшегося из воды. Вдали точками
мелькали головы других. Ни баркаса, ни его хозяина Богдан уже не видел...
Только военные галеры быстрее стали приближаться к крутому берегу, где
только что высадились беглецы.
Густой лозняк и камыш, среди которых вился ручеек. Стремительный,
прозрачный ручеек пресной воды!
- Хмель-ака может напиться. Хорошая проточная вода... - предложил
Богдану Назрулла, высунув голову из камыша.
- А остальные где? - спросил Богдан. - Может быть, им надо помочь?
Отвлечь от них погоню, приняв удар на себя.
Назрулла напряженно стал прислушиваться, всматриваясь в густые заросли
лозняка и камыша. Грохочущий шум моря заглушал всякие звуки. Даже шум леса
терялся в морском клекоте.
- Это они отвлекли на себя моряков Галилы-паши, побежав вдоль крутого
лесистого берега.
- Сами спасаются, или хотят отвлечь врагов от нас? - вслух рассуждал
Богдан.
- Один аллах ведает о том. Возможно, и то и другое. Теперь мы находимся
на болгарской земле. Они ваши единоверцы, христиане. Могут помочь...
Когда Богдан наклонился над ручейком, чтобы напиться, он вдруг вспомнил
Чигирин и свою неограниченную свободу на родной земле... Ручеек был
неглубокий, воды в нем едва доставало до колен, пришлось нагнуться, чтобы
напиться. Наслаждаясь этой живительной ключевой водой, Богдан вдруг
услышал отдаленные голоса. Значит, преследователи тоже высадились на
берег. Теперь они будут рыскать по всему побережью, прощупывать каждый
кустик на этом мысе со спасительным ручейком.
- Надо бежать, Назрулла-ака! Слышишь? Нас здесь перестреляют, как
селезней!
- В лесу не лучше, Хмель-ака. Может, не заметят...
- Все же бежим в лес! Там свобода или смерть. А тут... снова неволя.
Айда в лес!..
Брели по ручейку, скользя по обросшим мхом камням. На суше реже
попадались кусты лозняка. Огромные каменные глыбы, отшлифованные
неугомонными бурными волнами, теперь были покрыты зеленой кожей - мхом.
Повыше виднелись ракиты с потрескавшейся корой, а еще дальше - сосны и
вековые дубы. Спрятаться за дубом можно и троим, но там погоне легче
обнаружить их.
А крики, долетавшие с берега, становились все громче. Окинув взглядом
прибрежную рощу, Богдан повернул влево, где, как ему казалось, лес был
гуще. Но как раз оттуда и доносились к ним голоса.
Вдруг в кустах они неожиданно натолкнулись на двух болгар-рыбаков,
которые тоже бежали от моря в лес. Старший из них, видимо отец,
остановился, замахнувшись веслом.
- Погодите, болгаре! - воскликнул Богдан на их родном языке. - Мы тоже
беглецы, а не янычары. Это нас преследуют турки...
Болгарин про себя повторил слова Богдана: "Погодите, болгаре!" Затем
опустил весло, мальчика десяти - двенадцати лет прижал к себе.
- Беглецы, а не янычары, - повторил он, скорее убеждая себя, чем
спрашивая.
- Я невольник, украинский казак. А это... мой побратим Назрулла. Он
турок, но тоже... Не янычары мы, медальоном патриарха клянусь!.. -
поторопился Богдан.
Болгарин поверил, и на лице у него заиграла улыбка. Он отдал сыну весло
и стал прислушиваться к отдаленным голосам.
- Беглецы? - переспросил, о чем-то думая. Потом взял Богдана за мокрый
рукав и потащил в ту же сторону, откуда они с Назруллой бежали.
- Айда, айда за мной... Там Аладжа... Мужской монастырь. Святые отцы
должны... могут. Только они...
Быстро перепрыгнули тот же ручеек, нырнув в чащу молодых елей и
орешника. Раскидистые колючие ветки жалили руки и лицо. Болгарин спешил,
увлекая за собой промокшего до нитки Богдана. Следом за ними, не отставая,
тащились его сын Петр и Назрулла.
Выйдя из густого ельника, беглецы увидели на небольшой поляне странное
каменное здание под черепицей. От земли до крыши было не более
четырех-пяти локтей высоты. У самой земли едва виднелось два небольших
окошка с железной решеткой с внутренней стороны. Только железный крест на
переднем фронтоне свидетельствовал о том, что болгарин честно и искренне
исполнил свое обещание. У Богдана появилась надежда на спасение именно с
помощью обитателей этого монастыря.
Несколько спускающихся вниз перекосившихся каменных ступенек привели
Богдана и рыбака в колокольню. Широкие, кованные железом двустворчатые
двери, неплотно прикрытые, вели в церковь. Рыбак Парчевич жестом руки
велел Богдану подождать его в притворе. Сам же, переложив из правой руки в
левую рыбацкую шляпу, открыл дверь и на цыпочках вошел в нее, словно
погрузился в какую-то бесконечную пустоту. Богдан все же успел заметить
несколько зажженных свечей. Но их было так мало, что в церкви стоял
полумрак.
Через минуту-две с грохотом отворилась тяжелая железная дверь, и к
Богдану вышел монах с медным кованым крестом на груди. Хотя борода, усы и
волосы монаха, гладко зачесанные назад, были убелены сединой, Богдану все
же казалось, что он выглядел стариком только из-за своей типичной
монашеской худобы. В действительности ему было не больше пятидесяти лет.
Узкие, монгольские глаза пристально всматривались в Богдана.
Для того чтобы облегчить знакомство, Богдан расстегнул воротник и
вытащил из-за пазухи медальон патриарха, служивший ему священной
подорожной в его таком рискованном путешествии. Даже быстро перекрестился,
вспомнив, как учила этому его мать. Казалось, что он готовился принять и
благословение священника.
- Во имя отца, сына и святого духа... - перекрестился и духовник,
увидев медальон патриарха. - Кто еси раб божий?
- Христианин семь, из-за Днепра сущий, отче. Бежал из турецкой
неволи...
- Воин, как очевидно?
- Да, отче. Но человек... без оружия не воин! Только беглец. Меня
преследуют янычары...
Духовник оглянулся, не скрывая тревоги. Потом окинул взглядом Богдана,
его кучерявую бородку, потрепанную, мокрую янычарскую одежду.
- Вам, брат, надо немедленно переодеться! Как вас зовут?
- Зиновий-Богдан...
- Брат Зиновий будет прислуживать батюшке во время богослужения,
если... - И, не закончив, резко схватил Богдана за руку и повел за собой.
А со двора, со стороны леса, доносились голоса преследователей. Богдан
только успел мельком взглянуть на открытые наружные двери. Назруллы там
уже не было. Не оказалось и сына его спасителя.
"Успели ли они спрятаться?" - подумал Богдан, услышав тяжелый вздох
рыбака Парчевича.
Когда моряки и янычары окружили монастырь, там уже началось
богослужение. Такой же худощавый, как и монах, который переодел Богдана,
священник стоял перед аналоем, читал ектенью. Трое певчих подтягивали:
"Слава-а тебе, Христе, боже наш... Слава!"
Справа от священника стоял в смиренной позе прислужника Богдан. В
правой руке кадильница, в левой - уникальное, кованное серебром
антиохийское Евангелие...
Необходимо ли было священнику это драгоценное Евангелие именно на
данном этапе богослужения, известно только священнослужителям. Даже
немногочисленные, монахи, занятые молитвой, не обратили внимания на эту
деталь. Дым из кадильницы поднимался прямо в лицо Богдану, разъедал глаза,
вызывал слезы. Но он стойко терпел, внимательно следя за каждым движением
священника. Черная длинная ряса снова воскресила в его памяти забытые дни
пребывания в иезуитской коллегии. Но рассуждать об этом было некогда.
В церковь вошел, осматриваясь вокруг, воин-турок, - видимо, старший. В
одной руке у него шапка-малахай, в другой сабля. Хотя он и старался
держаться здесь как хозяин, но полумрак, горящие свечи, голос священника и
пение хора сдерживали его.
К нему быстро подошел отец Аввакум, дьякон храма Святой троицы. Это он
встречал и переодевал Богдана, чтобы спрятать его. Они встретились
посередине прохода на протянувшейся через весь храм ковровой дорожке.
Турок остановился, прислушиваясь к шепоту отца Аввакума.
Торжественность богослужения окончательно парализовала его воинственный
ныл. Правоверный мусульманин хорошо понимал значение богослужения во
всякой религии и помимо воли вынужден был и тут проявить свое уважение к
ней.
В ответ на шепот диакона и сам заговорил вполголоса.
- На ваш берег высадились беглецы, изменники из армии великого султана,
- торопливо заговорил он.
- Беглецы, правоверные турки? Грех какой, святой аллах... - удивленно
произнес отец Аввакум, направляясь к выходу, чтобы продолжить разговор с
турком, который, казалось, и не собирался задерживаться тут. Ему надо было
только лично убедиться. Вполне возможно, что святые отцы или
дервиши-монахи этого храма видели предателей еще до начала богослужения.
- Очевидно, уйдут в Варну! В лесу правоверные беглецы долго не усидят,
голод заставит выйти оттуда. А дорога на Варну начинается вон за тем
дубовым лесом. Обычно правоверные беглецы стараются не попадаться на глаза
людям. Где вы видели, чтобы бежавший турок бродил среди христиан...
Проводив воина за кованую дверь, отец Аввакум плотно прикрыл ее, чтобы
не мешать богослужению. Только спустившись по ступенькам во двор, отец
Аввакум удивленно развел руками. Турок внимательно и с нескрываемым
превосходством присматривался теперь к этому служителю храма "неверных".
То ли в его душу закралось подозрение, то ли он обдумывал какой-то хитрый
ход. С отвращением сплюнул, надевая на голову малахай, помахал рукой своим
воинам. Казалось, что теперь ему стало все понятным. Турецкие воины
сошлись вместе и долго совещались в сторонке, настороженно посматривая на
храм и священнослужителя. Не по себе было отцу Аввакуму от этих взглядов.
Потом, оставив несколько матросов на страже у храма, они обошли вокруг
него и с воинственным видом направились снова в лес.
То ли они убедились, что пошли по ложному следу, то ли решили применить
какую-то свою тактику, чтобы перехитрить монаха. С тревогой в сердце тот
вернулся в храм, где по-прежнему продолжалось богослужение.
А Варшава, король, шляхта тоже лихорадочно готовились к войне.
Страна жила в напряжении, словно натянутая до предела струна. Тревожные
и с каждым днем все более грозные вести с Днестра приходили в королевский
дворец. Война с Турцией наконец должна была избавить Польскую Корону от
позорной зависимости, от бесконечных прихотей султана. К этому стремились
не только правители Вены, но и всей Европы.
Об этом мечтали не только правители великой Польши во главе с королем,
но и весь народ! Да и султан разошелся не на шутку. Запретил кому бы то ни
было выступать против воины. Казнил всех, кто осмеливался это делать...
После долгих колебаний и суетливых сборов король Сигизмунд Ваза наконец
сам выехал из Варшавы, чтобы во Львове или южнее его возглавить всеобщее
народное ополчение.
Наконец-то сам король возглавит ополчение!..
- Сам Иисус Христос и папа римский благословили Речь Посполитую, чтобы
под моим королевским началом она сбила спесь и высокомерие с зазнавшегося
султана! - точно молитву произнес король, садясь в пышную, хотя и
тяжеловатую для военных походов карету с золотыми гербами.
Пять пар подобранных под цвет золотистой кареты лошадей стремительно
ринулись в путь, везя короля на поля кровавых битв, где, напрягая
последние силы, жолнеры и казаки сражались с турецкой ордой.
Торжественный отъезд короля на политые кровью и усеянные трупами поля
сражений у Днестра больше напоминал траурную церемонию, чем триумфальное
шествие всемогущего монарха.
Народ воспрянул духом, восприняв пышный выезд короля на войну как
символ безопасности страны. Правда, продвижение короля к месту сражения
было таким же медленным, как и подготовка к отъезду. Словно и не на войну
он ехал. Часто останавливался по пути, чтобы подписать все новые и новые
послания старостам края. Рескриптами и приказами он поторапливал шляхту с
ее войсками, чтобы они поскорее объединились в могучую армаду посполитого
ополчения под его монаршим началом.
Бесконечные переодевания короля, как того требовал придворный этикет,
то в походное, то в официально-гражданское одеяние отнимали немало
времени. Они тормозили продвижение королевского военного кортежа.
Но Сигизмунд III был уверен, что он всегда будет королем, что бы ни
произошло под Хотином или в другом месте. Пускай кричит Криштоф Радзивилл
об опасности, которая угрожает Польше со стороны шведского короля
Густава-Адольфа. Сигизмунд Ваза больше верил в свою звезду,
благословленную иезуитами и папой римским, чем каким бы то ни было
тревожным депешам и сообщениям гонцов, скакавших к нему со всех концов
государства.
Во время остановок в пути король наряжался, как для торжественных
дворцовых приемов. Непременно садился в кресло, надевал на голову монаршую
бобровую шапку. Кружевной белоснежный воротник, плотно облегавший шею и
веером спадавший на плечи, делал Сигизмунда скорее похожим на
венецианского дожа, чем на "первого шляхтича Короны" с великопольскими
традициями и нарядами. Адамасская шелковая мантия, черные парижские чулки
и лаковые туфли с золотыми пряжками и драгоценными камнями, как на
перстнях, были необходимыми атрибутами королевского убранства.
Во время этих остановок и приемов, точно шумный рой пчел, монарха
окружали многочисленные посланники, кардиналы ордена, адъютанты с высокими
военными званиями. Они стремились не к канцлеру Льву Санеге, а к
находившемуся в походе королю!
С каждым днем увеличивалось число дипломатов, иезуитов и курьеров,
сопровождавших короля в его походе. Сигизмунда встречали воеводы, старосты
и сопровождали дальше командиры все новых и новых отрядов поспольства,
призванного в армию.
По строжайшему повелению короля на приемах в пути предпочтение
отдавалось гонцам, прибывшим с поля битвы под Хотином. Они принимались
королем вне всякой очереди. Ведь где-то под Хотином в обыкновенном полевом
шатре лежит в лихорадке его сын-наследник Владислав. Именно как наследник
престола он требовал заботы короля, надеялся на нее. Владислав, как сын от
первой из двух жен короля - сестер-австриячек, не был избалован отцовской
любовью. Но все же он - наследник, предопределенный судьбой!..
Дипломаты, иезуиты, воеводы тянулись за королем тяжелым хвостом,
надоедая ему своими требованиями, советами. Особенно иезуиты! Они готовы
были даже воздух, которым дышит король, заменить крестом и Евангелием.
- Адъютанта ко мне! - велел Сигизмунд перед очередным приемом.
Красивый мазур-полковник тотчас явился, бряцнув блестящими шпорами.
- Кто сегодня прибыл на прием и... какие самые неотложные дела? -
сдержанно поинтересовался король.
- Очевидно, его милость подканцлер пан Липский... - начал адъютант.
Но король перебил его:
- Пан Липский, как и сам канцлер, без предупреждения может lada chwila
[в любое время (польск.)] заходить ко мне, полковник. А кто есть из
гонцов?
"Lada chwila" король произнес особенно подчеркнуто. Адъютант воспринял
это как признак раздражения короля или иронического отношения к польскому
государственному языку. Так уж повелось у королей польской шляхты: король
Стефан Баторий, венгр по происхождению, даже с женой разговаривал с
помощью переводчика. Да и то - на латинском языке. Его крылатое выражение
- Non decet regem psittacum esse [королю неприлично быть попугаем (лат.)],
- стало любимым афоризмом и высокомерного Сигизмунда Вазы...
- Ваше величество, снова прибыли гонцы от королевича Владислава и от
старосты Любомирского.
- Не староста, а польный гетман, который героически заменил покойного
Яна Кароля Ходкевича. Какое-то проклятие лежит на королевских польных
гетманах. Вот уже второй пал смертью храбрых на кровавом поле битвы в
Молдавии. Кто еще?
Гонцов, которых надо было принять в первую очередь, собиралось по
нескольку на каждый прием. И так изо дня в день...
И вот после недельного беспокойного похода из Варшавы до Львова к
Сигизмунду прибыл гонец гусарского оршака, которому Заруцкий лично передал
донесение о казни казацкого атамана Бородавки.
- Гонец из Киевского воеводства? Да, любопытно, любопытно! По-видимому,
пан Томаш Замойский хочет испросить у меня совета, куда направить
соединение вооруженных посполитых, собранных из пяти украинских воеводств?
- Гонцы пана киевского воеводы тоже со вчерашнего дня ждут приема
вашего королевского величества. А о соединении посполитых, как изволили
сказать ваша милость, не стоит беспокоиться. Но здесь прибыл гусар, -
смутившись, доложил полковник-адъютант.
Король открыл глаза, чуть приподнял голову и снова опустил ее, сидя "на
тропе". При этом он еще раз взглянул на белоснежный кружевной воротник -
признак королевского могущества.
- О чем докладывают гусары? - на немецком языке спросил король.
- Известный вашему королевскому величеству слуга ротмистр Заруцкий
предательски убит джурой полковника Сагайдачного банитованным Вовгуром.
- Убит Заруцкий? - Дорожное Евангелие тут же выскользнуло из рук
короля. - Тот самый Заруцкий, которому...
- Именно он, ваше величество...
- Поймали, наказали преступника?
Адъютант многозначительно развел руками. Только спустя некоторое время
тихо добавил:
- Точно вихрь налетел этот изменник, как рассказывает курьер. На глазах
у сотни гусар его величества... ускакал в лес. Известно, что это был один
из любимых джур пана Сагайдачного, а родом...
Король, словно его кто-то толкнул в спину, поднял голову:
- На кой леший мне нужна родословная этого опришка, убийцы! Позвать
гусара ко мне. Сам желаю услышать позорное донесение, коль убийца
доверенного королевского слуги ускользает из рук целого отряда беспомощных
воинов.
Адъютант ушел выполнять приказание разгневанного короля. Убийство
Заруцкого - чрезвычайное событие для короля. Ведь правительство шляхты
направляло Заруцкого с особым поручением не без ведома короля. Наоборот,
это делалось по его приказу... И только что чрезвычайный гонец Владислава
известил его о казни Бородавки. Король хотел услышать это и от самого
исполнителя воли Речи Посполитой. А казаки, оказывается, уже стали мстить
за это шляхте. Заруцкий первая жертва. Кто же будет следующей?..
- Позор! В шляхетской Польше правит не король, а любой диссидент...
казак, банитованный...
Сигизмунд Ваза нервно ходил по комнате, ожидая гонца-гусара. Но увидел
не гусара, а сразу троих совсем нежданных. Одного из них он знал очень
хорошо. Однако был удивлен появлением его здесь. Изящно одетый, молодой,
Ежи Оссолинский первым поприветствовал короля. Оссолинский завершал свое
образование в Вене, Париже и последнее время в Лондоне, одновременно
выполняя дипломатические поручения, не гнушаясь и грязных шпионских дел.
Что заставило его так поспешно прибыть из Лондона к нему на аудиенцию?..
Почтительно став на одно колено, этот молодой, но уже бывалый дипломат
поцеловал протянутую руку короля. Пересыпая родную речь латинской, он
произнес:
- Рекомендую вашему королевскому величеству прославленного воина Речи
Посполитой, ныне полковника Стройновского, шляхтича из юго-западных
областей нашей страны! Сам же я приехал на несколько диен из Лондона,
чтобы взять жену. И вдруг встретились...
Запыленный после дальней дороги, добираясь на лошадях из-под самого
Хотина, давно не бритый, в потертом в боях полковничьем мундире и в
казацкой шапке с малиновым шлыком, полковник действительно поразил короля.
Он по-военному подошел к королю, учтиво поприветствовал его, склонив лишь
голову. Порывисто снял шапку и по-казацки сунул ее себе под мышку.
Король даже улыбнулся в ответ на оригинальное приветствие этого хорошо
известного ему по рассказам и документам воина, боевого побратима
Александра Лисовского.
- Станислав Стройновский из Стройнова имеет честь приветствовать вас,
ваше королевское величество! Сейчас я возглавляю большой отряд польских
воинов, направляющихся по приглашению вельможного пана графа Михайла
Альтана в чешские области австрийской империи.
Родной полковнику польский язык не удивлял короля, хотя почтенная
шляхта старается разговаривать с королем если не на латинском, то на
смешанном немецко-польском языке. Польского языка король не признавал и
даже ненавидел его. И поэтому с трудом понял только то, что полковник со
своим войском лисовчиков направляется на любимые королем австрийские
земли. Его радовало, что они идут помогать цесарю. А ведь полковник прибыл
из-под Хотина, где принимал участие в боях с турками, и мог бы
проинформировать короля о положении на фронте.
После разговора с двумя разными по своему положению и возрасту людьми у
короля сразу поднялось Настроение. У него вылетели из головы все нудные
заботы о посполитом рушении, а вместе с тем и мысли об этой ужасной войне
с турками.
К тому же в комнате находился еще и третий воин, вошедший вместе с
этими двумя. Молодой, запыленный в пути, вооруженный по-походному. На
голенищах желтых сапог еще виднелись следы от ремней шпор. Нахмуренные
брови делали его каким-то слишком суровым, сосредоточенным и
неприветливым. Войдя, он тотчас сорвал с головы шапку и, остановившись у
порога, поклонился королю.
Поздоровавшись с Оссолинским и Стройновским, король взглянул на
третьего гостя. Вошел вместе с ними - очевидно, по одному и тому же
государственному делу. Потом вопросительно посмотрел на Ежи Оссолинского,
как на близкого к Короне человека. Но на немой вопрос короля ответил
полковник Стройновский:
- А это, прошу ваше королевское величество, приднепровский казак, джура
Петра Сагайдачного Лысенко-Вовгур.
Король нервно вздрогнул, услышав имя убийцы Заруцкого. Именно в этот
момент Лысенко сделал шаг от двери, почтительно и в то же время с
независимым видом поклонился королю.
- Так это и есть Вовгур, джура полковника Сагайдачного?..
- Да, ваше королевское величество. Это он покарал ротмистра Заруцкого.
- Поступок... - снова начал король, захлебываясь от злости или от
приступа грудной жабы.
- Достойный королевской воли и... награды! - смело продолжил
Стройновский. И добавил: - Прошу, ваше величество, выслушать до конца.
Разговор у нас долгий, неотложные дела заставили прибыть сюда, оставив
своих лисовчиков на границе Австрии.
Король снова вздрогнул, услышав ненавистное слово "лисовчики". Хотел
было что-то возразить, но молодой полковник предостерегающе, не
придерживаясь придворного этикета, приподнял руку. Король только пожал
плечами, покачал головой, готовый выслушать Стройновского. Восторженные
слова о лотровском войске показались королю проявлением самовлюбленности
полковника.
- Суд и казнь над казацким гетманом Бородавкой совершена, ваше
королевское величество, - продолжал Стройновский. - Но ведь Бородавка был
вожаком сорокатысячной казацкой армии, которая своей отвагой и умением
побеждать неверных в конце концов решает исход войны под Хотином,
возвеличивая Польскую Корону! Прошу поверить мне, живому свидетелю этой
необыкновенной храбрости казаков на Днестре, охваченных великопольским
патриотизмом. А эта... неожиданная смерть прославленного запорожского
гетмана только усиливает недовольство казаков. Разве такой награды ждали
они от своего короля, прошу прощения, ваше величество?! А ведь их около
сорока тысяч прекрасно вооруженных воинов! Стоит ли нам так обострять
отношения с приднепровскими казаками, которые, искренне веря обещаниям
Короны, самоотверженно сражались за Днестром? Ведь они не самозванцы, а
благородное ратное товарищество, богатыри, которые считали за счастье pro
patria mori [умереть за отчизну (лат.)]. Или, может, Речь Посполитая
больше не нуждается в хороших воинах в такое тревожное для нее время?..
- Но ведь суд!.. - нетерпеливо возражал король, прерывая пламенную речь
полковника. Король не обижался на него. Таков уж своеобразный характер у
полковника, который так, можно сказать, оригинально разговаривает с
королем.
- Суд и слова покойного гетмана Ходкевича выражали волю короля. На небо
уповал покойный, полагаясь только на казацкую ловкость в военном деле. С
такой верой и погиб. Королю, на мой взгляд, именно сейчас ах как не к лицу
так... беспардонно, если так можно выразиться, поступать с казачеством. Мы
должны оценить это и поблагодарить казаков за военную услугу королевству!
- Такая услуга, ваше королевское величество! Пренебречь ею - означало
бы лишиться наших ратных героев!.. - подчеркнул молодой, одетый по
английской моде дипломат Оссолинский.
- Неужели шляхтичи забыли о грозном предостережении сенатора
Збаражского, что потворство лисовчикам пагубно отразится на нашей
политике? Казаки, ратные герои... Но ведь они враги моей веры!.. - не
сдержавшись, раздраженно провизжал король.
- Вера короля - непоколебимый столп нашей государственности! Но не
казаки и тем паче не лисовчики расшатывают ее, ваша милость. Возьмите к
примеру хотя бы Бетлена Габора да и всю явную и тайную протестантскую
коалицию, ваша милость... Может быть, и не следует благодарить казаков, но
проявить в какой-то мере монаршее признание их смелости, ловкости и отваги
необходимо. Кстати, и об этом отважном воине, который именем короля
покарал Заруцкого... Да, да, именем короля, ваша милость. А казакам еще
гетманом Ходкевичем обещано не вступать без их согласия и участия ни в
какие переговоры с неверными. Вдруг какой-то Заруцкий убивает казацкого
гетмана за спиной короля!.. Таким образом, оказывается, что король не
только не причастен к этому, скажем прямо, злодейскому убийству казацкого
гетмана, по и выразил милостивую благодарность герою, ставшему судьей
убийцы...
Король испуганным взглядом окинул комнату. Его дрожащие монаршие руки в
перстнях опустились, а глазами он искал, на что можно опереться. Затем
сделал несколько шагов к своему креслу-трону и остановился возле него. С
благодарностью посмотрел на молодого и такого надежного своего дипломата
Ежи Оссолинского. Однако в его взгляде чувствовались и растерянность и
восхищение, будто он до сих пор еще сомневался, нет ли здесь какой-нибудь
оскорбительной для чести короля интриги, так искусно скрываемой
почтеннейшим дипломатом. Его послали в Англию, а он оказался здесь...
- Ну что же, право, как король, я... собственно, и не был уверен, что
этот nihil hominis novus [ничтожный человек, выскочка (лат.)] Бородавка
казнен. Однако, - он быстрым взглядом окинул гостей и остановился на
Стройновском, - в Речи Посполитой каждого убийцу королевского слуги теперь
всюду подстерегает если и не законная расправа, то месть шляхты.
- Юноша Вовгур отныне станет воином моей армии, называемой лисовчиками,
хотя под таким именем и воюют уже казаки Бетлена... Мои лисовчики уходят
за пределы Речи Посполитой. Собственно, с этой целью прибыл я сюда,
оставив свое войско на австрийской границе. Война с турками уже окончилась
на Днестре.
- Как это окончилась?..
- В передней ждет приема пан Адам Кисель. Он прибыл гонцом от гетмана
Станислава Любомирского. Остальное доложит он... Я же хочу изложить вам
свои соображения о все той же большой политике Речи Посполитой. Шляхта и
король не могут, не имеют права не реагировать на грозные события в Чехии.
Вам известно, что чешские плебеи, называемые народом, все активнее
поддерживают Бетлена и взбунтовавшееся дворянство, освобождаясь от власти
австрийского цесаря. Что это явное выступление против европейского плана,
пожалуй, ясно каждому. Но это может послужить примером и для других
народов, в том числе и для польского. Бетлена Габора уже поддерживают
протестанты всей Европы! Да что говорить... В его полках храбро сражаются
мужественные казаки-лисовчики во главе с командирами из наших банитованных
и осужденных на смерть. Среди них есть поляки, пожалуй, даже шляхтичи типа
Зборовского... Должны же и мы, используя казаков, помочь цесарю
расправиться с бетленовским новаторством. Поэтому прошу ваше королевское
величество разрешить мне набрать из освободившихся людей новых воинов для
пополнения поредевших в боях под Хотином моих полков лисовчиков. Не нужно
бояться названия, как чучела, неразумно брошенного сенатором Збаражским.
Суть не в названии, а в духе времени. К австрийскому императору надо
прибыть не с горсткой героев, а с полками храбрых воинов! Для этого я и
прибыл к вам с поручением от них.
- Лисовчики, лисовчики! Позорно звучит ныне это, когда-то богатырское
название, данное в честь истинного патриота Лисовского, воевавшего на
московской земле. Пан полковник так напугал нас своим политическим
трактатом о международных кондициях. Что же предлагает пан полковник?
- Если на это будет воля вашего величества, разрешу себе посоветовать,
- отозвался Оссолинский.
- Советы дипломата становятся мнением и волей короля. Прошу, пан
Оссолинский.
- Сенатор пан Збаражский, несомненно, был прав, и вряд ли кто-либо
станет оспаривать его высокогосударственную мысль. Однако и воины,
называемые лисовчиками, - явление, надо сказать, закономерное в такую
бурную эпоху межгосударственных и внутренних потрясений... Поэтому
лисовчики и в нашей стране слишком быстро размножаются. Размножаются... и
в данный момент очень полезны нам! Полковник прав. Вместо того чтобы
судить и карать этот "вольный люд", король своей волей снова делает их
полезными для отчизны. Другой альтернативы нет, ваше величество!
Протестанты уже применяют огнестрельное оружие, а не только проводят
догматические дискуссии. Европа раскололась на два лагеря... Поэтому
необходимо проявить мудрость! Казак войну закончил, словно ниву сжал. А
мудрая королевская политика открывает ему новое поле деятельности. Потому
что от безделья казаки и всякие другие perditos... [босяки, осужденные на
смерть (лат.)] начинают помышлять о кондициях "свободы и равенства". Они
неплохо уже разбираются как в политических конклюзиях, так и в требованиях
протестантов.
- Что же мне делать?
- Предоставить право, дав сопроводительные письма, пану полковнику
вместе с его джурой, паном Вовгуром, пополнить войска лисовчиков и
возродить их былую славу. Главным образом провести набор войск на Украине!
Подумайте, что будет, если... такая армада вооруженных казаков ни с чем
возвратится на Приднепровье?! А ведь они не избалованы платой, которую мы
только мудро, надо сказать, щедро обещаем выдать из государственной казны.
Что делать казакам, возвращающимся на Украину с оружием в руках и со
своими старыми претензиями к королю? Таким образом, вместо преступников,
бунтарей они становятся верными слугами его королевского величества. А
главное, они будут находиться за пределами Речи Посполитой! И прошу
учесть, ваше величество, они будут сражаться не на стороне протестантов,
как лисовчики-кривоносовцы, а служа Короне, помогая австрийскому цесарю!..
Пусть там и удовлетворят свою жадность к военным трофеям. Даже такая
путаница с этим традиционным названием "лисовчики" пойдет нам на пользу.
В комнату вошел дежурный есаул и доложил:
- Гусар-посланец к его королевскому величеству с донесением об убийстве
старшины Заруцкого!
- Гусар уже не нужен! - резко ответил король, выпрямляясь как
победитель. - Поступайте со всем этим разбойничьим сбродом как хотите и
как знаете. Король польской Речи Посполитой умывает руки!..
- Так поступал Понтий Пилат, ваше величество.
- Как Понтий Пилат, умываю руки! Не король собирал лисовчиков, не
король и благословляет их на это. Пусть граф Альтан берет на себя
ответственность за них, даже на сейме!
В карете, а не в седле возвращался Сагайдачный из этого рокового для
него военного похода. Гонцы, правда, предупреждали посполитых о
"триумфальном возвращении хотинского победителя..." на родные земли.
Киево-Печерская лавра первой подняла шум о торжественной встрече
основателя военного братства. Герой битвы под Хотином ехал с поля брани в
карете королевича Владислава, милостиво предоставленной ему королем. Сам
полковник иронически прозвал эту карету "катафалком последней своей
поездки по земле".
Лаврские монахи, точно на пожар, сзывали киевских жителей на пышную
встречу первого члена их братства. Жену полковника Анастасию вместе с
двумя прислугами отправили в лаврской карете, запряженной четверкой
лошадей.
Все это происходило в неприветливую, ненастную осеннюю пору. И только
вереница мирян с ближайших хуторов, казаков из киевского гарнизона и
случайных нищих несколько оживляла размытый уманский тракт.
Вязнущая в грязи карета с полковничихой тяжело раскачивалась,
подскакивала на ухабах. Машталеры раздраженно кричали на лошадей,
подстегивая их кнутами. Но пани Анастасия, сопровождаемая двумя девушками,
не обращала внимания ни на ухабы, ни на грязь, предаваясь тяжелым думам.
Гонец уже рассказал ей о муже. Он, гетман украинских войск, возвращается
домой не верхом на своем боевом коне, в окружении джур и полковников, а
везут его в королевской карете, с ним лекарь-француз - последняя милость
монарха, как ладан в кадильнице у гроба покойника!..
Тяжела сия королевская милость смертельно больному Сагайдачному.
Вовгур, без коня, со спрятанным под кобеняком оружием, стоял в толпе
богомольцев, прижавшись к старому тополю у дороги. Вдали на развилке дорог
из Белой Церкви и казацких сел лаврские монахи и священники служили
молебен во славу победы на поле брани, встречая своего государственного
патрона и первого члена Киево-Печерского братства - Петра Сагайдачного.
Молодой казак даже был огорчен такой торжественной, с кадильницами и
богослужением, встречей рыцаря-воина.
Только теперь почувствовал Юрко Лысенко, как далек был от него Петр
Сагайдачный, полководец, гетман. Вот эти богомольны, духовенство, монахи
встречают его совсем не так, как встречает своего атамана он - джура!
Невольно представил себе, как толпой бросятся они к своему кумиру с
бородой патриарха за благословением. И не шпоры будут звенеть на его
сапогах, и не сабля будет сверкать в его руке, а кадильница и кованый
крест окажутся в руках миротворца.
Но ведь этот крест без распятия - никому не нужное сплетение железных и
золотых пластинок. Для верующего распятие - умиротворение души. А для
Юрка, влюбленного в свое воинское призвание, святой крест был лишь
символом его самых сокровенных чаяний, сильных и, может быть, еще не
совсем ясных порывов души, желаний... свободы для своего народа! Только
очень жаль, что юноша слишком примитивно представлял себе эту свободу -
как неограниченный простор мятежной жизни человека.
Холодный моросящий дождь то переходил в мокрый снег, а то и совсем
прекращался на какое-то время. Монахи суетливо спешили навстречу гетману,
чтобы приветствовать его как можно дальше от города.
Юрко Вовгур долго всматривался в посветлевшие дали, озирался вокруг.
Словно искал своего места на земле. Или, может, вспомнил давно забытое
печальное детство, которого, по существу, и не было у него. То снова
смотрел на суетившихся монахов, которых становилось все больше и больше на
пути. Вот он заметил, как целые отряды конных казаков выбрались из яра на
дорогу и продолжали двигаться дальше.
Может, и ему пойти встречать полковника, повидаться с ним еще раз в
такую тяжелую для него минуту?
Что он скажет своему недавнему кумиру воинской доблести, слава которого
так неожиданно поблекла после предательского убийства наказного атамана
Якова Бородавки? Почувствует ли Сагайдачный угрызение совести или... будет
гордиться этим убийством, как частицей своей победы?
Когда на взгорье почти рысью стали взбираться изнуренные лошади, таща
тяжелую королевскую, с гербами, карету, Вовгур остановился, как
ошеломленный. Всадники изо всех сил стегали вспотевших лошадей, которые,
казалось, тащили не карету, а груженый паром.
О том, что в карете королевича везли больного гетмана украинского
казачества, Петра Сагайдачного, Вовгур не знал. Когда карета остановилась
на холме и машталеры-казаки, соскочив с коней, принялись очищать липкую
грязь с колес, Юрко, поравнявшись с ней, в окно кареты увидел гетмана.
Первым из кареты вышел королевский лекарь - француз, который еще утром
просил приготовить для него оседланного коня, чтобы проехаться на нем.
Вначале Юрко обрадовался. И не потому, что так неожиданно встретился со
своим знаменитым патроном. Самолюбию джуры польстило такое высокое
уважение к казацкому вожаку-победителю.
Бросился к карете.
- Агов, многоуважаемый пан Петр! - воскликнул, как научил его сам
полковник еще в первые дни службы у него.
В карете его услышали. И в ее окошке показалось осунувшееся лицо
Сагайдачного и его давно не расчесываемая борода. Подобие улыбки оживило
побледневшие губы полковника. Вдруг дверь кареты открылась, и Вовгур
услышал:
- О, слава непорочной деве, Юрко Вовгур! Какие вести принес мне от пани
Анастасии?..
Страдание и немощь изменили так хорошо знакомый джуре голос. Может, это
от долгой и скучной поездки или от бессонницы, как бывало - после пьянки в
Чигирине.
Юрко приподнял мокрые полы кобеняка, усаживаясь на краю сиденья кареты.
- Уважаемая пани Анастасия сама выехала навстречу пану Петру. А я...
С нескрываемым ужасом смотрел джура на полулежавшего бывшего властелина
его души. Даже голос... Нет, это не голос атамана, гетмана, а какое-то
покаянное бормотание угасающего человека.
- Спешил, Юрась, встретить гетмана?.. А встретил развалину, по воле
господа бога. Вот хорошо, что привел всеблагий свидеться. Сиди, сиди у ног
моих. Рассказывай, Юрась. Прослышал я о какой-то ссоре или даже драке
твоей с ротмистром королевских гусар.
- Я убил этого подлеца, уважаемые пан Петр. Пытая Бородавку, они
подкапывались под все полки рыцарей нашего народа. Да, очевидно... и под
вас, казацкого гетмана.
Неужели до сих пор еще ничего не знает Сагайдачный о его поступке,
совершенном по дороге на Киев? Рассказать ему все?.. Как молния блеснула
догадка, что гетману уже все давно известно. Но с добрых, праведных ли
уст? Одобряет ли казацкий полководец, пан Сагайдачный, его суд над мерзким
гусарским старшиной?
А он, обессиленный, слег на подушку в углу кареты. Весть эта не
являлась целительной для немощного гетмана.
- Подлец! - с тяжким стоном произнес гетман, будто убеждая себя в этом.
- Только так и буду называть этих мерзких палачей нашего правдивого
воинства. За что казнили Бородавку, пан гетман? Почему шляхтичи так
ненавидят нас, за что мстят нам?..
Решил было Вовгур многое сказать Сагайдачному, но тут же подумал, стоит
ли жаловаться шляхтичу, хотя и украинскому. И умолк. Карета снова
тронулась, раскачиваясь из стороны в сторону. Полковники и старшины
казацких полков, сопровождавших больного наказного в Киев, наконец
выбрались на взгорье. Вовгур успел заметить, что не так уж много
полковников следует за гетманом. Большинство казацких полков, так нужных
теперь Вовгуру, не торопились за Сагайдачным, шли своим путем.
Не слишком ли много он сказал Сагайдачному? Как воспримет все это
слабый после ранения человек?
- Пану полковнику, вижу, очень плохо. Следовало ли мне отягощать вашу
голову такими разговорами? Хотелось открыть душу, как родному.
- Продолжай, продолжай, юноша. Все говори, теперь уже можно. Душа юноши
еще не истлела от грехов земного бытия... Когда-то молодой Хмельницкий, по
воле господа бега, в искренней беседе со мной дал мне спасительный урок.
- Пан полковник говорит о сыне чигиринской подстаростихи? - поторопился
спросить Лысенко.
- Да, про него. Недобрые воспоминания беспокоят меня в немочи. Только
болезнь и толкает человека на исповедь, юноша, за свое греховное,
высокомерное обхождение с матерью этого умного казака.
- А вы и не вспоминайте, уважаемый пан полковник, если они такие
недобрые. Стоит ли забивать больную голову разными мыслями... - старался
успокоить гетмана Юрко.
Сагайдачный тяжело вздохнул, приподнялся на локтях и выглянул из окошка
кареты, как из карцера невольников.
- Кто из полковников остался в моей свите? Не рассказал бы ты мне? Я
чувствую себя совсем одиноким в этой королевской карете...
Вовгур посмотрел в окошко в одну, затем в другую сторону. Наклонялся,
присматриваясь, чтобы не ошибиться. А они, небритые, заросшие седой
щетиной, печальные, с поникшими головами, ехали, покачиваясь в седлах. За
старшинами следовали небольшие группы казаков и джуры.
- Насчитал пока что шесть полковников. Возглавляет их Подгурский.
Мерзкая душа у него, прошу прощения.
- Шесть, говоришь, да и то мерзкие? Не очень чтят... Когда отправлялись
в путь, было больше почета. Еще при жизни убегают от меня, как от
прокаженного, прости, боже праведный. Всего шесть осталось, - пробормотал
больной, опустив голову на грудь.
- Может, лекаря позвать? - забеспокоился Юрко.
- Француз сделал все, что мог по долгу службы, мой юноша. Я сам
посоветовал ему отдохнуть в седле. При моем недуге лишь бог всемогущий
сможет сделать больше этого француза. А что благостного и аз чинил ему,
всеблагому... На поле брани молебны вооруженного священника не молитвы,
скорее, какой-то французский фарс.
- Что, что? - переспросил Вовгур.
- Фарс. Лицедейство для развлечения праздных... Так, говоришь, пани
Анастасия выехала встречать меня?
- Выехала в лаврской карете пани Анастасия. Но машталеры лошадей на
хуторе подкармливают. Ну, я пошел. Мне надо спешить.
- Куда? Ведь ты успел встретить своего полковника. Все куда-то
торопятся, оставляют меня одного...
Юноша смутился. Может, рассказать ему, почему и по каким делам спешит
он навстречу казацким полкам? Да какой совет может дать больной? Теперь он
уже не полковник и не советчик.
- Встретил, пан Петр, право, встретил. А помощи от меня никакой.
- Ты помогаешь своим юношеским словом, точно причастием непорочным. Мне
так мало осталось жить. А я не знаю, как воспользоваться последними днями,
чтобы как можно больше угодить богу.
- Не забивали бы вы, пан полковник, голову всякой всячиной. Вам о себе
позаботиться надо, недуг пересилить. Э-эх, пан полковник! Преждевременно
хотите вы изгнать душу свою из тела, отправить ее к богам. У вас такая
жена, такая слава, да и деньги есть.
И юноша почувствовал, как больной полковник все сильнее сжимает его
руку повыше локтя. Не прощается ли он навсегда? Юрко даже испугался,
посмотрел в глаза Сагайдачному.
- Говори, говори, юноша. Как хорошо, что ты встретил меня. Одиноким
остался я в этой королевской карете. Одинокий, без казачества, без надежды
и просвета. А угодных богу дел так мизерно мало свершил я!..
- Да, это верно, пан Петр. На глазах у людей жил, возвышался. И
одиноким остался. Какие люди, пап Петр! Надеялись, ждали и
благословляли... Эти королевские одежды, словно деготь на ране, даже муху
отгоняют. Вы нынче не казацкий полковник, а преданный слуга Короны. Наши
люди ненавидят шляхтичей вместе с их иезуитом-королем, бегут от этой
кареты с кровожадными орлами на гербах, как от чумы. Разве они под стать
казацкому гетману? Только шесть полковников реестрового казачества
остались в свите своего старшого... И то, очевидно, только до Киева. Не
так бы надо казачьему атаману, слуге своего парода, возвращаться с
победой.
- Осуждаешь меня, юноша?!
- Да разве я судия? Так люди говорят. Вы думаете о покаянии перед
богом. Покаяние из поповских уст - лишь минутное утешение, самообман.
Рыцарь, воин! В Ливонской войне им, шляхтичам, славу добывали. В Московии
- свой же православный люд убивали. Может, и на целое поколение украинцев
заслужили проклятие русского брата. Да и ныне: этим благим православным
церковным делом подразнили короля вместе со шляхтой, словно пса через тын.
А сами до сих пор еще не знаете, за что рисковали своей жизнью, сражаясь
под Хотином...
- За победу над басурманами!
- В наши дни народ жаждет отомстить не только голомозым, но и польской
шляхте. Месть и наука им на будущее! Чтобы не нападали, не глумились, не
грабили и не уничтожали наших людей. Как тот же ясырь, будь он проклят
навеки! Вот что надо было вам делать для украинского народа. А вы, пан
Петр...
- Что же я? Отомстил, как мог...
- Вы, пан Петр, своим позапрошлогодним наказом, в угоду королю, даже
хотели уничтожить казацкое звание. А для Речи Посполитой добивались побед.
Вспомните Москву, Ливонию, да и Днестр... А сколько калек, сколько вдов,
осиротевших детей, родителей! И все они проклинают вас, пан Петр. Да и
ваша слава, добытая на несчастье и горе людей, позором покрыта...
- Как на суде у праведного слушаю тебя, хлопче. Боже всеблагий! Так
говорит юноша. А что же народ!..
- Народ вам скажет то же самое, пан Петр. Разве я сам додумался бы до
этого?.. С тем и прощайте. У вас еще есть время, чтобы покаяться у батюшки
на Евангелии. Да узнают ли об этом люди, простят ли?
- У меня еще есть деньги!
- На свечку перед образами, пан Петр, да на колокольный перезвон!
Деньги - что вода. А доля человеческая - это вечность. О ней вы забыли,
верно служа королю и шляхте.
Вовгур стремительно открыл дверцу кареты и прыгнул в топкую грязь.
Какой-то старшина подъехал на коне и, наклонившись в седле, закрыл дверцы
кареты.
А в окошке маячили всклокоченная борода и мокрые от слез, испуганные
глаза на бледном лице.
Вовгур пошел вперед, навстречу казакам.
Как бесконечная степная дорога, тянулась однообразная жизнь в
молитвенном доме на морском берегу в Болгарии. Только службы и толпы нищих
немного разнообразили ее. Даже к мечтам не располагала эта пустынная
лесная чаща. В первые дни янычары своим настойчивым наблюдением в какой-то
мере "скрашивали" это однообразие. Во всяком случае, приходилось быть все
время начеку, не зная, когда нагрянут жестокие, нелюдимые янычары для
очередной проверки.
От заутрени и до обедней литургии Богдан находился в состоянии крайнего
напряжения. Из церкви он не отлучался ни на шаг. Даже в алтарь, где
Богдану приходилось прятаться во время устраиваемых турецкими моряками
проверок, его сопровождал отец Аввакум.
Но на четвертый день моряки оставили Алладжинский монастырь. Их корабли
отошли от берега, скрылись в море. С тех пор тишина, словно вечность,
поселилась в этом духовном царстве, хотя за пределами монастыря продолжала
бурлить жизнь. В обжитых шумных городах люди неутомимо трудились, добывая
себе хлеб насущный. На Днестре разгорелась жестокая война, навязанная
султаном, задумавшим уничтожить днепровское казачество. Турецкая армия
встретила отчаянное сопротивление и впервые в истории была разбита
войсками Польской Короны и сорокатысячной армадой украинских казаков.
Прежние тревоги Богдана и его друзей-спасителей постепенно сменились
другими, не менее беспокоившими их заботами о будущем. Жадно прислушиваясь
к кровавым событиям на Днестре, Богдан тревожился за судьбу своего
многострадального побратима, турка Назруллы, которого ловкий сын рыбака
спас от беды. Куда они исчезли оба?
Старший Парчевич украдкой наведывался в обитель, чтобы узнать о сыне, и
так же незаметно исчезал. А сын до сих пор не возвращался, скрываясь
где-то вместе с несчастным Назруллой.
- Печалюсь я о сыне, - пожаловался Парчевич Богдану, задержав его на
минутку в притворе храма. - Еще трое ваших беглецов-янычар скрываются в
горах. Очевидно, в казацкое село отправили их болгарские поселяне.
- В казацкое село? Или, может быть, я ослышался? Откуда тут взялось
казацкое село? Ведь это болгарская земля? - удивился Богдан.
- Не вы первые высаживаетесь на нашем берегу. Сколько беглецов ищут
спасения в лесах и горах болгарского побережья! Старики болгары
рассказывают, что однажды сюда пристали казаки на нескольких челнах и
убежали в горы. Там, на плато среди скал, они основали настоящий улус.
По-своему селом его назвали.
- Тогда не печальтесь о сыне, если это так. По-видимому, и мне придется
перебраться на время в казацкое село, переждать там, брат мой. Война ведь,
- успокаивал и в то же время кручинился Богдан.
А время шло. И разговоры о казацком поселении оживляли какие-то
надежды, наталкивали на мысль о новом побеге. Здесь, в отуреченной
Болгарии, неволя угнетала, как незаживающая рана.
В Алладжинский скит на варненском побережье Болгарии в дни больших
праздников приходило много богомольцев из отдаленных сел. Обитатели скита
через них поддерживали постоянную связь с "большим" светом. Служители
монастыря расспрашивали у богомольцев о том, что творится в мире, а
некоторым надежным из них даже поручали, как благословленное богом деяние,
разузнать о разных делах. В частности, их интересовала судьба беглецов.
Это особенно волновало Богдана. Ведь надо самому искать выход, если
собираешься продолжать побег. И вот однажды одна богомолка на исповеди
рассказала батюшке о том, что так интересовало Богдана:
- ...В чешские земли, блаженный отче, пробился сын рыбака с
турком-янычаром. Но в Филиппополе [название Пловдива в XVII столетии] их
поймали. Турка наказали розгами за уклонение от военной службы. А паренька
будто бы собирались угнать на галеры. Но кто-то из священников церкви
архистратига Михаила заступился за него, поскольку он болгарин... К самому
беглер-беку [наместнику султана] обратились с просьбой освободить парня.
Его будто бы тоже отстегали розгами, чтобы не помогал янычарам в таком
деле. Неверного турка, сказывают, посадили в тюрьму. Но заядлый паренек не
пошел домой, а отправился в тюрьму вместе с турком. Теперь их строго
охраняют, чтобы не сбежали. А беглер-беку сейчас не до них, когда идет
такая война! Сидят, несчастные, забытые богом и людьми...
Эту малоутешительную весть батюшка передал старому Парчевичу. А могла
ли она утешить или успокоить отца? Хорошо, что еще живой. Но сидит в
тюрьме, в руках у жестоких людоловов... И стоило ли бежать мальцу в самое
пекло войны, в Чехию? К чужим людям, в неизвестные еще ему, хотя и
болгарские земли.
- Жаль мальца, но и горжусь им. Все порывался учиться у греков. Видимо,
туда и направлялся вместе с турком. Много беглецов из Царьграда, даже
турок, стремятся укрыться у греков или хотя бы у сербов. Вижу, их постигла
неудача. Надо ехать в Пловдив выручать сына. Мы, болгары, подвластны тем
же турецким законам.
В голове Богдана, как молния, блеснула мысль о Греции. Не является ли
греком Савва Теодорович, львовский купец? А остальные львовские купцы,
очевидно, торгуют и теперь! Именно теперь...
- Может, разрешите, отец, и мне поехать с вами в Пловдив на розыски?
Раз вы направляетесь в Грецию, то нам по пути. Возможно, из христианской
Греции мне легче будет попасть на родную землю. Греческие купцы... порой
наведываются и к нам, во Львов. Они добрые, отзывчивые люди! Очевидно, и
добраться из Греции в Европу свободнее, поскольку там не так бдительно
следят за людьми эти стократ проклятые янычары.
Разговор Парчевича о Греции натолкнул Богдана на мысль разыскать купца
Теодоровича и обсудить с ним план побега на родину. Греция, Эллада,
тысячелетние традиции, памятники культуры!.. Всплыли в памяти лекции в
коллегии, настойчивое изучение греческого эпоса. Логографы, Геллатон
Лесбосский, Геродот... С каким почти мистическим увлечением изучал он все
это! А сейчас, словно зерна сквозь дырявое сито, стало выпадать из памяти.
Стоило ли тогда изучать в коллегии? Сложная и жестокая "Пелопоннесская
война" Фукидида, "Поэтика" Аристотеля, Македонский, вознесенный ложной
романтикой герой, жестокий самодержец-тиран.
Любой ценой надо пробраться в Грецию! Вместе с Парчевичем и его сыном
нищими пройти через всю Болгарию в Грецию! Неужели и оттуда не удастся
вместе с купцами прорваться сквозь бдительно охраняемые янычарами кордоны?
Только бы уйти из этих подвластных туркам земель! Пока что хотя бы к
грекам!..
- Почему это вас, пан полковник, ротмистры императорских гусар называют
мечтателем? - вдруг спросил Вовгур у Стройновского.
Полковник запнулся на полуслове, с удивлением посмотрев на своего
дотошного джуру. Этот экспансивный воин, уже более двух месяцев пробывший
на австрийском фронте, все еще поражает своего полковника разными
неожиданными вопросами и действиями.
- Кто именно из ротмистров так называет меня? - переспросил, думая, как
достойнее ответить джуре. - Гм, мечтатель. Думаю, что и мне, полковнику
польских лисовчиков, есть о чем помечтать даже здесь, на австрийских полях
сражений. И что же - подсмеиваются надо мной паны гусары?
- Да разве бы я позволил им насмехаться над вами? Все время спорят об
украинских казаках, воюющих на стороне Бетлена. Да и ваше, пан полковник,
имя туда же впутывают. Слышу все время - мечтатель герр Стройновский,
мечтатель... Когда же заметили, что я прислушиваюсь, тотчас о чем-то
другом затараторили. И тоже, видимо, спорят. А чтобы насмехались или
издевались, не замечал. Может, вы о доме думаете, пан полковник, как порой
и кое-кто из наших казацких старшин?
- Не о доме я думаю, казаче, а о победе во славу цесаря.
- Так это и называется - мечтать во славу цесаря?
- Почти так... При таких наших королевских порядках, когда тебе вместо
помощников присылают надсмотрщиков, чтобы следили за тобой, как за
разбойником... Очевидно, и эти гусары об этом тараторят, мечтая. Надо
добиваться победы, а не заниматься игрой в лапту, да еще и при строгом
надзоре. Сейчас же скачи к лисовчикам на левый фланг. Пригласишь на
военный совет полковников: Калиновского Андрея, Дороша Ганнусю из
казацкого полка и Кульминского. Чтобы к обеду тут были...
- А как быть с посланцем от... казаков-лисовчиков Габора?
- Накормили, напоили казака?
- Да, уважаемый пан полковник, как полагается! Сам ротмистр Стась
Хмелевский позаботился об этом.
- И разговаривал с посланцем? - вдруг спросил Стройновский. Джура
невольно уловил тревогу в этом неожиданном вопросе полковника.
- Чего не замечал, то нет... Казак неразговорчив, пан полковник.
Подавай ему самого главного из королевских войск.
Поверил ли? После появления этого странного шляхтича Хмелевского в
войсках лисовчиков к нему все время внимательно присматриваются паны
командиры.
Романтик свободного рыцарства, полковник Станислав Стройновский после
возвращения к своим войскам, расположенным у Дуная, заботился не о
сегодняшнем, а о завтрашнем дне. Да иначе и нельзя было. Вернулся он сюда
в сопровождении более десяти тысяч конных и пеших бойцов. А тут к ним
прибыл парламентер от казацких войск Габора. И до его приезда полковника
все время беспокоило то, что казаки воюют на стороне врага, против него.
Он не расспрашивал, что это за казаки. Кому не известно, сколько
банитованных и приговоренных к смерти казаков было в польской Речи
Посполитой. Бетлен Габор, подняв восстание, привлек этих казаков на свою
сторону и посылал их на самые ответственные участки фронта. Разумеется,
такие будут воевать до последнего дыхания, но не сдадутся врагу!..
Парламентер. Что хотят казаки Перебейноса от королевских лисовчиков? В
который уже раз присылают парламентеров! Двоих убили еще на Дунае во время
переправы. Только по особому наказу наконец разрешили этому выйти на
берег. И то уже в полках начались разные разговоры! Казаки, уставшие в
боях с турецкими войсками, вдруг столкнулись и здесь с янычарами,
сражавшимися в отрядах Габора! Ситуация, запутанная не только для казаков
или жолнеров. Просто после победы под Хотином казаков переманили к
лисовчикам. А войска Османа тоже подошли к Дунаю, чтобы помочь своему
даннику Га бору.
Но самое удивительное в этом и, очевидно, самое страшное, что вместе с
турками воюют против цесаря и казаки!.. И вдруг в самый критический момент
лисовчики Бетлена переходят на сторону войска Стройновского!
- Сам дьявол не разберется в таком клубке противоречии! - раздраженно
сказал Стройновский.
Стройновского всегда, как и сейчас, окружали лисовчики. Сквозь толпу
казаков к нему пробивались и командиры поредевших отрядов, которые еще
ночью отбивали ожесточенные атаки войск Габора, наседавших из-за Дуная.
Ему хорошо известно, какое ошеломляющее впечатление произвел на его воинов
ночной артиллерийский обстрел из новых пушек.
Наконец стали прибывать созванные Вовгуром командиры действующих полков
и сотен лисовчиков. Полковники Ганнуся, Андрей Калиновский, Кульминский
действительно поражали бравым видом. Они только что вложили свои
окровавленные вражеской кровью мечи в неосвященные рыцарские ножны.
- Прослышал я, панове, что и голомозые научились уже воевать не голыми
руками. Из-под Хотина, говорят, к Дунаю подтянули несколько пушек, -
обратился он к полковникам.
- Подтянули, проклятые. Едва устояли мои казаки, - подтвердил Дорош
Ганнуся. - К нашему счастью, вместо турок неожиданно появился Перебейнос
со своими повстанцами. А если бы не они, пришлось бы нам отступать от
Дуная.
- Сотник Перебейнос со своими повстанцами такой же враг цесаря, как и
голомозые, призванные турецким данником Бетленом.
- Нет сомнения, что Перебейнос сражается в войсках Габора Бетлена. А
разве он повинен в том, что на стороне султанского данника оказались и
турецкие войска... - как бы оправдывался Ганнуся.
- Да что говорить, враг и остается врагом Короны, объединяется ли он с
турецкими аскерами или нет. Не так ли, панове?! - воскликнул полковник
Андрей Калиновский. И Стройновский почувствовал, что полковники
неприязненно относятся друг к другу. Среди них нет единодушия.
Слова Калиновского заставили Стройновского призадуматься. Он хорошо
знал и ценил этого полковника, возглавлявшего часть, состоявшую
исключительно из поляков. Но наличие разногласий между командирами ничего
хорошего не предвещает. А ведь если полковники начнут обострять отношения
друг с другом, неприязнь распространится и на их боевые отряды. Тогда
неминуемо начнется разлад, а вместе с ним и распад храброго войска
лисовчиков!.. Да еще в такое время!
Мысли поглотили полковника. Забыл даже о том, что должен выслушать
парламентера Перебейноса. Военная романтика, как утренняя дымка тумана,
рассеивалась суровой действительностью войны, ранений, смертей. Что эта
романтика у янычар вызывалась жаждой к поживе, охотой за ясырем - было
понятно. Но военной добычей стали промышлять и лисовчики. Правительства
только обещают расплатиться с воинами за их ратный труд, а на деле они
даже надежду потеряли на это. Стройновский хорошо понимал настроение
воинов. Это тревожило его. Но как избавиться от этой червоточины в
войсках? Чем порадовать гордых своим именем лисовчиков? Изнуренные
постоянными боями, они все чаще и чаще сталкиваются со своими
единокровными казаками, которыми руководит храбрый и ловкий сотник
Перебейнос. Почти каждый день на сторону Перебейноса переходили бойцы из
казацких сотен лисовчиков. Но разве только из казацких сотен убегали к
Перебейносу? А польские жолнеры, даже старшины...
Романтика!.. Безграничное, порой слепое увлечение лисовчиков военным
ремеслом начинает проходить, они все чаще задумываются над тем, кому нужна
эта братоубийственная война... А над полями в это время умолкало пение
жаворонков, и на холмистом берегу Дуная орлицы, напуганные войной, не
вскормили своих орлят.
Третьего парламентера посылает Перебейнос к лисовчикам!.. Полковник
вдруг вспомнил, что говорил ему Вовгур: "Мечтатель..." Тут не только
мечтателем станешь, а совсем голову потеряешь в таком скрещении новых,
бетленовских идей и... устаревших средств удержаться на троне с помощью
силы и отживающих свой век традиций. А ты хочешь найти гнездышко, как вон
те орлицы...
Тряхнул головой, словно оторвался от тяжелых дум, и снова обратился к
полковникам:
- Нет у них единства, это верно, как нет его и... у жолнеров пана
Калиновского с казаками полковника Ганнуси. Может, это и к лучшему. А с
боевыми запорожцами, как и с их мужественными старшинами, ссориться не
будем. Думаю, что во время следующей встречи с этими казаками...
- Прошу, пан полковник... - прервал Стройновского громкий оклик
старшины, пробивавшегося к нему сквозь толпу.
Все полковники тут же притихли. Поспешность старшины из сражающихся на
Дунае боевых отрядов заставила всех насторожиться. Возможно, турки снова
решили пересечь Дунай?
- Что случилось, пан Юхим? - спросил Стройновский, узнав сотника Беду
из казацкого полка Павла Мойславского.
Сотник тяжело дышал от быстрого бега, пот росой выступил у него на шее
и лице. Он смахнул рукой пот и подбежал к Стройновскому.
- Турки и татары на рассвете снова переправились через Дунай. Но следом
за ними появились там и... казацкие элеары. Они поддержали хоругвь пана
Пиотровского, как свою, и вместе ударили по голомозым... Если бы не они,
нашим не удалось бы отразить внезапное нападение неверных.
- Отразили? - прервал его Стройновский, сдерживая свою радость.
- Да вы не так меня поняли... Подошел Перебойное. Ну и пошла резня. Там
целую армию турецкого ясыря отбили. Говорят, около десяти тысяч женщин да
христианских детей наберется. Ну и пленных наших лисовчиков отбили тоже. А
четыре пушки голомозые, убегая, в Дунай сбросили.
- Получается, что турки не разбиты, а только отошли?
- Да разве можно сразу уничтожить такое скопище, пан полковник? Говорю
же вам, подоспел Перебойное!.. А турки? Понятно, кому удалось уцелеть, тот
без оглядки бежал через Дунай. Было их там видимо-невидимо!..
Эта новость взволновала полковника. Все перевертывалось вверх дном.
Ведь только что прибыли комиссары из Вены. Должны с минуты на минуту
прийти. Они познакомят с новой "политикой" цесаря. Бетлен Габор
капитулировал, уступив барону Валенштейну, которого чехи считали
перебежчиком и агентом цесаря. Только казаки, находившиеся в войсках
Бетлена, не изменяли своей ненависти к турецким людоловам.
Капитуляция или только маневр графа Бетлена - казаки об этом не думают.
Десятки тысяч ясыря, женщин, детей отбили у неверных! А этого история
никогда не забудет!..
Полковники лисовчиков не замедлили откликнуться на призыв своего
атамана. И как раз во время проведения этого широкого совета к
Стройновскому снова приехали из Вены комиссары цесаря - Вацлав Бехиня,
родившийся в Лозанне, и немец Вольфштирн. Комиссаров сопровождали
ротмистры Войцех Сулиминский с правого, венского, крыла лисовчиков и
Матвей Дембинский. Вместе с ними прибыл и пастырь лисовчиков,
сопровождавший их в походе, Войцех Демболенский, родом из Конояд.
Сдержанно поздоровались с полковником Стройновским. Они понимали, что
своим неожиданным появлением тут с императорскими комиссарами причиняют их
бесстрашному атаману много лишних хлопот. Ни единым словом не обмолвились
о том, что заставило комиссаров явиться на передний край военных действий
с войсками Бетлена. А может быть, они и сами не знали, ошеломленные
таинственностью своей поездки. Лишь кратко проинформировали о приезде
гостей из Вены. И то на плохом немецком языке, по требованию
старшин-гостей.
- Панове комиссары сами изложат кондиции своего неожиданного приезда,
пан полковник. Они требуют разговаривать с ними только на швабском языке.
Хотя, очевидно, понимают и наш, - доложил Матвей Дембинский.
- Ведь пан Бехиня прекрасно разговаривал и на нашем горянском языке,
когда приезжал к нам на Вислу, - напомнил Стройновский. Сам он в
совершенстве владел не только немецким, но и венгерским и чешским языками.
- Нур Остеррайх... [только по-австрийски (нем.)] - холодно подтвердил
Вольфштирн, показывая этим, что он хорошо понял слова Стройновского,
сказанные по-польски.
Длинные приветствия и перевод с немецкого языка затягивали деловой
разговор. Вольфштирн и Бехиня прибыли не советоваться, а ознакомить с
новыми предложениями, разработанными в Вене. Это была реляция из
семнадцати статей и параграфов "Условий с польскими войсками",
разработанных, согласно указаниям Лихтенштейна [командующий, которому
подчинялись находившиеся здесь все польские войска], в связи с неожиданной
переменой политической ситуации в Чехии...
К этому времени съехались все командиры полков лисовчиков. Комиссарам
императора рассказали уже о последних боях с турецкими войсками и о том,
что отбили у них тысячи пленников. Они только одобрительно кивали
головами, не проронив ни одного слова. Но когда услышали о парламентере от
казаков Бетлена, наотрез отказались вести какие-либо переговоры с этим
"бетленовским шпионом"!
- Казнить как предателя!
- Но осмелюсь пояснить пану Вольфштирну, казак этот не пленен нами в
бою, а сам прибыл как парламентер с белым флагом... Таков закон войны! -
довольно смело возразил Стройновский.
- Законы войны существуют только для воинов противника, пан полковник,
но не для банитованных и изменников, - вмешался и Бехиня.
- Вельможному графу Бохине, по-видимому, известно, что эти казаки, как
в недавнем прошлом и виленский кастелян Ходкевич... да и не только он
один, - воевали на стороне Бетлена и были нашими противниками. Мы не
турки, а истинные католики, придерживаемся законов римской церкви! И не
посмеем пренебречь священными законами войны... До тех пор, покуда они на
поле брани воюют с нами, будем относиться к ним, как к своим противникам,
а не так, как поступают турки с пленными. Ведь парламентер, придерживаясь
рыцарских обычаев, сам прибыл к нам для переговоров, выполняя волю своего
командования. Казнив его, лишь опозорим себя! Да и после сегодняшнего
ночного боя мы вправе приветствовать его, как своего боевого союзника,
уважаемые панове комиссары! Не будем бесчестить себя, следуя поспешным
советам пана Вольфштирна...
Послы Рудольфа II были возмущены такими речами Стройновского, но
шаткость военной фортуны цесаря принуждала их сотрудничать с этим
выдающимся польским военачальником.
Тут же, на поле битвы, с десятитысячным польским войском, которое
совсем недавно спасло и самого цесаря в Вене, он был хозяином!
- Получается, комиссары его величества должны перенести свой разговор с
паном полковником на другое время! - высокомерно произнес Вольфштирн.
- Так точно, панове комиссары! Отложим наши разговоры до более
подходящего времени.
- Пану полковнику, по-видимому, неизвестно, что граф Габор Бетлен уже
капитулировал. Войну с его стороны продолжают только ваши же польские
ребелизанты - казаки! Да и то... порой вместе со своими недавними
союзниками - турецкими аскерами.
Бехиня произнес эти слова срывающимся от волнения голосом. В другое
время Стройновский лишь посмеялся бы над этой истеричностью цесарского
комиссара. Но он только что сообщил об окончании войны с чехами. Новость,
что и говорить, совсем неожиданная для лисовчиков.
- Бетлен капитулировал? Ха-ха-ха! - не сдержался Стройновский. Но тут
же опомнился. - А известно ли панам комиссарам о непостоянстве
политических взглядов Габора Бетлена? Сегодня капитулировал, очевидно по
тактическим соображениям, а завтра... Так с кем же мы тогда воюем? - уже
серьезно спросил Стройновский. И почувствовал, как что-то противное
шляхетскому высокомерию настойчиво и властно вызывало в нем расположение к
казаку-парламентеру. Напрасно он осуждал старшину Хмелевского за его
симпатии к казаку Перебейносу. Теперь даже завидовал умному, политически
дальнозоркому сыну воеводы...
Комиссары ехидно посмеивались. И этот их смех выражал пренебрежение и
высокомерие. Словно они на месте преступления поймали опытного воина
Стройновского.
А он словно уже и забыл о разногласиях с комиссарами. Взглянул на своих
командиров, будто призывая их поддержать уже принятое им решение. Вдруг он
снова встретился глазами со Станиславом Хмелевским. И ротмистр, казалось
поняв его взгляд, тут же сказал, ободренный вниманием командира:
- Казаки Бетлена предлагают нам мир и братство...
- Теперь ведите сюда казака-парламентера, - решительно велел
Стройновский, не обращая внимания на еще не ушедших комиссаров.
Полковника Стройновского окружили старшины, жолнеры и казаки,
собравшиеся на совет.
Полковник сидел на толстом бревне букового дерева. Когда же увидел, как
с пригорка спускался, перескакивая через муравьиные кучи, стройный казак в
сопровождении ротмистра Хмелевского и джуры Вовгура, поднялся с бревна и
расправил плечи. Вглядываясь в лицо прибывшего, полковник старался
разгадать, чем вызвано такое настойчивое стремление казаков Максима к
переговорам с ними.
Худой, заросший бородой и осунувшийся, как после болезни, казак не
отставал от ротмистра. Держась рукой за пустые ножны от сабли, он словно
подчеркивал этим горькую обиду или разочарование своей рискованной
поездкой в стан польских войск.
- Дай бог здоровья пану казаку, ежели прибыл к нам с добрыми вестями, -
по-казацки поздоровался полковник. - Скажите, пожалуйста, пан казак, как
вас звать? И какие приятные вести принесли вы из-за Дуная?
Вот эти "пожалуйста" и "пан казак", по-видимому, успокоили
парламентера. Сорвав с головы потрепанную в странствиях по чужим краям
шапку, казак почтительно поклонился полковнику. Поклонился и старшинам,
окружившим своего атамана. Хотя на вид он казался моложавым, но поражал
всех своей солидностью. На его открытом, гордом лице, освещенном солнцем,
блестели пытливые, умные глаза. Он окидывал присутствующих критическим
взглядом, безошибочно определяя, какое положение занимает каждый из них.
Туго затянутый военным ремнем казак по привычке разгладил рукой свои
молодецкие усы. Усы не казака в летах, но и не юношеские.
- Бью челом уважаемому пану полковнику и его воинам от наших элеаров из
задунайских войск! - отчеканил казак. - Зовут меня Иваном Сулимой, если
это интересует пана полковника. Из чигиринских казаков я, собранных
подстаростой Хмельницким. Послан я к вам, вольным польским войскам,
называемым лисовчиками, своим старшим, известным казаком Максимом...
И запнулся на слове, будто вовремя спохватился, боясь раскрыть какую-то
тайну.
Максим - это Кривонос. За Дунаем его называют сотником Перебейносом. Да
и кто, скрываясь на чужбине, будет называть себя своим собственным именем?
Сейчас, вблизи, Стройновский увидел, какие несмываемые следы страданий
и забот наложило на казака изгнание из родной земли, и шагнул к нему. Но,
заметив, как внимательно следят за каждым движением полковники и старшины,
не разделяющие его мнения об этой встрече, остановился. Незачем обострять
и без того неладные отношения между казаками и старшинами.
Он посмотрел на окружающих, на бревно, с которого только что встал, и
снова присел. Заметное волнение парламентера вселяло тревогу. Да и
комиссары от цесаря, очевидно, не в гости звать приехали...
- С чем прибыл? - наконец произнес полковник.
- Прибыл с открытой душой и искренним казацким словом к своим людям,
будь то украинцы или поляки. Из-за чего враждуем, панове казаки, жолнеры и
старшины? Чего мы не поделили с вами в этих чужих придунайских буераках?
- Это уже совсем другой разговор, уважаемый пан казак. Воевали мы как
войско его величества короля Речи Посполитой, помогая цесарю Рудольфу. Это
устраивает пана парламентера?
Казак вздохнул, огляделся вокруг. Потом опустил глаза в землю, словно
прося у нее искреннего совета.
- А наши казаки послали меня к вам, пан полковник, не для того, чтобы
ссориться с польскими войсками после совместной победы над людоловами!
Известно и нам, что на Дунай пришло около десятка новых полков королевских
и украинских войск. Пришли, чтобы принудить чешский и венгерский народы
покориться австрийскому цесарю. Мы тоже не сами пришли к Бетлену. А почему
покинули родную землю, пан полковник и сам хорошо знает... Но контракты
пана Иеронима Ходкевича с князем Семиграда Габором Бетленом в то время
устраивали изгнанников с родины. Они объединялись, чтобы ослабить власть
австрийского цесаря, отобрав у него корону для чехов и венгров. Эти
контракты когда-то поддерживал и покойный Александр Лисовский, чьим именем
так гордится, пан полковник, и ваше войско... Что не пофортунило Бетлену,
это верно. Очень уж непостоянный характер у графа. Или не выдержала
графская натура, или он что-то задумал, объединяя свои войска с
цесарскими. Да, сдался Бетлен, отрекся от своего войска и якобы от
освободительной борьбы. Надолго ли хватит такой политики у графа?.. А
сколько привалило сюда турок, чтобы помочь своему даннику Бетлену? Надо
уничтожить их всех, покуда они еще тут, и делу конец. А куда же нам,
изгнанным потом казакам? Ведь мы не вольны вернуться в наш родной край.
Хотя воевали мы на стороне Бетлена, но воевали за свободу народа, как об
этом известно из его универсалов. Теперь же он, оказывается, предает свой
народ, сам покоряется цесарю, да и страну хочет подчинить ему.
- А казаков тоже? - прервал его Стройновский.
- Говорю же, мы свободные воины, дети своего непокоренного народа. Даже
тут мы воюем ради блага нашего народа, а не шляхтичей, которые в каждую
минуту готовы предать его. Шляхтичи, не считаясь с договорами, способны
продать парод, как поросят на ярмарке. Мы не знали, что было на уме
Бетлена и чем вызваны нынешние его действия... Вот и прибыл к вам, чтобы
спросить: как теперь быть воинам-лисовчикам, за кого и с кем будем
воевать? Мы оказались в таком положении, как и ваш покойный атаман,
которым гордитесь и вы, пан полковник! А ведь и он был банитованный, да и
сейчас его имя не очень-то чтит Корона... Или, может, вместе с шляхтичами
пойдем против народа? За что? За христианскую веру или за власть цесаря не
только в немецких, по и в других землях? Если все-таки за свободу народа,
в таком случае и мы, лисовчики, - вместе с вами, уважаемый пан
полковник!..
- Так это ты явился сюда, чтобы подбивать и наших воинов выступить
против цесаря и короля Речи Посполитой?
- Упаси боже! Только убедиться, можно ли и нам отводить свои отряды с
Дуная, чтобы не проливать братской крови.
- Отводите, казаче, свои отряды, пора уже вам взяться за ум. Вами
понукают враги Короны, сбивают вас с пути праведного. Всем, кто вернется в
ряды польских войск, будет прощено их своеволие, как прощено Александру
Лисовскому его заблуждение.
- И осужденным и банитованным?
- Как осужденным, казаче? Кривоносу прощения не будет!
- Разве мы говорим об этом прощении, пропади оно пропадом... Кривонос -
не Николай Жебжидовский или Людвиг Понятовский, уважаемый пан полковник.
Наш Максим не согласится отсиживаться в заплесневелом углу, ожидая
милости. Для того мы и воинами стали, чтобы самим у себя порядок наводить,
а не пользоваться, точно милостыней на спаса, услугами шляхты. На этом
благодарю уважаемого пана полковника. Так и передам своим, что отвоевались
уже братья поляки и, получив вознаграждение от цесаря, возвращаются домой.
Полковник улыбнулся, любуясь казацким парламентером, державшимся с
таким достоинством. Надо бы ему возразить. Ибо не отвоевались еще
лисовчики! Но... вон неподалеку императорские комиссары прогуливаются в
лесу. Новые соглашения с ними неизбежно приведут ко многим изменениям и
неожиданностям. Может, и на самом деле надо уходить в родные края и не
копаться в этих нудных статьях и параграфах, которыми комиссары, как
путами, хотят стреножить лисовчиков: "...что всегда и при любых условиях
будут верны цесарю..."
Возбужденный этими мыслями, Стройновский поднялся с бревна. "Всегда и
при любых условиях..." - вертелось у него в голове. Привыкший сам
распоряжаться собой и своими воинами, такими же свободными, как и он,
должен идти на поводу у генерал-лейтенанта Цефара, которому хотят
подчинить его лисовчиков.
Посмотрев на ротмистра Хмелевского, приказал:
- Пану Станиславу с двумя жолнерами проводить казацкого парламентера на
Дунай к челну. Пан ротмистр должен проследить, чтобы никаких контактов,
тем более бунтарских разговоров, не заводил пан Сулима с нашими
лисовчиками. Да саблю верните воину, не болтаться же пустым ножнам на
ремне. Чтобы не назвал нас пан Кривонос "кровожадным шляхетским
отродьем"...
- Прошу пана полковника разрешить мне, духовнику лисовчиков,
сопровождать этого своевольного казака, пся крев, к Дунаю... - неожиданно
вмешался Войцек Демболенский, выйдя из толпы старшин.
Полковник встревожился. Что задумал прыткий ксендз, духовник
лисовчиков, предложив свои услуги, Стройновский так и не догадался.
Чрезмерная неприязнь ксендза к диссидентам в войске порой проявлялась не
только в благословении или напутствии их крестом, но и в ударе саблей.
Духовник лисовчиков Войцек Демболенский разрешал себе не замечать
жестокого обращения с пленными, даже с христианами, чтобы не осудить их по
заповеди "не убий...". Именно фанатическая ненависть патера к иноверцам и
не позволила полковнику согласиться, чтобы Демболенский сопровождал
парламентера на Дунай...
- Очевидно, этот казак не является католиком, почтенный отче. А
светские разговоры с диссидентом-казаком совсем не к лицу патеру Войцеку.
Сопровождать его будет пан Хмелевский.
- Пан Хмелевский - тоже католик. Так, может, и мне вместе с ним?..
- Не по чину патеру такое подчинение. Будет так, как я велел...
Сопровождать Сулиму вместе с ротмистром Хмелевским пошел и Юрко
Лысенко-Вовгур, джура полковника.
Богатая и щедрая болгарская земля сделала такими же щедрыми и
сердечными поселян горных долин. Заброшенные в эти долины тяжкой судьбой,
принуждавшей их быть данниками турецкого султана, они радовались встрече с
каждым человеком, пришедшим к ним из широких степей. Как мать своих детей,
оберегали болгары наших беглецов. Направятся в Грецию, как уговаривались
еще в обители, или возвратятся из Пловдива - не были уверены. Но до
Пловдива все же дошли. И даже меньше стали бояться турецких гарнизонов.
Успешное завершение путешествия в Болгарии и усыпило их бдительность.
Разумеется, старший Парчевич считал самым лучшим, самым надежным местом
для укрытия и установления антитурецких связей - церкви и монастыри. Как у
себя дома ориентировался во время этого опасного путешествия опытный
болгарский рыбак.
Вместе с ним странствовал и бежавший из турецкой неволи Богдан Хмель,
как он назвал себя друзьям. Местные жители и не подозревали, что это
беглецы. Идет себе пожилой человек с молчаливым молодым парнем в худой
одежонке, порой спросит о том о сем. Иногда поинтересуется турецкими
надсмотрщиками на дорогах и в селениях. И то между прочим, как бы
сочувствуя болгарам, которых тяготила жизнь под зорким надзором турок.
Богдан не вмешивался в эти разговоры. Не надоедал и расспросами о
львовских купцах. Боялся выдать себя неправильным произношением, хотя за
время пребывания в монастыре овладел языком хозяев.
Пловдив с его усиленными турецкими дозорами, словно капкан,
подкарауливал путников.
Войдя в город и встретив первый вооруженный патруль, путники поняли
все. Разумеется, жители знали, что в Пловдиве, кроме полиции, сейчас
находится отряд янычар, особо интересующихся всякими пришельцами. Особенно
молодежью призывного возраста. А Парчевич, чтобы не вызвать подозрения,
побоялся расспрашивать об условиях передвижения людей в городе в военное
время. Сами же люди не догадались и не предупредили их о всевозможных
военных проверках.
Пловдив надо было обойти окольным путем и тайком пробраться в церковь
архистратига Михаила.
Под высокой и живописной скалистой горой посреди города возвышалась эта
старинная церквушка. Кажется, когда ее строили, здесь еще не было ни
одного дома. В Пловдиве путники видели днем еще большие, куда более
величественные церкви. Но они направились именно к этой.
- Кажется, мы попали в ловушку, - тихо промолвил Богдан, стараясь не
спешить, но и не отставать от Парчевича. Церквушка словно манила их в свое
спасительное лоно.
Вечерело. Патруль аскеров обратил внимание на двух богомольцев.
Очевидно, их заинтересовало то, что старик слишком усердно крестился,
низко кланяясь иконе на фронтоне боковой стены церкви. Богдан одобрил
маневр своего старшего товарища и с таким же фанатическим порывом повторил
все то, что делал Парчевич.
Янычары слегка пришпорили коней и поехали дальше. Вечерние сумерки
помогли Богдану и Парчевичу ускользнуть от них.
- Быстрее в церковь, если она открыта! Нас схватят другие, если этих
удалось обмануть...
Церковь оказалась незакрытой. Видимо, недавно закончилось вечернее
богослужение, двое сторожей подметали пол. Они удивленно посмотрели на
поздних прихожан:
- Вечерня уже закончилась, сами видите. Завтра, братья, к ранней
предспасовской заутрене приходите, - не совсем радушно сказал один из
сторожей.
- Так мы... нам бы батюшку, - осторожно начал Парчевич, снова крестясь
на поблекший в полумраке алтарь.
- Вам батюшку Атанасия? - поинтересовался второй сторож, разглаживая
рукой усы. - Придется до завтра подождать. А вы кто такие: пловдивские
или... издалека пришли?
Сказать им правду было опасно. Находясь под властью турок, болгары
всегда держали себя настороженно. Чтобы не связываться с полицией, они
ведь могут позвать сюда янычарский патруль, и тогда все пропало...
- Конечно, пришли из самой Варны... Хотим получить благословение у
батюшки да попросить... Где бы нам подождать его?
Сторожа засмеялись. Но тут же поинтересовались:
- Что это вам, какой-нибудь горный скит с бурсой, что ли? Уходите
отсюда да где-нибудь и подождите до завтра... А беспокоить батюшку
непристойно. А может, у вас какие-то другие дела к отцу Атанасию?
Парчевич толкнул рукой Богдана, чтобы подождал, а сам подошел ближе к
сторожам. Еще раз мимоходом поклонился какому-то святому, став на колени,
вытер губы, усы, словно собирался целоваться.
- Тут, знаете, есть очень срочное дело. Этот парень, он... окончил
духовную бурсу. Ему бы...
- Ком же он приходится вам, сыном или братом?
- Конечно, родственник. - Парчевич подобострастно наклонил голову. -
Нам надо с батюшкой повидаться...
Богдан плохо слышал их разговор, больше догадывался, о чем шла речь.
- Не будем беспокоить батюшку, вот и весь наш сказ. Идите себе вместе
со своим бурсаком или семинаристом. А то...
- Что?
- Полицейского с улицы позовем. Мало ли кто шляется тут.
Дело принимало серьезный оборот. А попасть в руки полиции - самое
страшное, чего можно было ожидать.
- Я бежал из турецкой неволи, братья болгары!.. Стоит ли звать их,
лучше уж сам нападу на них, чтобы не сдаваться живым... - отозвался
Богдан. Его вера в ненависть болгар к турецким захватчикам вдруг
поколебалась. Им овладели решительность и отчаяние.
А его слова произвели на сторожей ошеломляющее впечатление. Из рук
одного сторожа выпала метла. Второй собирался что-то сказать, но слово
застряло в его раскрытых устах.
- Да, да, собственно... - пытался объяснить Парчевич. - Привел я
беглеца, истинного христианина, которому до Афин, а может, и до Рима надо
указать путь. Вот так, люди добрые, в Филиппополе трудно ему спрятаться.
Разве что в церкви.
- Разве что в церкви... - как эхо повторил и сторож.
В темной церкви уже проносились летучие мыши, когда пришел отец
Атанасий, седобородый ассимилированный грек. Он почти бежал за сторожем.
Но беспокоила его не только старческая одышка. На Богдана, черная тень
которого маячила в темноте, бросил лишь тревожный отцовский взгляд. А
обратился к Парчевичу, фамилию которого назвал ему сторож.
- Мы спасем вашего сына от врагов святой церкви. Горе наше: взялись мы
за это дело, но не уверены, сумеем ли помочь... Отец Даниель, - вдруг
обратился он к сторожу, бегавшему за ним домой, - на всякий случай надо
спрятать этого беглеца. Может быть, где-нибудь в притворе алтаря или в
другом месте. Да замок следует повесить на эту дверь... Христианин бо еси?
- поинтересовался священник, обращаясь к Богдану.
- Да, преподобный отец. Кирилло-мефодиевского учения...
- Поторопитесь, отец Даниель... Давно уже стемнело, полночь близка,
могут нагрянуть.
Потом священник какое-то мгновение задумчиво присматривался к гостю при
свете единственной свечи. Он колебался. Еще раз посмотрел на Богдана,
который вместе со сторожем входил в боковую дверь алтаря.
- Сын ваш, брат Парчевич, попал в беду, не стану скрывать. С каким-то
турком в янычарской форме, очевидно уклонявшимся от военной службы, он
направлялся не то в Афины, где обучался, не то в Рим. Их схватили у нас
заносчивые турецкие спаги [кавалеристы (турецк.)] и передали янычарам.
Вашего сына должны были отправить на галеры.
- Боже праведный, ведь мы болгары. Сын еще молод для военной службы.
Эх, болгары, болгары... По родной земле не можем свободно ходить.
- Молитесь, отец, за сына своего. Наша церковь взяла его под свою
защиту, как бурсака Атенской семинарии. Теперь ожидаем из Софии решения
беглер-бека о его дальнейшей судьбе. Верю, если не так, то как-то иначе,
но мы спасем его! Правда, если бы не беглец-магометанин, с которым его
арестовали, было бы легче. Боже праведный, ваш сын зубами держится за
этого янычара. Вместе и в караван-сарае сидят, на двоих и еду посылаем. Да
и наш диакон, отец Никон, молодой и старательный. Думаю, спасем... А тот
мусульманин, кажется, преступник, скрывающийся от турецкого правосудия.
Хорошо, что вы пришли именно сейчас. Нам легче будет действовать, -
возможно, придется еще обращаться к судейскому кади.
В церковь неожиданно вскочили шестеро вооруженных турецких полицейских.
Батюшка Атанасий чуть вздрогнул. Но этого никто не заметил, все были
встревожены внезапным налетом турок. Следом за ними вошел и сторож
Даниель.
- Кто к вам вечером пришел в церковь и где они? - спросил старший
полицейский, обводя глазами присутствующих.
- Это... мы вот с этим богомольцем, - бойко ответил младший сторож,
указывая на Парчевича.
- Богомолец? Откуда прибыл? И почему это сторожа на ночь приводят в
храм богомольцев, когда нет никакого богослужения? Кто он?
- Я сейчас объясню, - вмешался священник Атанасий. - Этого христианина
прислал ко мне, к настоятелю церкви, игумен приварненской прибрежной
обители Алладжа. У них скоро престольный праздник. Мы должны отправить к
ним на праздник своего отца диакона...
"Церковь взяла под свою защиту моего сына, яко бурсака Атенской
семинарии... - мысленно повторял Парчевич. - Получается, что беглер-бек
должен рассмотреть не только дело моего сына, но и янычара. Да и почему,
право, именно янычар провожал болгарского мальчика в Атенскую семинарию?
Известно ли святым отцам, что этот янычар прибился из-за моря? Не он, а
мой сын, спасая, был его проводником..."
- Христианин от Алладжи, из-под Варны? Подайте свечу!
Служители православных церквей в Пловдиве уже привыкли к таким обыскам.
Но и в этот раз, обшарив все уголки в церкви, турки никого не нашли.
Батюшка запротестовал, когда мусульмане стали подниматься в алтарь, -
турки знали, что протест был законен. На отличном турецком языке
батюшка-грек доказывал, что ни один мулла, даже муэдзин, не разрешил бы
зайти ему или его сторожу в мусульманскую мечеть.
Но что только не приходится сносить народу, который находится под
турецким игом, да еще в военное время! Священные дары выбрасывают,
плащаницей, как передником, вытирают свои руки, обагренные кровью
христиан.
На этот раз, будто охладев после безрезультатного обыска, турки только
прошлись по алтарю, заглянув во все его уголки. А эти уголки были
настолько открыты и доступны, что спрятать там кого-нибудь было
невозможно. Обратили внимание на дверь, выходящую во двор. Но она была
заперта снаружи.
- Ключ! - гаркнул старший из них.
Священник повернулся к сторожам, с трудом сдерживая волнение. В голове
его теснились мысли, он искал объяснений и оправданий. Ведь только в этой
прихожей сторож мог спрятать беглеца.
Отец Даниель неторопливо забряцал ключами. При свете свечи выбрал из
связки ключ от малой двери алтаря и подал турку.
- Сам открой... - схватил турок Даниеля и подтолкнул его к наружной
двери.
В маленькой прихожей, в этом входе в церковь для священников, тоже
никого не было... Сторож Даниель послушно отпирал скрипящие ржавые запоры,
отодвигал засов, открывая дверь тесной и пустой прихожей. С таким же
скрипом открылся еще один железный висячий замок. Дверь вела в алтарь...
А на дворе уже наступила глубокая темная ночь. Будто свалившись с
карниза, с шумом пролетела сова, удаляясь к отвесным скалам, находившимся
вблизи церкви. Турки о чем-то поговорили между собой, немного постояли, но
в церковь больше не возвратились.
Но исчез и беглец Богдан...
Отцу Даниелю уже перевалило за шестьдесят. А в этом возрасте мудрость,
основанная на жизненном опыте, помогает человеку сохранить силы и
здоровье. После побега из Тырнова он более тридцати лет охраняет церковь
архистратига Михаила. Во время восстания против турок был правой рукой у
Джорджича, борясь за свободу своей родины. Но турки разгромили это
восстание. Пришлось бежать от кровавой расправы победителей. Пристроился
сторожем в церковь. Здесь и угасли его надежды на освобождение родины от
турецкого порабощения.
Ему велели спасти беглеца от турецкой неволи, в которой находятся и
болгары. А где спрячешь его? Только в алтаре... Но разве церковный сторож
не знает, прослужив половину своей жизни в церкви, что при обыске турецких
полицейских не может остановить даже такая святыня, как алтарь. Особенно,
когда они ищут людей. Будь то беглец-невольник или человек, уклоняющийся
от военной службы.
Через эти двери он вывел беглеца во двор, заперев снаружи дверь большим
замком.
- Вон там, в скалистой пещере, пересидишь, братец. Сиди до тех пор,
покуда я сам не приду за тобой. Может быть, возьму тебя к себе домой,
посмотрю, как сложатся дела. Там отдохнешь, а потом подумаем, что
предпринять дальше. Знаю я, как бежать от турок. Кому как пофортунит. Иной
и жизнью своей поплатится. А сейчас идет война, всюду войска, дозоры.
Сколько глаз следят за каждой живой душой.
Из пещеры вылетела испуганная сова. Тяжело пролетела над скалами, едва
не задев их крылом, и уселась на карнизе церкви. Но ее и оттуда согнали
неожиданно нагрянувшие аскеры.
"Хорошая примета, - подумал Богдан. - В пещеру, видимо, не заглядывают
люди, коль в ней прижилась птица, питаясь здесь мышами".
И все же сидел как на иголках, напрягая слух. Молчала ночь, словно
прислушиваясь к людской суете. Когда же галопом прискакала к церкви конная
полиция, Богдан совсем ушел из пещеры, спрятавшись в темной глубокой
расщелине меж скал. Отсюда, как казалось ему, удобнее бежать при
необходимости. А куда убежишь, когда тебе угрожает опасность? Стоишь
здесь, прижимаясь к скалам, больно врезающимся в ребра. И не знаешь,
свободен ли ты так по-родственному прижиматься к холодным скалам, на
далекой болгарской земле или призрачная твоя воля лишь на миг притаилась,
чтобы избежать кровавых когтей врага.
Куда убежишь от конной погони, если бы и покинул эти спасительные
скалы? Лучше головой о них, чем снова попасть в руки к туркам! Точно
вымерли настоящие люди. Остались только вот эти хищные, жадные на ясырь
голомозые.
Ждать было бесконечно тяжело, с трудом приходилось сдерживать себя,
чтобы не убежать куда глаза глядят. Аскеры наконец с шумом вышли из
церкви, и через минуту их поглотила узкая темная пасть улицы, словно они
свалились в пропасть.
Богдан напряженно следил за этими ужасными тенями, нырнувшими в утробу
мрака. Окончились ли ночные тревоги одинокого в этих краях беглеца,
мечтавшего о воле? Озирался вокруг. Вот-вот сорвется и сам в эту темную
пасть. Но подсознательно все же кого-то ждал. Не в безлюдную же пустыню
забросила его злая судьба.
И вот ночь будто расступилась, пропустив к нему пожилого церковного
служителя. Следом за ним и еще двоих - священника и Парчевича. Отец
Атанасий заговорил шепотом, с греческим акцентом:
- Яко львы рыкающие, прости, боже милосердный... Так вас, брат юный,
сам царьградский патриарх благословил в этот путь? Брат Парчевич рассказал
нам об этом. Яко святую обязанность и мы принимаем это благородное деяние.
А брату Парчевичу, возможно, и самому придется позаботиться о судьбе
своего сына.
- Да. Батюшка советует мне наведаться в полицию. Стоит ли? Аскер такого
страху нагнал на меня. Мог и не поверить, что я пришел от Алладжи? А вам,
братец Богдан, советую положиться на сих добрых людей, - говорил Парчевич,
собираясь к батюшке ночевать.
На душе у Богдана посветлело, земля стала для него землей. Люди не
оставили в беде!
- Сердечное спасибо, братец! Мне на роду написано идти такими путями
борьбы! Один отуреченный итальянский доминиканец в Стамбуле советовал,
гадая по звездам... собственными руками создавать себе судьбу! Если хватит
сил, говорил итальянец, ты должен вести за собой свою судьбу, а не она
тебя... Послушаюсь разумного совета брата Битонто!
С уступа на уступ спускались по крутому ущелью, ощупью находя в темноте
тропу. Богдан с тревогой думал: "Куда он ведет?" Но старик с первой же
минуты встречи с такой искренностью прятал его от аскеров, что Богдан гнал
от себя предательские сомнения.
Старик не повел беглеца к себе домой.
- Не раз наведывались турки к каждому из нас. Сколько невольников и
бунтарец из войск проходит тут по ночам. Особенно итальянцев, чехов,
венгров и сербских гайдуков. Ваши чаще всего как-то по морю добираются в
родные края.
Побоялся положить Богдана спать в сарае, а предложил ему отдохнуть
немного на куче соломы в погребе.
- Стеречь вас, братец, у меня некому...
Вскоре принес ему поесть мамалыги и винограда.
- А что мне делать, когда проснусь? Или потом...
- Как потом? Завтра, что ли? - не понял старик Богдана.
- Ну после того, как немного подремлю, по вашему совету. Ведь скоро и
рассвет наступит.
Старик тихонько засмеялся. Присел на соломе возле Богдана. Знал ли он
сам, что будет делать утром? Ведь тогда будет еще опаснее, чем сейчас.
Разве днем можно показаться вместе с ним в городе?
- Потом... надо сбрить бороду и переодеться. Повесим на шею крест,
порой и это тоже имеет значение. Чтобы бежать из турецкой неволи, братец,
нужно время, запутанные тропы. Отец Атанасий советовал не спешить,
говорил: подумаем. Утром я сбегаю к нему, а вам не следует показываться
днем во дворе.
- Может быть, и турку-янычару, что сидит в темнице вместе с сыном
Парчевича, как-то дать знать обо мне.
- Зачем?
- Да просто к слову пришлось, - поторопился Богдан. - Надо бы
позаботиться и о нем... Может, подробнее рассказать о нем отцу Атанасию?
Чужой он здесь. Вы не знаете этого человека. А сын Парчевича тут погиб бы
без него, это факт. Могу ли я, спасая себя, оставлять на произвол судьбы
других? С этим турком мы вместе бежали из Царьграда, очень смышленый
человек... Так, говорите, греческие купцы теперь уже не ездят в Прагу и в
Краков?
- Да где уж там. Не ездят купцы. Война, братец. Двух купцов янычары
ограбили до нитки... Они перестали ездить даже по своей стране. Разве что
гайдуки. Подвижный народ, до сих пор не утихомирятся! Десятки лет закаляют
свое сердце. А у нас искры не осталось от юношеского огня. Не только руки,
а и душа опустилась на какое-то пустое, безнадежное дно. Усыплена
молодецкая отвага болгар-бунтовщиков! Вот и не ездят больше купцы. Не
найдешь Теодоровича и в Афинах, если бы и удалось добраться до этого
прославленного Города греческих мудрецов. Осталось лишь дерзновенное
поколение гайдуков...
Челн стоял на косе, где и оставил его парламентер Перебейноса Иван
Сулима. Некому было в этих краях шарить по берегу и уводить челны. Только
с противоположной стороны время от времени выходил из прибрежных
кустарников на косу казак, наблюдая за челном парламентера, ушедшего
искать "свою судьбу". Одинокий казацкий челн терялся среди обломков
переправ, брошенных здесь турками.
Вовгур, опередив Сулиму, подбежал к челну и изо всех сил потащил его по
косе между бревнами и прочими обломками, громоздившимися на берегу.
Широкий и бурный Дунай шумел в предвечернем сумраке, на песчаную косу,
пенясь, набегали волны.
- Так что же, сразу и отправимся? - спросил, придерживая челн, Вовгур.
- Значит, одного отпустим казака, - сказал Хмелевский, по-своему
понявший джуру.
Вовгур улыбнулся в юношеские усы, выводя челн с косы на воду.
Хмелевский заметил эту улыбку. Даже безошибочно разгадал бесхитростное
намерение юноши. Возражать, задержать? Измена ли это или так и должен
поступать казак?
- Стоит ли пану Вовгуру так беспокоиться о челне? Ведь плывет в нем
казак. Сам пусть и возится с ним.
- Честно признаюсь вам, пан ротмистр, что еще на совете решил я
переправиться через Дунай вместе с Иваном Сулимой. Ведь там свои люди, пан
Хмелевский! Может, среди них найду свое место... Как-то не прижился я у
пана полковника. Тут не та, не наша народная война. Всегда тянешься к
тому, что тебе ближе, что тебе по духу!
Развел руками, мечтательно окинул взглядом широкую реку. А она
неудержимо несла свои воды, выбрасывая на берег обломки, оставшиеся после
бегства турецких войск. Река, как полноправная хозяйка, проходила по этим
далеким от родного края землям. Не она ли своей независимостью и силой
воодушевляла казака? Право же, этому казаку не усидеть долго на одном
месте. Уйдя из Чигирина к Сагайдачному, он до сих пор все еще ищет
чего-то. А найдет ли у Кривоноса?
- Драться не будем, да и нечего нам ссориться с вами. Такова уж у меня
непоседливая натура. Буду искать, - может быть, все же найду то, к чему
стремится моя душа!
- Найдешь ли? Казаков немало и у пана Стройновского. Думаю, и там не
найдет неугомонный казак Вовгур того, что ищет! Все мы, молодой казаче,
здесь, за Дунаем, словно в тяжких наймах оказались. А в наймах как в
наймах... Так это ты бежишь от обязанностей джуры или... очевидно, и от
себя самого. Бегство на глазах у ротмистра! Странно, - смущенно пожал
плечами Хмелевский. Посмотрел на лесистый берег реки. Казалось, что и сам
он борется с искушением сесть в челн и уплыть.
А между тем, сказав "странно", он словно попрощался: тут же повернулся
от реки и направился к лесу. Подойдя к кустам ежевики, еще раз оглянулся и
немного постоял.
В челне было только одно весло. Сулима оттолкнул от берега челн и,
вскочив в него, сильно раскачал. Вовгур, упершись веслом в дно реки,
придержал челн, обождал, пока Сулима усядется. Он так и не отдал Сулиме
весло, напряженно гребя наискось от берега. Сулима, стоя в челне,
обернулся и помахал рукой Хмелевскому. То ли прощался с ним, то ли...
будучи теперь недосягаемым, дразнил его, радуясь своему благополучному
возвращению. Издали ротмистр не мог видеть глаз Сулимы, в которых
светились теплота и искренность. Хмелевский в тот же миг повернулся и
ушел, углубляясь в чащу прибрежного леса.
- Человечный шляхтич, - произнес Вовгур, налегая на весло.
- Знаем мы этого молодого Хмелевского еще по рассказам Богдана. Учились
вместе, друзьями были в коллегии, - произнес Сулима.
- Богдан, Богдан... Столько я наслышался о нем. А какой он, этот
бурсак, не знаю. Мать его с горя чуть было руки на себя не наложила...
- Да... Свой дом, хозяйство оставила, а сама уехала в Белоруссию.
Неожиданные воспоминания навеяли на обоих грусть. Вовгур греб изо всех
сил, возможно и забыв о том, что он не на Днепре, а в чужой, далекой
стороне. Сулима же сосредоточенно думал о встрече и разговорах с
лисовчиками. На противоположном берегу его уже ждали родные казаки.
- Что-то ты, браток, долго гостевал у королевских лисовчиков! Чем тебя
там угощали: кольями или розгами на европейский манер?
- О нет, панове братья, не угадали. К самому полковнику Стройновскому
попал, а своих казаков только издали видел. Доброго здоровья, братья
запорожцы, рад видеть вас! А где же это наш старшой? - крикнул Сулима
казакам, вышедшим из лесу навстречу своему посланцу за счастьем.
- Максим под кедром в лесу. Только к обеду расправились мы с остатками
голомозых...
Сосредоточенные здесь после многодневных боев с турецкими войсками
казацкие сотни Перебейноса оказались в затруднительном положении.
Капитуляция Бетлена перед Веной будто бы завершала освободительный "бунт"
графа, но и обрекла на безделье охочекомонные его войска, состоящие из
украинских казаков, польских жолнеров-лисовчиков, итальянских волонтеров и
других воинов. Это поставило перед ними сложные, почти неразрешимые
задачи. Особенно трудно приходилось казакам. Что делать дальше, где
применить свои военные способности или даже отдать жизнь, если на Украине
шляхта обрекла их на гибель? Все они несправедливо осуждены королевским
судом на позорное изгнание и на смерть. Куда теперь податься им, к кому
присоединиться? Ведь ни в Чехии, ни в Венгрии они не получат свободных
поселений. А вернуться на родину - увы, несбыточные мечты!..
- Несбыточные мечты!.. До тех пор, пока сам народ Украины не станет
хозяином своей земли, мы только во сне будем видеть ее, - сказал Максим
Перебейнос, как бы вслух обобщая свои мысли.
- Может быть, Сулиме удалось договориться о нашем присоединении к
отрядам лисовчиков? Ведь мы тоже называемся здесь лисовчиками. Потому что
это мудреное греческое название - элеары - чуждо казакам. Правда, скрывает
немного, кто мы. Не для казака оно, не для запорожца, - включился в
разговор со старшим Иван Ганджа.
- Название лисовчики тоже не для нас, дружище Ганджа, - вставил свое
слово и Базилий Юркевич. - Вот так могут принять нас и паны Стройновские.
А потом, как Бородавку, на королевской веревке повесят. Переменить бы нам
имя, гайдуками, что ли, назваться. Или уйти в горные ущелья да и
поселиться там.
- А может, с итальянскими волонтерами двинуться в Италию!.. Передавали,
что они тоже собираются отправиться домой... Эх, жизнь, жизнь! Отправиться
домой, а их дома, как и наши, испанские захватчики между своими графами
делят, - с печалью в голосе сказал кто-то из казаков.
Но джура, стоявший в дозоре на берегу, положил конец этим разговорам.
Он наконец увидел, как с противоположного австрийского берега Дуная
отчалил челн с живым Иваном Сулимой.
- Только почему-то он не один плывет, а в сопровождении вооруженного
лисовчика. Был и третий с ними. Но, по-видимому, тот передумал плыть.
Перебейнос хотя и встал с замшелого камня, но не пошел на берег Дуная.
Необычно для такой поры дня потянулся, отвернувшись, да так, что кости
затрещали. "Дай мне совет, мама..." - чуть слышно затянул песню, как
всегда, когда волновался в трудные минуты. Черные, лихо закрученные кверху
усы слегка шевелились, и чуть приоткрывались скованные печалью уста.
Негромкая песня, навеянная тоской, порой и совсем затихала. Мужественное,
изуродованное оспой лицо его, непроницаемое даже для друзей, словно
застыло в тяжелом раздумье. Заунывное пение - это вроде подбирания ключа к
воротам, за которыми прячется его капризная судьба...
Думал ли Максим и о себе в эти тяжелые для его войск дни? Ведь он
хорошо знал, что шляхетская Польша не отменит своего приговора и снесет
ему голову. Сулима, да и многие другие казаки еще могут надеяться на
милость короля. Но для него, Максима Кривоноса, атамана, никто не вымолит
этой милости у кровных врагов. Да, Кривонос думал и о себе, напевая
любимую песню, будто советуясь со своей матерью...
Так и стоял Максим в лесу, окруженный утомленными последним боем
казаками, лежавшими под деревьями в ожидании возвращения Ивана Сулимы.
Иван, похудевший, измученный, но с задорным блеском в глазах, вдруг
оторвался от сопровождавших его казаков и бегом бросился к своему боевому
атаману и другу.
- Брат, дружище! - воскликнул, бросаясь в крепкие объятия рослого
атамана.
- Наконец-то! С ума сойти можно, пока дождешься тебя, бесшабашного.
Двоих замучили, проклятые, а он... - бормотал Перебейнос, по-братски
прощая настойчивость побратима, радуясь его возвращению живым и здоровым.
После того, как первых двоих парламентеров казнили, отчаянный Сулима все
же рискнул отправиться к лисовчикам Стройновского для переговоров.
- Ну о чем договорился, рассказывай. Измаялся, дожидаясь тебя. Наверно,
там радуются, что Бетлен продался цесарю, прельстившись троном венгерского
королевства, обещанным ему в Австрии.
- Есть о чем рассказать, панове казаки. Да и у лисовчиков дело швах.
Цесарь собирается их тоже прибрать к своим рукам... Да вот пускай лучше
наш побратим Юрко Вовгур расскажет вам о том, что творится на том берегу.
Ротмистр Хмелевский, которого и у нас в Чигирине знают, наверно, уже
раскаивается в том, что пошел с полковником Стройновским. Казацкие полки
да... и некоторые польские встревожились и гудят, как пчелы в улье перед
вылетом роя. А тебя, брат Максим, ненавидит, да еще как ненавидит польская
шляхта.
- Не за что им любить нашего брата. Тебя, Иван, тоже миловать не
будут... Да я не отговариваю. Идите, братья, объединяйтесь. Поклонитесь
нашей матери Украине!.. До каких пор вам томиться на чужбине? Только
глядите в оба! Берегите свои головы, чтобы не отрубили их вам ненасытные
королевские палачи.
- А ты, Максим, все-таки решил? - с тревогой спросил Сулима.
- Сама судьба решает за нас. Куда нам деваться теперь с таким отрядом в
сотни душ? Гайдуки? - махнул рукой. - Только название. Верно кто-то
предложил - уйти вместе с итальянскими волонтерами, забыв свои имена,
данные родителями. Куда идти вот таким осужденным на смерть, как я, как
Базилий, да и многие другие... Но остальным советую пристать хотя бы и к
таким полякам, как Хмелевский. И вместе с польскими региментами
возвратиться на родину. Я согласен даже в отряде черного Люцифера пойти,
только бы на Днепр!.. Может, и под чужим именем, только бы домой, на
родную землю! Да отыщут меня и там проклятые шляхетские борзые. А польские
простые люди такие же братья хлебопашцы, как и мы. В труде мы роднились с
ними, а беда соединила паши судьбы.
- Так ты... все же решил?
- Разве я один? - тяжело вздохнул Максим Кривонос. - Ну, рассказывай,
брат Юрко, или как тебя там окрестили проклятые - Вовгуром и Вовкулакой...
Целых двое суток держали нашего Сулиму. Рассказывайте, братья, что там у
наших польских друзей и шляхты...
Порой в жизни, полной тревог и смертельной опасности, беглецу
приходится выбирать: позор или... спасение! Трусливо прятать, словно
страус, голову под крыло, лишь бы спасти свою шкуру, забывая о друге.
Пусть гибнет Назрулла - он ведь турок! Басурман!..
Простая философия слизняка. Не растоптали тебя сапогом - счастье... Но
нет! Богдан вздрогнул. Он не такой! Говорила когда-то мать, лаская:
"Гордый ты у меня, сынок, как и твоя мать. Таким будь даже... даже
перед лицом смерти - гордым правдой святой..."
- Отец Даниель, мой старший брат в этой чужой мне стране. Не пойду я
сегодня в свою потайную пещеру. Стоит ли и вам так переживать из-за
меня... Может, не следует ждать удобного случая, как советует преподобный
батюшка. Такого случая может и не быть, страной правят турки, а не
болгары.
- Правду молвишь, братец. Когда-то и я так рассуждал. Будучи молодым,
пристал к восставшим... Ничего определенного отец настоятель посоветовать
тебе не может. "Страной правят турки..." - задумчиво повторил слова
Богдана. - Да и сейчас тревожное военное время. Янычары осатанели, прости,
боже праведный. Ходят слухи, что они проигрывают войну с вашим польским
королем, на султана ропщут. Трудно теперь улизнуть от них, если даже и
удалось бы выбраться из города. Всюду их посты расставлены...
- Не об этом я думаю, отец Даниель. Меня беспокоят несчастные узники -
мальчуган и турок. Ведь они мои побратимы!
- Турок побратим?! Может, я ослышался? Невозможно! Ведь он язычник,
молится Магомету!
Глаза у старика еще больше округлились. Он старался понять Богдана или,
может, думал о чем-то своем. Он впервые в жизни слышал, чтобы христианин
называл турка своим побратимом. А какие кровавые стычки бывают между ними!
Похоже, что от счастья парень рехнулся, вырвавшись из турецкой неволи.
Турок ему побратим...
- Нет ничего удивительного, почтенный отче. Разные бывают люди. Среди
турок есть бедные, есть и шляхтичи, работорговцы и палачи. Власть имущие
окружили себя янычарами, угнетают и свой и соседние народы. Да это не
вечно, как и короста на теле человека, отец Даниель: согреют люди воды, не
пожалеют гречневой золы и до костей смоют грязь с кожи... Я не уйду из
Пловдива до тех пор, пока не освобожу Назруллу и младшего Парчевича. Ведь
их казнят. Турка, кажется, ждет мученическая смерть на крючке в черной
башне. О, я знаю, что это такое!
- Как спасешь их, братец! Турки...
- Без вас, без помощи людей, разумеется, тяжело спасти.
- Помощь людей. Были когда-то люди, гайдуки... - со вздохом сказал
старик.
Отец Даниель так бы и ушел от Богдана, оставив его наедине со своими
страшными намерениями. Хотя бы слово сказал, возразил. Богдан быстро
вскочил с рогозовой подстилки, на которой лежал. Придержал старика за
рукав.
- Хотел бы повидаться с вашим отцом диаконом. Да, пожалуй, и Парчевича
попросите зайти ко мне, хочу посоветоваться с ним. Ведь сын его в
опасности...
Диакон не пришел в заросший деревьями и дерезой двор церковного
сторожа. Понятно, что борьба болгарских церковников с турецким
порабощением не заходила так далеко, как предполагал несчастный беглец. А
у Парчевича были свои счеты с турками. Неизвестно, за что притесняют
угнетатели, губят его единственного сына. Совсем еще мальчика!
Вечером к Богдану наведался Парчевич. Он обрадовался, когда заговорили
о спасении его горемычного сына.
- Беглер-бек, к нашему несчастью, молчит. А пловдивские каратели обоим
угрожают смертью. Они даже слушать не хотят отца Никона, здешнего молодого
диакона, решившего защитить моего сына и вашего Назруллу.
- Принесут ли вам что-нибудь утешительные благие намерения настоятеля
церкви? Нравы у янычар людоедские. А время бежит, зря тратим его, надеясь
на проявление человеколюбия со стороны кровавых поработителей. Гайдуков бы
поднять против них! Гайдуков, усыпленных янычарским террором и
беззаконием.
- Да, это правда. Горькая для нас, болгар, но правда. Смирились и
погасили огонь свободолюбия... Отец Атанасий послал меня к вам, чтобы
посоветовать спрятаться, как уже говорил старик Даниель. А он хорошо знает
натуру янычар, на собственной шкуре испытал ее еще в молодости.
Последние слова Парчевича заинтересовали Богдана. Он взял старого
рыбака под руку и повел к сараю, стоявшему в глубине двора. В юношеской
голове созревал опасный, дерзкий план, которым он тут же поделился с
Парчевичем:
- Ночью надо проникнуть в эту проклятую всеми богами и адом темницу!
Если даже для этого придется пролить кровь. Ведь там ждет своей смерти и
ваш малолетний сын Петр!
- Гайдуков бы для этого дела!.. Перевелись они, что ли, или притаились?
Что я могу сделать один со своим горем да с голыми руками? А там
вооруженные янычары... Да и где эта темница, до сих пор не знаем. А где
спрячем несчастных, когда освободим их? - расправляя плечи, сказал рыбак
таким тоном, словно он уже стал гайдуком и идет освобождать заключенных.
Парчевич и Богдан задумались. Действительно: куда бежать им после
освобождения? Пловдив по-прежнему остается чужим городом, который
переполнен турецкими аскерами. Кроме настоятеля церкви да сторожей, не на
кого положиться. Бегство обреченных всполошит все это осиное гнездо. Если
бы им помогли гайдуки - тогда сразу в лес, в горы! Но леса, опоясывающие
город, тоже окружены янычарами и полицейскими...
- Куда бежать?.. Да уж потом, как смертники, вместе будем искать путей
для бегства. В горы, в лес, а потребуется - и тут будем драться до
последнего вздоха! Когда грозит смерть на виселице или в змеиной яме -
раздумывать не приходится! Только бы освободить!.. А потом... Может,
попытаться уговорить кого-нибудь из часовых, подкупить их. Лучше всего -
посоветоваться с самими болгарами. Они знают свой город и не менее нас
ненавидят турецких захватчиков.
- Таких тут большинство, вся Болгария! Старые тырновчане тайком
молодежь готовят! Сам сторож Даниель... - начал было Парчевич и умолк.
- Уговорить бы одного-двух помочь нам... Приведите ко мне надежных
людей. Сам буду взывать к их душам, хоть и чужеземец я тут. Как тяжело,
когда не знаешь города. Отсиживаешься тут, в сарае, озираясь вокруг, а там
погибают молодые, чудесные люди... Приведите ко мне болгар, сам поговорю с
ними. А святым отцам, может, и не следует раскрывать нашей тайны. Лучше
без них.
- Да что вы, братец. Батюшки... Сам сторож Даниель...
- Грехи наши перед богом они действительно бескорыстно замолят, -
прервал его Богдан. - А тут ведь турки, людоловы! Что сказать о старике
Даниеле? Не ослепила ли вера его ненависти к врагам? Можно рассчитывать
только на тружеников, которые, как гайдуки, с молоком матери всосали в
себя эту ненависть. Только на них. Пускай священники совершают
богослужение. А отца Никона надо уговорить помочь нам.
Парчевич одобрил предложение Богдана. Только порой пожимал плечами,
настороженно озирался. Он во всем соглашался с храбрым казаком.
- Что же мне сказать болгарам?
- Уговорите их прийти ко мне. Посоветуйте встретиться с украинским
казаком, бежавшим из турецкой неволи. Хочу познакомиться с жителями
Пловдива, как вот с вами, отец. Может быть, я навсегда останусь у них,
стану настоящим филиппопольцем... - горько засмеялся Богдан.
Парчевичу не по себе стало от такого смеха. Но Богдан заронил надежду.
Старика бросило в пот. Посмотрел на вечерний горизонт. А из-за сарая,
точно из ночной темноты, снова вышел сторож Даниель. Будто бы только его и
не хватало, чтобы окончательно решить этот сложный вопрос.
- Опасности подвергаете себя, братцы, - произнес, поглядывая на небо. -
Правда, уже стемнело, слава всевышнему. Но отец Атанасий настойчиво
советует брату Богдану в эту ночь укрыться в новом месте.
- Где именно, отче Даниель? Лучшего укрытия, чем совиная пещера возле
церкви архистратига, не найти. Туда и пойду. Не так ли, братья? -
загадочно спросил Богдан.
- Должно быть, так, - пожал плечами Парчевич, по-заговорщицки посмотрев
на сторожа. - Так я пошел!
Богдан не мог разглядеть в темноте выражения глаз старого Парчевича.
Только его голос, дыхание, слова: "Так я пошел!" - о многом сказали не
только Богдану, но и сторожу. Заговор уже начался! Даже сторож улыбнулся
про себя и, словно ему подменили ноги, бодро, совсем не по-стариковски,
последовал за Парчевичем.
В тревожном ожидании, в разговорах с озабоченным сторожем церкви прошел
еще день...
Надвигалась полночь, угасали последние звуки уходившего дня. Город
притих, даже собаки точно онемели, не лаяли. Лишь на реке Марице
трудились, перекликаясь, плотовщики, выводя плот на быстрину, чтобы обойти
забитый купеческий причал.
Вдруг на северной окраине Пловдива, на тырновской дороге, послышался
топот галопом скачущего коня. Все ближе и ближе топот копыт, свист
нагайки.
На улицу стремительно выскочил встревоженный всадник. Конь по привычке
повернул к воротам первого двора. Но янычар стеганул его нагайкой, и он
бешено поскакал по улице. Пронесся по мосту и, наконец, оказался возле
высокого дубового забора караван-сарая.
Властелин города и живших в нем людей, командир янычарской сотни и
пловдивского гарнизона, как всегда, с вечера производил с аскерами отбор
заключенных, осужденных на казнь. Баша караван-сарая только что привычно
доложил своему начальнику, как это делал каждый вечер. Потом зевнул. Время
было позднее. Ежедневные хлопоты с заключенными, охрана их и отбор на
казнь не надоедали только неумолимому баше янычарского отряда гарнизона.
Послать человека на казнь, видеть его испуг после объявления приговора -
доставляло баше величайшее удовлетворение, было смыслом жизни. А это
отнимало время. Именно поэтому баша всегда допоздна задерживался в
караван-сарае.
Наконец вышли во двор, где каждую ночь прощались почти на сутки.
Трещали пылающие смоляные факелы, во все стороны разбрасывая пучки
кровавого света. Почувствовал усталость и всегда неутомимый командир
янычар.
- А о нерадостных вестях с Днестра лучше промолчать. Наш молодой
султан, ниспошли ему аллах свои милости, несет большие потери. Первый
султан могущественного мусульманского государства потерпел позорное
поражение... Королю неверных поляков в этот раз удалось присоединить к
своим войскам страшных запорожских казаков! - с тревогой в голосе сказал
командир янычар.
- Эти казаки - презренный сброд неверных! Давно надо было уничтожить их
всех до единого. Такая страна, реки, пастбища, плавни!.. Правоверные не
смогут жить спокойно до тех пор, покуда на севере, на Днепре, живут
шайтаны казаки... О, не гонец ли от дозорных?..
Комендант караван-сарая подтолкнул дежурного янычара, чтобы тот пошел
встретить галопом скачущего всадника. Смоляной факел трещал и вспыхивал,
облизывая темноту окровавленными языками. Он осветил точно с неба
свалившегося, загнанного коня, с которого спрыгнул, споткнувшись,
прискакавший без седла встревоженный всадник. Пошатываясь как пьяный, он
бросился к баше караван-сарая.
- Вай, беда, эфенди комендант-баша! - с болгарским акцентом воскликнул
всадник, бросив" поводья янычару.
- Что случилось, сумасшедший? Кто ты? - почти одновременно спросили его
комендант и командир янычар.
- Там они!.. - захлебывался прибывший от волнения или от непривычной
бешеной скачки.
- Шайтан тебе в глотку, чего стонешь! Говори, что случилось, кто "они"?
И командир янычар замахнулся плетью.
- По тырновской дороге идут гайдуки... То ли сербы, то ли болгары...
Сам шайтан не разберет...
- Куда движутся и кто они? - допрашивал янычар.
Всадник только теперь сообразил, что рядом с комендантом тюрьмы стоит и
командир янычар. Быстро повернулся к нему, почтительно приложил руки к
груди, поклонился, старательно копируя турок. Болгары тоже научились
почитать турецких властителей...
- Гайдуки, да ниспошлет аллах на их головы гром! Гайдуки снова
объединились. Очевидно, движутся на Пловдив из Тырнова!
Несчастный говорил таким испуганным, неестественным голосом, что
комендант караван-сарая, да и командир янычар будто бы сами увидели это
нападение гайдуков... Они хорошо знают, что Тырнов - постоянный очаг
восстаний против правоверных. Снова нападение гайдуков, и снова из
Тырнова! Как распространена эта зараза к бунтарству у неверных!
- Сколько их? - воскликнул баша янычар.
- Я увидел их из леса, баша эфенди. Сот четыре-пять наберется. Все
вооружены саблями, многие с венскими пистолями. Крадутся по опушке леса,
скрываясь за кустами, чтобы, очевидно, напасть внезапно и отобрать оружие.
По-видимому, за ночь успеют и к сербской границе добраться, запасшись в
Пловдиве оружием и едой...
Под скалистой горой в совином ущелье у Богдана собралось шестнадцать
человек. Болгары, греки и даже двое турок.
- Назруллу спасем! - полушутя-полусерьезно говорили турки.
У контрабандистов они раздобыли четыре немецких ружья, порох и пули.
- Неподходящее это оружие. Выстрелить из какой-нибудь пещеры для страху
пригодилось бы. А в нашей сегодняшней феерии святое дело сабелька! -
говорил пожилой пловдивский грек, протирая тряпкой ружье, которое он
прятал за иконами.
- А ты, братец, не особенно хвали саблю. По-нашему, по-болгарски, в
таком деле надежнее всего петля. Вот это, братцы, святое дело!
Кто-то тихонько засмеялся. Было слышно, как у него застучали от
волнения зубы. В темноте Богдан не видел их лиц. А в их словах - больше
шуток, чем гнева и ненависти к угнетателям. Но никто из них не предлагает
отказаться от намерения спасти обреченных.
Со скалы спустился сторож Даниель. Он торопился, крадучись, точно тень,
вдоль ущелья. Приближалась полночь, решающая пора для такой дерзкой
операции.
- А что я говорил, братья: отец Атанасий все-таки благословил... -
шепотом сказал он собравшимся. - Брата нашего Парчевича вначале не
отпускал, но человеколюбие победило. Сын у старика страдает где-то у
янычар. Только нам, сторожам, велел непременно быть на утреннем
богослужении. Могут нагрянуть, проклятые, и в храм.
- Так, может, нам подойти поближе к караван-сараю, - не то посоветовал,
не то спросил кто-то из темной совиной пещеры.
- Только после сигнала! - решительно возразил Богдан.
Он стоял в стороне, отойдя несколько шагов от пещеры. Его стройная
фигура вырисовывалась на фоне темной ночи и церкви архистратига Михаила.
Еще вечером патриоты принесли ему на выбор три сабли - кривую турецкую,
длинную венгерскую и типичную для европейских войск, удобную карабелю.
Богдан выбрал венгерскую.
- Надежное оружие!
Теперь он стоял, слегка опираясь на саблю, точно испытывал крепость
стали. Она слегка сгибалась и пружинисто выпрямлялась, вызывая у воина
усыпленное неволей чувство радости.
В полночь на скале, словно дух, появился еще один человек. Он должен
был подать сигнал для выступления.
- Братья! - обратился Богдан к товарищам. - Сейчас мы выступаем. Без
единого слова, даже шепота будем двигаться к комендатуре. А там...
действовать, как сложатся обстоятельства. Турок Ражба и болгарин Борис со
мной. Не бойтесь пролить кровь, но и не создавайте из нее моря, в котором
можно и самим утонуть.
- Душа меру знает!.. - успокоил кто-то.
- Вот так, братцы, и наши казаки говорят... Прежде всего надо разыскать
Парчевича. Его могли погубить.
Подошел к ним и человек, находившийся в дозоре. Он тяжело дышал то ли
от быстрой ходьбы, то ли от охватившей его тревоги. Вероятнее всего - от
тревоги.
- Парчевич уже прибыл в комендатуру! Сейчас янычары построились,
собираются уходить, охрана тоже с ними... И оба начальника там.
- Пошли и мы! Веди нас, Йолдаш Ражба, самым кратчайшим путем...
Помните, братья: действовать решительно, молниеносно, потому что времени у
нас с гулькин нос! После операции - все по домам! Чтобы, испарившись, как
роса от солнца, укрылись в надежных местах, - наставлял Богдан.
Когда смельчаки пробирались через последний двор перед площадью
караван-сарая, промчались последние конные янычары. Они следовали в хвосте
отряда. Баша янычар проскакал на коне, обгоняя своих верных воинов.
Путь к тюрьме был открыт. Суматоха возле здания коменданта отвлекла
часовых. Они даже не обратили внимания на вооруженных людей, быстро
пересекавших площадь. Очевидно, отстали от ускакавших по тревоге янычар.
Прибывшие действовали решительно. Богдан лишь на мгновение задержался
возле канцелярии караван-баши. Его тут же обогнали двое храбрецов.
Бросились к крыльцу... Двери оказались открытыми. Комендант-баша,
услышав крик, вбежал в канцелярию. И в этот момент его пронзило копье
повстанца.
На скамье в углу сидел связанный Парчевич. Значит, не совсем поверили
болгарину осторожные завоеватели.
- Развяжите, братья, и... к воротам! - крикнул старик.
Как только Парчевич освободился от волосяной веревки, он тотчас
бросился из помещения. Там сидит взаперти его сын. Только ради него одного
решился старый рыбак на такой отчаянный шаг!
А другие так же молниеносно расправлялись с часовыми во дворе. Четверо
из них уже лежали, зарубленные саблями. Нескольких обезоруженных прижали к
стенке во дворе караван-сарая.
Богдан тоже дал волю рукам. Слишком горькими были для него два года
неволи у турок. С разгона выбил оружие из рук ошеломленного нападением
часового и пронзил его своим венгерским клинком. Часовой упал возле ворот.
А здоровый Ражба схватил за руку второго охранника и бросил его на землю.
- Будешь молчать, шайтан, оставим в живых! - пригрозил Ражба,
наваливаясь на обезоруженного.
- Ключи от ворот?! - бросился Богдан к нему.
- Агачджи сюрме, бай! [Засов деревянный! (турецк.)] - кричал тот,
поторапливаемый тумаками повстанцев.
Не верилось: как это - деревянный засов, без замка?.. Но слишком
желанна была эта минута - раскрыть ворота перед заключенными! Богдан
побежал от лежавшего на земле турка к воротам. На ощупь водил руками по
воротам, ища деревянный засов.
А за воротами уже раздавались радостные возгласы:
- Воля! Эй, смертники караван-сарая! Воля! Воля!..
Пошатнулись двустворчатые ворота. Богдан изо всех сил дернул дубовый
засов, выскользнувший из кованых петель. Отворились ворота, подталкиваемые
изнутри. Богдан чуть было не упал на землю, закричав:
- Назрулла! Назрулла, кардеш-ака!.. [родной брат (турецк.)]
Два человека подхватили Богдана. Назрулла обнял своего спасителя и,
задыхаясь, бормотал:
- Не первый раз ты спасаешь меня от смерти, как дост-ака [друг родной
(турецк.)]. Видимо, только смерть и разлучит нас с тобой!..
Из ворот выбежали узники. Они не спрашивали, кто спас, не обращали
внимания на возгласы друзей Богдана. Почувствовав свободу, они вздохнули
полной грудью и скрылись в темноте ночи. Им уже не нужны были ни Богдан,
ни их освободители, ни друзья по несчастью, с которыми они находились в
неволе.
- Бегите, братья, спасайтесь! Янычары сейчас выехали за город. Скоро
возвратятся назад! Спасайтесь!.. - воскликнул старик Парчевич.
На конях комендантской охраны промчались через город отец и сын
Парчевичи, Богдан и Назрулла. Скакавший впереди Назрулла сказал:
- На запад, за Дунай!.. - и понесся, будучи уверенным в том, что его
товарищи не отстанут от него.
Становилось прохладнее, ярче замерцали в предрассветной мгле звезды.
Золотой полосой был прочерчен горизонт на востоке, когда беглецы наконец
выбрались из города и понеслись на запад, по извилистым межгорным
тропинкам. Им некогда было прислушиваться к тому, что творилось позади
них, да и посоветоваться друг с другом тоже. Надо бежать что есть мочи!
- На запад, за Дунай! - время от времени, точно заколдованный,
восклицал Назрулла.
В горах, на просторной дороге, Богдан догнал Назруллу и поравнялся с
ним. Это несколько охладило и Назруллу. Теперь они вместе придержали
коней, чтобы подождать Парчевичей.
- Куда мы едем, йолдаш-ака? Нам надо побыстрее добраться до ближайшей
границы, чтобы вырвать свои души из этого проклятого пекла неволи, позора,
смерти... - словно стонал Богдан, обращаясь к Назрулле.
- Туда и едем, мои милый брат! Обойдя Софию, болгарскую столицу, мы
скорее попадем в Сербию. Там поспокойнее, меньше этих собак-янычар... А
потом... Чехия, где живут ваши единоверцы.
- Далеко?
Назрулла вздохнул вместо ответа. Богдан и сам понимал, что до родных
мест еще слишком далеко.
- При такой езде, как в эту ночь, мы за двое-трое суток были бы на
воле, милый брат.
Позади, за горами, занимался рассвет. Рассеивался мрак. Становились
влажными от росы одежда и поводья. Изнуренные стремительным бегом кони
пошли шагом.
Богдан первым соскочил с коня, с трудом передвигая онемевшие от езды
ноги. Остановились и остальные лошади. Точно мешки, съехали с коней
Назрулла и младший Парчевич, которому прежде не приходилось так долго
ездить верхом. Только старший Парчевич, которому второй раз за эти сутки
довелось скакать верхом, держался на ногах, как настоящий кавалерист.
Горы сменялись холмами, покрытыми густым лесом, шелестевшим листвой от
дуновения утреннего ветерка. Дорога извивалась вдоль горной речушки,
которая тоже устремлялась, как и беглецы, на запад.
- Коней завести в чащу! Хотя бы дня два-три не напали на наш след,
проклятые. Нам надо замести следы... - как бы советуясь, сказал старший
Парчевич, поворачивая за Богданом в лес. Голодные животные тянулись к
траве. А их подгоняли все дальше и дальше, в глубь леса, где сама природа
создала для них укрытие.
Не дорог, а безлюдных мест искали беглецы. Слева обошли большой
болгарский город Софию, где находилась резиденция турецкого беглер-бека.
Держа путь на север, двигались подальше от наезженных дорог, а то и вброд
переправляясь через реки и горные потоки. Когда встречались с людьми,
разговаривали с ними по-турецки. Питались тем, что давала им богатая
природа Болгарии: ягодами, фруктами. Только миновав Ниш на сербской земле,
стали признаваться местным жителям в том, что они беглецы. Это было
небезопасно, - хотя сербы и питали глубокую ненависть к турецким
поработителям. Своим упорным сопротивлением они принудили турок уважать
себя. Даже сербским языком пользовались турецкие правители для
международных сношений.
Свободолюбивые и добросердечные сербы с распростертыми объятиями
принимали беглецов из турецкой неволи, видя в них людей, совершающих
подвиг!
Беглецы подходили к Дунаю, совсем обессиленные многонедельными
странствованиями по лесному бездорожью и недоеданием. А тут еще стали
рыскать, охотясь за богатым ясырем, турецкие отряды, помогавшие своим
придунайским данникам воевать с австрийским цесарем.
Скорее бы переправиться на противоположный берег Дуная!
Сербы рассказывали им о жестокой войне, которую ведут между собой
христиане.
- Турки помогают православному люду Правобережья, да и католикам
воевать против таких же католиков. А по ту сторону Дуная и католики
раскололись на два лагеря. Брат на брата пошел. Протестанты, паписты...
Турки только греют на этом руки. Сотни, тысячи детей и девушек берут они в
плен и у противников и у союзников... - рассказывали придунайские сербы.
Однажды ночью сербы привели беглецов к берегу Дуная. К извечной
границе, разделявшей враждующие страны, границе наций и веры. Они же
подговорили одного рыбака, чтобы тот на челне, надежно спрятанном в
прибрежных камышах, перевез их на противоположный берег реки. Дунай! За
ним взлелеянная в мечтах беглецов воля!..
- Отдельные отряды наиболее отчаянных турок иногда прорываются за
ясыром и за Дунай. Случается, что и на польских казаков наталкиваются на
той стороне... - говорил пожилой рыбак. - Где-то за Суботицей и на нашем
берегу Дуная уже хозяйничают австрийские цесарские полки. Но против них -
тьма-тьмущая турок. Беглецам сподручнее переправляться через Дунай тут.
Ходят слухи, что полки польских казаков проходят поблизости. Как огня
боятся их турки!
- Казаки, с Днепра? - с волнением спросил Богдан, услышав эту весть.
- Видимо, запорожцы, коль казаки. Да разных слухов тут столько, что
люди уже перестали верить им. Про казаков тех болтают, что они воюют и за
венгерского Бетлена, и за австрийского цесаря. Дерутся ли они между собой,
сам черт их не поймет. Только турки стороной обходят и королевских и
бетленовских казаков, хотя вместе с ними воюют на стороне Бетлена.
- Спасите меня, братья сербы! Снова попасть в руки к янычарам мне не
страшно, но это - смерть. Я должен еще столько перебить их, пока сам
погибну! Народ свой погубили, на вечный позор обрекли имя "турок",
проклятые. Лучше умереть, чем попасть им в лапы!..
И не мог сдержать себя, хотел выбежать из надежного укрытия и броситься
к Дунаю.
- Куда ты, казаче? Всему свое время. Ведь это же турки, сам говоришь!
Погоди, скоро сынок мой вернется из разведки.
А он не заставил себя долго ждать.
- В Пожареваце турки! На той стороне Дуная еще вчера прошли через
Канижу польские казаки-лисовчики. То-то турки и бегут от них. Переправы
через Дунай будут стеречь до самого Мохача. А за ясырем на тот берег
посылают отдельные отряды.
Неожиданно для беглецов переправа через Дунай усложнялась. Богдан
совсем приуныл. Неужели все надо начинать сначала? Казаки уже совсем
рядом, а ему все еще угрожает встреча с турками.
- Будут стеречь переправы через Дунай? Но пока что их тут нет. Может,
еще успеем, братья сербы... - упрашивал Богдан.
И снова к сербам обратился Назрулла:
- Умная и единственно правильная в наших условиях идея! Челн, говорите,
утлый, только по одному можно переправлять. Вот и начнем с брата Хмеля.
Может, и мальца третьим взяли бы?
- Только одного! - И, уже стоя в челне, крикнул своему сыну: - Следи за
дорогой из Костолаца на Смередово. В случае чего, зажигай костер и беги в
укрытие под скалой...
Уже у берега волна стала раскачивать утлую посудину. На середину Дуная
выбрались, гребя изо всех сил против бурного течения. Вдруг Богдан с
ужасом прошептал:
- Костер загорелся!..
Рыбак вмиг развернулся и направил челн прямо к берегу, а не наискосок.
Старался не касаться веслом борта. А в челн били волны, течение несло его
прямо в пасть ночи и водной стихии. Куда прибьет, если и не перевернется
челн, в чьи руки попадет беглец?
Но не только это тревожило Богдана. Что случилось с товарищами,
оставленными на том берегу? Не лучше ли было подождать еще, как советовал
рыбак? Вместе легче искать путей для бегства...
И не отрывал глаз от чернеющего на фоне звездной ночи леса.
Противоположный берег Дуная теперь будто слился с небом. Только блеском
отображенных в воде звезд, таких спокойных на омертвевшем небе, выдавал
себя Дунай, воспетый в песнях как "тихий".
Снова вспыхнул огонек на противоположном берегу. Вслед за огоньком эхом
прокатился выстрел.
- Это друзья стреляют, - дрогнувшим голосом сказал Богдан рыбаку. Ведь
этот выстрел для Назруллы мог быть последним.
- Для нас это хорошо. Очевидно, находчивый турок хочет выстрелом
отвлечь внимание солдат от Дуная.
Челн с разгона врезался в берег.
Богдан сидел на крутом берегу Дуная с заряженным ружьем, прислушиваясь,
присматриваясь к темному противоположному берегу. Там остались его
друзья-спасители! Зачем они стреляли? Защищались или подавали сигнал?
Может, это был Прощальный салют его свободолюбивого и поэтому несчастного
бывшего пленника Назруллы? И тревога тяжелым камнем легла на сердце.
Вглядывался в черный мрак ночи, а видел страдальческие лица друзей.
Петру Парчевичу не было еще и тринадцати лет. За несколько недель,
прошедших после встречи с ним в перелеске на берегу Черного моря, ему
пришлось испытать немало горя и невзгод, не раз смотреть в глаза смерти.
Юноша и у себя на родине испытал все ужасы тюрьмы, брошенный туда
завоевателями.
"Только бы жив остался! За это время он прошел хорошую школу, сделавшую
его непоколебимым борцом за свободу родной Болгарии, за ее
многострадальный, томящийся в турецкой неволе народ. Мы... встретимся еще,
неминуемо встретимся на этих трудных путях борьбы за свободу своих
народов! Долговечность человека измеряется не только возрастом, но и
борьбой..."
Рассвет застал Богдана одиноко сидящим на прибрежной скале, погруженным
в свои мысли. Не дождался он своих друзей с противоположного берега.
Вдруг вспомнил о медальончике патриарха, отыскал его у себя на груди.
Поднялся на затекшие от долгого сидения ноги и направился в лес. Наблюдал,
как постепенно рассеивалась тьма над водами Дуная, а вместе с ней исчезало
и тяжелое чувство неволи. Только скорбь и печаль охватывали его при
воспоминании о друзьях. Сколько он потерял друзей за эти два ужасных года
разлуки! И снова на перекрестке дорог, одна из которых должна привести к
свободе.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОРАСТАНИЕ ДУБА
Труд на благо Родины зовет патриота.
Добролюбов
У Богдана кружилась голова не то от голода и долгих скитаний, не то от
пьянящего ощущения свободы.
Как много значила она для блуждающего в лесных дебрях беглеца... Что
для него голод и скитания, когда он чувствует себя свободным человеком...
Венгерские крестьяне приняли его за помешанного или притворявшегося им,
чтобы свободнее было воровать съестное. Он был в грязной одежде и с ружьем
в руках. Оброс, как дикарь, а глаза болезненно блестели. Пытался
заговорить с крестьянами, но они не понимали его языка.
Крестьяне боялись подойти к нему. Они издали бросали ему что-нибудь
съестное, точно дразнили куском коржа или костью с мясом. А когда он
приближался к ним, с шумом убегали. Наконец кто-то из крестьян заявил о
нем в полицию. Прискакали трое австрийских солдат из участка. Они
приближались к нему с трех сторон, словно приготовились вступить в бой. Он
же приподнял свое ружье, поглядывая на них исподлобья, точно зверь.
- Вер ист ду?.. Их бин зольдат Горф... [Кто ты?.. Я солдат Горф...
(нем.)] - приближаясь к странному воину, сказал один из всадников.
Богдан не знал немецкого языка, по догадался, о чем его спрашивают, и
несказанно обрадовался, услышав человеческое слово хотя не на родном, но и
не на турецком языке. В притупившейся памяти вдруг всплыло давно забытое
слово "камерад", и он невыразительно произнес его. Душой чувствовал, о чем
спрашивают, хотя венгерский язык был для него настолько чужим и странным,
что у пего даже закрадывалось сомнение, не попал ли он снова в
какой-нибудь дальний турецкий вилайет [область (турецк.)], где говорят на
персидском или арабском языке...
- Кучук кардешляр!.. [Братцы!.. (турецк.)] Братья! Я разговариваю на
латинском, турецком, а также польском и украинском языке... - произнес он
скороговоркой. Он торопился, подбирал слова, словно боялся, что ему
помешают.
- И на польском тоже, прошу пана?! - переспросил второй воин, подъезжая
на коне к Богдану.
- Да, да. Бардзо прошу пана жолнера... Я, естем...
И, шатаясь, шагнул навстречу всаднику. Силы покидали его. Сначала
оперся на ружье, но покачнулся и упал на землю точно подкошенный, протянув
руку к воину, заговорившему с ним на ломаном польском языке.
Солдаты соскочили с коней. Старший из них, назвавшийся Горфом,
приблизился к лежащему Богдану, повернул его за плечо, чтобы заглянуть в
обросшее и изможденное лицо. Горф, подбирая польские слова, старался
выяснить, кто он.
Но Богдан потерял сознание. Заряженное ружье выпало из рук.
Сердобольные венгерские женщины побежали принести воды. Одна из них смело
присела возле лежащего и всунула ему в рот носик глиняного чайника. Рука у
нее дрожала, вода побежала по бороде, стекая на шею. Расстегивая ему
воротник, женщина увидела ленточку. Она дернула ее и вытащила медальон
патриарха.
- Христианин! - воскликнула она и вскочила на ноги.
Богдан всхлипнул, как после горького плача, раскрыл глаза. Блеск
женских глаз словно ослепил его. И он снова зажмурился, приходя в
сознание. Потом приподнялся, опершись на локоть, и уже в полном сознании
искал глазами женщину с добрыми, как у его матери, глазами. А может, это
Мелашка, Ганнуся?!
Женщина тепло улыбнулась, приблизилась к нему, словно узнавала близкого
человека.
- Я бежал из турецкой неволи, сестрица, мать родная! - снова заговорил
он сначала на турецком, а потом на своем родном языке. Уже не имели
значения слова. Женские, материнские глаза сказали ему о самом дорогом: он
на свободе, он спасен!..
Австрийские солдаты положили его возле дома, на соломе, покрытой
пестрым шерстяным одеялом. Ружье и саблю положили рядом, как возле
умирающего воина. Один из них, лучше других знавший польский язык, присел
возле Богдана, чтобы расспросить его.
- Так, значит, из турецкой неволи убежал? Где же воевал, против кого?
Немецкое ружье, венгерская сабля, поношенный военный мундир...
- Оружие у меня для того, чтобы драться с турецкими янычарами.
Друзья-болгары снарядили меня в Пловдиве... А воевал только мысленно, во
сне... Я запорожский казак, взятый в плен турками во время боя на Днестре,
когда был убит Жолкевский...
- Жолкевский? Так пан является жолнером польского войска? - допытывался
австриец.
- Да, пан... польского. Но я украинец, казак Богдан Хмельницкий. Вместе
с сыном и племянником гетмана Жолкевского был в плену. А потом...
Богдан рассказывал, перескакивая с одной мысли на другую. А кому
рассказывает, открывая свою душу: друзьям или врагам? Однако сейчас он не
думал об этом. Но ему было ясно, что эти воины - враги турецких янычар!
Этого было вполне достаточно, чтобы рассказать им о своих мытарствах.
Венгерские крестьянки по-матерински ухаживали за ним во время болезни:
окружили его лаской и заботой, старались поднять казака на ноги, вселяли в
его душу веру в то, что он будет жить и отомстит янычарам.
Все лето и осень лисовчики спорили друг с другом и со своими
командирами. Причин для этого было достаточно. Война, из-за которой они,
приглашенные австрийским цесарем, прибыли сюда, на придунайские земли,
приутихла на какое-то время. Иногда только происходили небольшие
столкновения с отрядами турок, союзниками Бетлена Габора, рыскавшими вдоль
Дуная.
Бетлен капитулировал, выторговав у цесаря захудалое герцогство на
Дунае. А может, только притаился в этом герцогстве, ожидая подходящего
момента, чтобы снова объединить свое, ныне деморализованное разноплеменное
войско.
После острых, долгих ссор между полками и сотнями, между казаками и
жолнерами да их командирами лисовчики Стройновского разделились на два
лагеря. В одном - преданные Стройновскому, в другом - безгранично
преданные своей родине и ее свободе!
К последним присоединились и сотни элеаров, пришедших из-за Дуная,
которые до сих пор воевали на стороне Бетлена Габора. Капитуляция князя
перед Веной открыла им путь для воссоединения со своими братьями
лисовчиками полковника Стройновского.
Прошел целый год, когда казаки и жолнеры впервые омыли в Днестре свои
раны, а потом запили его водой тяжелую победу над войсками молодого
султана. Кости султана, растерзанного собственным народом, уже тлеют в
позорной могиле на турецкой земле. А казаки и жолнеры только теперь
поняли, что они снова воюют не по воле народа, а по воле все тех же
королей да из-за их корысти.
И они оставляли придунайские земли, возвращались на родину.
Полковники, сотники, атаманы создавали из них полки. Все опять, но уже
по-новому, становилось на свои места. Люди отстояли свое право вернуться к
родным очагам!..
- Осточертели эти скитания, панове старшины. Было бы за что кормить
вшей на чужбине! А то все за те же обещания да добычу, которую мы, как
разбойники, хапали в чужих краях и селениях... - возмущались пожилые
казаки и жолнеры.
Полковник Стройновский тоже не сидел сложа руки, не выжидал. Он дал
свое согласие цесарским комиссарам. Вот это согласие и заставило его
скакать от полка к полку. Он уговаривал старшин, взывал к совести жолнеров
и казаков, обещал хорошие заработки:
- С чем вернетесь домой, отвоевавшись, словно после всенародного
восстания? А цесарь вон золотые гульдены присылает...
- Осточертела такая жизнь, пан полковник! В глазах у нас мелькают эти
золотые гульдены, уже люди от голода и болезней слепнут... - стоял на
своем полковник Ганнуся.
- Да хоть не подбивайте других. Поляков бы оставили в покое, не
подстрекали бы их, - упрекал Стройновский. - Пришли сюда как полки,
возглавляемые знатными шляхтичами. А возвращаются точно стадо трусов.
- Это стадо, как окрестил пан полковник людей своей же польской крови,
а не старшины, геройски гибло вместе с казаками! - смело и несколько
взволнованно сказал Станислав Хмелевский, стоявший в толпе старшин. - Вы
правы, пан Стройновский, что ни один полковник из польской знати не
возглавил благородных протестантов, польских воинов. А я, шляхтич
Хмелевский, ротмистр войска Речи Посполитой, беру на себя обязанности
полковника и поведу этих смелых патриотов Полыни! Я поведу их домой!..
- Поведет пан Хмелевский, шляхтич?
- Да, уважаемый пан! Шляхтич Станислав Хмелевский возглавит своих
соотечественников жолнеров и поведет их на родину! Что казаки, что жолнеры
одну чашу горя испили да чужбине. Сотни их погибли, помогая императору
Австрии покорить чехов и венгров. Ведь приглашали нас только на несколько
месяцев, чтобы поддержать цесаря в борьбе с турками. Я сам добровольно
пошел, поверив монаршему слову. А оказалось... казаки и поляки вынуждены
воевать против таких же людей, как и сами, только находящихся под
знаменами другого князя! Ведь они тоже боролись за свободу своего народа!
- Дело не в покорении, пан ротмистр; Пора наконец шляхтичам понять, что
уже настало время объединиться всем сторонникам римской апостольской
церкви... Да и сбить спесь с зазнавшегося султана, освободить народы
христианской веры от векового турецкого ига. Объединиться под знаменем
римского распятия.
- Ну и шел бы, пан полковник, со своим распятием куда-нибудь в
Царьград. Болгары вон тоже христиане. Есть кого защищать...
- Турки называют болгар неверными, как и всех диссидентов, не
подчиняющихся государственным законам. Патриарха христианского, как и
священников покойного Сагайдачного, очевидно, тоже турки посвятили... Да
что мы тут, пан ротмистр, спорим, как торгаши! Уходите, никто вас не
задерживает. Пан староста будет рад встретить своего сына-труса.
Хмелевский стремительно бросился к Стройновскому. Но кто-то из старшин
придержал его за рукав. И это охладило молодого ротмистра. Остановился,
искоса "посмотрел на полковника горевшими злостью глазами.
- Отец мой тут ни при чем, пан полковник!.. А вы должны знать, что и
другие шляхтичи не менее заботятся о своей чести и патриотическом долге.
Станислав Хмелевский повернулся и ушел, сопровождаемый одобрительными
возгласами казаков и жолнеров, которые решили отправиться домой. Полковник
Ганнуся, улыбаясь, проводил ротмистра глазами и, не скрывая насмешки,
закончил свой разговор с полковником Стройновским:
- Повоевали, покуда не отбили охоту к авантюрам у князя Габора,
присоединили венгров и чехов к австрийскому цесарю - и хватит! Зачем нам
тут еще торговаться, пан полковник? Или, может, обратно пойдем
отвоевывать? На мой взгляд, - а полковником я не первый год, знаю, как и
пан Стройновский, - вам тоже не мешало бы вспомнить о родной стране и
людей отправить допой. Разумно поступили бы, пан Стройновский... Эй,
панове казаки, старшины: собирайте людей, направляемых в Чехию, а потом на
Подолье, в родные края! А пану Хмелевскому советую возглавить своих
"протестантов", присоединиться с ними к нам. По пути на родину тоже нужны
будут хорошие вооруженные силы. Не следует распылять их.
Колонна растянулась на три-четыре мили. Конные казаки и польские гусары
ехали позади походной колонны, а посредине - возы с ранеными и больными,
четыре отбитые у турок пушки. Утренний мороз бодрил людей, и они не
задерживались долго на одном месте.
Ротмистр Станислав Хмелевский договорился, что конница его полка будет
замыкать колонну казаков. А сейчас он догонял пешие хоругви [воинское
подразделение, рота (укр.)] жолнеров, шедшие в голове колонны.
Полковник Ганнуся, отпустив старшин сборных полков, следил за
продвижением колонн. Возвращение в родную страну так же сопряжено с
трудностями, как и поход на войну. Износилась одежда, прохудилась обувь у
воинов. Только оружие обновлялось, заменялось лучшим, отбитым у
противника.
Хмелевский, поравнявшись с полковником Ганнусей, сказал:
- Большое вам братское спасибо и от жолнеров, пан полковник, что
поставили нас, поляков, в авангард. Я еще молодой командир и такой поход
совершаю впервые. Не оказали бы вы мне, пан полковник, любезность
проскочить со мной вперед. Вместе посмотрели бы, как идут наши жолнеры,
посоветовались бы.
- А что же, я не против, дружище ротмистр. Военной премудрости учились
мы вместе. Да и каждый день... Очень хорошо, что не только казаки не пошли
за Стройновским на Дунай! Этой войне, вижу, конца нам не дождаться. Сами
христиане с благословения паны римского друг другу крестами головы
расшибают. И не кардинальские, не графские головы падают на поле брани, а
опять-таки простого народа... Лучше объединялись бы да голомозых людоловов
изгнали с христианских земель. Люди хоть знали бы, за что умирают.
Ехали верхом на конях, перебрасывались словами с людьми. И воинам
приятно было видеть вместе своих командиров, которые ведут их на родину.
- Верно говорите, пан полковник, что друг другу крестами головы
расшибают, - продолжал Хмелевский. - Лучше бы навели порядок в своей
стране да проучили как следует турок, чтобы им неповадно было зариться на
чужие земли.
Жолнеры в пути отдыхали небольшими группами. Порой к ним присоединялись
и казаки. Шутили, смеялись, вспоминали о совместных боях. Шли домой!..
Домой... А что там произошло за эти тяжкие годы войны? Дом, солтисы,
испольщина, земля стала панской. Именно о земле, а не о родителях, женах,
детях говорили воины, возвращавшиеся из чужих стран в родные края.
Путь определяли по солнцу, если даже оно было затянуто облаками. А
ночью... облака порой закрывали звезды и луну. Приходилось часто
останавливать полки где-нибудь в лесной чаще, чтобы попасти коней на
проталинах. В этих местах, в перелесках, снегу мало. К тому же в эту пору
года даже опавшие листья служили кормом для коней.
О людях тоже надо было позаботиться. Бывало, что заблаговременно
посылали конный казачий отряд, чтобы подготовить постой в селах или
городах. Иногда завозили в селение ранее добытую муку, чтобы испечь хлеб.
А чаще всего крестьяне, прослышав о приближении казаков, выезжали им
навстречу с возами необходимого им продовольствия. Лишь бы только войска
не останавливались в их селе, с ними ведь беды не оберешься.
- Чьи войска стоят в селе? Нет ли турок? - допытывались старшины,
принимая от крестьян провизию.
- У солтиса есть только трое вооруженных австрийских солдат. Какого-то
больного казака выхаживают, чтобы после выздоровления отправить его в
Вену, - искренне отвечали венгерцы, одаривая продуктами прославленных
воинов.
- Казака? Значит, тут недавно был бой? С кем же воевали казаки в такой
дали? - заинтересовался полковник Ганнуся.
- Да он сам приблудился. Говорит, бежал из турецкого плена. Чуть живого
подобрали крестьяне...
Новость не такая уж важная. Из турецкой неволи не один бежал. Но
крестьяне говорят, что это казак. Как мог попасть он сюда?
- Не заскочил бы ты, пан Станислав, в это село? А я поведу полки в
обход, а то наши вояки так и норовят в село. Крестьяне и сами честь знают,
их тоже надо пожалеть. Ведь казаки в таком походе... Да вам это хорошо
известно, поезжайте-ка туда вы, - приказал полковник Хмелевскому.
А молодому ротмистру было интересно узнать, какой казак тут объявился.
Из неволи вырвался, несчастный, да еще из какой! Из турецкой неволи - это
все равно что вернуться с того света, встать из могилы.
В сопровождении нескольких гусар и джуры полковника, который знал
немного венгерский язык, ротмистр, не теряя времени, отправился следом за
крестьянами. С холмов постепенно спускались в ложбину. Кончался лес, и
начинались перелески. На равнине, за лесной полосой, виднелись
беспорядочно разбросанные домики, а дальше - улица, которая тянулась к
широкой площади. Отсюда была видна вышедшая из берегов после осенних
дождей река и длинный узкий мост через нее. За рекой простирались луга.
Приятно ласкали глаз скошенные луга с аккуратными стогами сена.
- Так это же отличная разведка, пан старшина! Ведь скоро стемнеет, а на
лугу вон сколько сена! - радостно воскликнул жолнер.
Крестьянин, сопровождавший Хмелевского в село, свернул с площади в
боковую улицу и остановился, показав на один из дворов.
- Тут казак, - коротко сказал он переводчику, джуре полковника.
На пороге хибарки, к которой был пристроен и сарай, стоял в
расстегнутой поношенной венгерке, в брюках с заплатами на коленках
свежевыбритый казак. У него черные усы, густые брови и испытующий,
настороженный, как у орленка в гнезде, взгляд. Он смотрел на всадников,
подъехавших к их воротам.
- Словно в Чигирине! - пробормотал он, как лунатик, будто продолжая
думать вслух.
В доме крестьянина ждали приезда цесарской охраны. Ведь сержант Горф
обещал сообщить о казаке в полицейский участок. Крестьяне в течение десяти
недель заботливо выхаживали больного и поставили на ноги. Он уже ходил,
чувствовал себя с каждым днем лучше. Он даже начал изучать венгерский
язык, надоедая хозяевам своими расспросами про казаков.
Хозяева на всякий случай спрятали его оружие, о котором будто забыли и
австрийские жандармы. Но Горф не забыл, у него закрадывалось подозрение,
действительно ли из турецкой неволи бежал казак. Лучше доложить о нем
высшему начальству. И он направил в регимент Валенштейна рапорт о...
задержании турецкого шпиона! То, что он занимался грабежом в селах,
неудивительно. Военная профессия... Задержали его в лесу Брандиса, назвал
себя казаком Хмелем. Не дубом или березой, а именно Хмелем! Такой
изовьется и предаст...
Богдан, точно заколдованный, отошел от порога. Настойчиво тер рукой
лоб, и молчал, словно онемел на мгновение. Он не мог произнести ни единого
слова, только какой-то нечленораздельный звук сорвался с его губ; Двое
жолнеров быстро подбежали к нему, подхватили под руки.
Но он сильным толчком отбросил их в стороны и побежал к воротам.
- Ста-ась! - наконец воскликнул он, словно взывая о помощи. - Или я с
ума схожу?.. Стась, Стасик!..
Хмелевский в это время как раз соскакивал с коня, освобождая ноги из
стремян. И Богдан опрометью подбежал к нему. Испуганный такой
неожиданностью, конь шарахнулся в сторону. А Богдан уже крепко сжимал в
объятиях своего самого дорогого друга юности.
Стась Хмелевский был не менее поражен такой неожиданностью. Он как-то
неестественно захлебнулся, словно ему не хватало воздуха. Казалось, что он
сразу узнал Богдана. А может быть, еще вчера подумал о нем, когда вызвался
поехать в это село... Голоса Богдана он не слышал. Крепкие объятия друга,
его волнение живо напомнили ему их прощанье под Львовом, возле обоза
переяславского купца.
- Богдась, милый! Как хорошо, что ты вот так... взял да и приехал!.. -
У Хмелевского не хватало слов, чтобы выразить чувства. А сам не мог
понять, во сне ли все это происходит или наяву; а может, до сих пор они с
Богданом прощаются на шумной львовской дороге или встретились в перелеске
чигиринского взгорья. Только руки онемели, крепко сжатые другом.
Затем они долго смотрели друг на друга, не выпуская протянутых рук.
Время от времени Богдан прижимался к груди Стася. Так и стояли молча, не
зная, что сказать, словно растеряли и слова за эти тяжелые два года
разлуки.
- А я ждал Назруллу, - наконец сказал Богдан. - Хороший, близкий мне
человек. Но ты... ты, Стась, единственный у меня. Ведь это не сон, я
своими руками обнимаю тебя, мой славный, хороший друг...
Во двор въехал сержант Горф. Появление здесь польских войск, как
называли австрийцы и казаков, не удивило Горфа. Но ему не понравилось, что
задержанный им бродяга обнимался с польским старшиной.
- Казак Хмель интернирован нашим отрядом. Пока он был болен, находился
под моим наблюдением! - довольно независимо обратился сержант на немецком
языке к польскому гусару.
Хмелевский, когда-то изучавший этот язык, с трудом понял, чего требовал
от него австрийский жандарм.
- Одну минутку, уважаемый пан! - произнес он, предостерегающе подняв
руку, а второй обнял Богдана и прижал к себе.
Но Богдан сам подошел к сержанту и обратился к грозному стражу на
ломаном венгеро-немецком языке:
- Теперь уже все! Все, уважаемый пан ефрейтор. Очень благодарен за ваши
заботы. Передайте пану Валенштейну, что турецкий невольник Хмель... Тьфу,
проклятие... До каких пор я буду называть себя унизительным именем
"Хмель", проклятая привычка раба... Передайте ему, что Богдан Хмельницкий
уже нашел свое войско!.. Так и скажите. Пошли, братцы, в дом. Должен
поблагодарить хозяев за их сердечную заботу обо мне. Оружие мое они где-то
припрятали...
И снова жизнь Богдана забила ключом. Началась она со встречи со
Станиславом Хмелевским, со встречи с казаками в венгерском селе. Казаки,
услышав о Хмельницком, тотчас поскакали в село. Иван Сулима летел впереди
всех на взмыленном коне. Даже не стал разговаривать с австрийскими
солдатами, поспешил в дом. Упал на колени перед Богданом, обхватив его
ноги руками.
- Богдан, друг мой! Неужели это правда, что ты живой! Гляжу на тебя и
глазам не верю.
Богдан поднял друга, вытер ему слезы рукавом.
- Хороший ты, Иван! А я длинный путь прошел, о жизни мечтал, о наших
людях. И такая радость... - задыхаясь от волнения, говорил Богдан.
Станислав Хмелевский вышел с сержантом Горфом во двор. А на дворе
моросил холодный дождик со снегом. Погода была противной, как и этот
солдат из враждебного австрийского отряда Валенштейна. Их встретили еще
двое жандармов, среди которых один хорошо знал польский язык.
- Сами видите, панове, что задержанный вами казак уже не ваш, - сказал
Хмелевский.
- Но ведь мы находимся на службе. Уже рапорт послан, - возражали
жандармы.
- Придется послать новый рапорт, панове. Больше ничего посоветовать не
могу. Видели казаков?.. Это их друг возвратился из неволи! Да они даже
разговаривать не станут. Лучше поезжайте к себе в отряд. Очевидно, завтра
и мы уйдем отсюда.
Казаки, словно у себя дома, соскочили с коней, довольно разглаживая
усы. Увидев Хмелевского, разговаривавшего с австрийскими жандармами,
дружно окружили их. Может, старшине нужна помощь? Пока что говорили
полушепотом, перебрасываясь друг с другом словами. У всех было приподнятое
настроение. Верить или не верить, что из турецкого пекла вернулся казак.
Ждали, когда пленник выйдет из дома.
Молодой казак, в жупане, туго затянутом поясом, пробился сквозь тесное
кольцо людей. У него давно не бритая голова, чуприна толстой прядью
свисала на глаза. Казак размашисто отбросил рукой оселедец за ухо,
приблизился к австрийским жандармам. Прислушался, как старшина терпеливо
уговаривал их.
- Панове немцы, солдаты Рудольфа, - обратился он на польском языке,
воспользовавшись паузой в беседе. - Вон как уговаривает вас пан старшина.
На вашем месте я бы тотчас ушел отсюда к чертовой матери или, может быть,
помочь вам выйти за ворота?.. Эй, хлопцы!.. - воскликнул, разгорячившись.
Тут же схватил сержанта за плечи, повернул его, точно куклу, и стал
подталкивать к воротам. Во дворе поднялся громкий хохот. Двое солдат
поспешили за своим старшим. Сержант пошатнулся и упал.
Казаки еще громче засмеялись.
- Ну, видели? - оправдывался стройный, высокий казак с непокрытой
головой, показывая рукой на улицу, где двое жандармов поднимали на ноги
своего сержанта. - Просишь, просишь человека, а он, словно у тещи в
гостях, артачится.
Богдан тоже выбежал из дома в сопровождении друзей.
- Что тут случилось, братцы? - спросил он.
- Так это ты, парубок, и будешь Богданом, сыном подстаростихи Матрены?
- спросил бойкий казак с непокрытой головой. Увидев Богдана, стоявшего
вместе с Сулимой и ротмистром Хмелевским, он быстро направился к ним.
- Да, это я, мой добрый друг. Может, о матери моей мне что-нибудь
расскажешь, раз вспомнил про нее, - упавшим голосом промолвил Богдан.
Казак оглянулся, словно советуясь с товарищами, можно ли ему поведать
все.
- Да мы, браток, давно дома не были. А в Чигирине я отродясь не бывал.
Крапивенский я. Карпом зовут. Но подстаростиху Матрену знаю, а как же. Ее
все знают!.. Кажется, в Белую Русь переехала подстаростиха. Сказывали, что
и замуж там вышла за своего старого приятеля еще с девичьих лет.
Эта весть, словно гром среди ясного неба, поразила Богдана. Карпо,
смутившись, умолк.
В этом далеком, чужом краю никто не следил за временем, не считал не
только дней, а даже лет, не надеясь на лучшее завтра. Объединялись,
заводили дружбу уже после того, как покинули родные места и перешли
границу, когда не страшны им были злые королевские жолнеры Речи
Посполитой. В большинстве своем это были украинцы, жители Приднепровья и
Подольщины, бежавшие от своих панов. Но среди них немало находилось и
польских крестьян-тружеников, клейменных унизительным словом "хлоп"...
С Максимом Кривоносом и его ближайшими друзьями встретились еще тогда,
когда он убежал от смертной казни и позора. Изгнанные из родной земли
воины назвали себя лисовчиками, чтобы под этим именем объединиться на
чужбине. Кривоноса считали талантливым полководцем, избрали его своим
атаманом, уважали и повиновались ему.
Теперь шли они по чужим землям вместе с итальянскими волонтерами. Хотя
знали итальянские и испанские песни, а пели все же свои. Не от радости
пели изгнанники, а больше от тоски. Хоть песнями согревали сердца.
Двигались, следуя за своими чужеземными друзьями по борьбе.
Иван Ганджа затягивал сегодня уже несколько песен, наконец запел
мелодичную украинскую.
- Все люди как люди, а ты, Иван, изгнанник, Иван проклятый, как тот
Марко... Хотя бы казак с именем! А то - Иван-лисовчик. Эх, казаки, мамины
сыночки.
Гадай, гадай, моя маты,
Звидкы сына выглядаты.
А то чэкай витра з моря -
Йому поплач, нэнько, з горя!
Гэ-эй, гэй, з моря вистку зажадай,
Пишов твий сын за Дунай!..
И несколько десятков охрипших в походе голосов дружно подхватили:
Гэ-эй, гэй... з горэм пишов за Дунай!
Итальянские волонтеры окружили казаков. Они тоже любили песни. Не
понимая слов, волонтеры подхватили могучее "гэ-эй, гэй!..". Только эхо
разносилось в желтеющем осеннем лесу приморья. Эта песня, как и их военная
судьба, сближала казаков с волонтерами и скрепляла их дружбу. Волонтеры
возвращаются на родину, но встретит ли она их, как мать? Ведь она тоже
покорена испанскими захватчиками...
Эта песня оказала большую услугу и обездоленным путникам-беглецам.
Назрулла слышал ее еще на Днепре. Она нравилась ему больше всех песен
мира. И вдруг в лесах и горах Италии он услышал голос запорожских казаков.
- Казаки поют! - воскликнул Назрулла, обращаясь к своим попутчикам -
сыну и отцу Парчевичам.
Они едва передвигали ноги, поглядывая на затянутое тучами небо,
стараясь по солнцу определить направление. От голода и долгих скитаний
беглецы обессилели и душой и телом. Вначале они поочередно ехали на осле,
которого раздобыли еще на Дунае. А потом Назрулла уступал свою очередь
младшему Парчевичу. Когда изнуренный старый ишак отказался тронуться с
места, они бросили его на лесной поляне, где росла сочная трава, а сами
пошли пешком.
Эхо казацкой песни неожиданно донеслось к ним, когда они стояли и
решали, куда идти дальше. Это их удивило. Неужели они сбились с пути и
вышли в места, где турки воюют с казаками? Но ведь песня, а не выстрелы,
разносится по лесу. Назрулла почувствовал в этой песне спасение.
Стали прислушиваться, часто меняли направление. Теперь они уже не
придерживались лесных дорог и троп: казацкая песня служила им ориентиром.
А лес кишел волонтерами. Измученные путники испугались, когда увидели
их. Но и волонтеры не обрадовались, заметив Назруллу в янычарском мундире.
Один из них даже схватился за саблю. Правда, он сразу и охладел. Странно,
откуда в этих краях мог появиться настоящий янычар?
Второй волонтер с размаху чуть было не огрел нагайкой Назруллу, но тот
успел отскочить в сторону.
- Турок, турок!.. - закричали волонтеры от неожиданности.
Из-за кустов показались сын и отец Парчевичи, которые едва держались на
ногах. Младший Парчевич заговорил с волонтерами на латинском языке,
вставляя и итальянские слова. Только сейчас волонтеры обратили внимание на
то, в какой изодранной одежде и какими изможденными были турок и эти двое.
Лес и непогода делали свое дело, а голод и переживания - свое.
- Что это, не мерещится ли нам? - удивился Назрулла. - Ведь мы слышали
казацкую песню. Неужели и волонтеры научились ее петь?..
Люди плохо понимали речь турка. Ему помогал объясняться младший
Парчевич.
- Казаки, камрадос, тоже идут с нами в Италию, - с гордостью сообщил
беглецам испанец-волонтер.
- А казацкая песня, - поторопился итальянец, - стала общей в нашем
совместном военном походе.
Петра с отеческой заботой тотчас посадили на коня. Старый Парчевич,
держась рукой за седло, шел рядом. А Назрулла, воодушевленный встречей и
знакомой песней, стремился поскорее увидеться с казаками. Он не надеялся
встретить кого-нибудь из знакомых. Но что-то роднило его с ними. Вспомнил
турчанку-выкрестку, жену Нечая, и остро почувствовал свое одиночество.
- Казацкая, казацкая это песня. Старый полковник Нечай, Богдан
Хмель-ака!.. - бормотал он.
Волонтеры хотя не знали турецкого языка, но сердцем понимали Назруллу.
Сочувствовали ему, старались успокоить его, подбодрить. Один испанец
поскакал на коне вперед, чтобы догнать казаков, сказать им про беглецов.
Кривоноса, Ганджу Назрулла узнал еще издали. Имен их, правда, не
помнил.
- Казак, казак! - кричал он, подбегая к казакам. Как будто близких
родных своих встретил после долгих странствий. А уж если тут этот храбрый
казак с черными усами, друг Хмеля, так, может, и сам Богдан-ака здесь.
- Богдан, Богдан Хмель-ака! - снова воскликнул Назрулла, приветствуя
Кривоноса.
- Ганджа-ака, пожалуйста, скажи им, что брат Назрулла три года
стремился сюда...
Максим узнал турка. Соскочил с коня, поддержал споткнувшегося Назруллу.
- Так это же Назрулла! - воскликнул он.
- Назрулла, йе-е, Назрулла! Богдан-кайда? - бормотал турок.
- Богдан? Эх-эх, братец. Нет нашего Богдана. Взяли его в плен ваши
турки, да там где-то и погиб.
- Он-ок, нет, не погиб. Сам помогал ему бежать из Стамбула, сам на
челне через Дунай отправил. Живой он переплыл Дунай.
Ганджа переводил его слова казакам. Это и радовало и огорчало их. Если
Богдан переплыл Дунай, где же он сейчас?
Отряд казаков остановился, разбили лагерь и итальянские волонтеры.
Здесь, в приморском лесу, с широкими пастбищами на лугах возле небольших
рек, было настоящее приволье для казацкой конницы.
Весть о бежавшем из Стамбула турке передавалась из уст в уста. Это было
важное известие для волонтеров. Среди волонтеров были и турки. Услышав о
своем земляке, они стремились увидеться с ним, разузнать что-нибудь о
своих близких, родных. Он являлся для них частицей родной земли. Увидят ли
они когда-нибудь свою родину, подышат ли свежим воздухом Черного моря -
неизвестно. Хотя бы глазами этого турка, недавно бежавшего из родного
края, посмотреть на своих близких.
Назрулла!..
На рассвете Богдан в полном боевом снаряжении первым вышел во двор. Не
сиделось ему в чужом доме, у чужих людей. Осточертела и затянувшаяся зима,
такая гнилая в этих краях. Наконец-то уходили они из Праги, где вынуждены
были отсиживаться не по своей воле. Казацкие полки и отряд польских
жолнеров начали свой последний переход к Висле.
Однажды полковник Ганнуся, будто оправдываясь перед Богданом, сказал
ему:
- Нашему брату казаку даже на Днепре надоедает безделье. Воин при виде
врага становится разъяренным, как тур. А тут, твоя правда, пан Богдан,
сидишь, словно пес на привязи... Развращаются казаки от безделья, нежась
на мягких подушках с чужими бабами.
На улице суетились казаки, ругаясь с солдатами валенштейновского
гарнизона. На дороге выстраивались сотни.
Казалось, что воины пришли сюда не из боевого похода. Здесь смешались
все: казаки и жолнеры, конные и пешие. Одеты пестро. Каждый старался
нацепить на себя как можно больше захваченного у врага оружия. Особенно
конники. Даже пушки везли уже по как оружие, а как трофеи, которые
свидетельствовали, что возвращаются воины не с прогулки.
Императорским войскам нетрудно было справиться с утомленными,
выбившимися из сил в походе украинскими казаками и польскими жолнерами. Их
отовсюду гнали отряды предателя Чехии графа Валенштейна.
- Такой ужас, Стась, - сокрушался Богдан, видя, как разлагалось войско.
- Даже стыдно называться казаком!.. А казаки еще величают нас старшинами.
Казаки... какой-то деморализованный вооруженный сброд.
- Ты слишком близко принимаешь все к сердцу. Эта война тянется третий
год. Люди столько времени находятся вдали от родины. Стоит ли так
переживать из-за этого, - успокаивал Стась Богдана.
- Ведь в неволе я мечтал о встрече с ними...
Богдан, столько переживший в плену, не мог спокойно смотреть на
дезорганизованных казаков и жолнеров. Даже появление в их кругу Ивана
Сулимы больше удивляло, чем радовало Богдана.
- Ничего не поделаешь, Богдан... - словно поучая, говорил Сулима,
испытавший немало трудностей в своей военной жизни. - Казак в походе - что
дитя в воде. Гребет, барахтается... Не монахом же ему, как печерские
угодники, быть. Ведь сейчас воеводского содержания не получают. А голодный
казак, брат, не много навоюет.
- Вижу, женские юбки нужны казаку больше, чем харчи, Иван, - в том же
тоне сказал Богдан.
Сулима улыбнулся, казалось даже обрадовался, что турецкая неволя не
лишила Богдана остроумия! Но почему-то пожал плечами и, словно обиженный,
отъехал от Богдана, оставив его в обществе казака Полторалиха и польского
поручика. Любовь Сулимы к Богдану стала охладевать, хотя он и старался
оправдать Богдана, которому пришлось в неволе испить горькую чашу.
Однажды Богдан узнал, что у Карпа есть крылатое прозвище - Полторалиха.
Богдана не удивишь прозвищами. Всяких наслышался он. Но - Полторалиха!
Предки его названой матери Мелашки тоже носили похожую фамилию -
Полтораколена...
- А что это, казаче, за такое полторачеловеческое прозвище прицепили
тебе? - спросил однажды Богдан, когда они остались вдвоем.
Карпо сначала засмеялся. Действительно было смешно -
"полторачеловеческое". Ведь Богдан тоже спрашивал с улыбкой. Затем,
посерьезнев, ответил:
- Прицепили, или оно само пристало.
И Богдан почувствовал, что за этим прозвищем кроется целая история
украинского свободолюбивого народа! Он подстегнул коня, чтобы поравняться
с Карпом, согреть его своим вниманием.
- И отца звали или только тебя так дразнили в детстве?
- И отца... и бабку! Какая у меня хорошая бабуся Мария! Если бы не она,
не возвращался бы домой.
- Начинаю понимать. Очевидно, твоя хорошая бабуся и хватила этого лиха,
а может быть, и больше, чем полтора? - продолжал Богдан.
- В молодости она побывала в плену у басурман. Как-то налетели крымчаки
или турки, а она в поле снопы вязала. Муж ее, мой дедушка, бросился
защищать, зарубил насильника лопатой, да и сам погиб от рук второго
басурмана... Наши запорожцы и дончаки настигли их уже в Крыму, отбили
пленных, а турок и татар уничтожили всех до единого. И я так буду
уничтожать их, проклятых!
- Вернулась домой твоя бабуся?
- Нет. Была, у нее маленькая дочь Мелася, она оставалась со своим дедом
в селе. Ну... а они напали, село сожгли, людей - одних покалечили, других
поубивали. Дитя погибло, а может, тоже в ясырь к изуверам попало. А
дедушка ее...
Богдан обернулся, едва сдерживая себя. Молниеносно блеснула мысль. Ведь
точно так рассказывала и матушка Мелашка! Нападение басурман, молодая мать
Мария и дед Улас...
- А что случилось с несчастной Марией? - волнуясь, торопил Богдан.
- Спас ее какой-то донской казак, да и оставил при себе в походе.
Молодая, красивая, убитая горем женщина. Из такой хоть веревки вей...
Сначала возил ее на своем коне, а потом сама ездила верхом, казачка ведь.
Казак влюбился в нее, хотя на Дону у пего была жена и двое детей. Когда
возвращался на Дон, признался ей. "Будем, говорит, на два хутора жить,
Мария, потому что у меня уже есть одна казачка с двумя сыновьями..." И
бабуся, как говорится, плюнула на это басурманское счастье - быть второй
женой. Ночью, когда казак еще спал, села на коня и ускакала в родную
сторону! Поздней осенью она приехала в Крапивную, будучи на сносях. Ее
приютила добрая вдова-казачка, у нее там и дите родилось.
- Да ты, Карпо, кажется, тоже в Крапивной родился? - спросил
взволнованный рассказом Богдан.
- Конечно, там. Стоит ли тебе, Богдан, волноваться из-за этого! Когда
то было! Бабка моя, узнав, что сделали басурмане с ее селом, не стала
расспрашивать про своих. Но она не теряла надежды узнать что-нибудь о
родственниках мужа, Полтораколене. Оставался там у нее только свекор,
исчез их род.
- Полтораколена?! - воскликнул Богдан, соскочив с коня. - Нет, Карпо,
друг мой! Не исчез, не погиб благородный род из Олыки!
- О, правда! Так и бабуся говорила.
- А жива ли твоя бабуся Мария? Где эта многострадальная женщина, как и
ее дочь Мелашка?
Соскочил с коня и Карпо, опустив поводья, и, словно спросонья, бросился
к Богдану:
- Что ты говоришь, дружище! Какая Мелашка? Она же в ясырь... она...
- Живой видел я ее два года назад. Живой оставил мою названую мать
Мелашку Полтораколена-Пушкариху!
И тоже умолк. Живой оставил, освободив из неволи в Синопе. А какой у
нее был сын? Где теперь она и ее сын Мартынко, кобзарский поводырь?..
После этого разговора Богдан и Карпо стали неразлучными друзьями.
Богдан словно брата родного встретил. Теперь он не одинок, у него есть
побратим, с которым он будет, как говорила тетя Мелашка, делить горе и
радость.
Согретый ласковыми словами Богдана, Карпо тоже не отходил от него ни на
шаг.
Весна, казалось, гналась следом за казаками, уходившими от Дуная на
Вислу. Уже растаял снег, а может, в этом году он здесь и не выпадал.
Подсыхала и нагревалась земля, на лугах зеленела трава... Реки и озера
кормили казаков свежей рыбой. Возле Дуная начинали чернеть поля, кое-где
уже выехали хлебопашцы. Как святыню оберегали их казаки в этом походе. Те
же самые казаки, которые совсем недавно разоряли крестьян контрибуциями и
поборами, теперь радовались каждому сеятелю на ниве. Некоторые из казаков
подходили к крестьянам, просили у них разрешения пройтись за плугом или
дубовый лемех заострить топором. Даже лошадей не жалели, давая вспахивать
целину.
Когда подошли к Висле, польское войско, да и казацкое, стало дробиться
на небольшие отряды, которые постепенно рассеивались по взгорьям и в
привисленских селениях. Не окрепший еще Богдан, после настойчивых просьб
Стася Хмелевского, наконец согласился отстать от казаков.
Карпо последовал за Богданом, поклявшись не оставлять без присмотра
слабого после болезни сына Матрены.
Все-таки нашелся он, оплакиваемый несчастной матерью. Но ему нужна еще
помощь, пока не станет твердо на ноги. Вон какой он истощенный, можно
сказать - немощный.
- Вернемся на Украину, Богдан, отвезу тебя в Субботов. Тогда уже и сам
поеду домой!.. - серьезно говорил Карпо, когда Богдан советовал ему идти с
казаками.
Своей душевностью Карпо воскресил в памяти Богдана далекое детство,
заставил вспомнить искренних и добрых чигиринских казаков.
- Спасибо, Карпо. Какая это радость! Приедем, сначала расскажем моей
матери...
- Кажется, нет ее в Чигирине. Или ты про мою? Умерла она. Разве что
бабусе Марии расскажем... - перебил его Карпо.
- Ну да, бабусе, - поторопился Богдан. - Той, что не убегает из родного
дома.
- Да, трудно понять матерей, у которых единственный сын, едва успев
встать на собственные ноги, спешит омыть свою голову в кровавой росе на
чужбине. Если не с моста да в воду, как моя... то хоть замуж, как пани
Матрена, - с подчеркнутым равнодушием, а может, со скрываемой тоской
сказал юноша. - Говорили люди, что и дитя нашлось у нее, не погибать же ей
от тоски. Слухи у нас ходили, что ты погиб. Ничего лучшего и не смогла
придумать женщина, цепляясь за горькую жизнь. Братика тебе, друг,
вырастит...
Богдан прикрыл рукой глаза, словно прячась от яркого солнца. "Братика
вырастит..." - шептал с болью в сердце. Так, значит, с горя, с тоски одна
с моста да в воду, а другая... вместо проруби - замуж. Потеряла мужа,
любимого сына Зинька. И теперь маленьким сыном утешилась. А молитвы или
проклятья только для того, чтобы успокоить душу... Ах, отец, отец! В том
бою вместе с жизнью ты потерял и сына и жену, потерял горькие слезы по
тебе. Не льются они из искренних женских глаз, не поминает жена тебя в
молитвах. Будь проклято это земное благодушие, уют!
Богдан смотрел на молодого побратима таким взглядом, словно видел вещий
сон. Будто безрассудно переходил реку вброд. Кажется, вот-вот пересечет
ее, но оступился и сорвался в омут, где его немилосердно захлестывали
волны. Под ногами он не чувствует опоры, волне не видно конца. А он
бредет, изо всех сил напрягая волю, вызывая на поединок пусть даже целое
море!..
- Добрый мой друг и брат, - обратился растроганный Богдан к Карпу. - Не
как джура, а как брат ты вплетаешься в мою личную жизнь, связываешь свою
судьбу со мной, обездоленным. Тебе придется считаться с моими желаниями и
капризами, согревать мое охладевшее в неволе сердце. Не знаю, смогу ли я
отблагодарить тебя... У тебя есть бабушка! А я, видишь, совсем одиноким
возвращаюсь на родную землю.
Преодолевая душевную боль, Богдан крепился. Стал расспрашивать о
Чигирине, колыбели его детства. Как живут люди, не захирел ли Субботов,
когда его хозяйка ушла в Белоруссию искать новое счастье?..
В роскошном старинном дворце Потоцких после нескольких лет скорби и
печали сегодня веселье - отмечают радостное для польской шляхты событие.
Благодаря стараниям князя Криштофа Збаражского наконец возвратились из
турецкого плена сподвижники гетмана Станислава Жолкевского. Среди
многочисленных выкупленных пленников были Николай Потоцкий и польный
гетман Станислав Конецпольский.
Правда, Конецпольского, ограбленного в первые минуты пленения и одетого
в лохмотья, не узнали турки, и ему пришлось испить горькую чашу страданий
и унижений. Он чуть было не попал на галеры, когда крымские татары
передали его турецкому паше. И только тогда, когда Искандер-паша узнал,
что он гетман, перевели его в Силистрию, где пленники чувствовали себя
относительно свободнее. Конецпольский воспрянул духом. Он даже замышлял
побег, ведя по этому поводу переговоры с босняками. А когда туркам стало
известно об этом, его вместе с другими пленниками заключили в башню
Едикуль.
Но все уже позади. Даже грязные ссоры и драка Потоцкого с князем
Корецким забылись. Вместе они были взяты в плен, вместе возвращались и
домой. Путь был дальний. Приближался весенний праздник - пасха. И вот они
в Кракове, куда приехали по приглашению Потоцкого. Разумеется, самым
желанным гостем был любимец семьи покойного Жолкевского - Станислав
Конецпольский.
Радости хозяев не было границ. А тут еще наступили такие теплые,
весенние дни. Из теплых стран возвращались птицы, пробуждалась жизнь на
родной земле. Природа словно приветствовала недавних узников,
освобожденных накануне праздника воскресения Христова!
В Краков был послан гонец, чтобы предупредить заранее семью Потоцких о
приезде неожиданных гостей. Встревожилась вся многочисленная родня
Потоцких. Друзья и знакомые по совместной службе в войсках, по работе в
сейме торопились первыми встретить возвращающихся из плена. Некоторые
садились на коней, в кареты и скакали в Краков, чтобы засвидетельствовать
им свое искреннее почтение. Даже из далеких пограничных областей Украины,
из Белой Церкви, из Лубен, из Каменца спешили шляхтичи, чтобы встретить
гостей.
Это было величайшее событие в стране за последние несколько лет! Ведь
какие государственные мужи возвращаются из турецкого плена - можно
сказать, из могилы вернулись люди накануне пасхи.
Родственники Потоцких жили не только в Польше, но и в граничащих с нею
районах, даже на Украине. Самый младший в роду, любимец Николая -
двоюродный брат Станислав, приехал из Парижа. Разве мог он не разделить
вместе со всем семейством Потоцких такую большую радость? Почти три года
не виделись братья, словно и не было на свете Николая. Да еще каких три
года! По письмам, по рассказам приезжавших в Париж знакомых Станислав
знал, что сенатор не месяц и не два, а год, два, три!.. томится в турецком
плену. Получал успокоительные письма, в которых сообщалось о том, что
брата собираются выкупить и что голомозые, надеясь получить большой выкуп
за него, не станут вредить его здоровью. Но ведь не один он находился в
этой ужасной неволе. Да и турки не спешили, боясь продешевить, ведь
ближайшие соратники "шайтана" Жолкевского - очень ценный товар.
Тревога за их судьбу лишала покоя знатных шляхтичей. А сколько за это
время погибло пленных казаков - если не на крюке палача, то в адской яме
смерти или прикованных к веслам на галерах. Но ведь это простые казаки,
чернь, привычная к мукам, как считала шляхта, чернь, которой по воле
самого господа бога суждено погибнуть, точно козявке под сапогами пана.
А это - знатные шляхтичи, опора и надежда Короны! Для них и
устраивается такая торжественная встреча в Кракове, именно у Потоцких, где
с нетерпением ждали возвращения из плена одного из членов их семьи.
Станислав питал глубокую привязанность к Николаю, который не только
приходился ему двоюродным братом, но и всегда заботился о нем, о его
образовании. Он настоял на том, чтобы Станислава отправили не на поля
сражений за Днестр, а учиться, во французскую Академию.
Хмелевские не были кровными родственниками Потоцких. Но их семьи
дружили с давних пор. Родившиеся почти в одно время сыновья Андрея
Потоцкого и Хмелевского в один и тот же день были окрещены у краковского
примаса. Обоих и назвали именем святого Станислава...
Стась Хмелевский вспомнил о дружбе с Потоцкими по пути в Краков, куда
он следовал вместе с Богданом. Хмелевский не чувствовал особой
привязанности к Потоцким, потому что рос он совсем в иной обстановке и
редко встречался с ними. Но в Кракове у него не было больше близких людей,
к которым он мог бы заехать, чтобы отдохнуть после такого утомительного
перехода. Очевидно, и отец не был бы против.
- Куда теперь торопиться! Воспользуемся гостеприимством Потоцких.
Отдохнешь у них немного, Богдан. А через несколько дней отправим тебя
домой, на Украину.
- Погоди, погоди. Так с одним из Потоцких мы вместе воевали и вместе
были взяты в плен, - вспомнил Богдан.
- Это Николай, сенатор, двоюродный брат моего друга Станислава. Его
родственники будут рады услышать от тебя о вашей жизни в турецком плену.
По всей Польше собирали деньги, чтобы выкупить их. Пан Збаражский в
Стамбуле и сейчас продолжает переговоры с турками о выкупе из неволи всех
пленных шляхтичей. Нашему сенатору Николаю Потоцкому всегда удача
сопутствует. Еще зимой ходили слухи, что польское правительство
договаривается с турками о подписании мира.
Хмелевский не предполагал встретить у Потоцких и своего друга
Станислава. Когда Хмелевский и Богдан приехали в имение Потоцких, весь
двор был заполнен джурами, лошадьми, дворовой и приезжей челядью. Это
несколько встревожило ротмистра. Оставив своих коней и джур во дворе,
Хмелевский и Богдан разыскали маршалка дома, который принимал гостей и их
слуг, прибывавших из далеких областей страны.
- Я Станислав Хмелевский. Прошу пана доложить обо мне хозяйке дома.
Приехал со своим другом, - представился суетящемуся маршалку, который тут
же торопливо направился в дом.
"Что тут творится, боже милостивый?" - ломал себе голову ротмистр,
когда они поднимались по широким каменным ступенькам крыльца.
Стилизованные амуры с обеих сторон ступенек поддерживали корзинки с живыми
цветами. Дом гудел, как пчелиный улей. Хмелевский был приятно поражен,
когда навстречу ему выбежал на крыльцо Станислав. Его друг, оказывается,
здесь.
Станислав Потоцкий искренне обрадовался неожиданной встрече с
Хмелевским, которого он, верный традиционной дружбе, связывавшей их отцов,
считал своим названым братом. Даже военные увлечения Хмелевского, его
неожиданные связи с лисовчиками, воевавшими на стороне цесаря, по-юношески
искренне интересовали молодого "парижанина" Потоцкого. Когда маршалок
доложил о Хмелевском, тот выбежал на крыльцо и бросился обнимать своего
тезку. Ведь не виделись целых шесть лет!..
- Как хорошо, мой милый Стась, что ты приехал именно сегодня, -
радостно воскликнул он, обнимая Хмелевского. Царившая в доме радость
передалась и ему.
- Здесь, кажется, кроме тебя, Стась, есть еще и другие гости? Извини
великодушно - не знал. Да и тебя не надеялся встретить тут. Ведь ты же в
Париже! Так, может... - заколебался Хмелевский.
- Никаких извинений, никаких разговоров, Стась! Ты знаешь, именно
сегодня у нас в семье самый большой праздник: наш Николай только что
вернулся из турецкого плена!
- Сегодня? Так мы... Ну извини, милый Стась. Веришь, не знал.
Разумеется, поздравляю и сердечно приветствую! Да я не один, - смущенно
сказал Хмелевский, оборачиваясь к Богдану, который стоял в сторонке.
- Стась! В такой день! Да заходите вместе! У нас такое семейное
торжество. Наступает "Велька ноц" во всех смыслах. Пасха, как говорят
хлопы. А он... Кто же он, твой друг? Мне писали в Париж и говорили по
приезде сюда, что ты последовал за каким-то романтически настроенным
полковником, ищущим славы!
Молодой и энергичный Потоцкий подошел к Богдану, с ног до головы окинул
взглядом его крепкую фигуру в затасканной военной форме. Не совсем
подходящий наряд для такого торжественного дня. Но зато настоящий боевой.
Романтика! Потертые от езды в седле голенища сапог, венгерская сабля на
боку, пистолет за поясом, как у настоящего рыцаря чести и славы. И
обыкновенная поношенная казацкая шапка на голове!
Хмельницкий смущенно снял шапку и взмахнул ею перед собой, поклонившись
хозяину.
- Вижу, друзья мои, нелегко было вам умиротворять чехов у цесаря. А,
орлы? Разрешите, - протянул Богдану руку.
- Это - Зиновий Хмельницкий, прошу, - поторопился Хмелевский. Но
Потоцкий прервал его:
- Ах это твой... товарищ по учебе во львовской коллегии? Как же, знаю
пана по рассказам Стася. Будем знакомы, уважаемый бакалавр и рыцарь пана
Жолкевского! Так пан Зиновий, кажется, тоже...
- Да, уважаемый пан Станислав, тоже из турецкой неволи возвращаюсь. Мне
приятно узнать, что пан полковник именно сегодня возвратился домой из
плена. Но ведь у пана гости!.. - вдруг покраснел Богдан, посмотрев на свой
наряд. Потоцкий тоже оглядел Богдана и вдруг воскликнул:
- Чудесно, друзья мои! Из неволи, как и мой кузен, пан Николай
Потоцкий, как и другие гости в нашем доме! Все они в таком, а может быть,
еще в более непрезентабельном, если можно так выразиться, виде. Никто и не
заметит. Все - коллеги пана Зиновия по войне и плену!..
Начало сбора в доме Потоцких удивило Богдана, не привыкшего вообще к
великосветской обстановке. Да это ведь скорее торжественная шляхетская
тризна, а не радостная встреча. Молодежь, особенно женщины, правда,
несколько оживляла общество, украшала его привозной, главным образом
венской, модой, ее наряды резко выделялись среди дорожных одежд
гостей-пленников. Но тон обеду своим унылым настроением задавали именно
они и особенно самый высокий гость - гетман Конецпольский.
А гости из невоенных, и прежде всего женщины, были чувствительны и
ждали от пленников рассказов о тех ужасах, которые им пришлось испытать в
турецкой неволе. Полковник Николай Потоцкий, хозяин дома, довольно
вежливо, но решительно отказался поведать что-либо о своих страданиях. Он
здесь, мол, не один, хотя и самый старший, самый почтенный мужчина среди
присутствующих. Большинство гостей были удручены отказом хозяина.
- Прошу уважаемых панов не унывать! - шутливым тоном сказал хозяин. -
Панове еще не успели прийти в себя после утомительного путешествия, и
стоит ли сейчас, в минуты такой торжественной встречи, предаваться
грустным воспоминаниями. Очевидно панове с удовольствием послушали бы...
пана сотника из казацкого чигиринского отряда, который по-рыцарски защищал
в бою сыновей гетмана. Прошу пана Хмельницкого не отказать нашим уважаемым
дамам в их просьбе, - решительно предложил хозяин.
- С удовольствием послушаем... - поддержала мужа пани Потоцкая, о
которой украдкой уже злословили любопытные дамы. За несколько дней после
получения сообщения о возвращении мужа она похудела и побледнела больше,
чем за все три года "страданий" по погибшему супругу.
Богдан, словно специально охраняемый друзьями, сидел за столом между
двумя Станиславами. Ему, утомленному и угнетенному непривычной
обстановкой, не хотелось вспоминать именно в этом кругу о пережитом. Кому
рассказывать о себе, когда герои дня здесь другие. Богдан думал, что
именно они и расскажут о своей жизни в плену. Рассказывать же ему всю
правду о своем пребывании в неволе неинтересно. Правда, здесь он, как
слушатель, только мешает им, а своим рассказом, возможно, выручит их. Ведь
он, но являясь ценным пленником, действительно испытал на себе все тяготы
турецкой неволи... И в нем заговорило чувство человеческого достоинства.
Да и молодежь просит, паненки! Ах эти паненки!..
- Сердечно благодарю за внимание, оказанное мне уважаемыми панами, -
начал Богдан. - Рассказ о турецкой неволе связан с тяжелыми
воспоминаниями. Стоит ли на таком обеде говорить об этом? Разве в
назидание нашему молодому поколению. А уважаемых дам и милых паненок,
внимание которых столь дорого для меня, не следовало бы волновать таким
печальным рассказом... Воспоминания о турецкой неволе - это воспоминания о
жестоком и коварном враге, они зажигают в наших сердцах ненависть и жажду
мести! В классических произведениях Востока - стихах и поэмах - даются
суровые советы и наставления: уничтожать кровожадных врагов-людоловов,
оберегать от них тружеников страны и топить их в море, как лишних щенков!
Еще поэт Навои советовал:
Адув гар ба-бозу в гардад хароб,
Ба-нируи допиг фурув кун дероб!
То есть:
Если коварный враг не убит в бою,
То силой знания порази его!
Таким образом, всеми средствами надо уничтожать негодяев! А это, как
известно, обязанность воина! Как-нибудь в другой раз я охотно расскажу
уважаемым панам, что мне пришлось увидеть и пережить за эти два года...
Сегодня же давайте попросим у нашего уважаемого пана-хозяина разрешения
выпить этот бокал за его здоровье, за счастливое освобождение выдающихся
наших шляхтичей из этого ужасного плена. Виват пани хозяйке, виват пану
гетману, панам шляхтичам!
Да он не лишен ума! Женщины горячо зааплодировали, одобряя предложение
единственного в этом кругу постороннего "казацкого сотника", как
представил Богдана Станислав Потоцкий. По традиции, мужчины поддержали
женщин. Тост Богдана произвел неодинаковое впечатление на присутствующих.
Женщинам он импонировал, потому что был произнесен как-то по-особенному, с
подъемом. Неспроста так романтично рекомендовал казака Станислав... Богдан
даже уловил ласковый взгляд одной из паненок. Он словно коснулся его
юношеского сердца. Молодые же мужчины были задеты несдержанностью сотника.
Кто он, откуда взялся? Сын подстаросты, возможно ставший последователем
Магомета! Или тоже шляхтич?..
Только поседевшие, почтенные мужи спокойно реагировали на поведение
пана Конецпольского и хозяина. Они не осуждали Потоцкого, который учтиво
взял в руки бокал и держал его поднятым до окончания тоста Богдана. То,
что в глазах Конецпольского на миг вспыхнул пускай даже и холодный огонек,
гости расценили как поддержку казака, отказавшегося поделиться перед
знатными шляхтичами воспоминаниями о неволе. А внимание, с каким слушал
гетман его речь, восприняли как проявление высокого благородства. Правда,
Станиславу Хмелевскому показалось, что гетман не без зависти смотрел на
державшегося с достоинством Хмельницкого. Кому, как не Хмелевскому, знать
Конецпольского. Именно с ним и его братом, сверстником Сигизмундом, еще в
Кракове готовились постигнуть основы великой науки... Старший на несколько
лет Станислав Конецпольский уже тогда ненавидел их за то, что они так
легко и быстро усваивали науки, которые ему давались с трудом. К тому же
он страдал заиканием, что травмировало его, делало замкнутым и нелюдимым.
А хозяин в этот день был рад приветствовать такого образованного и
умного гостя - казака. Он невольно делал ему приятное - именно на людях
праздновать свое возвращение на родину, в кругу знатной шляхты Речи
Посполитой! После такого тоста казацкому сотнику можно и потанцевать!
...Богдан категорически отказался танцевать, сославшись на усталость
после дальней дороги. Ему было неприятно, что все обращают внимание на
него, незваного гостя на этом аристократическом обеде у магната. А ну их к
лешему! Где же паненка, которая обласкала его своим взглядом? Кто она?
Может, нерассудительно, да и... неучтиво было не пригласить танцевать.
Но ему сейчас не до танцев. Поскорее бы выбраться отсюда. И эта
музыка...
- Пан Станислав, что это за новая музыка, которой увлекаются наши
уважаемые шляхтичи? - спросил у Потоцкого, кивнув в сторону танцующих.
- Его королевское величество увлекается итальянской музыкой, которая
все больше вытесняет нашу национальную. Вот послушал бы пан жалобное
стенание венецианских чертенят в исполнении янычарской капеллы при
дворе... Мода! Даже у поляков, для которых имена Скарги, Замойского или
Анны Ягелонки... никогда не станут пустым звуком.
Слова Потоцкого, сказанные с такой душевной горечью, растрогали
Богдана. И он подумал о том, как бы избавиться от всего этого окружения.
Боясь нарушить этикет, проронить лишнее слово и не вовремя ответить на
улыбку дамы, Богдан все время находился в напряжении, отчего не только
устал, но и почувствовал головную боль. Пленник! Более двух лет прожил в
атмосфере правоверного мусульманства!..
Богдан не преминул воспользоваться возможностью уединиться на время
вместе с вельможными шляхтичами в укромном уголке. Ведь хозяин предложил
мужчинам, разумеется с согласия Конецпольского, пройти в малый зал, где их
ждали чубуки, набитые лучшим, привозным табаком, - сюрприз гостеприимных
хозяев, и прекрасное вино.
Богдан с радостью пошел за хозяином, не поддавшись искушениям.
Хмелевский одобрительно улыбнулся другу и тоже присоединился к знатным
панам.
- Не о плене следует говорить сейчас, уважаемые наново, - произнес
Николай Потоцкий, направляясь с гостями в другой зал. - Мы должны не
только словами, но и делом помочь отчизне избавиться от этого несчастья.
Такая беда!
Думал ли хозяин, что этими словами он расшевелит осиное гнездо. Почти
все гости остановились, услышав то, что так тревожило каждого поляка. Но
не каждый и не всюду мог говорить об этом так открыто и прямо.
- Если бы это зависело от наших разговоров, уважаемые панове! -
насмешливо произнес кто-то из шляхтичей.
Потоцкий вдруг остановился и обвел взглядом присутствующих, словно
спрашивая: от кого же это зависит? Кто это сказал - храбрец или трус? А
сказавший тоже понял, что он только растравил рану, посыпав ее солью.
Сообразил и решил не выдавать себя.
Богдан улыбнулся: оказывается, шляхтичи способны и на такие, не совсем
благородные поступки. А знавшие, кто это сказал, не выдали его. Значит,
гости уже разбились на две группы.
Хозяин встретился взглядом с Конецпольским, слегка кивнул головой и
обратился к Богдану, новому здесь человеку. Кто, как не он, может
объективно, не оглядываясь, высказать свое мнение по поводу этой реплики.
- Очевидно, слышали, пан сотник... о комиссии, назначенной его
величеством королем по настоянию покойного гетмана Ходкевича. Будто бы она
будет рассматривать претензии казаков и представлять к награде
отличившихся в Хотинском сражении.
Удивленный Богдан только пожал плечами. Он ничего не знал об этом. К
благопристойной попытке хозяина завязать дружескую беседу с гостями
присоединился и пан гетман.
- Да, уважаемый пан Николай, это верно. Комиссию уже назначили, -
подтвердил Андрей Потоцкий, младший брат полковника.
Эти слова сняли с души Богдана тяжелый камень. О такой комиссии даже
Конецпольский ничего не знал. Андрею Потоцкому успел сказать об этом
двоюродный брат Станислав. Гетман Конецпольский решил тут же высказать
свое мнение.
- Это не-е п-первая комиссия, уважаемые панове, за время мудрого
правления его королевского величества, - высокомерно произнес он. -
Е-ед-динственное, что может сделать эта в-высокая комиссия, так это
затормозить на некоторое время растущее недовольство украинских
х-хлопов...
- Их требования известны, - вмешался пан Струсь, больше других
пострадавший в плену.
- Но никакие хитрости короля здесь не помогут, тут нужны более
радикальные меры, уважаемые п-па-панове!.. - горячился Конецпольский.
Это уже заговорил гетман. И на устах шляхтичей заиграли одобрительные
улыбки, они переглядывались друг с другом. О Богдане сразу все позабыли,
кроме его друга Станислава Хмелевского, который взял его под руку. Видимо,
и Станислав Потоцкий в эту минуту вспомнил о единственном госте, которому
не следовало бы слышать подобных речей гетмана. Но он, увлеченный
разговором, лишь вопросительно посмотрел на Богдана. А тот даже бровью не
повел - хорошую школу прошел во Львовской коллегии иезуитов.
Хозяин дома многозначительно посмотрел на брата Станислава. В его
взгляде - вопрос или даже тревога: одобряет ли он действия короля или,
может, как и бросивший реплику, критикует его.
Станислава не удивил взгляд брата. Не испугала его и поднятая снова
гетманом старая проблема обуздания казачества. Только на несколько лет
старше его, Станислав Конецпольский, пользуясь своим военным званием как
буллой, мог позволить себе так смело критиковать непоследовательную
политику правительства.
- Вы правы, пан гетман, - поторопился Станислав Потоцкий. - После битвы
под Хотином прошло уже более полугода. А жолнерам, как и казакам, до сих
пор еще ничего не заплатили. Ведь они воевали, мир Короне обеспечили!
Скоро, говорят, будет жолнерская конфедерация. Казаки тоже не спешат
расходиться по волостям, а сосредоточиваются в Киеве. Они совсем не тоном
счастливых подданных выражают свое недовольство рациональной, так сказать,
политикой его королевского величества. Ведь созданная комиссия должна была
объявить волю короля о сокращении реестра казаков. А украинские хлопы,
наоборот, вынуждены продолжать набеги, чтобы добывать себе ясырь...
- А пан С-стась, вижу, мог бы заслужить р-расположение казаков своей
беспристрастной защитой их, уважаемые панове! Как вы думаете, уважаемый
п-пан с-сотник? - обратился Конецпольский к Богдану на украинском языке,
воскресив в его памяти воспоминание о первой встрече с тогда еще юным
поручиком польских войск Конецпольским...
- О, уважаемый пан гетман! Ваши соображения весьма интересны, это
верно. Но я, уважаемые панове, какое-то время был оторван от этого мира.
Сам с удовольствием послушал бы, что скажут уважаемые панове.
Ротмистр Хмелевский понял, что Богдана надо отвлечь от этой острой
политической дискуссии, затеянной шляхтичами.
- Думаю, что нам бы не помешало попробовать вина из погребов хозяина, -
многозначительно намекнул он Богдану.
- Ты прав, Стась, если и впрямь в этих погребах хранится не березовый
сок, а настоящее вино, - засмеялся Богдан. - Ибо у меня руки как-то
озябли... от этого шляхетского сквозняка.
Когда же выпили по бокалу хорошего вина, Богдан еще внимательнее стал
прислушиваться к разговорам знатной шляхты. А они горячились еще больше,
спорили между собой.
- Не прислушивайся, не обращай внимания. Напрасно мы с тобой заехали
сюда ночевать. В этом моя вина.
- Так, может, уйдем отсюда?.. Только вот паненка таким ласковым
взглядом одарила меня за столом. Точно солнышко весной!..
- Это уже совсем другой разговор! Заметил и я ее улыбку. Но эта
паненка, казалось бы, и не имела права... собственно, она обручена. Она из
Каменца, кузина Станислава по матери. Ну, так будем потихоньку
ретироваться отсюда?
Богдан лишь кивнул головой в знак согласия. На них никто не обратил
внимания, когда они проходили через зал к выходу. В кругу разгоряченных
дискуссией шляхтичей оказался и Адам Кисель, любитель острых споров. Об
этом все знали и не тревожились, поскольку его постоянные выпады нисколько
не угрожали шляхте, определявшей политику Короны.
- В самом деле, пан Станислав прав, - услышал Богдан слова Адама
Киселя, и, заинтересовавшись, они с Хмелевским остановились у дверей. -
Слишком затянулось это дело с выплатой содержания казакам и жолнерам.
Говорят, будто бы уже и приготовили им эти проклятые деньги, которые лежат
во Львове, как приманка в мышеловке.
В зале захохотали, развеселив и оратора. А он продолжал:
- А пока что королевские войска снова двинулись на Украину, чтобы
бряцанием сабель, а не обещанными злотыми успокоить храброе казачество! -
потряс рукой пан Кисель.
- Как хорошо, пан Адам, что вы любезно согласились остаться на пашем
семейном празднике. Кто лучше вас знает такие запутанные, как вижу,
казацкие дела, какими они были еще с незапамятных времен покойного
Батория. Прошу, пан Кисель, расскажите об этом пограничном, всегда
бунтарски настроенном хлопском войске. Пускай пан Адам поподробнее нам
сообщит о них. Просим, уважаемый пан Адам!
Адам Кисель не ожидал этого. Пожал плечами - знал бы, не торопился со
своим мнением.
- Что поделаешь, - произнес Кисель. - Одни казаки, уважаемые панове,
собираются на грозный казацкий Круг. Другие воюют под началом пана
Стройновского, помогая цесарю Австрии. А третьи, вопреки обещаниям пана
Збаражского, отправились на чайках к Черному морю за добычей. А деньги,
предназначенные им, лежат во Львове. Почтенные казацкие старшины с трудом
поддерживают порядок, но тоже говорят, что не по-хозяйски поступают с
выплатой им содержания.
- Конечно, они правы, - подтвердил несдержанный Станислав Потоцкий,
забыв о своих гостях, Хмелевском и Богдане.
- Да, так, уважаемые панове, не по-хозяйски. Его величество король по
этому поводу недавно принимал у себя депутацию казаков. Но он ни на шаг не
отошел от своей прежней политики и разными дипломатическими увертками
старается удержать казаков в узде. А казаки, да еще и вооруженные, после
Хотинского сражения представляют собой не меньшую силу, чем жолнеры. У
них, панове, давно чешутся руки... Но пока что... казаки ждут выплаты
причитающегося содержания.
- Пора бы выплатить! Зачем держать деньги во Львове? - удивленно
спросил хозяин дома, рассчитывая на поддержку гетмана.
- Золотые слова, ваша милость, - поддержал Кисель, а не гетман. - Но
надо думать, уважаемые панове, не только о завтрашнем дне, но и о том
новом, что есть сегодня. А это сегодняшнее, как топь на болоте, заставляет
ходуном ходить. Семьям казаков да их старикам следовало бы обрабатывать
землю, выращивать хлеб для общества. Но землю в украинских староствах
после подавления восстания разных наливайков присвоили себе шляхтичи.
Заниматься хлебопашеством некому. Все украинские крестьяне хотят быть
казаками и жить свободно. А земля у шляхтичей пустует. Вот и лежит
бесплодной украинская земля. А казаки вынуждены добывать хлеб для себя и
семьи набегами на Крым, на турецкое побережье. Всеми нами уважаемый князь
Юрий советует устрашать казака его же собственной кровью, чтобы заставить
заниматься хлебопашеством, обрабатывать землю шляхтичей... И вызывает этим
угрожающие Польской Короне речи на сейме, как, скажем, речь пана
Древинского.
- Да, уважаемые панове, Древинский в своей речи в сейме окрестил
шляхтичей такими именами, как прохвосты, душегубы, поджигатели, -
подтвердил Юрий Збаражский. - Шляхта так занята своими распрями, что не
видит и не слышит этого. Мы уже превратились в прохвостов, душегубов,
поджигателей, прошу прощения. Не на руку ли это собравшимся в Киеве
вооруженным казакам? Вот почему его величество король поступает умно, не
спешит заискивать перед мерзкими хлопами, этим вооруженным сбродом.
- Что случилось, панове? - успокаивал Николай Потоцкий, держа в руках
пустой бокал и графин с вином. - До нас дошли слухи о том, что пан
Радзивилл советует втянуть казаков в шведскую войну. Пан Стройновский
забавлял их где-то за Дунаем. Положение не такое уж критическое, как его
обрисовал пан Адам... Очевидно, гостям следует выпить по жбану вина после
такой, так сказать, действительно государственной работы, как в сейме. Не
так ли, мой пан Станислав? - гостеприимно обратился Николай Потоцкий к
помрачневшему Конецпольскому.
Гетман обвел взглядом шляхтичей и одобрительно кивнул головой...
Казаки-лисовчики полковника Ганнуси возвращались на Украину кто как
мог. Когда они подошли к Висле, то уже мало походили на воинов. Сейчас они
были только отцами своих детей, мужьями своих жен или сыновьями матерей и
отцов, которые так хотят увидеть их. Поседевший полковник еще на берегу
Вислы распрощался со своими казаками. Его сопровождали несколько пожилых
старшин. Подорвал свое здоровье полковник в тяжелых боевых походах и боях.
Отвоевался, едва хватило сил добраться до родной Белоцерковщины.
- Своими путями будем, панове-молодцы, добираться домой, а может, и на
Запорожье, - прощаясь, оправдывались старшины.
Весь воинский пыл словно ветром сдуло, когда казаки ступили на свою
землю. Только небольшая часть молодых и наиболее храбрых казаков
направилась вместе с жолнерами в Краков. Здесь проходили торные пути, было
много селений, где легче раздобыть харчи, продать остатки трофеев.
- Нам лучше держаться вместе, панове казаки, - советовали или
уговаривали жолнеры, чувствуя себя на своей земле полноправными хозяевами.
Здесь что ни село, что ни кустик - все свое.
И они шли вместе. Вначале разбивались на группы, чтобы не вызывать
недовольства у мещан, не накликать на себя беду. А когда узнали в Кракове,
что туда прибыли полковники польского войска, находившиеся в турецком
плену после Цецорской битвы, немедленно ушли из города. Словно от чумы,
убегали они на окраины, в соседние села.
- Ну, братцы, давайте уходить кто куда! Во дворце Потоцкого шляхтичи
уже и совет держали. Снова хотят взяться за вашего брата казака. А возле
Киева казаки собирают широкий Круг. Да и жолнерская конфедерация,
сказывают, тоже не за горами. До сих пор не выплатили содержание ни тем,
ни другим!.. - сообщил один из поляков-лисовчиков, вернувшийся из разведки
в город.
Вместе с поляком-разведчиком ходил и казак Карпо Полторалиха, которого
Богдан уговорил пойти с казаками.
- Я останусь еще на несколько дней у Потоцкого. Очевидно, где-то в
именин Николая Потоцкого и служить буду, - признался Богдан казаку.
- Так, значит, и в Чигирин не поедете, Богдан?
- А что мне теперь делать в Чигирине, Карпо? Одна печаль и одиночество?
Там каждый кустик будет терзать душу, пробуждая воспоминания... Нет, не
поеду я ни в Чигирин, ни в Субботов. Нет у меня, братец, ни роду, ни
племени. Буду служить у Потоцкого. Может, гайдуком, писарем стану на
родной земле. Жизнь лучше узнаю, глядя на нее со стороны, покуда и самого,
как пса, на цепь не посадят.
- Так уж лучше в монахи, - пытался отговорить Богдана Карпо.
- В монахи или в доезжачие, в конюшенные - один черт. Разве не все
равно, где коротать дни, лишь бы не там, где тебя впервые родители учили
по земле ходить.
- Ведь это... измена ей, матери-земле.
Богдан пристально посмотрел казаку в глаза. Широкоплечий и стройный,
как девушка, подпоясанный красным поясом, Карпо не смутился недоброго
взгляда Богдана. Знает ли он, что значит измена родной матери-земле, если
так смело обвиняет в этом сироту-пленника, возмужавшего казака?
- Нет, казаче! Это не измена! Хочу в одиночестве, где-нибудь в уютном
уголке, свыкнуться со своей новой судьбой, которая хочет согреть меня,
сироту. Да и с жизнью нашего народа должен лучше познакомиться.
- Но ведь она, эта жизнь, и там, у нас на Днепре!
- Со стороны хочется присмотреться к запорожцам. Шляхтичи вон говорят,
что украинский народ обленился, не хочет работать на них, все казачеством
промышляет. Может, и обленились люди, оставив свои, вечно принадлежавшие
им земли. Так, очевидно, и Северин Наливайко, обленившись, сложил свою
голову на шляхетской плахе, лишь бы не осчастливить себя панским ярмом.
- Мудро говоришь. Получается - нате, рубите, уважаемые шляхтичи...
- Сам знаешь, какое это счастье быть в панском ярме хоть и без плахи.
Присмотрюсь я к этому ярму, да и пана получше разгляжу.
- Вместе с его детками?
- Разумеется. Может, умирать, как Наливайко или Бородавка, и не
следует. Живи, плодись, как вошь в кожухе. А святой апостол Петр
подоспеет, пожалеет тебя и чудом спасет, как ту великомученицу... Тьфу,
черт возьми, наговорил тебе, братец, всяких глупостей... На самом деле...
Более двух лет не был на родной земле, а застал ее будто опустошенной.
Кругом только шляхтич на шляхтиче!..
- Отца нет, знаем. Но ведь есть люди. И какие! А живой человек о живом
думает.
- О живом! Но о каком, брат мой Карпо? Лишился я родителей, растерял
друзей, заросли травой когда-то утоптанные тропы. И утаптывать их надо на
какой-то новой почве. А знаешь ли ты, молодой и горячий казаче, где
именно, на какой земле утаптывать?! Вот я приду в себя и пойду искать эту
землю, - может, найду, если и не казацкую, то какую-нибудь другую. Хочу
приглядеться к матери-земле, да и к себе... Поезжай, брат, приставай к
своим людям. Увидишь чигиринцев, поклонись им от меня, передай, что жив. А
больше ничего не говори обо мне. Где я, что буду делать. Пускай затеряюсь,
как былинка, подхваченная осенними ветрами.
- Так где тебя искать, если захочется повидаться? Привык я к тебе!
И снова своим вопросом поставил Богдана в тупик. Старшина умолк,
посмотрел на дом Потоцких. Может, он не знал, что ответить, или не хотел
говорить правду.
- Стоит ли искать, дружище? Где-нибудь в имении Потоцких, а все-таки на
Украине. Тут недолго пробуду, чтобы не зарыться, как линь в тину. Но
лучше... я сам тебя найду, когда немного свыкнусь со своим одиночеством.
Прощай; казаче.
Видел ли кто-нибудь, как крепко обнимались казаки, скрытые пеленой
утреннего тумана? Так прощаются только родные, когда отъезжают в далекий
путь. Как на смерть. Но с надеждой обмануть ее, проклятую.
А собравшееся под Киевом казачество бурлило, точно море весной. Его
ратные подвиги на Хотинском побоище не только не были достойно оценены, но
еще и позорно растоптаны королем. Ни восторженные реляции покойного
гетмана Ходкевича, ни даже расточаемые королевичем Владиславом
беспристрастные похвалы казакам, которые, по свидетельству и самого
Зборовского, своей храбростью и отвагой решили исход войны и принесли
победу Польской Короне, - ничто не помогло.
Сенаторы Речи Посполитой сейчас были заняты тем, как разоружить
казаков, заставить их взяться за плуг в шляхетских имениях на Украине.
"Чего доброго, это быдло еще захочет сравняться с польской шляхтой", - с
ужасом думали сенаторы.
Казаки-лисовчики, возвращаясь из-за Дуная, наконец встретились со
своими побратимами казаками - героями Хотинской кампании. Они
сосредоточивались в кагарлицких лесах и ярах, надеясь получить обещанную
сенаторами плату за прошедший тяжелый военный год. Лисовчики теперь
группировались вокруг Ивана Сулимы. До Кагарлика дошла только половина тех
казаков, которые начинали поход от Дуная. Часть из них ушла с полковником
Ганнусей, а некоторые, разбившись на группки, отряды, отправились на Сечь.
В кагарлицких ярах и перелесках лисовчики встретились с казаками,
разгромившими турок на Днестре. Эти казаки по-братски встретили
лисовчиков, привели их на совет старшин в Кагарлик и попросили сказать
свое слово.
- Мы к этому непричастные... - из скромности отказывался Иван Сулима,
попав на Круг, о котором всю весну мечтали казаки.
- Как это непричастные? - с деланным удивлением спросил Олифир Голуб,
возглавивший низовое казачество после Сагайдачного. - Так вы бы сдали
оружие, добытое за Дунаем, запорожцам и шли бы к панам старостам землю
пахать, что ли! Непричастные!
- А мы причастные? - воскликнул моложавый казак. - Жену с ребенком,
отца с матерью оставил на произвол судьбы и пошел, обманутый Сагайдачным,
защищать сенаторов с королем от турецкого нашествия. За чертову душу два
года мытарился за Днестром, жрал дохлую конину. А теперь...
Иван Сулима как околдованный прислушивался к крику души обманутых
королем казаков. Почувствовал, как на его плечо опустилась тяжелая рука
друга.
- Неужто и Сулима тоже непричастный? Все мудрим! Давай сюда
непричастных... Совет держать будем. Шляхтичи измучили казака своими
днестровскими кровопролитными боями. Ты с нами?
- Острянин, милый! Чего же нам ссориться, рад видеть тебя живым и
здоровым! Мы, безземельные, всегда с казаками. А слышал, как поддел нас
казак? Правильно поддел. За чертову душу головы клали! Вон в Кракове
вернувшиеся из плена паны гетманы, выкупленные у турок за паши деньги, уже
собираются прибрать казаков к своим рукам, петли для них готовят... Вот
наш казак Полторалиха кое-что знает об этом и вам расскажет о намерении
этих пленников-шляхтичей. А ну-ка, Карпо, сумеешь ли ты заставить
запорожцев слушать тебя? Расскажи им о том, что готовят шляхтичи для
нашего брата в Кракове!
Карпо смутился, словно засватанная девушка, и направился к возу. Как
всегда, он был без шапки, будто только что встал из-за стола. В рядах
лисовчиков он впервые участвовал в сражении. На Запорожье, где каждый
казак получал боевое крещение, он еще не был. Никто из здешних казаков не
знал его.
Лихо вскочил на воз, едва прикоснувшись к нему рукой. Турецкая карабеля
на боку, пистоль за поясом. Сам стройный, как тополь, и крепкий, как дуб.
Только теперь догадался он поправить взлохмаченный оселедец на голове.
- Братья казаки! Старшой вашего казачества заставил меня, молодого
казака, речь держать, хотя ему самому следовало бы слово молвить. Вот тут
говорил человек - за чертову душу... А я не согласен. Мне пришлось
беседовать с одним хорошим молодым казаком, бежавшим из турецкой неволи,
сыном нашей чигиринской подстаростихи Матрены...
Казаки зашумели, позвали чигиринцев.
- Что он говорит, о ком это, какой сын подстаростихи Матрены? Может,
Хмельницкий? Так он же погиб...
- Такие не гибнут, братья казаки! - воскликнул Иван Сулима.
- Так где же он?
- Покажите его нам!
- Все объясню вам, братья, - продолжал молодой казак Полторалиха,
поднимая руку. - Живой казак, присматривается, путей домой ищет! Погодите
же... Знаете, как святой апостол Петр великомученицу Агату снова девицей
сделал?..
- Тьфу ты, чертов казак! - захохотали казаки.
- Святому все можно. Как же он?
- Ясно, не святые горшки лепят, говорил мне этот обученный иезуитами
пленник Богдан. А той Агате, сказал, апостол помог. Так вот, нашел он у
ворот рая отрубленные иезуитами девичьи груди, да и прилепил их
великомученице на свои места.
- Ну и Карпо! Где ты, пан старшой, нашел такого? - хохотали казаки.
- Так что же, стала девицей?
- Ну а как же!.. Так вот, братья мои, и сына пани чигиринской
подстаростихи сейчас, так сказать, святой Петр прилепил на службу к
шляхтичам.
- Прилепил?
- Как грудь святой Агаты! Дайте прийти в себя сироте... И я так думаю,
братья, что никакого чуда от святого Петра казаку ждать нечего. Воевали за
Речь Посполитую, поверив королю или королевичу. А сейчас, очевидно,
придется воевать еще и за свою волю, за народ, за казачью честь! Святой
апостол нам ее не принесет, нет! Нанимал нас воевать, плати или...
- Плати! Плати! - эхом прокатилось над кагарлицкими буераками. Не все
услышали они из того, что сказал стройный казак. Только слово "плати!"
передавалось из уст в уста. Вот уже не одну неделю ждут казаки королевских
комиссаров с деньгами. И тревога закрадывалась в их сердца из-за
подозрительной задержки выплаты содержания. Ведь известно, что
предназначенные им деньги лежат во Львове!..
К возу, на который один за другим подымались казаки и старшины, чтобы
сказать свое слово, подошел избранный после Сагайдачного старший Олифир
Голуб. Одет он - как подобает казацкому атаману. Только вместо обычной
шапки, какие носили полковники и старшины, Голуб напялил на себя польскую,
как у шляхтичей, дорогую, отделанную мехом куницы. Шапка, подаренная ему
самим Петром Сагайдачным, оказалась великоватой. Для гетманской головы
шита она в Варшаве! Шапка съезжала Голубу на лоб, закрывала глаза. Вместо
того чтобы показать казакам свою обнаженную с оселедцем голову, Голубу
приходилось все время сдвигать ее на затылок.
- Да снял бы ты, пан старшой, с головы это проклятое шляхетское
украшение. Тут такое творится, а он с шапкой возится... - посоветовал
Голубу сотник, стоявший возле воза.
Олифир Голуб покраснел, задетый за живое таким издевательским
замечанием. Снова поправил шапку, а потом со злостью сорвал ее с головы и
обратился к казакам:
- Шапка тут, панове казаки, ни при чем! Самим покойным паном Петром
надета мне на голову!
- А казаки могут и снять ее, пан Олифир! Не этим бы хвалился... - так
же громко поддержал казаков один из старейших среди знаменитых казацких
вожаков, полковник Дорошенко.
Подсаженный казаками и подхваченный Карпом Полторалиха. Дорошенко
поднялся на воз, снял с головы свою, такую же, как и у каждого казака,
смушковую шапку с красным башлыком:
- Нашему старшому, очевидно, неизвестно, что от короля прибыл еще один
гонец к панам комиссарам, которые ведут с казаками переговоры об этой
проклятой плате. Пан Обадковский обещает подкинуть еще около десяти, а
может, и двадцати тысяч злотых к обещанным сорока, лишь бы только уплатить
именно казакам...
- Что? Мы все становимся казаками! Может, освятить эти деньги?
- Почти так, - засмеялся Дорошенко. - Ведь вы слыхали, что эти
проклятые злотые лежат во Львове. А их надо привезти оттуда. Вот его
величество король и выделил целых две тысячи вооруженных гусар, чтобы к
празднику святого Ильи доставить эти злотые в Киев.
- Ото, какие они тяжелые!..
- Что к празднику Ильи, это понятно! А зачем нужны гусары?
- Илья тут тоже так нужен, как той бабе кисти на поясе, чтобы красиво
было. Паны комиссары предлагают составить твердые списки только казаков.
Очевидно, при поддержке... двух тысяч гусар эти списки будут наиболее
твердые.
- Снова хотят реестр ввести! Как воевать с турками на Днестре, можно и
без реестра. А как деньги платить - проклятые шляхтичи так и ищут, как бы
тебя обвести. Пускай платят воинам, которые вернулись из-под Хотина, а не
по спискам. Вот мы тут все как есть, при есаулах и писарях.
- Что же, пан Голуб, вероятно, придется согласиться с казаками - всем
идти в Киев, чтобы было перед кем и гусарам покрасоваться. Праздника
святого Ильи не так долго ждать, посмотрим...
- А я советовал бы, как старшой, еще раз послушаться панов комиссаров,
разойтись, а старшины пускай списки составят...
- Куда разойтись? Чтобы шляхтичи эти деньги одним реестровым казакам
раздали? - воскликнул полковник Острянин.
- Верно! Пану Олифиру следовало бы шапку по голове найти.
- Не казацкая эта шапка. Пускай бы пан Олифир в этой шапке шел лучше
вместе с пани Анастасией поминки справлять по покойному Сагайдачному!
Какой из него старшой казацкого войска?
- Долой его! Дорошенко хотим!
- Дорошенко-о!..
На какое-то время жизнь Максима Кривоноса будто застыла. Казалось, и
душа его окаменела. А каким он был прежде горячим воином. Куда идти
дальше, ради чего жить? Ему хотелось найти что-то постоянное,
определенное, чем можно было бы завершить этот приход "на край земли", в
Венецианское королевство.
- Что будем делать, чем жить? Вот вопрос, который тревожит меня, а не
то, как буду называться здесь, скрываясь среди чужеземцев, - говорил
Максим Кривонос друзьям, когда они пришли к Адриатическому морю.
Он заметно постарел. На похудевшем лице еще резче выделялся его
перебитый горбатый нос, придававший лицу хищное выражение. Скрытые за
густыми бровями, пронизывающие, орлиные глаза не глядели на собеседника.
Казалось, они всегда что-то искали.
Как им прожить? Ведь они пришли сюда не затем, чтобы умирать в этой
далекой, теплой стране. А воевать снова?.. С кем, кто твой враг? Ужасно:
поле битвы, словно нива, на которой ты и хлебопашец и жнец.
Друзья итальянцы, воевавшие вместе с ними за свободу восставшего
чешского народа, преданного самим же главарем, говорили им о каких-то
крестьянских отрядах, которые якобы боролись против испанских
поработителей. Бунтарь интересуется восстанием! Отряды борцов,
вдохновляемые Кампанеллой, вот уже почти четверть века скрываются в горах.
Воюют или только угрожают войной, погибая в горах от голода и болезней и в
то же время пополняясь новыми, родившимися в городах и селах бунтарями.
- Да мы и сами не знаем, - говорил рыбак Мазаньело, беседуя с
Кривоносом и его друзьями, - утихла эта борьба или только разгорается. Но
вождь наших повстанцев Томмазо Кампанелла до сих пор еще жив, хотя и
заточен иезуитами в подземелье. Даже оттуда доносятся к нам его пламенные
призывы!
- От заточенного в подземелье? - удивились кривоносовцы.
- А стены казематов возводили такие же люди, как и мы. Разве я рыбачу
по доброй воле?
- Вот так и у нас, добрый человек. Захочешь есть, и на подножный корм
перейдешь, как скотина... Большая у вас семья? - поинтересовался Максим, с
трудом объясняясь с итальянцем.
Рыбак понял Максима и с горечью повторил:
- И на подножный корм перейдешь, как скотина... Этим часто приходится
довольствоваться и итальянским труженикам. Рыболовство - передышка.
Конечно... - засмеялся рыбак. - Семья в нашем, брат, возрасте
обыкновенная. Престарелые родители остались в Неаполе. Со мной жена, тоже
повстанка. Сын у нас недавно родился. Нарекли его именем нашего вождя
Кампанеллы.
- Томмазо?
- Да. Томмазо Аньело! Буду пока что жить здесь, заниматься
рыболовством. А потом, может, снова примут на прядильную фабрику... Я
участвовал в восстании в Калабрии. Там и женился. Может, снова
присоединимся к повстанцам, посмотрим. Буду рассказывать сыну о тяжелой
жизни наших людей, учить его бороться, как и наш Томмазо, с испанскими
захватчиками и дворянами, которые за бесценок скупают наши кровные земли.
Сгоняют людей с насиженных мест, оставляют их без крова...
- Как видно, всюду такие же паны, как у нас, и беднякам приходится
бороться с ними.
Такие беседы не только знакомили кривоносовцев с жизнью итальянских
тружеников, но и снова зажигали сердца народных борцов, которые начали
охладевать после долгих странствий по чужим краям. Товарищи Максима
поближе познакомились с рыбаком и сдружились с ним. Жизнь изгнанников с
каждым днем становилась все тяжелее. Поредевший отряд Кривоноса долгое
время скрывался в лесах Приморья вместе с итальянскими волонтерами. Но и
волонтеров с каждым днем становилось все меньше и меньше. Они расходились
кто куда.
- Люди уходят в горы, - объяснял казакам рыбак Мазаньело. - И мстят
испанским угнетателям за причиненные ими обиды.
- Очевидно, и в горах не сладко живется? - спросил Вовгур, который
больше интересовался завтрашним днем, чем горькой сегодняшней
действительностью.
- Не сладко, верно говоришь, синьор. Но все-таки там жизнь! Жизнь и
неугасимая борьба за нее. Сам вот с грехом пополам перебиваюсь, рыбача,
пока испанские кровопийцы не прижмут налогами...
Слушая рыбака Мазаньело, Максим Кривонос думал о том, что ему и его
товарищам надо как-то приспосабливаться к жизни в этой чужой им стране.
Итальянские волонтеры не могли больше содержать его поредевший отряд.
После советов и размышлений волонтеры разбрелись в разные стороны. А
казаки, прислушиваясь к их разговорам, свыкались с мыслью, что здесь идет
такая же ожесточенная борьба, как и у них. Наиболее нетерпеливые
присоединялись к волонтерам, уходили с ними в горы. Пошли с итальянскими
волонтерами Вовгур, Ганджа и турок Назрулла.
Пути, по которым шел итальянский народ в борьбе с несправедливостью,
были те же, что и у других. Искать их надо в вооруженной борьбе. Об
устройстве трехсот казаков сапожниками нечего было и думать. Правда,
Максим Кривонос с помощью рыбака Мазаньело устроился сапожником в
пригороде Венеции. Но вскоре Кривоносу пришлось спасаться позорным
бегством.
Молодой синьор, возможно бакалавр венецианской школы или странствующий
послушник какого-то южного, обжитого испанцами монастыря, как-то пришел к
нему починить лакированный ботфорт парижской работы. Но ни лака, ни
пряжки, взамен утерянной синьором, у Кривоноса не было. Кроме того, из-за
плохого знания языка ему трудно было договориться с капризным синьором.
- Я знать ничего не желаю, - заявил молодой холеный синьор. - После
обеда я буду возвращаться с прогулки по набережной. Чтобы пряжка была
пришита к туфле! Мое имя Джулио Мазарини...
Сел в карету рядом с миловидной девушкой, дернул вожжи, и пара лошадей
с подстриженными гривами понеслась к пляжу.
"Джулио Мазарини... Очевидно, какой-то родовитый шляхтич, избалованный
сын знатных родителей..." - подумал сапожник с венецианской набережной,
Максим Кривонос. И ему пришлось оставить на своем верстаке лакированный
ботфорт, а самому - давай бог ноги...
- Невмоготу мне, синьор Мазаньело.
И рассказал ему о приключении с капризным синьором Мазарини.
- Все они одинаковы, мой добрый друг. Не сапожничать тебе надоело. Да
вижу, что и друзьям твоим, промышляющим мелким пиратством, долго так не
протянуть. Одна дорога вам - в горы, к нашим партизанам. Итальянскому
народу нужны вооруженные силы, которыми управлял бы он сам, а не
новоизбранный папа Урбан Восьмой да испанский король.
- Верно, брат! Именно народ и создает казацкие полки на Украине... А
где же ваши народные войска?
Рыбак долго думал, подбирая слова для ответа. Ведь страну их заполонили
тоже войска, руководимые испанцами. Но они не служат народу. Их посылают
для расправы с партизанами.
- Пойду и я с вами!.. Дорогу знаю. Вчера был у меня один мой друг из
партизанского полка. Им нужны бойцы, которые не боятся угроз даже
испанских карабинеров... Пошли вместе!
Олекса Нечай как-то хвалился казакам, как он дважды сватался, но
женился один раз, да и то потихоньку, без шумной свадьбы, без рушников и
без шаферов.
Когда ему исполнилось двадцать лет, шляхтич-пан забрал его от родителей
в Брацлав в дворовую сторожевую сотню. Воинственный шляхтич дал громкое
название своей сотне - "Гусары шляхтича Струся"! В действительности только
название было громким, ничем другим они не отличались от дворовых "гусар"
шляхтичей, хотя и были вооружены, даже имели несколько самопалов. А одежду
гусары этой сотни донашивали ту, в которой управляющие увели их из родного
дома, и походили они больше на обыкновенных дворовых гайдуков или даже на
простых сторожей.
Но привезенный старым шляхтичем откуда-то из Пруссии отставной или
изгнанный за распущенность немец суровой муштрой сделал из этих "гусар"
настоящих воинов.
Это было очень давно. Гусар Олекса был способен к наукам, особенно к
военным. Дослужившись до старшины в дворовой сотне, Олекса иногда в
праздничные дни мог пойти домой в село. И вот на троицу он встретил у реки
девушку с венком из живых цветов на голове, дочь брацлавского казака -
Дарину.
Она впервые в жизни вышла погулять с девушками. Но разве имела она
право открыто показывать свою расцветшую девичью красу!.. А когда
разбитной гусар после третьего свидания с Дариной посватал ее и пришел с
ней к управляющему имением за разрешением жениться, произошло нечто
неслыханное. Гусар думал, что решил - и поженились! Не тут-то было. Олексу
Нечая на глазах Дарины раздели догола во дворе, издевательски измазали
навозом и отстегали плетью. Даже сам управляющий в присутствии всех гусар
и наряженной невесты трижды ударил его нагайкой. Но самым страшным для
Олексы было другое. То, что его невесту тоже наказали и на ночь увели в
покои управляющего.
Утром гусары рассказали Нечаю, лежавшему после порки, словно раздутый
мешок, что его невеста, полураздетая, выбросилась в окно. К утру и умерла
на руках у родителей.
- Что же нам делать с такими вампирами, люди добрые?! - застонал
Олекса, услышав страшную весть.
Друзья гусары только пожимали плечами. Разве впервые паны с жиру
бесятся! Все переживешь, парень, и... второй раз женишься на той, на
которой пан управляющий или сам шляхтич Струсь разрешит или заставит.
Обычно красивых девушек в селе насильно забирали к управляющему или к
сыновьям хозяина. А утром горничные выталкивали несчастных из дому. И шли
они, не глядя соседям в глаза. Одни детей рожали, притаившись где-нибудь в
углу, других пан выдавал замуж за кого-нибудь из крепостных...
Олекса поступил по-своему, потому что очень сильно любил Дарину. Четыре
дня он отлеживался, смазанный топленым салом, словно забытый управляющим.
А на пятый день управляющий сам вспомнил о гусаре, узнав о том, что
родители Дарины устраивали поминки по умершей. Чтобы поиздеваться над
больным, еще не окрепшим после побоев гусаром, он приказал. Олексе сесть
на неоседланного коня.
Подневольный человек должен садиться на неоседланного коня при полном
гусарском снаряжении. И Олекса вскочил на коня. Подговоренный управляющим
подхалим неожиданно стеганул коня плетью. Тот встал на дыбы как ужаленный,
потешив этим управляющего, который громко захохотал. Он думал, что гусар
позорно свалится с неоседланного коня. И тогда у него будет основание еще
раз наказать нерасторопного.
Олекса же только покачнулся на коне, немилосердно рванул уздечку,
направляя коня на управляющего. В руке Олексы блеснула гусарская сабля
и... рассекла пополам развеселившегося распутника. Только мгновение
наслаждался Олекса испугом управляющего, когда целился саблей в его
переносицу...
- Что ты дела-ешь?! - успел крикнуть управляющий.
- Караю!.. - И не сдержал удара. Половина головы отлетела прочь, а
потом и тело, как подрубленное дерево, повалилось на землю.
- Прощайте, друзья! - крикнул Олекса Дворовым и гусарам. - Украсьте
могилу да крест поставьте над покойной Дариной, друзья!.. А я... Может,
только умирать на старости лет приеду в Брацлав да наведаться на могилы
родителей в Красном...
Так на коне и ускакал Олекса с Брацлавщины. Это и было первым
сватовством Нечая. На Запорожье убежал казаковать.
В крепостной жизни Олексы Нечая всякое бывало. Второй раз женился Нечай
на турчанке-невольнице, когда ему было около сорока лет, без сватов и без
разрешения крепостника-шляхтича.
- Как хрюшку, в мешке с рынка принес... - шутил позже Нечай.
Закире было шестнадцать лет, когда во время казацкого нападения на
Трапезунд Нечай взял ее в плен. Товарищи, натешившись девушками, бросали
их или, отплыв, топили в море. Но Олекса осуждал таких за распущенность.
Сунул он девушку в мешок, перекрестился и, выставив наружу только ее
голову, завязал его. Ведь девушка вырывалась, и одежонка на ней оборвалась
до нитки.
Посватал он ее, согласно обычаям мусульман. Насильно увез! А женщина
покоряется силе, как велит не только восточный обычай... Вот так и привез
ее в мешке на Сечь, завершив это дикарское сватовство морской купелью.
Нарядили несчастную в казацкую одежду. Где возьмешь в этом казацком ските
женское платье! Наказной благословил кошевого на брак с невольницей. Ни
попа, ни кадила, ни соблюдения мусульманских обычаев. Чтобы не огорчать
перепуганную Закиру, даже имя оставил прежнее. Кому нужно ее имя, коль сам
муж Олекса обычно называл ее турчанкой, а не Закирой. Целую бочку водки
выпили на свадьбе у кошевого. После свадьбы к молодой жене приставили
казачку из ближайшего хутора...
Вначале она дичилась, а потом понемногу привыкла. А когда стала женой
Олексы, смирилась со своей судьбой, восприняв это как провидение аллаха.
Двоих сыновей, двоих казаков родила она Олексе. И лишь после того как
гостил у них Богдан, а особенно когда она лечила его, Закира впервые
заговорила со своими детьми на родном языке. Будучи в три раза моложе
мужа, она жила в страхе. А когда Нечай разрешил Закире разговаривать с
детьми на родном ей турецком языке - она, как истая мусульманка, стала
боготворить своего мужа за это.
Кошевому, известному полковнику запорожского казачества Олексе Нечаю,
по-настоящему надоело отсиживаться из года в год на Сечи. Здесь на
островах, точно на ярмарке, собирались запорожцы, объединялись в полки,
или сам "батько" Олекса отправлял их на галерах в морские походы.
- Надо хоть Ивана отвезти в какую-нибудь школу, может, в бурсу
Печерской лавры отдать его, - вдруг решил Нечай, давно мечтавший об этом.
- Хозяйство поручу казакам, а кош сотникам. А ты, Данько, будешь
присматривать тут, - велел он старшему сыну. - Да и матери поможешь, чтобы
урона никакого не было в хозяйстве. Григорий будет наведываться с
острова...
Данила он часто брал с собой на остров. Восемнадцатилетний парубок
отлично владел оружием, с любовью перенимал казацкие обычаи. А Иван рос,
словно стебелек в степи. Его не интересовали ни оружие, ни лошади. Он еще
с малых лет не находил общего языка с родной матерью. Казачки дразнили ее
"безъязыкой туркеней", и он, ее родной сын, порой вместо "мама" тоже
называл "безъязыкой". Поэтому и не удивительно, что любимым ее сыном был
Данько. С каждым годом он становился все внимательнее к ней, всегда
по-турецки "аннециджим" - мамочкой - называл. И родным ее языком не
пренебрегал. Даже приемный сын Григорий с большим уважением, чем Иван,
относился к Закире.
Закира достойно проводила в дорогу мужа с младшим сыном. Она знала, что
отец собирается отдать его учиться. И была рада, что не Данька увозят от
нее.
- Йолуниз аджик олсун! На счастливый дорога, Олексай! Когда же сюда?..
- говорила она, хлопая себя по упругой груди. Это означало: когда
вернешься домой?
Полковник обнял ее и поцеловал в щеку. И не удержался, похлопал ее по
щеке, как делал всегда, выражая таким образом свои чувства к ней.
- Чтобы скучала по мне, Закира, а то...
- Скучайт, саним сикилийор, Олексай... Очень скучайт! - шептала она,
благодарная мужу за проявление ласки к ней, заброшенной на чужбину.
Тоска по родине - это большое, благородное чувство! Ничто не может
сравниться с ним, ничем нельзя унять его. Почти двадцать лет безвыездно
прожила Закира Нечай на хуторе у днепровских порогов. Родила двоих
сыновей, грудью вскормила их. А родина как была горькой мечтой, так и
осталась. Ко всему, что касалось Турции, болезненно прислушивалась.
Радовалась, когда узнавала о попавших в плен к туркам казаках, усматривая
в этом расплату за свое пленение. Однажды сын Данило тайком обещал матери,
что повезет ее в Трапезунд показать родные края. Это ее радовало и
приводило в ужас. А что будет тогда с ее сыном Данилом? Если правоверные и
не убьют его у нее на глазах, то заберут в неволю, отправят на галеры в
Трапезунд!
Посмеивались тогда над нею ее Данило и приемный сын Григорий.
И вот полковник Нечай поехал с сыном Иваном на Украину. Не впервые
выезжает он из Сечи. Закира привыкла к частым поездкам мужа. Она
прислушивалась ко всему, но особенно ее интересовали казацкие морские
походы в сторону ее родного Трапезунда. Но и каждое нападение турок на
низовья Днепра тоже тревожило ее. Она не расспрашивала об убитых, об
ограбленных турками людях. Каждый уведенный ими в плен был платой за ее
долгую неволю! Она вела им небеспристрастный счет.
Знала она и о пленении Богдана, порой интересовалась его судьбой в
Турции. Полковник неохотно рассказывал жене о таких новостях казацкой
жизни, чувствуя оскорбительную для него радость Закиры, когда она узнавала
о попавшем на турецкие галеры казаке, об искалеченном юноше, ставшем
евнухом у бая... И вдруг, после трехнедельного отсутствия полковника
Нечая, во двор кошевого заехало несколько казаков. Видно, они издалека
пробились сюда, в потрепанной одежде, в стоптанных башмаках и сапогах...
- Ой, шайтан казак Беда! Казак Беда гостишь будешь... - гостеприимно, с
радостью встретила она знакомого молодого запорожца, который неоднократно
гостил у кошевого и подружился с ее сыном Данилом.
- Аллах, акбар!.. - полушутя, во всяком случае желая искренне утешить
турчанку, поздоровался с ней сотник Беда, произнося первые слова азана.
Данило выбежал из хаты, радостно поздоровался с сотником и казаками,
которые тут же улеглись посреди двора в тени раскидистой груши. В летнюю
пору казак под каждым кустом находил себе хорошую постель. Закира велела
дворовым казакам и служанке приготовить закуску для гостей. А Данило
принес сулею водки из отцовских запасов. Одного из казаков Закира послала
на остров за Григорием. Обычно, когда к кошевому заезжали такие желанные
гости, как сотник запорожцев Юхим Беда, это было настоящим семейным
праздником.
- Пани Закира, какую я вам новость расскажу! Помните вы молодого казака
Богдана Хмельницкого? Которому вы руку лечили змеиным ядом?
- Богдан-ака? Якши одам, Богдан! Помню, Истамбул плен пошла, нет
Богдан-ака! - покраснела женщина, глаза у нее тревожно забегали, словно с
этим казаком, которого она несколько лет тому назад лечила змеиным ядом,
ее связывало что-то тайное.
- Казак вернулся, он жив! Богдан бежал из плена!..
Закира схватилась за сердце.
- ...Убежал из плена!.. - чуть слышно шептала она, выходя из хаты. -
Убежал из плена!.. Убежал из ясыря... - бормотала, пройдя, как привидение,
мимо хаты и направляясь в сад, за которым начинался густой лес...
А Данило Нечай в это время угощал гостей. Занятый ими, не скоро
вспомнил о матери. Рассказы казаков о боевых походах так увлекли Данила,
что он забыл обо всем. Даже о матери. Но, увидев, что ее долго нет, он
вышел во двор и спросил у дворовых казаков, где она.
- Через сад в лес пошла, пошатываясь, словно пьяная, - сказали казаки.
- Да что ты? Мать в рот не берет спиртного... - встревожился парень.
В это время подошел с острова и Григорий с товарищами. Тревога Данила
передалась и им. Бросились в лес. Особенно беспокоился Данило. "Что-то
недоброе затеяла мать", - подумал он.
Нашли Закиру в лесу под высоким стройным дубом. Застали еще живую, но
опоздали. Она держала в руке ядовитую змею, направив ее жало под самое
сердце...
- Данько, моя бала-оглы, Данько!.. Лучше умирайт. Там моя Трабзонд.
Богдан убегает из родной Трабзонд! А я... Лучше умирайт!..
- Мама! Я повезу тебя в Трапезунд! Мамочка!.. - положил он голову
матери к себе на колени, чтобы она могла видеть и слышать его.
Закира еще раз открыла глаза, и на ее губах появилась слабая улыбка. Но
это уже была холодная улыбка мертвой.
Прошел почти год после Хотинского сражения, а казаки все еще не
утихомирились. Полковник Олекса Нечай никак не мог этого понять. На Сечи
он привык к какому-то своему, годами установившемуся порядку. Казаки его
не требуют платы за свою службу, а сами берут ее в боях.
Чигирин тоже не порадовал кошевого. Опустевший город, с тревогой
ожидавший чего-то неизвестного после окончания войны, навевал тоску. Нечай
бродил по городу, смотрел с холма на тихо плещущийся вдали Днепр. Даже
поговорить с кем-нибудь из пожилых чигиринских казаков настроения не было.
Печальные чигиринцы ждали своих воинов из далекого похода на Днестре.
Неудачное время выбрал старый полковник для своей поездки.
Рыбаки перевезли его с сыном, казаками и конями на левый берег Днепра.
Потому что правый, казачий берег своей настороженностью будто бы звал
полковника не на прогулку с пятнадцатилетним сыном, а на какой-то
назревающий бой.
Разыскал усадьбу казака Прокофия Джеджалия. Заброшенная в степных
дебрях, запущенная без хозяйского глаза усадьба. К тому же там служили
панихиду...
- Да что это случилось с нашим казацким миром? - удивился кошевой.
- Узнали вот только что о смерти Прокопа в боях под Хотином... А голову
его турки в Стамбул увезли, как предателя мусульманства, - с печалью
рассказывала жена Карпа Богуна другу своего мужа. - Теперь-то я уже навек
овдовела, потеряв обоих...
- Не горюй! Держись, милая, смотри, каких сыновей вырастила! Готовься
внуков нянчить, казаков растить, - успокаивал Нечай вдову, прижимая ее
поседевшую голову к груди. Точно он свою жену утешал. У всех у них, сестер
приднепровских казаков, одинаковая судьба.
Здесь, на запоздавшей панихиде, Нечай впервые встретил завидный
"выводок" казаков, как называли этих троих парней на Запорожье. Молодежь
стала достойной сменой своих отцов. Возмужали, стали зрелыми, как плоды
летом! Заводилой был самый старший из них - сын Мелашки Пушкарихи,
Мартынко. И усы у него красовались на губе, точно свежескошенный пырей, и
густая чуприна за ухом. Но больше всего Мартынко покорил полковника своим
умом, который светился в его глазах. Быть ему кошевым, мысленно пророчил
Нечай, считая атаманство на Сечи самой благородной судьбой и славой для
казака...
Потому ли, что мать Ивана Богуна заменила мать Филонку, или потому, что
они росли вместе - бывало, и молоко из одной груди сосали, будучи
младенцами, - они казались Нечаю родными братьями. Какое-то духовное
сходство роднило их. Нечаю даже казалось, что Иван Богун и Филонко
Джеджалий лицом похожи друг на друга. Хотя белокурый, светлоглазый Иван
был похож на стройную девушку, если бы не широкие плечи, как и у Филонка,
высокий рост и молодецкие усы. У Филонка, правда, были черные усы,
орлиные, восточного типа глаза. А у Богуна - белокурые волосы, голубые,
как у приднепровской девушки, смеющиеся глаза! Но движения, речь, характер
и безграничная братская любовь друг к другу - как одной матери и отца
дети!
Полковник Нечай любовался хлопцами, и своего сына Ивана старался
сблизить с ними, чтобы не был дикарем из запорожских дебрей. Даже странно
как-то: рос ведь вместе с Данилом и Григорием. Григорий уже в курене,
среди молодежи стал настоящим казаком. Данило тоже стремится быть таким. А
этот людей сторонится, да и в одиночестве места себе не находит. Дикарь...
После обеда Мартынко предложил юношам - скакать на неоседланных конях.
День чудесный, на лугу раздолье. Так и тянет молодежь, точно оперившихся
птенцов, порезвиться на просторе!
Полковник одобрил эту забаву, дав свою саблю пятнадцатилетнему сыну.
Может, это как-нибудь сблизит хлопцев! Иван Нечай охотно сел на коня,
гарцевал с удовольствием и скакал не хуже друзей. Но, как ни старался, ни
одной ветки лозы не срубил.
- Не быть ему добрым казаком!.. - убеждался Нечай. - Он не Григорий, не
Данило. Но все-таки не попом, а казаком сделаю, хрен его матери! Грамоте
научу, писарем сотни полка будет.
Молодежь предложила полковнику поехать в Лубны. Советовали определить
Ивана в школу Мгарского монастыря, где обучались Иван Богун и Филонко
Джеджалий.
- Хочу в киевскую школу, - настаивал на своем скупой на слова Иван
Нечай.
И снова Нечай с сыном переправились через Днепр, поехали через
Черкассы, Корсунь и Терехтемиров в Киев. Трое неразлучных друзей, молодых
лубенских казаков Вишневецкого, сопровождали их до Терехтемирова.
Совершить эту прогулку их уговорил Иван Богун, подкупленный отцовским
вниманием Нечая.
Терехтемиров, словно монастырский "кош", притаился, ожидая событий,
развивавшихся под Кагарликом. Кошевого интересовало, что там творится,
хотя заезжать туда не хотелось. Расспрашивал встречных, искал кого-нибудь
из Кагарлика.
Но в Терехтемирове Нечая уже ждала печальная весть о смерти Закиры.
Змее отдала свою жизнь, не пережив тоску по родине!
Нечай слушал казака и ушам своим не верил. А перед его глазами - только
черная пустота и змеиное жало. Видение поглощало его, будто отбирало
дыхание. Словно во сне, в бреду, он отмахивался рукой.
- Как это случилось?.. А где были Данько, Григорий? Да я... - и
рванулся к привязи, где стоял его конь.
- Поздно. Полковничиха уже... одиннадцать дней как похоронена, -
напомнил ему гонец с Сечи.
- Одиннадцать дней, как нет Закиры!.. - Нечай положил голову на седло и
уже не сдерживал слез, скупых мужских горячих слез. - Одиннадцать дней нет
у Нечая Закиры... - повторял он, будто обращаясь к коню, а не к людям.
И заколебался, стоит ли ему везти в Киев сына, который остался теперь
без матери. Хоть она и недолюбливала его, но все же мать.
Иван молчал, не поняв до конца всей трагедии матери. Он больше жалел
убитого горем отца и осуждал самоубийцу. И только, независимо от его воли,
детское горе комком подкатило у него к горлу. Она прижимала его голову к
своей теплой груди, когда в детстве ему было тяжело...
Нечай не находил себе места. Он отошел от коня, старался взять себя в
руки. Что делают люди в таких случаях, когда после похорон прошло уже две
недели? Лучше всего отслужить панихиду в казацком соборе! И, опечаленный,
он решительно направился в собор, надеясь найти там успокоение.
Настоятель Терехтемировского собора только пожал плечами:
- Туркеня ведь некрещеной умерла, - и категорически отказался отслужить
панихиду по мусульманке, покойнице Закире.
- Тьфу ты, некрещеная! Так окрестите ее покойной! В ваших же руках и
крест и кадильница, куда захотел, туда и кади. Я денег не пожалею для
храма! - нервничал полковник.
- Покойников не крестят, атаман! К тому же она сама на себя руку
наложила - змее, исчадию ада, душу свою в жертву принесла!.. Да простит ее
господь всемогущий, но без разрешения Киева, хотя бы преподобного
Саковича, к которому едете, Служить панихиду по самоубийце мусульманке не
буду.
Отказ священника впервые в жизни заставил кошевого задуматься над таким
тревожившим его душу вопросом: кем является он, Олекса Нечай, который
прижил с туркеней двоих сыновей и третьего сироту воспитал? Кому-то
верили, как-то молились. Главное - троих казаков вырастили! Казацким кошем
свыше двадцати лет правит. Кто же он - христианин или басурман, чуждый
христианской церкви полковник?!
Но такой вопрос он задал сам себе. Возмущенный ушел от настоятеля
собора, разыскал своих казаков с лошадьми.
- Ну, прощайте, дети казаки! - обратился он к тройке лубенских
парубков. - Оставьте старика с его скорбными мыслями о жизни на этом
берегу!
Распрощался с казаками уже на пароме и по левому берегу Днепра
направился в Киев, обходя стороной казацкий Круг, собравшийся под
Кагарликом.
Киев тоже, словно усыпленный летней духотой, казалось, чего-то ждал, к
чему-то прислушивался. И в Киеве не нашел душевного успокоения полковник.
Он сразу же направился на Подол, где находилась бурса, чтобы определить
туда сына Ивана и поговорить с преподобным отцом Саковичем, как-то
успокоить душу.
- Не любви я искал в семейной жизни, - словно исповедовался полковник,
надеясь найти успокоение. - Закира, хотя она и турчанка, была моей женой,
в ней я видел человека. Любились ли мы... Об этом я давно уже спрашивал
сам себя, отче... Она была моей женой, матерью двоих моих родных и
третьего приемного сыновей, как я уже поведал вам...
Сакович не отказал Нечаю, сразу согласился отслужить панихиду по
покойнице. Преподобный батюшка даже неодобрительно отозвался о
терехтемировском настоятеле:
- Ведь это нужно для душевного успокоения живых, а не усопших!
Простые и в то же время торжественные слова преподобного батюшки
ошеломили Нечая. "...Для душевного успокоения живых!.." А он думал, что
панихиды приносят облегчение покойникам за их грехи в земной жизни. И
вдруг словно со стороны посмотрел на себя.
- Да, право, нужен ли моей покойнице этот колокольный перезвон, так же
как и ее мусульманская молитва, преподобный отче? - неожиданно спросил
кошевой - наставник запорожцев. - Жила в неволе. Зато свободно умерла, как
сама хотела. Очевидно, не следует впутывать в наши с ней мирские дела ни
бога, ни сатану, защитника мусульман. Если в самом деле можно сынка в
бурсу принять, сделайте милость, праведный отче. Мы должны оставлять после
себя более достойных наследников...
Священник Сакович и не настаивал, согласившись с доводами полковника.
Жила некрещеной, двоих сыновей родила, да и третьего своим материнским
теплом согрела. Честь ей и вечная память живых!
После трехдневных хлопот с устройством сына в бурсу успокоившийся Нечай
мог совсем иными глазами посмотреть и на Киев, и на казацкие дела. На
прощанье зашел к преподобному отцу Саковичу, чтобы еще раз поблагодарить
его. И застал у него настоящее столпотворение перепуганных священников,
благочинных и мирян. Да еще казака, прибывшего из-под Кагарлика.
- Так ничего, полковник, и не добились воинственно настроенные казаки,
собравшиеся под Кагарликом. Сам польный гетман Станислав Конецпольский
ведет из Львова войско, чтобы силой утихомирить хотинских победителей.
Более двух тысяч гусар и жолнеров сопровождают гетмана, чтобы вести
переговоры с казаками. Казачество поняло, что не злотые за хотинскую
победу шлет им король, а хочет расправиться с ними, как со
взбунтовавшимися крестьянами. Корона хочет заставить украинских крестьян,
которых война сделала казаками, покориться и принудить работать на
польских шляхтичей...
Ошеломленный Нечай так и не сел на предложенную ему скамью. Он обводил
взглядом присутствующих здесь священников, казацкого гонца, стараясь
осмыслить услышанное.
- А знаешь ли ты, как отнеслись казаки к этому дерзкому походу польного
гетмана: отступят или воевать будут? - спросил, тяжело вздохнув.
Казак хотел было что-то сказать, но взглянул на владыку.
- Не время, пан полковник, вступать в бой с коронными войсками, -
вместо" казака ответил Сакович. - Не время, безрассудно!.. Кстати, вы
слышали что-нибудь о пани Хмельницкой?
- А как же. - Полковник пожал плечами: - Недавно гостил у нее. Пани
Мелашка хозяйничает там. Хорошая, мудрая женщина! Она многое рассказала
мне о несчастной вдове. Пани Матрена родила сына от белорусского воина...
Полковнику показалось, что преподобный отец умышленно старается
уклониться от разговора о казацких делах. Вдруг завел мирской разговор о
Хмельницкой. Затем, помолчав немного, отец Сакович продолжал:
- Вот видите, уважаемый полковник, снова сына родила... Да разве только
в этом дело?
- Что-то худое стряслось? - спросил Нечай, обеспокоенный намеками
Саковича.
- Случилось многое, полковник. Но больше всего худого.
- Да не пугайте вы казака. Очевидно, и мне на Сечь торопиться надо?
- Пугать мне вас, полковник, ни к чему. Может, вам и впрямь лучше
возвратиться на Сечь. О том, что для украинских казаков везет злотые сам
польный гетман Конецпольский в сопровождении гусар и других войск, пану
полковнику, наверно, уже известно. Казаки из-под Кагарлика двинулись на
Низ. Старый атаман Жмайло собирает распыленные казацкие отряды, советует
казакам не бросать оружия. Вооруженных казаков польские шляхтичи не
сделают своими крепостными. Это правда. Но Конецпольский свободно может
расценить это как бунт.
- Вот так новость, преподобный отче! Хвалю Нестора, верно людей наших
наставляет. Не сегодня, так завтра, все равно должны будем бунтовать.
Хвалю Жмайла. Народу нашему уже дышать становится нечем, зажатому в
шляхетское ярмо! Ишь как им поправились крепостные из нашего украинского
народа! Потому и участие в войне украинцев расценивают как обязанность
крепостных, потому и деньги выделили только для реестровых казаков... Ни
земли, ни свободы!.. Значит, и я поеду на Сечь, спасибо за предупреждение.
- Погодите, вам еще не все известно.
- Что же еще? Куда уж больше?
Полковник присел на скамью рядом с монахом, который тут же угодливо
отодвинулся.
- В Витебске православные замучили униатского владыку Кунцевича!
- Все-таки началось...
- Как шелудивого пса убили и растоптали, волоча его из дому на площадь.
Тысячная толпа прошлась по бездыханному телу... Святотатство и жестокость,
но и...
- Нет, не святотатство, отче. Сами своей жестокостью довели до этого
православный люд.
- Да, довели. Теперь, православные люди Украины, Белой Руси и Литвы,
держите ухо востро!
На какое-то мгновение все умолкли. Полковник стоял не шевелясь, ожидая,
что скажет владыка.
- Ну, выкладывайте, отче, все новости. Действительно свет кругом пошел.
Нестор Жмайло своевременно поднимает саблю против шляхты...
- Нет, несвоевременно, полковник! Да только за смерть одного Кунцевича
что они сделают с нашим братом? А это значит война! Да еще какая -
междоусобная война!
- Нет, не междоусобная, отче, а народная! До каких пор и нам терпеть?
Нашей землей владеют шляхтичи, а мы вынуждены промышлять, чтобы не умереть
с голоду!
- Терпели и еще придется терпеть. Вспомните Наливайко!
- Тогда парод еще не был готов. Да и не все казаки поддерживали
Северина Наливайко. Он надеялся лишь на свои силы. А один в поле не воин,
отче... - задумчиво произнес полковник.
Владыка слегка улыбнулся:
- Народ, народ. Эх, полковник! Среди нашего народа и сейчас есть такие,
как Олифир Голуб и Дорошенко. Узнав о позорной смерти Бородавки, казаки
только удивились, а сами поддержали Сагайдачного. Сагайдачные не
перевелись еще и сейчас, их достаточно на казацком горбу. А мы все
раскачиваемся. Разговорам этим не будет конца, а витебский взрыв уже стоил
жизни сотен православных людей. Виновных и невинных... Хотел я еще
сообщить пану полковнику, что сын Хмельницкого Богдан вернулся из плена.
Очевидно, тоже выкуплен князем Збаражским, потому что попал к Потоцким. И
служит у них в Каменце или в Бродах.
Нечай опустился на скамью. "Выкуплен князем Збаражским..." - шептал он.
Какое из этих сообщений страшнее, нетрудно разобраться опытному воину. Но
то, что шляхте удалось привлечь на свою сторону Богдана, больно поразило
Нечая. И снова он вспомнил Закиру, ее трагическую смерть. Теперь он
понимает, почему она так поступила. Оставила двух сыновей, покончив с
собой. Ее некому было выкупить, как Богдана, пленение которого она считала
самой дорогой расплатой за свою неволю.
Настроение!
Настроение, точно погода, часто менялось у Богдана. Радость возвращения
на родину омрачилась известием о замужестве матери. Осиротел Чигирин,
вторично осиротел и он, подумал Богдан. Прощаясь с Полторалиха, он словно
давал обет. Молодой казак рос совсем в иной обстановке, чем молодежь во
времена детства Богдана. Полторалиха не последовал примеру отца,
закрепощенного Вишневецким. У двадцатилетнего Карпа были свои взгляды на
жизнь и мечты о судьбе страны. Он хотел хозяйничать на своей свободной
казацкой земле. Когда же паны стали отбирать землю у крестьян, он
возненавидел их еще больше и ушел казаковать. Карпо считал, что
хлебопашество и казачество - едины. И без вооруженной силы, без казачества
погибнет украинский народ, не быть ему сеятелем на собственной земле!
Вспомнив Карпа, Богдан подумал, что тот стал для него другом, а может,
даже больше - братом! Как хорошо иметь родного брата! А Григорий? - вдруг
мелькнула мысль. Так, значит, у него все-таки есть брат Григорий!..
Стась Хмелевский уговорил Богдана пойти на службу к Потоцким на один из
конных заводов. Богдана особенно прельщал Каменец. Это известный
украинский город, да и поближе к Днепру!
- Пожалуй, я поступаю правильно, - советовался с другом Богдан,
собираясь выезжать на конный завод Потоцких. - Поскольку ты будешь служить
у гетмана Конецпольского, который тоже строит дворец в Бродах, мы будем
чаще видеться. А у меня, кроме тебя, сам знаешь, никого...
В первый же день службы Богдан не угодил своему хозяину Николаю
Потоцкому. Он только теперь понял, что его служба, пускай и у знатного
шляхтича, делает его слугой, унижает его человеческое достоинство.
- Как считаете, пан Хмельницкий, правильно ли мы поступаем с паном
польным гетманом, строя крепость в Бродах? - спросил Потоцкий Богдана,
показывая ему уже начатые работы.
- По-видимому, правильно, уважаемый пан полковник, - сдержанно ответил
Богдан. - Хотя турки и далеко от Бродов, но хорошие хозяева заранее
заботятся о своей безопасности.
Полковник не ждал такого ответа от слуги. Но, возможно, и такой ответ
удовлетворил бы Потоцкого, если бы конюший не так категорически
подчеркивал, что крепость строится для защиты от турок.
- Только ли для защиты от турок строится эта крепость, пан конюший? -
возразил задетый хозяин.
Богдан сразу уловил нотки раздражения в голосе Николая Потоцкого. Но
иезуитское воспитание и тут помогло юноше выйти из затруднительного
положения, в котором он оказался. Он тут же прикинулся весьма
интересующимся военными планами хозяина:
- Конечно, государственные руководители мудро поступают, всегда помня о
враге. Потому и заботятся о безопасности замка, ведут фортификационные
работы. А турки, как мне кажется, предчувствуют катастрофический упадок
своего могущества и становятся все агрессивнее, уважаемый пан полковник.
Они коварные враги, но не самые страшные.
- Тогда самой страшной, по-видимому, будет казацкая банда! Не так ли,
уважаемый пан?
- Казацкая? - удивился конюший. - Я не могу понять, пан полковник,
почему это вдруг казакам взбредет в голову идти за тридевять земель
испытывать прочность шляхетской крепости! А впрочем, уважаемый пан
полковник... - И после паузы продолжал: - Крепости строят люди, они и
разрушить их могут.
- Пан сотник является моим слугой, а не послом от этой галастры! -
возмутился Потоцкий.
Он резко оборвал разговор. "Всякий конюший позволяет себе так
разговаривать со мной! Тоже мне новый Жебжидовский растет..." - бормотал
себе под нос, едва сдерживая возмущение.
А вечером передал через управляющего, что он не возражает против
переезда Хмельницкого на службу в Каменец.
- Когда прикажете выехать туда? - спросил конюший у управляющего,
словно подчеркивая этим свою служебную исполнительность.
- Хотя бы и сегодня, - недоброжелательно ответил управляющий.
- Ваше "хотя бы", пан управляющий, удивляет меня. На службе не
раздумывают, а точно выполняют приказы! - улыбаясь, поучал Богдан довольно
моложавого с виду управляющего.
И Богдан, не попрощавшись со своим хозяином, выехал в Каменец, получив
от управляющего грамоту о назначении его конюшим в каменецкое имение
Потоцких.
Должность как должность. Правда, коней в каменецком имении Потоцких
было значительно больше, чем в других. Но и опытных людей здесь больше. К
тому же они были ближе Богдану хотя бы уже потому, что разговаривали на
его родном, украинском языке.
- Из казаков, хлопцы? - спросил Богдан при первой же встрече с ними в
конюшнях.
- Если бы, уважаемый пан конюший. Крестьяне мы, согнанные шляхтичем со
своей земли.
Богдан вздрогнул от такого ответа. "Согнанные шляхтичем со своей
земли..." Словно скотину сгоняют людей с земли.
- Вот что, люди добрые, давайте договоримся: называть меня "уважаемым
паном конюшим" будете только на работе да в присутствии хозяев, - сказал
Богдан. - На службе - не в гостях у тещи. Я чигиринский казак! Только что
вернулся из турецкого плена, по чину я казацкий сотник. Да и то если у
меня будет такая сотня... Поняли, хлопцы?
Конюхи переглянулись, но никто из них не ответил конюшему. Работая
вместе с Богданом, они трудились добросовестно. Уже через неделю
управляющий похвалил Богдана хозяевам за хорошую работу.
- Это быдло, уважаемый пан конюший, - доверительно говорил управляющий
Богдану, - больше почесывалось да поглядывало на надсмотрщиков.
- А я бы просто взял да и выгнал лодырей, - ответил конюший.
Он чувствовал, что становится на собственные ноги, что более широко
раздвигаются его горизонты.
В Каменце Потоцкие старались вести такую же светскую жизнь, как и в
Кракове. Три раза в неделю устраивали традиционные балы. Богдана тоже
приглашали на них. В эти дни к Потоцким съезжались в каретах не только
каменецкие родственники.
Однажды на балу с Богданом поздоровалась, как со старым знакомым,
красивая паненка. Еще в Кракове на торжественном обеде у Потоцких она
застенчиво и мило хотела привлечь внимание Богдана. Он заметил девушку.
Паненка своим поведением старалась подчеркнуть заграничное воспитание.
Конюший не всегда был желанным гостем. Но когда на бал приезжала
очаровательная Елизавета Краснянская, хозяева дома всегда приглашали
Богдана.
- Прошу пана не смущаться, что обрученная паненка ангажирует его на
танцы. Пан Криштоф только одну свою мазурку и умеет танцевать. А пан...
- Зиновий-Богдан, - подсказал конюший паненке.
- Gracie [благодарю (итал.)], Зенобий-Богдан. Мне кажется, это
католическое имя... - шепотом произнесла паненка, томно опустив глаза.
Богдан ощутил близость девичьего тела, и в груди вспыхнуло неудержимое
желание обнять ее, взять на руки, точно дитя, и, как принято у турок,
насильно увезти...
Паненка Елизавета старалась поближе познакомиться с молодым и красивым
конюшим. Но как именно, и сама не знала. Кроме танцев, у нее не было
другой возможности встретиться и поговорить.
А ее жениха пана Криштофа стало раздражать присутствие на балах
искусного танцора и остроумного конюшего.
- По-видимому, жених пани Елизаветы не разделяет ее увлечения танцами?
- однажды спросил Богдан у своей дамы.
- Будто зарок дал, игнорирует европейские танцы! Но я заставлю! Бальные
европейские танцы - моя страсть... - произнесла она, кокетливо улыбнувшись
кавалеру.
"Прекратить!.. Немедленно прекратить посещение этих балов!.." - решил
Богдан, заметив ревнивые взгляды жениха.
Жизнь казаков бурлила, как разворошенный муравейник. Вдруг они узнали,
что гетман Конецпольский направляется в Киев, везет реестровым казакам
деньги. Это известие внесло в ряды казачества еще больший разлад. Уходить
из Киева или ждать приезда Конецпольского? Казаки постарше не верили
Конецпольскому и еще из-под Кагарлика ушли ни с чем. Молодые - кто куда!
Бунтарский огонь гасился тоской и тревогой о доме. Казачество учуяло
что-то недоброе в этом посещении Конецпольским родины православия - Киева.
- На Киев так на Киев, - соглашались только полковники да старшины с
предложением старшого казачества Михайла Дорошенко.
Это еще больше охлаждало пыл молодежи. В самом деле, что теперь им
делать в Киеве, коль туда идет польный гетман с двумя тысячами гусар?..
Конецпольский выплатил злотые только реестровым казакам. Зачем ему
понадобилось тащиться в такую даль с гусарами...
- Не получили денег от королевича Владислава сразу после Хотинской
кампании, а теперь не видать их нам, братцы. Послушаемся старика Нестора,
пускай управляет нами! - кричали молодые казаки.
Так разбивались казаки на два лагеря. Одни оставались в Киеве - под
началом атамана Дорошенко, другие объединялись вокруг Нестора Жмайла. Были
и такие, которые просто расходились по домам.
Полковник Жмайло пока что вел своих казаков на Терехтемиров, а оттуда
на Низ. С ним оставались самые молодые и горячие казаки. Многие из них
впервые взяли в руки оружие, попав в войско во время сражения под Хотином.
Теперь им снова надо было возвращаться на захваченные панами земли на
Украине, обрабатывать их для шляхтичей. Так лучше уж идти вместе с опытным
запорожским полковником Жмайло и в казацкой судьбе искать свое счастье.
Словно сон или мираж, возникали перед их глазами походы за море на
крымских татар да на турок! О смерти не думали, только о казацком хлебе,
коль свой выращивать им заказано. Панским хлебом сыт не будешь и родителей
не прокормишь!..
- А, чему быть, того не миновать, - махали рукой другие.
- Увидим жену, детей, подождем киевских решений, - рассуждали
некоторые, потеряв всякую веру.
Вот так бесславно завершалось послевоенное возмущение казаков.
Станислав Конецпольский заблаговременно учел все. Зачем ему разговаривать
с казаками, которые стремились получить злотые за свою службу?.. Отсчитать
их найдется кому и без него. Он не казначей, а воин, продолжающий славные
традиции гетмана Жолкевского. И памяти этого прославленного воина он не
осквернит никакими соглашениями с "взбунтовавшимися плебеями"!..
Король и шляхта все надежды возлагали именно на Конецпольского, считая,
что он сумеет заставить хлопов безропотно работать на их землях...
Польному гетману захотелось поехать в Белую Церковь. Именно оттуда
волна казацкого возмущения эхом разносилась по всему Днепру,
Терехтемировскому краю, Переяславу и Чигирину. Там, на реке Тясьмин,
сосредоточиваются большие отряды войск, возвратившихся из-под Хотина, ждут
полковника Жмайло, чтобы он повел их на Сечь. Полковник вдохновляет и
сплачивает самую храбрую и свободолюбивую военную казачью силу. Казаки
соблазнились обещанными королевскими злотыми. Подобно Наливайко, они хотят
взять у шляхты большую плату за свой ратный труд! И пока эти силы еще
только собираются, ищут своего места, хотя бы под началом прославленного
сечевика Жмайло, их можно успокоить, а то и уничтожить, разъединив с
реестровыми казаками! Двадцать пять лет прошло со времени разгрома
восстания Наливайко Жолкевским! Даже руки зачесались у молодого польного
гетмана...
- Должны п-про-учить неп-покорных, выбить из их голов ла-айдац-кий
хмель, а из рук хо-отинское оружие! - подбадривал он полковников и
поручиков гусар.
Ускоренным маршем прибыл Конецпольский со своими войсками в Белую
Церковь. Оттуда направил на разведку сотню гусар во главе с молодым
ротмистром Стефаном Чарнецким. Его помощником назначил горячего
Скшетуского, сына казненного Наливайко шляхтича Яремы Скшетуского. Следом
за этим карательным отрядом будет не торопясь продвигаться на Киев и
гетман с войсками.
Родители Чарнецкого упросили Конецпольского быть военным крестным отцом
их бездарному в учении, шестому из одиннадцати сыновей Стефану. Что-то
роднило гетмана с этим ротмистром. Неспособный к наукам, рьяный на ратном
поле! Так оценил его гетман.
- И н-нечего нянчиться с эт-тими непокорными полковниками! -
напутствовал гетман ротмистра.
То ли слишком громогласно давались эти наставления высокомерным
гетманом, то ли среди гусар были люди со свободолюбивой казацкой душой, но
казаки тотчас узнали о них, как и о том, что королевские войска
направляются в Киев усмирять их. Не деньги везли, сопровождая злотые и
кассиров, а грозились "укротить" казачество, разогнать по домам
победителей под Хотином и заставить их работать на панов.
Узнали в Киеве и о том, что карательным отрядом командует молодой воин,
ученик Конецпольского.
- Василий! - подозвал к себе сотника Томиленко Нестор Жмайло. -
Разыщи-ка на Подоле Скидана и вместе с его молодыми казаками и
реестровцами выступай навстречу гусарам. Реестровикам деньги все равно
заплатят! Встретьте этого недоучку ротмистра Чарнецкого под Фастовом.
Встретьте вежливо, кассиров с деньгами пропустите в Киев, а гусарам
посоветуйте погулять в лесу и в поле. Самого ротмистра немного проучите и
отпустите к пану Конецпольскому без разукрашенных гусарских штанов...
Только не забывайте, что посылаю вас прогуляться, а не против турок. К
тому же - это гусары! Они, если придется, могут научить и казака, как
владеть саблей...
Казаки посмеялись, выслушав такое напутствие. Дмитро Гуня подошел к
полковнику, вытащил трубку изо рта и вытер ее полой кунтуша.
- Хорошо напутствуешь, Нестор. Чарнецкий это одно, а гусары - совсем
другое. С людьми, понятно, договориться можно. Поляки тоже нашего
славянского корня люди, хотя и служат гусарами... Но Конецпольский знает,
кого посылать против казаков, хотя бы и с только что оперившимся
ротмистром. Очевидно, не воевать с нами посылает его... Но все-таки,
может, и мне разрешил бы пойти с запорожцами встретить панов? Что-то не
миром пахнет от такого сопровождения заработанных казаками злотых. Зачем
польному гетману посылать с деньгами таких отчаянных рубак?
- Самые отчаянные пойдут с гетманом. Это и так понятно, Дмитро. С чем
мы тогда встретим Конецпольского, если обессилим лучший курень запорожцев?
Нет, полковник, собирай запорожцев, грей сабли в руках. Лучше ты вот что
сделай. Где-то возле Днепра передвигаются казаки Ивана Сулимы. Не послал
бы к нему кого-нибудь из надежных хлопцев предупредить его?.. Давно уже
шляхтичи открыто не воевали с казаками. Передай Сулиме, чтобы, подходя к
Киеву, был начеку. Надо следить за правым берегом и казаков предупредить.
Нам сейчас не до мелких стычек. В случае чего, я дам знать! Нам с Тарасом
тоже придется быть наготове, если сам Станислав Конецпольский попытается
освятить свое гетманство после возвращения из турецкого плена. Неспроста
он направил с кассирами отряд разведчиков...
- Только не затевать с ними никаких переговоров. А еще хуже бежать под
издевательские выкрики шляхты.
- Сейчас нам необходимо умное отступление! У Конецпольского тяжелая
рука, как у Жолкевского! Казакам еще придется столкнуться с этим заядлым
преемником Жолкевского. Но не сейчас! А теперь, полковник, наберитесь
выдержки и благоразумия...
Ночью разведчики, которые сопровождали кассиров со злотыми,
предназначенными для реестровых казаков, встретили отряд гусар,
направляющийся из Белой Церкви в Киев, возглавляемый Чарнецким. Разведчики
посоветовали гусарам остановиться в лесу, под Киевом, и не вступать в
драку с казаками.
- Воинственно настроенный полковник Жмайло тихо и мирно уходит из Киева
в сторону Крылова. Он собирает казаков, создает из них сотни, курени,
полки, - докладывал Чарнецкому старший разведчик гусар.
- Много с ним этих разбойников, по какой дороге идут? - высокомерно
спрашивал ротмистр, словно не придавал особого значения сообщению
разведчика.
Гусар окинул взглядом своих товарищей, пожал плечами.
- Если верить людям, вместе с полковником Жмайло идут несколько
известных казацких старшин, уважаемый паи ротмистр, - четко докладывал
разведчик.
- Старшины, пся крев, еще не войско! - раздраженно воскликнул
Чарнецкий, глядя в упор на разведчика. Ротмистру нужен был ясный и
определенный ответ.
- Но, прошу прощения, пан... Казачьи старшины без войск уже не являются
старшинами! В сторону Василькова направился отряд Скидана. Следом за ним
должен идти сотник Томиленко, тоже с конницей. Дмитро Гуля с запорожцами,
говорят, собирается переправляться на левый берег Днепра, чтобы пойти в
Переяслав или в Лубны. А Жмайло с остальными казаками пока что в Киеве,
подбирает отставших, распыленных воинов. К тому же они ждут со своим
старшим королевских казначеев, как выражаются реестровые казаки. Киевляне
заверяют, что большой отряд пеших казаков с пушками направился вдоль
Днепра. Их возглавляет какой-то Тарас...
- Трясило, вероятно. Разведчикам надо бы знать имена руководителей
вражеских войск!
- Какие же они враги, пан ротмистр? Вместе с нами турка били под
Хотином!
- Да это ведь Тарас Трясило, понимать надо! Так сколько их всего
наберется? - нервничая, допрашивал Чарнецкий.
- В Киеве казаков горсть осталась, да и то одни старшины. А все
остальные уходят в сторону Тясьмина, в лесные буераки и перелески, где
объединяются под началом Жмайла... Этих наберется порядочно. Они будут
ждать возвращения полковника из Киева. По-видимому, не один полк,
уважаемый пан. Две пушки на волах только что вывезли из Киева, да с
казаками еще позавчера отправили несколько штук на Сечь. Очевидно, в
Терехтемирове будут решать, куда с пушками направиться: на Сечь или
оставить их в сотнях в Чигирине.
- Горсть, горсть... Пешие, конные остались в Киеве?
- Поровну, уважаемый пан. Однако...
- Что однако? - нервничал ротмистр.
- На призыв Жмайла от Днепра идет к Киеву еще и молодой старшина Иван
Сулима с теми смертниками, которые возвращаются из-за Дуная. Конечно, они
утомлены многомесячными походами.
Разведчик отступил на всякий случай от разгневанного молодого
ротмистра. А тот со всего размаха хлестнул нагайкой себя по сапогу - ему
действительно было над чем призадуматься. Если бы знал разведчик, он лучше
не говорил бы ротмистру про Сулиму. Надо было самому гетману доложить об
этом. Хотя они, говорят, еще далеко от Киева, но гетман напоминал
разведчикам и об этих лисовчиках, идущих с Сулимой. Мол, тихонько крадутся
с Волыни до Киева, а может быть, и на Сечь пойдут. Понятно, гетман должен
все знать... А у Сулимы наберется этих сорвиголов не менее казацкого
полка! С такими лучше не связываться...
- По коням! - решительно скомандовал Чарнецкий. - Панове разведчики
пойдут впереди, неч-его вам скакать к гетману. Я здесь и ротмистр и...
гетман! И не медлить, чтобы к рассвету быть на окраине Киева! Только
передохнем под Киевом в лесу и... с восходом солнца ворвемся в город.
Неожиданным нападением всполошим печерских схизматиков и их защитников
казаков!..
Сведения разведчиков, хотя они и соответствовали действительному
положению сутки тому назад, теперь лишь спутали самые соблазнительные
планы Чарнецкого.
Когда гусары после часового отдыха вместе с восходом солнца двигались
перелесками по берегу Днепра к Киеву, из-за буераков навстречу им выехала
казацкая конница во главе с Василием Томиленко. В состав этой конницы в
основном входила молодежь, которую Сагайдачный бросал в бой с турками во
время войны за Днестром, в самые критические моменты.
- Казаки! - воскликнул старшина гусар и этим, словно вожжами, повернул
своих воинов лицом к бою.
Чарнецкий, находившийся на левом фланге, стремился прорваться к Киеву.
Казалось, что казаки заслонили собой солнце, выскочив из-за буерака. В
этот момент и надо было остановиться Чарнецкому, успокоить гусар,
поговорить с казаками. А неожиданное появление отряда Томиленко словно
кнутом подстегнуло его.
- К бою! - скомандовал Чарнецкий. И тут же выхватил из ножен карабелю.
Гусары на миг придержали коней, полной грудью вдохнув воздух. На солнце
сверкнули их карабели, шпоры впились в бока вымуштрованных коней. С каждой
минутой приближалась кровавая схватка. Казаков, выскочивших из-за буерака,
правда, было немного меньше, чем гусар. Но это были закаленные,
отдохнувшие от боев, отчаянные люди.
Еще бы только один гон [мера длины в 120 сажен], а то и меньше
перешагнуть гусарам, как подобает хваленым рыцарям, и они бы скрестили
свои карабели с саблями лихих казаков. А сколько раз они, как друзья,
вместе ходили в бой на Хотинском кровавом поле!..
И вдруг из лесу, откуда гусары начали свой грозный путь на Киев,
выскочили и налетели словно вихрь свыше трех сотен конных казаков с
обнаженными саблями. Рядом с их командиром на вороном коне скакал и
страшный в бою Тарас Трясило. Его нельзя не узнать даже тем, кто только
слышал об этом казаке с длинной венгерской саблей. А среди гусар были и
такие, которые знали Трясило, вместе с ним ходили в бой за Днестром.
Чарнецкий с первого взгляда узнал Тараса Трясило. Он меньше всего
ожидал встречи с ним здесь, зная по донесениям разведки, что тот
возглавляет пеших и пушкарей и к тому же три дня назад выехал из Киева. От
неожиданности и страха ротмистр чуть было не упал с седла, невольно дернув
поводья, поворачивая коня в сторону. Рукой с карабелей он схватился за
уздечку.
Следом за ротмистром повернули назад и гусары. Только некоторые из них
с дальнего крыла столкнулись с реестровыми казаками Томиленко. Через
мгновение четыре коня уже метались между гусарами и казаками без
всадников. Двое гусар свалились с коней, истекая кровью.
Реестровые казаки и не гнались за гусарами, которых так напугал
Томиленко, неожиданно появившись у них за спиной. Гусары вначале поняли
действия ротмистра как маневр и направили своих разгоряченных коней мимо
казаков. В суматохе они опередили молодого ротмистра, прикрыв его на
мгновение лошадьми, и галопом поскакали на белоцерковскую дорогу.
Томиленко по-своему расценил маневр гусар. Вместо нападения на них с
фланга приходится принимать бои с фронта. Количественное превосходство
гусар не страшило его. Но во время этого неожиданного маневра гусар казаки
оказались под косогором. В эти считанные горькие минуты и зацепили гусары
своим крылом казаков. Они выбили из седла четырех казаков, потеряв лишь
одного своего. Но преимущество стремительного удара с холма на этом и
закончилось. Сам Томиленко повел своих молодцов на врага, молниеносно
сразив двух гусар. Один из них, с рассеченной пополам головой и шлемом,
тут же свалился с лошади. Только перо от шлема закружилось в воздухе.
И как раз в это время на том же холме, с которого напали на казаков
Томиленко гусары, появились лисовчики Ивана Сулимы. Гонец от полковника
Жмайло предупредил их, чтобы они осмотрительно продвигались к Киеву. А
здесь они услыхали шум боя и с ходу включились в него. Сулима первым
ринулся на гусар, сразу поняв, что творится за холмом. Только крикнул:
- Гусары напали на батька Нестора!..
И" полетели головы захваченных врасплох гусар. Сотники гусар хотя и
заметили появление казаков, но уже сделать ничего не могли. Даже удрать не
успели. Неосмотрительные гусары полегли при первой же стычке с казаками.
Трубачи затрубили отбой. Ротмистры указывали им путь к отступлению.
Опытные ротмистры повели гусар в покуда еще открытую, спасительную щель
между двумя колоннами казаков на васильковскую дорогу, на Белую Церковь.
Чарнецкий не мог понять: что же произошло? Когда гусары налетели на
казаков Томиленко, ротмистр оставался на опушке леса. Наблюдая за боем, он
сгоряча рассекал карабелей воздух. Увлекшись, не заметил, как оказался
отрезанным от остальных гусар. А когда увидел отступавших гусар, пришел в
недоумение. У него даже мелькнула мысль, как он накажет подхорунжего
Скшетуского, бежавшего впереди отступающих.
И не успел опомниться, как сотник лисовчиков, подскочивший сбоку, выбил
у него из рук карабелю. Казак уже занес было саблю над головой ротмистра.
- Стой, сотник! Это же Чарнецкий, "пся крев"... Штаны ему, штаны надо
снять! - крикнул Скидан, подлетая с другой стороны.
Из-за страха Чарнецкий не почувствовал боли в руке, из которой выбили
карабелю. Ему даже показалось, что действительно треснули по швам его
гусарские рейтузы. Единственная надежда у него теперь на коня. Он
пришпорил его и понесся, опережая изнуренных казацких коней. Чарнецкий
заметил, как последний из гусар скрылся в придорожном лесу, где они
отдыхали на рассвете.
"Штаны ему, штаны надо снять!.." - до сих пор звучали у него в ушах
слова Скидана, словно стегая его плетью позора.
Наконец издевательские выкрики затихли, прекратилось преследование. О,
Сулиму Чарнецкий хорошо помнит по встрече с ним на чигиринской дороге,
когда в молодости был гусаром у старосты...
- Карабеля моя, гунцвот... карабеля сломалась в поединке с Сулимой! -
неистово крикнул он подхорунжему, поджидавшему его вместе с гонцом от
Конецпольского на опушке леса.
- Приказано немедленно возвращаться в Белую! - перебил его гонец.
- Езус Мария! - только теперь облегченно вздохнул Чарнецкий. - Прошу ни
слова пану гетману об этом несчастливом для нас нападении разбойников, пся
крев!.. Так изменила мне фортуна...
Богдан не получал особого удовольствия от посещения балов у Потоцких.
Бывая в доме вельможи, он не чувствовал себя так же непринужденно, как в
кругу молодого Станислава Потоцкого в Кракове. И он решил больше не ходить
на вечера.
Но дать себе слово было легче, чем сдержать его, будучи в таком
окружении.
Однажды осенью, в обеденную пору, в имение Потоцких приехал сам польный
гетман. Гость высокий и весьма желанный для живущей вдали от Кракова
каменецкой шляхты. Богдана не удивил этот приезд Конецпольского к
Потоцким. Пути гетмана всегда лежат по ветру государственной политики.
Значит, ветер повернул в сторону Днестровского пограничного округа. Гетман
возвращается с Днепра - это было известно Богдану. Ему хотелось
поподробнее разузнать о походе гетмана на Украину, зачем он туда ездил, в
каких местах побывал. Гостил ли он на Украине только со своей гетманской
свитой или же с войском?.. По-видимому, и Станислав Хмелевский приехал
вместе с гетманом, он теперь всегда сопровождает его.
Во время таких размышлений и нашел его на хозяйственном дворе Станислав
Хмелевский с дворецким. Богдан обрадовался другу. Хмелевский заговорил
первый, обнимая Богдана.
- Разве легко найти тебя, так занятого делами? - упрекал он Богдана.
- Стась, милый. Я погибаю тут в одиночестве... - искренне признался
Богдан. Он хотел рассказать другу, что тоскует, не находит общего языка с
хозяевами.
- Погибаешь?.. Я бы этого не сказал. О конюшем здесь такая слава ходит.
- И Хмелевский переглянулся с дворецким, даже подмигнул, вызвав у того
улыбку.
- Да... - по-своему расценил эти намеки и улыбки Богдан.
- Ну, пошли. Пан гетман хочет поговорить с тобой об одном важном
деле... Мы недолго задержимся в этом уютном уголке: наверное, поедем в
Варшаву, где, видимо, проведем зимние праздники.
- На ночь глядя собираетесь выехать из Каменца?
- Для таких непосед-гетманов, как пан Станислав, ночь и день слились в
одно понятие - сутки! Ну, пошли.
Богдан отряхнул свой костюм, испачканный во время работы, и не без
зависти посмотрел на новую гусарскую форму посолидневшего адъютанта
Хмелевского. На нем висела новая карабеля, на сафьяновых сапогах
серебряные шпоры. По всему видно, что Стасю живется куда лучше, чем ему,
Богдану, на службе у шляхтича...
Адъютант гетмана заметил, как внимательно оглядывал его друг, и
смутился. Стараясь отвлечь Богдана, Хмелевский заговорил с ним в шутливом
тоне:
- Слыхал я, Богдась, что ты великолепно освоился при дворе Потоцких,
увлекаешься танцами... Помнишь, как мы убегали из коллегии, чтобы
потанцевать?
Богдан засмеялся, поняв намек Стася на его увлечение танцами с паненкой
Елизаветой, гостьей вельмож Потоцких.
- Откуда ты узнал об этом? - спросил улыбаясь.
- Откуда узнал, спроси у пана гетмана. Как мне кажется, эта молодая
паненка не особенно заботится о целомудрии, хотя и носит на руке
обручальное кольцо.
- Не судить ли меня приехал вельможный пан гетман за эти танцы?
- О нет, успокойся. Гетман человек дела. Заехали мы сюда с Украины, где
рассматривали претензии реестровых казаков. Настоящий бунт подняли
посполитые, объединенные еще покойным Сагайдачным в казацкие полки,
которые воевали под Цецорой.
Слово "бунт" в устах поляка, пусть даже и друга, встревожило Богдана.
Не прислушиваться к словам Хмелевского он не мог. Это известие поразило
его, точно гром среди ясного дня. Хмелевский знал, как реагирует Богдан,
когда заходит речь про казачество и бунтарство. Щадя друга, он не все
рассказал о стычке гусар с казаками под Киевом. К тому же и сам знал об
этом только из уст Чарнецкого.
- Немного напугали киевлян и полковника Жмайло, который с каким-то
фанатизмом старается сохранить все украинские войска, участвовавшие в боях
под Хотином. До боя дело не дошло, да и не гетман сопровождал казначеев со
злотыми. Послал туда нашего соученика по коллегии, ротмистра Чарнецкого.
А Богдан живет здесь, в конюшнях, точно в лесу!.. Чванливые шляхтичи,
очевидно, знали об этом походе польного гетмана, но молчали. За столом у
хозяев говорилось о чем угодно, только не о военном выступлении казаков
или об усмирении их.
Станислав Конецпольский появился у Потоцких как вестник богини Фемиды
[богиня правосудия]. То, что гетман заехал в Каменец, возвращаясь из
военного похода после усмирения казачества, и взволновало и обрадовало
местных шляхтичей.
Гетман действительно уже ждал конюшего, поскольку собирался ночью
выехать из Каменца, будто бы спешил в Варшаву на срочное свидание с
королем. Одетый в легкий мазурский кунтуш, с кожаной плетью в руке, он
прогуливался в ожидании по саду. Лакомился зрелыми яблоками, которыми его
угощали гостеприимные хозяева, окружившие такого важного гостя. Когда же
он услышал разговор возле садовой калитки, быстро обернулся.
- На-аконец-то ра-азыскали вас, па-ан конюший! - больше чем обычно
заикаясь, обратился к Богдану на украинском языке. Он, как деловой
человек, торопился и тотчас начал разговор по существу: - Про-ошу
прощения. Это я п-пригласил вас.
И пошел навстречу Богдану, оставив хозяев подле садовой беседки. Своей
подчеркнутой украинской речью он весьма удивил Богдана. Право же, такая
встреча интриговала! Не из личной же симпатии к Богдану, тем более к
украинскому люду, он так тепло встретил заброшенного судьбой в конюшни
Каменца сына чигиринского подстаросты. Поздоровался с ним за руку, как
старый приятель, переложив плеть из правой руки в левую. Он сразу же увел
Богдана от гостей, уединившись в укромное место сада. Богдану почему-то
вспомнился миф о змее-искусителе и Адаме...
- Спешу в Варшаву по вызову короля. А разговор у меня с вами, пан
Хмельницкий, хотя и не такой уж срочный, но интригующий. Сам не могу
уснуть, волнуюсь! - заговорил просто, как старый знакомый, не скрывая
своей заинтересованности во встрече.
Воздух в уютном саду был насыщен солнечным теплом и ароматом плодов.
Более приятного места для встречи и не найдешь. Богдан был растроган. И
действительно, военный поход гетмана на Киев показался ему скорее
прогулкой. "Не такие уж жестокие люди военные и государственные деятели
Речи Посполитой", - подумал Богдан.
- Вы, уважаемый пан гетман, встревожили и напугали меня, - учтиво
промолвил Богдан, воспользовавшись минутной паузой. А тот, очевидно, еще
раз обдумывал, как начать разговор с казацким сотником.
Конецпольский фамильярно коснулся локтя своего собеседника.
- Стоит ли пугаться пану старшине, достаточно уже пуганному! О, прошу
не сомневаться в искренности моей оценки военных способностей пана
Хмельницкого. Она у меня сложилась давно, еще после наших встреч в
Терехтемирове. Надеюсь, пан Хмельницкий не забыл, как он выступал в Кругу
казацких старшин в роли автора дипломатического ответа казаков покойному
гетману Жолкевскому... Но эта моя оценка ваших способностей больше
подтвердилась на полях сражения под Цецорой. Именно эта оценка и
принуждает нас...
Гетман подчеркнул слово "нас" и оглянулся, не подслушал бы их
кто-нибудь. Богдан понял, что Конецпольский разговаривает сейчас с ним не
только от своего имени. Он говорит от лица многих, не присутствующих
здесь.
- Мы не так часто встречались с паном сотником. Но и эти встречи
говорят о многом. Начались они еще в годы счастливой юности пана... Но
нужны ли нам эти объяснения, как дипломатическая осмотрительность! Давайте
поговорим по-деловому, как воин с воином!
Гетман вздохнул, словно перед нелегкой работой.
- Не согласился ли бы пан Хмельницкий стать воином более широких
горизонтов, чем, скажем, казачество? Предположим, что вам надо возглавить
боевую когорту войска, состоящего не только из казаков! Разумеется, таким
рыцарям, как казаки, принадлежала бы главенствующая роль. Кстати, пану
сотнику известно, какой сложной проблемой являются для государства казаки,
количество которых с каждым днем увеличивается. Собственно, не только
количество, но и... качество. Теперь появился Яхия, претендент на
султанский престол. Из Вены доходят слухи, что он, подобно змею,
собирается искушать казаков, как пани Еву... Но давайте вернемся к
разговору об этой новейшей идее Запада - создать военную когорту из
волонтеров европейских государств. Точнее - польских, немецких,
австрийских, итальянских и славяно-сербских волонтеров. Даже и
французских!.. Это не только идея некоторых государственных мужей! Она уже
обсуждается в военных кругах Западной Европы!
- Да! Не собирается ли пан гетман созданием такой всеевропейской
военной коалиции сбить спесь с зазнавшихся турок? - спросил Богдан. - Но
именно это, очевидно, и на руку претенденту на турецкий престол Яхии, или
как там его.
Конецпольский вдруг остановился, резко повернувшись. Каждое умное
замечание Богдана вызывало восхищение у гетмана.
- Я рассчитывал на такое, заслуживающее похвалы понимание паном
Хмельницким ситуации. Но вижу... В отношении Яхии вы, как сотник,
несколько поторопились с выводами. Яхия - это еще один султан все той же
великой Турции, хотя он и граф Александр Черногорский... Давайте посидим в
этой чудесной беседке. Надеюсь, пан сотник не откажет мне, как соратнику
по трагической Цецорской битве, выпить бокал доброго токайского вина. Эй,
джура: пригласите сюда пана дворецкого!
Вы правы, сотник, действительно речь идет о том, чтобы сбить спесь с
турок. Наш слишком беспокойный сосед, будем говорить на дипломатическом
языке, становится угрозой для европейской цивилизации. Настало время
поставить на место этого недоноска в утробе матери, цесаря Турции. А Яхия
предполагает осуществить все это руками турецких подданных и вассалов.
Туркам, как и самому Яхии, нужно не только умерить воинственный пыл, пан
Хмельницкий. Деятели всеевропейского альянса хотят возвратить их в лоно
alma mater, ограничить пределами их государства.
На стол подали походную закуску, как назвал ее польный гетман, прося
подать жбан с вином и вазу со свежими фруктами. Алмазные росинки на
плодах, оставшиеся после мытья, жадно ловили лучи солнца, пробивающегося
сквозь ветви.
Богдан был растроган гостеприимством польного гетмана, проявившего
столько внимания к казацкому сотнику. Он стал серьезнее относиться к
разговору с Конецпольским. Неужели это только завуалированная прелюдия к
беседе о какой-то, может быть кровавой, стычке с казаками под Киевом...
- Разрешит ли пан гетман высказать несколько соображений о затронутом
вопросе? - обратился Богдан к Конецпольскому, когда из беседки следом за
слугами вышел и дворецкий.
- Да, да, прошу. Но я еще ничего...
Энергично поднятая рука Богдана остановила гетмана, и он умолк. Тень
неудовольствия промелькнула у него в глазах.
- Думаю, что самое важное сказано паном гетманом... - Хмельницкий
словно пытался оправдать свою поспешность.
Конецпольский одобрительно кивнул головой.
- А сказано именно то, что политическая верхушка Европы возвращается к
мысли, так сказать, крестового христианского похода. Мне не впервые
приходится слышать о Яхии, перекрещенном матерью-гречанкой в Александра. С
султаном прижила она его в Афинах. Яхия искал поддержки и у лисовчиков,
претендуя на стамбульский престол. Правда, султанский престол сейчас
находится в очень нетвердых шатких руках полубезумного выродка. И
Александр-Яхия хочет посеять зерно дворцового переворота в хорошо
подготовленную почву... Но учитывают ли государственные политики, что
именно Европа - христиане с христианами ведут сейчас между собой
смертельную борьбу? Сын султана, очевидно, и это учел...
- Цесарь Австрии тоже утихомирил Бетлена Габора, там борьба уже
затихает, - бросил гетман, доброжелательно улыбнувшись.
- Нет... не затихает, уважаемый пан гетман! - Богдан взял из рук
Конецпольского хрустальный бокал с вином и, поднимая его, сказал: - Граф
Валенштейн только взял разбег, возглавив войска габсбургской коалиции.
Правда, поговаривают, будто бы шведы прекращают войну с Речью Посполитой,
готовясь объединиться с европейскими войсками. Сейчас война назревает в
Италии, во Франции, в Нидерландах, где сосредоточиваются войска,
накапливается оружие. Нет, вельможный пан гетман, война в Европе только
разгорается.
И Богдан залпом выпил бокал вина. Гетман как очарованный слушал
тревожные предсказания молодого Хмельницкого. Да, об этом говорили и у
короля Сигизмунда. Как неосторожны государственные деятели в разговорах.
Их беседы становятся известны более широким кругам!..
- Но и эту внутриевропейскую войну, а особенно авантюристические
действия Яхии, нам следовало бы использовать, по крайней мере, для
подготовки нашей антитурецкой партизанщины. Не война королей с султаном, а
партизанские набеги на турок!
- А кто будет отвечать? Ведь за набеги казаков на мусульман вы же сами
безжалостно наказываете их...
- Разумеется, не государство должно отвечать. А об этих наказаниях не
стоит и говорить... Нужен тут какой-то государственный авторитет! -
подумав немного, ответил гетман. - Государство объявит такую же "анафему"
и партизанам, скажем, воевавшим на Дунае. Лисовчикам же оно объявило!.. А,
несмотря на эту "анафему", на стороне цесаря воевало около двадцати тысяч
вооруженных лисовчиков. Одних казаков там насчитывалось до десятка тысяч!
Пан Радзивилл, шляхтичи Рогавский, Собеский, Ружинский, полковник
Стройновский. Всех не перечесть! Даже блаженный патриарх вашей восточной
церкви Лукарис, благословляя схизмой этот современный крестовый поход,
окажет действенную помощь от имени целой патриаршей корпорации.
- Лукарис, уважаемый пан, схизмат! А в крестовый поход, как сказал пан
гетман, пойдут только одни католики. Получается, cujus regio ejus religio
[чья власть, того и вера (лат.)] или наоборот.
- Известно, что и Александр Македонский опирался не на религиозность
своих воинов, разгромив Дария... А в антитурецкой войне, махнув рукой на
распятие, примет участие каждый третий шляхтич. Конечно, найдутся казаки,
которые охотно помогут Яхии осуществить дворцовый переворот, угрожая этим
не только молодому султану, но и крымчакам... Это, надеюсь, понятно пану
сотнику! Вполне возможно, что наши действия могут затянуться на десятки
лет, молодой пан Хмельницкий к тому времени, как видим, станет уже зрелым
мужчиной... - засмеялся гетман. - Казачество, как вам известно, каждый
день стремится к действиям. Так стоит ли нам... королевским войскам,
препятствовать им или, поддерживая это европейское движение, лучше...
предоставить им свободу действий. Мудрая государственная политика много
теряет оттого, что сдерживает естественное стремление казачества к
экспансии.
- Пан гетман, вижу, уже разработал широкий план этой многообещающей
европейской акции. Говоря откровенно, в войне, с турками, постоянно
грабящими христианский народ, найдутся командиры, достойнее простого
казацкого сотника.
- Казацкий сотник уже зарекомендовал себя в борьбе с турками! А такие,
как Собеский, Радзивилл, даже Стройновский, это уже, извините,
представители Речи Посполитой. А она, как известно, подписала с султаном
мирный трактат на несколько лет...
Гетман умолк, будто высказал все, что хотел, но вдруг, словно вспомнив
о чем-то, произнес:
- Кстати, пан сотник, неужели вам, право, нужна так эта... служба
конюшим или рискованные танцы с чужими невестами?! Думаю, что пан Богдан
не откажется от моего подарка - коня с седлом. Без оседланного коня пану
сотнику труднее было бы на Приднепровье добираться.
"Как знакома эта давняя политика двойной игры знатных вельмож!" -
подумал про себя Богдан.
Договорились ли?.. Во всяком случае, и не разошлись окончательно!
Богдан поймал себя на мысли о том, что все-таки тут пахнет каким-то
сговором между ними. К тому же польный и не торопит...
Наскоро попрощавшись с хозяевами дома, Станислав Конецпольский вместе
со своим эскортом выехал из Каменца. С Богданом он попрощался как со своим
союзником. Расстались на дорожке под яблоней со зрелыми плодами, не
обмолвившись ни словом о своем сговоре.
- Нас ни-икто не с-слышал, уважаемый пан сотник! - предупредительно
напомнил гетман Богдану, когда они шли по дорожке сада.
- Думаю, уважаемый пан гетман, что никакого сговора между нами не
произошло, - в тон гетману многозначительно произнес и Богдан. Гетман лишь
улыбнулся на прощанье.
И величественная программа польного гетмана о всеевропейском заговоре
против Турции, словно туман от ветра, рассеялась от слов: "Нас никто не
слышал!.." Так что же это? Прощупывание противника, экзамен подопечного
или тонкий намек шляхтича: уезжай, казаче, отсюда, потому что ты здесь
лишнее ухо, лишний глаз! Неужели руководители Речи Посполитой, король
задумали что-то против нашего народа?
Но Богдана успокаивало то, что он еще до встречи с гетманом сам решил
уйти от Потоцких. Если бы не это намерение, он определенно отказался бы и
от подаренного гетманом коня.
Тревога охватила Хмельницкого после этой неожиданно откровенной беседы
с гетманом и проявленного им расположения к нему. "Напористый гетман!.." -
вспомнил он слова своего друга Стася Хмелевского. Однако неуверенность в
себе и предчувствие опасности заставили насторожиться. Кто победит?..
Осеннее утро. Словно запоздавшая радость, оно сначала охладит
заморозками или густой росой. Зато с каким удовольствием наслаждаешься
теплом проснувшегося и выглянувшего из-за горизонта солнышка.
Богдан ощутил эту утреннюю прохладу. Однако не заморозок, а собственные
думы охладили его: не поступает ли он слишком необдуманно, неожиданно
порывая с Потоцкими, давшими ему работу и приют? Как воспримут хозяева его
уход без всякого предупреждения? Но просить у них разрешения он не станет.
Как ни таились Потоцкие, тревожные слухи с Украины доходили и до
Богдана. Королевское правительство не только не выплатило казакам
содержания, но и не выразило простой человеческой благодарности,
соболезнования семьям погибших воинов в этой тяжелой войне. Это возрождало
у казаков дух наливайковщины. Конецпольский, сглаживая противоречия между
королем иезуитов и казаками, которых хочет во что бы то ни стало подчинить
Польше, вынашивает какую-то всеевропейскую идею смертельного для турок
реванша. А кто же у них на "щите" власти и справедливости? Король со
шляхтой или Конецпольский с войском? Но хуже всего - если они вместе!
Не станет Богдан унижаться и говорить хозяевам, что оставляет их по
совету польного гетмана. Он собрался еще вечером, и теперь даже не
заглянет в комнату, в которой поселили его Потоцкие. Достаточно будет
того, что попрощается с дворовым маршалком.
Восход солнца застал его во дворе за подготовкой к отъезду. Двое
молодых конюхов помогали пристроить к седлу дорожные сумки. Ведь дорога
дальняя и трудная...
Над Днестром поднимались облачка тумана, освещенные лучами восходящего
солнца. Вот скоро пригреет солнышко и легкий ветерок с Днестра поднимет
вверх паутину, висящую на росистых ветвях деревьев, и понесет ее вдаль.
Так и желания-мечты Богдана, запутанные как паутина, поднимут его и
понесут по течению естественных устремлений и призваний рода...
От этих мыслей Богдана отвлек несколько приглушенный утренним шумом
голос дворцового маршалка. Он понимал озабоченность конюшего.
Маршалок поздоровался с Богданом. Потом поинтересовался, куда ни свет
ни заря собрался конюший. Богдан почему-то решил, что маршалку все хорошо
известно. Ведь он неоднократно говорил с ним о своем отъезде. Так почему
его ответ так удивил маршалка?
- Как это - в Киев, если егомость пан польный гетман, кажется,
советовал пану конюшему поехать в Краков? - спросил маршалок.
Богдан удивленно пожал плечами, отойдя от снаряженного в дорогу коня,
подаренного ему гетманом, и вопросительно посмотрел на маршалка:
- В Краков? Зачем мне ехать в Краков? Ведь родом я с Украины, с
Приднепровья!
- Пану гетману виднее. По-видимому, и он знает, откуда пан конюший
родом.
- Только это и передал мне пан польный гетман? Или, может, сказал еще,
и к кому следует обратиться в Кракове, если так таинственно перехожу к
нему на службу?
Маршалок почувствовал раздражение и злую иронию в словах конюшего, к
которому он с первых дней службы относился с большим уважением.
- Не понимаю, что в моих словах было оскорбительного? Пан Богдан может
охать, куда ему заблагорассудится. Это его дело и меня не касается. В
такое время не мудрено и к Люциферу в ад попасть... Да сохранит вас матка
боска!
Маршалок резко повернулся и ушел. Словно сраженный этими словами,
Богдан в тот же миг опомнился. Зря обидел человека.
Торопясь, привязал коня и побежал догонять маршалка. А тот быстро шел,
то закладывая руку за борт кунтуша, то раздраженно опуская ее, и Богдан
понял, что старик нервничает.
- Przepraszam bardzo, pana Wojceha! [Прошу прощения, пан Войцех!
(польск.)] Я был занят своими делами и невнимателен к вам. Прошу простить
меня великодушно. Моя ирония адресована лишь Конецпольскому...
- А, ничего... - махнул рукой маршалок, но все же остановился,
посмотрел на взволнованного юношу.
- Клянусь, пан Войцех. Разумеется, я еду в Киев, где попытаюсь
разыскать хоть друзей, раз потерял родителей. Вы должны понять меня... Я
хочу осесть на родной земле, поехать в Чигирин. Там мой родной дом...
похозяйничать надо в усадьбе отца. Ничего другого у меня и в мыслях не
было, хотите верьте, хотите нет! А сообщение пана Войцеха о Кракове... по
воле гетмана, конечно, меня возмутило. Пан Конецпольский совсем иначе
хотел бы распоряжаться моей судьбой. Именно поэтому меня не прельщает
никакая служба в Кракове.
Слушая трогательное признание конюшего, маршалок все реже поглядывал на
дом Потоцких, куда он так спешил, оскорбленный. Окинул Богдана долгим
взглядом и, выслушав его извинения, улыбнулся, решительно подошел к нему и
пожал протянутую руку. Мир!
Хозяева беседовали с ним еще до встречи пана Богдана с польным гетманом
в беседке: маршалок предусмотрительно огляделся вокруг, призывая этим и
своего собеседника быть осторожнее. Польный гетман не уверен, что именно
на службе конюшим пан найдет свое место среди знатных поляков. Да и жених
паненки Елизаветы, по-видимому, невзлюбил пана Богдана. Поэтому польный
гетман и считает, что пану следует перейти на сугубо королевскую военную
службу, возможно в тех же казацких полках, в которых сейчас просеивают,
словно через сито, неугодных шляхте людей... Не удалось же покойному
чигиринскому старосте Даниловичу это сделать в приднепровской Украине...
- Покойному Даниловичу? - искренне удивился Богдан.
- Да, уважаемый пан, примерно с неделю тому назад мы получили эту
печальную весть. Разве пан конюший не заметил траура в доме? Нет ни званых
обедов, ни танцев. Староство теперь без хозяина. А покойный приходился
шурином польному гетману по первой жене. Король сейчас щедро одаряет пана
Конецпольского - очевидно, староство перейдет ему. Значит, и во всем
старостве произойдут большие перемены. Неужели пан конюший не слыхал о
смерти своего уважаемого старосты? Его жена, любимая дочь пана
Жолкевского, и ее сын Станислав, по-видимому, уговорят пана гетмана помочь
им навести порядки в старостве. А управляющий польного гетмана сейчас
находится в Кракове. Вот поэтому я и думаю, что вам следовало бы прежде
поехать в Краков, чтобы воспользоваться расположением пана Конецпольского.
- Да, да. Это и в самом деле проще всего... Сердечно благодарен вам,
пан Войцех, за это сообщение... Но все же...
Богдан вдруг умолк на полуслове, посмотрел на оседланного коня. Все
чужое, панское. Подарок хитрого иезуита!..
- Мне уже пора, пан Войцех. Нашему брату все равно где служить, покуда
наша жизнь зависит от пана старосты. Надеюсь, что у нас с вами и в будущем
сохранятся хорошие отношения! - Еще раз протянул руку, теперь уже на
прощание. - И все-таки я еду не в Краков, а... на Днепр, уважаемый пан
Войцех! Прошу так и доложить Потоцкому.
И вернулся к оседланному рыжему коню, который нетерпеливо бил передними
ногами.
Маршалок дружелюбно снял с привязи поводья и подал их Богдану. Отошел
немного в сторону, чтобы полюбоваться, как садится казак в седло. При нем
простая австрийская сабля. К седлу привязаны сумки с пожитками. В осанке
всадника ничего не осталось от замкнутого в себе, всегда озабоченного
службой недавнего конюшего.
Прижал шпоры к бокам, и конь рванулся точно ужаленный, Казак
отправлялся в путь.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ВЗБАЛАМУЧЕНЫ СТОЯЧИЕ ВОДЫ
Чигирин этой мирной осенью был очень многолюдным. Такое не часто
бывало, разве что в военные годы.
Чигирин находился далеко от Порогов и Переяслава, а Киев казался
чигиринцам уже "другим миром". Здесь собирались казаки перед морским
походом, отсюда уходили они и на Дунай. Но даже когда приезжал в Чигирин
староста со своими войсками, в городе было значительно просторнее.
Наступила уже осень со слякотью, когда казаки и хлебопашцы готовились
сушить стельки на печи, как говорили в Чигирине. Начались ненастные дни,
моросил мелкий, холодный дождь. В Чигирин со всех сторон, особенно от
Днепра, прибывали казаки. Они шли группами, десятками, а то и в одиночку.
Возмущенные нападением королевских гусар под Киевом и постоянными
столкновениями с польскими войсками на дорогах и селах, казаки особенно
были поражены несправедливостью в выплате им денег. Королевское
правительство, вместо того чтобы отблагодарить казаков-украинцев за их
участие в победе над турками под Хотином, стало на путь провокаций под
Киевом и Кагарликом. И вооруженные украинские крестьяне не видели иного
пути, как идти к казакам. Король и шляхтичи стремились снова заставить
крестьян взяться за панский плуг, сделать их своими крепостными. Именно
потому, что считают их своими крепостными, шляхтичи не заплатили им за
участие в кровавых боях под Хотином. Король и польская знать упорно и
настойчиво старались ограничить число реестровых казаков.
В такой обстановке и стали распространяться по Украине слухи о большом
походе казаков за "казацким хлебом". Это одобряло воинов, вселяло надежду
на сохранение казацкого положения для всех вооруженных во время Хотинской
войны крестьян-казаков.
Единственная чигиринская корчма не могла вместить всех желающих.
Вооруженные люди укрывались от холодного осеннего дождика под крышей
сараев, а то и прямо в овинах хлебопашцев. Непогода предвещала скорое
наступление зимы, а значит, и вынужденной передышки, затишья. Не на
казацкий Круг собираться бы в такую пору. Даже священник вдруг затеял в
церкви службу, давая приют многим пришлым казакам.
Но никому в голову не приходило, что именно из-за непогоды собрались в
Чигирин вооруженные люди. Как известно, и прежде перед большими походами
казаки всегда съезжались в определенном месте. Нечто подобное происходило
и сейчас.
- Тьфу ты, мать родная, что тут творится, в этом Чигирине! - воскликнул
пожилой запорожец Онысько, обращаясь к моложавому казаку. С ним он только
что вошел в город, приехав с Сечи.
- А можно мне спросить у кого-нибудь, где мой батько? - спросил Данило,
впервые приехав из Запорожья в Чигирин.
Онысько разрешил. Посоветовал не забираться далеко, поскольку дождь все
усиливался. Укрылись от дождя под широким навесом сарая. Были благодарны
хозяину за то, что коней разрешил поставить в сарай.
Одетый в отцовский запорожский жупан, Данило чувствовал себя как на
большом празднике. То, что мокрый от дождя жупан был заметно великоват -
полы пришлось подоткнуть за пояс, - юноша не замечал. Зато на поясе
турецкая сабля, за ним пистоль, хотя и незаряженный, а на персидской
цепочке игриво болтался рожок для табака! Все это вызывало у юноши
приподнятое, воинственное настроение. Он думал, что такое же впечатление
производит и на встречных казаков. И сразу оторопел от первых насмешек
старших, измученных долгой дорогой и непогодой казаков. Хотя казаки и
торопились, но они заметили забрызганного грязью юношу, и кто-то
насмешливо спросил:
- Ты смотри, там мать хворостинку для тебя приготовила. Задаст она
тебе, казаче, за то, что испачкал отцовский праздничный жупан.
- Ха-ха-ха! - раздалось вокруг.
Данило смутился, попятился под крышу корчмы. Его смуглое лицо еще
больше потемнело, покраснев от стыда и злости. Черные глаза, казалось,
метали молнии на обидчиков. Точно загнанный звереныш, ежился он от
оскорбительного смеха.
- Чего заржали, как на свадьбе у шляхтичей? По чарке все равно не дадут
за это. А по... заднице огреть вас мне, младшему, неудобно. Нашли над чем
смеяться.
- Ну, ну, разошелся, зеленый еще.
- А вы, погляжу, переспели так, что даже лопаетесь...
- Ну, казаче, не обращай внимания на этих ветреных, пойдем со мной.
Куда идешь? Провожу, я здешний. Богуном зовут, Иваном, и тоже, как видишь,
казакую. Тут нас наберется столько, что сможем и сдачи дать этим... Ты
откуда?
- Я?.. Да из Запорожья, Данило, сын Нечая, кошевого атамана, - ответил,
обрадовавшись такому защитнику.
- Нечая? Олексы? Кажется, он тут, с казаками утром приехал из Киева.
Мартын! - окликнул кого-то из толпы, стоявшей возле корчмы.
Вместе с Мартыном подошли еще несколько молодых казаков, окружив Данила
и Богуна. Пушкаренко тотчас сообразил, что Ивану Богуну и этому молодому
казаку нужна помощь.
- Гляди, тоже мне чудо увидели, как на пьяного бычка, выпялили свои
зенки... А ну-ка, Иван, пошли с казаком в хату. Там кошевой совет держит
со старшинами.
Нечай тоже чуть не ахнул, увидев сына в своем праздничном и таком
замызганном жупане. С появлением сына, которого безгранично любила Закира,
у полковника снова заныло сердце. Увидев в сыне черты матери, он понял,
как сильно и преданно любил он свою турчанку! Ему захотелось подойти к
Данилу и прижать его к груди так, как, казалось, никогда не прижимал свою
жену... Поспешил Данько вырасти. Еще рано ему впутываться в события,
которые назревают на казацкой земле.
Нечай повернулся к сыну, хотел сказать ему что-то теплое, ласковое. Но
полковник Острянин пошел навстречу кошевому, преградив ему путь. И тут же
начал рассказывать ему о киевских событиях и о королевской выплате
содержания казакам.
- До стычек у казаков с гусарами Конецпольского дошло. Ненависть шляхты
к казачеству и обман с выплатой содержания возмутили даже доброжелательно
настроенных к Речи Посполитой старшин...
И как раз в эти дни появился на горизонте новый претендент на
султанский трон - Александр Оттоманус, или Яхия, побочный сын Мухамеда
III. Его неожиданный приезд на Сечь, да еще и призыв к походу против
султана, вскружил казакам голову. А горькая несправедливость Короны по
отношению к казачеству заставила казаков снова взяться за оружие. Яхия
набирал войско, чтобы с его помощью захватить турецкий трон. Побочный сын
Мухамеда III считал себя достойным занять монарший трон, пускай даже и
мусульманский!
- Так, значит, сынок встречает кошевого! - воскликнул полковник
Острянин, прервав свой рассказ о киевских событиях и отпуская руку Нечая.
- Зачем ты тут, Данько? Я уже все знаю... Беда свалилась на нас, бес
помутил разум матери, а мы проглядели... С кем приехал? Григорий тоже тут?
- поторопился Нечай перевести разговор на другое, чтобы унять сердечную
боль.
- Григорий в сотне. Я с казаком Оныськом приехал искать вас. А это вот
- хлопцы казаки, потому что одному тут как-то...
- Правильно сделал, Данько. Да мы с тобой... Спасибо, хлопцы, что
показали моему сыну дорогу к отцу. Вот, видишь, Яцко, вылитая покойница. А
какой казак растет! Еще покойного чигиринского подстаросты сына помню,
тоже рос таким! Кстати, Богдан Хмельницкий жив, вернулся из неволи, где-то
у Потоцких служит... Но своего Данька я бы не пустил на панские харчи.
Правда, в отцовском жупане Данилу только в церковь ходить, а не
казаковать. Младшего отвез учиться в бурсу, к киевским монахам. А этот
рвется казаковать, - может, и ему придется наводить порядок на турецком
престоле.
- Может, еще рановато, пан кошевой?.. - начал было Острянин. И не
закончил свою мысль, потому что его прервал подбежавший к Нечаю сотник
Беда, гонец от запорожского коша.
- Как хорошо, пан полковник, что я нашел вас тут! Старшины послали меня
за вами.
- Что стряслось, пан сотник? Данько мой тут, он ничего не говорил.
- Да ничего особенного, полковник. В кош вернулись казацкие послы к
московскому царю. Привезли от него много даров, добрые советы... Но
старшины послала меня, чтобы вернуть вас.
- Зачем? Послы вроде бы мужики толковые.
- Говорю же, даров навезли много! Но старшин сейчас беспокоит другое, и
они срочно вызывают вас. На Сечь собираются казаки, поджидают Нестора
Жмайло, Круг собирают. Шляхтичи по наущению гетмана Конецпольского, вместо
того чтобы справедливо рассчитаться с казаками, убивают их.
- Знаем, слыхали, - вмешался полковник Яцко. - Хотя бы Нестор не
вступал в бой с гусарами Конецпольского.
Кошевой неодобрительно посмотрел на бывалого полковника. Острянин,
уловив в его взгляде осуждение, добавил:
- Я это к тому, что сейчас не время нам, обессиленным боями на Днестре,
вступать в драку с Короной.
- Не сегодня так завтра, а драться придется! На это толкают нас
шляхтичи Збаражские вместе со своим иезуитом королем... Ну, сотник, -
обратился он к гонцу, - что же там стряслось, что так срочно понадобился
кошевой?
- Да сын султана, какой-то байстрюк от гречанки, - Яхией дразнят его
казаки, - собирает войско, чтобы отнять султанский престол у
придурковатого Мустафы. Ходят слухи, что и Польская Корона не против,
чтобы казаки помогли ему.
Нелегким был путь из Каменца до Днепра! Днем ехал по степным дорогам, а
на ночь останавливался отдыхать у чужих людей. В пути Богдан словно
проснулся после длительного сна, присматривался к людям, искал знакомых.
Ему хотелось засветло добраться в Острог. Еще издали заметил перемены,
происшедшие здесь: на куполах семейной церкви Острожских возвышались
черные, точно вороны, кресты! Окатоличенный иезуиткой, чужой Острог!..
С ума спятила или с жиру бесится молодая вдова Ходкевича, внучка
неутомимого поборника православия Василия-Константина Острожского, после
бегства Максима Кривоноса, для которого ласки очередной любовницы были
только хмельной встряской души!..
- Нет больше Острога!.. - воскликнул Богдан, глядя на черные кресты
острожского храма.
И Богдан не остановился в Остроге, стараясь больше не думать о любовных
похождениях юной грешницы Анны-Алоизы Острожской.
Когда он отъехал далеко от замка внучки Острожской, простые люди
накормили его и показали дорогу. И как естественно все: эта же дорога вела
его когда-то от Днепра к Днестру, словно на последний экзамен перед
вступлением в жизнь. Там лилась кровь, сносились головы отцов.
Все ли уже позади? И ты возвращаешься по той же дороге, раскрывая
теперь двери зрелости? Сколько лет скрипят они, несмазанные, тревожат, и
тебе так хочется хотя бы на миг вернуть детство, особенно прошедшую
юность! Неужели и река Тясьмин высохла, суровыми, как у Сули мы, стали
улыбки друзей?
Возвращаясь на Украину по тем же дорогам, по которым проехали когда-то
с отцом, Богдан думал не только о прошлом, но и о настоящем. Как необходим
ему сейчас казак Полторалиха! У одинокого Богдана, вот уже несколько
недель блуждавшего по руинам такого недавнего прошлого, всплывали светлые
и радостные воспоминания.
Придорожные селения на степных просторах Украины, опустошенных
татарскими набегами и войсками польного гетмана Речи Посполитой, казались
безлюдными. Здесь до сих пор еще бродили ватаги гусар, попадались и телеги
с больными жолнерами.
Богдан тоже встречал польских жолнеров. Гетман уехал, следом за ним
бегут и они, грабя крестьян, словно иноземные захватчики. Несколько раз
пытались отобрать и у него коня. Одиноко едущий по степи казак не страшен
карателям! Теперь Богдан больше не упрекал себя, что взял коня у гетмана.
"Точно папская всепрощающая булла этот конь!.." - подумал, улыбаясь в
усы, Богдан Хмельницкий.
Долго искал в Белой Церкви двор казака, у которого останавливался еще с
отцом. Приютом называли приднепряне двор старого казака Митрофана, жившего
за рекой Рось. Ночью к нему заезжали, как к родственнику, да и днем не
проезжали мимо. Наконец Богдан нашел двор Митрофана и обрадовался ему, как
чему-то очень близкому. Вспомнил он и отца, который в последний раз
проехал здесь из Чигирина к месту трагических боев у Днестра...
- Гляди! Ей-богу, покойного подстаросты сын! - словно заголосила
пожилая хозяйка дома, узнав Богдана.
Богдану приятно было чувствовать, что здесь он уже не одинок и люди
принимают его, как родного. Но как тяжело стало у него на душе, когда
заговорили об отце. И в то же время радостно чувствовать, что ты здесь как
дома, после стольких лет мытарств. Материнская непосредственность хозяйки
и ранила его душу воспоминаниями, и радовала теплотой.
- Да, матушка, пал отец на Цецорском поле, а я... - И запнулся. Стоит
ли бередить сердечные раны?
Хозяйка, как и полагается при упоминании о покойнике, всплеснула руками
и замерла в ожидании, что же кроется за этим "а я"...
- Из неволи я. Из турецкого плена возвращаюсь, матушка. Спасибо пану
польному гетману, не пожалел для меня коня... - признался Богдан.
- Из нево-о-ли, ах ты боже мой, слыхали и мы про это горе! Так заходи,
сынок, заходи... Митрофан, слышишь, накорми коня, а то гость с такой
дальней дороги к нам прибился! - крикнула, приоткрыв дверь.
Только в хате, сев на длинную скамью возле стола, Богдан облегченно
вздохнул. Хозяйка принялась готовить ужин, время от времени поглядывая в
окно: что-то долго загулялась ее дочь Орина.
- Гусары так и шныряют возле Роси. Даже в Переяслав заскакивали,
проклятые, будто борзые, выслеживают нереестровых казаков. Четыре дня
толкались и у нас, в Белой Церкви. Сказывают люди, что и в бой вступали с
казаками под Киевом... А у девчат только посиделки на уме, чтоб им пусто
было. Им только бы в штанах, да еще со шпорами на сапогах, звенящими, как
цепь у собаки на шее. Что им, озорницам, филиппов пост!
- Под Переяславом, говорите, были вооруженные стычки с гусарами? -
будто очнувшись, переспросил Богдан.
Как же он сам до сих пор не вспомнил об этом городе? Там же бабушка его
жила! Переяслав! До сих пор, когда закроешь глаза, словно живая стоит
перед ним Ганна, сестра купца. То маленькой девочкой семенит ножками,
приглашая в хату. А то, как невеста перед сватами, стоит, краснеет и вдруг
обожжет поцелуем, как огнем.
- И в Переяслав наведывались... - ответила хозяйка дома, хлопотавшая у
печи.
- Когда это было? Приснилось тебе, что ли, старая? - насмешливо сказал
муж, только что вошедший в хату.
- Как это - приснилось? Ведь было! - обиделась хозяйка.
- Так расскажи, если знаешь.
Хозяин отряхнул шапку.
- Снег пошел, казаче. Коня я рассупонил и прикрыл попоной. Немного
пожевал гнедой овса, да и лег на свежую подстилку... А про Переяслав?
Вспомнила старуха, как молодой была... - И засмеялся, стараясь переменить
тему разговора.
В заплатанном казацком жупане, в сморщенных постолах с ременными
шнурками, старик уже не был похож на казака, хотя до сих пор еще носил
шапку с башлыком. У него не было ни оселедца на полысевшей, седой голове,
ни усов. Постриженная седая борода, словно стерня, еще больше старила его.
Подошел к столу, оперся о него обеими руками и пристально посмотрел на
гостя.
- Про Переяслав, казаче, вспомнила старуха потому, что оттуда заходили
к нам двое или трое казаков со старшиной... - Старик закашлялся, вытащил
из-за пояса кисет.
- Да говори уж, а то тянешься к нему, как к причастию. Кто его
придумал, это иродово зелье! Задохнешься, как поросенок в корыте, тьфу!
- Плюй, старуха, так-то оно лучше... А-ап-чхп! Атаман, скажу, твоих,
хлопче, лет. Жаловался, что и не пошел бы в казаки, если бы не заставили
королевские прихвостни идти воевать под Хотин.
- Тьфу ты, сдурел! Да разве можно так при людях... - возмущалась
старуха.
- Так и есть, прихвостни, казаче. Иди воюй - и все тут, хотя у тебя
другие дела есть. Сколько этих казаков прошло через наш двор! Дня три
стояли у нас и переяславские. Что было, боже мой!
Богдан слушал старика, как в детстве сказку. Чигиринцы. Лубенцы.
Переяславцы. Хотел поподробнее расспросить, но боялся прерывать старика.
- ...А однажды целой ватагой заехали. Десятка три конных и пеших. Все
наши, да и я лубенский, еще Наливайко помню... - И старик восторженно
хлопнул себя по колену рукой. - Вот это были казаки, нашей закваски
хлопцы! Однажды, говорю, навестили... это уже летом было, а, Степанида?
Сулиму знаешь, казаче?
- А как же, отец! Сулиму Ивана, да не знать! Это наш, чигиринский. Не
было ли с ним молодого казака по имени Карпо?
- Как же, был! Дитя в образе казака, такого не забудешь. Вымахал, как
осокорь, стройный, ловкий. Ходит без шапки, кунтуш без воротника, а уж за
словом в карман не полезет! "Иду, говорит, до мамы блинов поесть, а то
паны мамалыгой совсем закормили". Чудной, а такой разумный, ему бы
старшиной или писарем быть!
- Говорите, отец, они поехали в сторону Терехтемирова? - спросил
Богдан, вздохнув.
- Кто? Казаки? Те, что с переяславскими заходили да вяленой таранью
угощали? Они давно уже были, вот и сенца завезли. А эти, крапивенские,
когда они были?
- Тьфу ты, беспамятный, этот же Карпо вместе с Сулимой заезжали в
петров пост, и не с крапивенскими, а с запорожцами, - уточнила старуха.
- Знаю я этого казака, матушка, - засмеялся Богдан, с трудом
разобравшись в путаном рассказе стариков.
- Догоняешь кого, казаче, или тех... вояк гетмана Конецпольского ищешь?
- Своих догоняю, отец.
- Тогда держи путь на Терехтемиров, там найдешь.
Вечерело, падал, точно сеялся сквозь сито, мелкий снег. Мороз крепчал,
начинало пощипывать за нос и уши, особенно на ветру.
У двора терехтемировского казака, где когда-то ночевал, Богдан соскочил
с коня. В нос ударил едкий лошадиный пот. Изнуренному за эти недели,
полуголодному коню нужен был отдых и хороший корм.
Перебросил через голову коня поводья, но не разнуздал его. Забыл? Нет,
не забыл, а просто соображал, что ему делать дальше в этом тесном казацком
городе. Он представлял себе город таким, каким видел его в ту летнюю пору,
когда приезжал сюда на собственном коне, да еще и в сопровождении
прославленного Максима, перед которым гостеприимно открывались все двери!
Примут ли его теперь здесь? И Богдан не заехал во двор, а остался на
улице. Ноги у Богдана онемели, в спине словно кол торчал, и он с трудом
двинулся с места, разминаясь. На улице еще встречались казаки. Но они
быстро исчезали. Окликнуть бы, заговорить с ними. Но Богдан не решался.
Усталость, точно хмель, болью отдавала в висках, а тут еще всякие мысли
навязчиво роились в голове... "Аллагу акбар..." Почти три года вычеркнуты
из жизни! Но можно ли вычеркнуть из памяти унизительное путешествие к
Мах-Пейкер и такую милую девушку с глазами-жаринками, чуть прикрытыми
кисеей! Фатих-хоне. Фатих, Фатьма! Хоне - девушка... И - "Terra movet!.."
Справедливо сказал мой добрый падре Битонто, что "содрогается земля" под
ногами! Содрогалась она и тогда, когда улыбалась ему Фатих-хоне. С мольбой
простирала к нему руки. И, словно из небытия, выплыл образ льстивого
кади-аскера. Разве в нем осталось что-нибудь от справедливого судьи-воина,
когда он думал лишь о том, как угодить честолюбивой, грязной
султанше-матери?.. Исламский Стамбул и в нем - праотец из не написанной
еще Новейшей хартии - Кириилл Лукарис и... мусульманин Назрулла!
Богдан, ведя в поводу изнуренного коня, задумавшись, спускался с холма.
Впереди стонал уже затягивающийся ледяной коркой, но еще не замерзший
Днепр. Еще на холме он слышал, как скрежетали льдины. На берегу стоял
обледенелый паром, а мимо него, словно кружась в танце, проплывали ледяные
глыбы, которые, казалось, хохотали, издеваясь над опоздавшим на переправу
казаком.
Взглянул на противоположный берег Днепра, окутанный мраком. Туда
подсознательно рвалась его душа! В этом порыве чувствовался зов молодости,
протест, возмущение против немилосердных ударов капризной судьбы.
- Переправляться думаешь, казаче? - вдруг услышал он голос, выведший
его из задумчивости. Живой человеческий голос! Откуда взялся этот казак?
Или, может, он украдкой спустился следом за ним с холма?
- В Переяслав... - поспешил ответить, оторвавшись от нахлынувших
воспоминаний.
Незнакомец засмеялся, указав рукой на обледеневший паром и покрытую
льдинами реку:
- Как же ты переправишься в Переяслав, казаче? Разве не видишь, какое
по Днепру плывет сало?
- Сало?
Впервые услышал Богдан, что и лед казаки называют салом. И улыбнулся.
Только теперь он присмотрелся к казаку. Да это же подросток, а не
казак! Легонькая одежонка на нем, в такой долго не погуляешь на берегу
замерзающей реки, да еще при таком пронизывающем ветре. Юный, почти
ребенок, впервые нацепивший на себя слишком длинную для него саблю.
- Кто же ты и что тут делаешь, казаче? - мирно спросил Богдан,
почувствовав, что его начинало лихорадить. Неужели снова простыл?
- Казак, в гошпитале лежу тут. Почти целых три недели заживала дыра вот
тут, в боку, - показал он правой рукой на левый бок.
- Где же это тебя? Да... как зовут, а то разговариваем вроде чужие.
- Разве казак чужой казаку? Гейчурой прозвали меня. А я - Роман
Харченко, родом из Голтвы. Вместе с отцом на войну под Хотин ходили. А
теперь...
- Отца заменил? - прервал его Богдан.
- Отца! Убили его. А ты случаем не из-под Хотина? Много там отцов
полегло. Сам теперь я стал казаком вместо отца. Гусары Конецпольского
недавно сбили меня с коня под Васильковом, вот казаки и привезли сюда в
гошпиталь. Теперь хоть плачь, хоть танцуй на холоде! И коня потерял в той
схватке.
Судьба этого юноши напомнила Богдану его собственную судьбу. Почти
таким же подростком и он несколько лет назад вырвался в морской поход.
- Домой пойдешь или как? - спросил Богдан, отвлекаясь от воспоминаний.
- А что дома? С матерью живут еще две сестры. Маленького Василька турки
схватили. Пропал хлопчик. Чем я могу помочь теперь матери? На Сечь
казаковать пойду, что ли? Вон казаки снова за дело берутся.
И Богдан увидел в Гейчуре себя. Что-то тронуло его душу. Юноша стал
подпрыгивать на месте, чтобы согреться. Казалось, что он вот-вот побежит
по темному взгорью прямо в Терехтемиров. Богдан тоже посмотрел на взгорье.
Прибрежные кручи казались черными пастями.
- У тебя, Роман, есть где ночевать или так и будешь ждать, покуда Днепр
замерзнет?
- Если бы не гошпиталь... Я топлю там, ношу воду. Казацких старший
собралась уйма, судьбу приднепровских людей решают... А Днепр, сказывают,
только в конце филиппового поста, а может, и к святкам льдом покроется.
И они вместе пошли в Терехтемиров. Молча поднимались на взгорье и
присматривались к дороге. На возвышенности начинались хаты, окруженные
садами. Богдан узнал местность - тогда он тоже со стороны Днепра въезжал в
Терехтемиров. Узенький переулок, двор, окруженный тополями, из густого
вишенника едва виднеется хата с белыми стенами. Конь вздрогнул, бряцнул
стременами. Холод стал пробираться и под кунтуш Богдана.
- Тут я ночевал когда-то у казака, - произнес как ответ на молчаливый
вопрос Гейчуры.
- А-а. Ну, так я пошел в свой гошпиталь.
- Погоди, как же мы... Так, может, завтра зайдешь? Я тут попрошусь
переночевать, - забеспокоился Богдан. Как нужна была ему эта первая живая
душа, которую он встретил в Терехтемирове. Отец погиб, мать... - Так
зайдешь? Моего отца тоже... под Цецорой. А я вот из турецкой неволи...
- Тьфу, из неволи, а... молчит. Так я забегу - может, хозяев разбудить
придется. Говорят, хороший казак тут живет. У него всегда чигиринцы
останавливаются... Ты подумай, из неволи!
А в Терехтемирове казаки кричали, спорили, доискивались правды, тешили
себя надеждами на лучшее будущее. Не следовало бы Роману сейчас сообщать
такую новость:
- Чигиринский казак, сын подстаросты Богдан, вырвался из турецкой
неволи! Служил у Потоцких. Польный гетман Конецпольский хотел задобрить
его. Коня оседланного подарил ему. Во!
- Конецпольский подарил коня сыну подстаросты? А говорили - казак
растет, сын такой матери...
- В иезуитской коллегии учился, как и эти Конецпольские. Прямая дорога
в ксендзы! Видел!.. Гетман конем не поскупился! Коронные за спасибо не
будут дарить нашему брату коней...
Роман пожалел, что поторопился с новостью. В Терехтемиров ведь
съезжаются обозленные казаки, встревоженные атаманы. Именно с такими
встретился наследник султанского престола Яхия. Прошел слух, что он
наконец выехал из Киева и собирается заехать сюда. Сам митрополит
сопровождает Яхию до Терехтемирова.
Богдан обрадовался, что сможет встретиться с владыкой. Обласкает
батюшка сироту, а может, и пожурит. Владыка поможет ему стать на ноги на
родной приднепровской земле. Получив медальончик Лукариса, посоветует, как
вести себя, чтобы найти общий язык с казаками.
И... в ту же ночь заболел, а к утру началась горячка. Он бредил,
рассказывая в горячке о своем трудном пути на подаренном гетманом коне.
Добрая хозяйка, как за сыном, ухаживала за больным. У него не было ни
денег, ни харчей - ни для себя, ни для коня.
Конь, понятно, накормлен и напоен, хозяин любит скотину. А с Богданом
не разговаривает. То ли подозрение какое закралось, или просто надоели ему
частые заезды казаков. Только хозяйка ласкова с ним, как родная мать,
переживает, что он плохо ест, и часто прикладывает руку ко лбу - нет ли у
него жара.
- Кажется, сынок, переборол ты лихорадку. А то горел весь! Бери оладьи
с кислым молоком, тебе надо есть да есть. Вишь, как запали глаза. Да
побрился бы, хоть на казака станешь похож, а не на монаха.
Значит, и она слыхала эти разговоры. Монах, правда, не ксендз. Но к
казакам с такой славой и не показывайся...
С какой благодарностью прислушивался Богдан к сердечным словам хозяйки.
Она рассказала ему о том, что у нее тоже есть дочь, которая вышла замуж и
живет теперь на Кумейковском хуторе. Порой грустит, тревожится о том, с
кем придется ей век доживать. Вот забрать бы ее к себе на хутор...
Так и не удалось Богдану встретиться с владыкой Иовом Борецким, чтобы
вручить ему патриарший медальон - свидетельство того, что и в неволе у
пего был настоящий наставник и благодетель!
Очень торопился отец Нов. Через Романа передал ему свое благословение и
советовал ехать в Киев. Известно ли митрополиту, на чьем коне ездит
благословленный им невольник? Если бы узнал, вряд ли благословил бы, а о
родительском совете и говорить не приходится.
На девятый день своего пребывания в Терехтемирове Богдан собрался
уезжать. Роман Харченко охотно согласился сопровождать выздоровевшего
Богдана до Киева. Зима, на душе холод, и одному было страшновато трогаться
в путь.
- Хороший ты, Роман, хлопец.
- Может, и хороший. Ты тоже понравился мне! Только... я бы не взял коня
от польского шляхтича, хотя он и гетман. А если бы и взял, то не... как
милостыню. Вон как напал на нас под Киевом. Жив буду - не прощу...
- Не взял бы? Если бы даже из плена домой добирался? - допрашивал
Богдан, почувствовав, как больно разит его и этот новый друг. Казаки,
старшины в Терехтемирове по-своему решают судьбу казачества, а может, и
края. Поэтому им легче и о разных гетманских подарках судить. А зачем
этому сироте отравлять свою душу из-за какого-то гетманского коня?
- Ну, так что?.. Ежели захотелось домой, так и пешком дойдешь, -
досаждал ему Роман Гейчура.
Богдану надо во что бы то ни стало встретиться с митрополитом Борецким.
"Дался им этот конь - гетманский подарок. Ну, дал мне его шляхтич,
поляк, даже гетман, - возмущался Богдан. - Своего коня-то я оставил еще в
Кракове, когда был там вместе с Хмелевским. Конь заболел, ну и взяли его
на хозяйский двор... "Надеюсь, пан Хмельницкий не откажется... от моего
подарка - оседланного коня?.."
- Будь он проклят! - вслух произнес Богдан, закончив бриться. -
Вернуть?.. "Дзенькую бардзо, як бога кохам..." - лезла в голову всякая
всячина.
Не пришлось Богдану побывать на совете казаков, не увидел он и Яхию,
намеревавшегося объединить крымчаков с казаками. Поэтому Хмельницкий
старался поподробнее расспросить у казака-хозяина:
- Что же, видели вы Яхию, похож он на султанского сына?
- Где там, к черту, похож на султанского сына! Проходимец какой-то.
По-гречески чешет, только слюна брызжет. Какой из него турецкий султан?
Глаза, правда, навыкате, да и носище такой, что любой турок позавидует.
Только ручки нежные, как у панской горничной, все пальцы в перстнях.
Снится ему султанский трон, как лисе курятина. А казакам что, им лишь бы
платили не так, как на королевской службе... Крымчаки тоже затевают войну
с султаном.
В воскресенье на рассвете Богдан в сопровождении Романа выехал в Киев,
чтобы встретиться там с митрополитом. Поблагодарив хозяев, пообещал на
обратном пути заехать к ним и рассчитаться за уход и корм коню.
С Романом договорились ехать в седле по очереди: после езды верхом
хорошо размяться, "согреть ходьбой душу".
- Именно душу и бережет человек, чтобы жить, - вслух рассуждал Гейчура.
- Ноги что? Размахивай ими, на то они и даны. А душа... всю жизнь
стремится она улететь от тебя, дурака неотесанного, к богу.
Терехтемировский батюшка говорит: "Грешной жизнью, яко тернием, душу свою
от праведныя стези сбиваешь..." А разве не собьешь ее, коль каждый шляхтич
преграждает тебе путь этими кровавыми "терниями" да чертополохом? Отцу
Исаю хорошо, "тернии" его не беспокоят.
- Ну хорошо, Роман. Теперь ты садись на коня, а я пройдусь да о терниях
поразмыслю. Напрасно благочинный так настойчиво проповедует нашему брату
"тернии". Казацкой душе приходится преодолевать такие "тернии" в своей
горькой жизни, что даже ангелы и те сбились с толку: в какой самый
цветущий рай посадить нашего брата казака? Очевидно, пожив в земном аду,
будешь рад хоть какому-нибудь покою.
- Когда помрешь? - заинтересовался Роман. А потом громко захохотал
оттого, что Богдан слишком открыто насмехался над богобоязненными
рассуждениями священника о душе.
В обеденную пору они добрались до хутора на берегу Днепра, решив здесь
отдохнуть и покормить коня. Новые ворота, за ними просторный двор, в
глубине которого стоял стог сена. У калитки их встретила молодая девушка в
легком праздничном наряде, вышедшая на лай собак. Пригласила путников в
дом.
- Думала, что наши из Триполья, с базара, вернулись... Заходите...
- Так легко одета, смотри, чтобы из-за нас не простудилась, - заботливо
сказал Богдан, окидывая взглядом молодую хозяйку.
Хотя девушка была еще совсем юной, но жизнь в казачьей семье научила ее
разбираться в людях. Она пригласила их к столу, по-праздничному угощала,
проворно бегая по хате. Богдан приглянулся молодой хозяйке. Худой после
болезни, он вызывал сочувствие у девушки. Она рассуждала: хотя он и молод,
но ласковый, умный, и поговорить с ним приятно. А как посмотрит своими
лучистыми глазами, так сердце трепещет. Вот это казак!
И девушка завидовала Чигирину, куда намеревался ехать Богдан после
посещения митрополита Киево-Печерской лавры. Он тоже обратил внимание на
ее косы и бусы на шее, которые она впервые надела, как взрослая.
"Хороший казак разглядит девушку и в лохмотьях", - говорила ей мать. И,
не привыкшая к обществу парней, она застеснялась, смущенно поправила
непокорную кофту на груди. Искренно приглашала "не гнушаться, заезжать" к
ним. Богдан охотно обещал.
- А как же, милая! Мимо такого гостеприимного двора стыдно проехать!
Так тебя Ганной зовут? - допытывался, прощаясь, Богдан.
"Тут бы и заночевать! - вертелось в голове, когда выходил из хаты в
сопровождении юной хозяйки. - Непременно заеду по пути из Киева, Ганнуся
ясноглазая!.."
Горящими глазами следила девушка за Богданом и за его отдохнувшим
конем.
У Богдана сильно забилось сердце, ему не хотелось уезжать с этого
двора... Но должен, они спешили в Киев. Утренний морозец давно уже спал.
Зима еще только подкрадывалась, часто сменяясь оттепелью. И казаки
двинулись на Киев по скользкой дороге с проталинами.
Речь Посполитая давно уже нуждалась в хорошем военачальнике-гетмане и
поэтому видела в молодом и талантливом Станиславе Конецпольском перст
божий... Страна большая, а люди, населяющие ее, не только разные по
национальному составу, но и не едины в своих социальных требованиях. Кроме
господствовавшей знатной шляхты, которой гордилась Речь Посполитая, были
еще и мелкие шляхтичи, простые люди и крестьяне, которых унизительно
называли хлопами...
- Действительно, Криштоф Палчевский патриотически рассуждает в своей
книге "Дискуссия", что стремление уничтожить казаков означает рубить
ветку, на которой сам держишься. Ведь никто не станет возражать, что для
войны эти вооруженные хлопы просто незаменимы! - приходил в конце концов к
выводу и молодой польный гетман Речи Посполитой Станислав Конецпольский.
При решении в сейме вопроса о назначении нового командующего
вооруженными силами страны король убедился, что именно молодой и
выдающийся шляхтич может достойно заменить прославленного Жолкевского,
сумеет навести порядок в войсках, сделать их крепкой опорой правительства.
Возглавить Инфляндский поход король поручил Конецпольскому, заранее
задобрив его грамотами на владение новыми воеводствами.
Тронутый доверием короля, гетман должен был торопиться. Даже Новый год
наскоро отметил. Праздник особенный, совпавший с его отъездом! На прощанье
перед военным походом гетман пригласил к себе в Краков знатных шляхтичей,
поборников политики и веры короля, чтобы вместе с ними одновременно
отпраздновать и свое счастливое возвращение из турецкого плена.
Так было заведено, что для обсуждения важных государственных дел
знатные шляхтичи собирались в узком кругу, на какой-нибудь семейный
праздник. Ведь король уже объявил о созыве сейма. А на заседание сейма
знатные государственные мужи должны прийти с готовым решением
единомышленников...
В Мариацком костеле примас Кракова служил праздничную мессу. Лучше
хористы ордена иезуитов и прославленный органист Джедушинский взывали к
душам верующих вельможных шляхтичей, готовя их к щедрым праздничным
даяниям. Как жертвоприношение звучало "Ad majorem Dej gloriam" [ради
вечной славы божьей (лат.)], не столько по случаю рождественских
праздников, сколько в честь гетмана Конецпольского, уезжавшего на
Инфляндскую войну. После богослужения в костеле молящиеся должны
направиться в гости к гетману.
На скамьях сидели гости Конецпольского. Эти знатные особы в лицемерном
экстазе шептали молитвы, устремляя к богу свои мирские помыслы...
По внешнему виду это были католики, истые последователи Игнация Лойолы,
которого только в прошлом году папа римский возвел в святые. Их уста
беспрерывно шептали... но не молитву!
Князь Юрий Збаражский не утерпел и пересел на скамью к польному
гетману. У этого первого сенатора Польши были фанатически сложены для
молитвы руки и возведены к богу смиренные глаза. Но им владели совсем
иные, греховные мысли... Проницательный Конецпольский прекрасно понимал
настроение князя Юрия, когда тот подсел к нему. Так была настроена
значительная часть могущественной шляхты, с которой связал свою судьбу и
гетман! Конецпольский искренне сожалел, что к этим желаниям многих
сенаторов недостает лишь... государственного ума.
Князя Юрия, вероятно, прежде всего беспокоила судьба его украинских
владений и хуторов на Приднепровье...
- Из Рима по-олучил интересную кни-игу, уважаемый... - начал гетман,
избегая делового разговора с первым сенатором.
- Снова трактат о войнах великого македонца? - в тон гетману спросил
Збаражский.
- О-о н-нет, уважаемый пан... - возразил гетман. - Если по-омнит пан
Юр-рий Кампа-анеллу, ученого мужа ордена...
- Еретик и... кажется, будучи заключенным у отцов иезуитов, пишет свои
научные трактаты.
- Нет, пан Юрий, не трактаты, а-а "Г-город Солнца"!
- Знаете, пан Станислав! Что бы ни вышло из-под пера этого ученого
узника, все находится под неусыпным контролем праведных отцов иезуитов...
Не солнце безумного монаха должно интересовать сейчас нас. Наверно, пан
Станислав мог бы заняться более серьезными проблемами. Особенно интересуют
и тревожат шляхтичей настроения приднепровских хлопов. Сам король
стремится усмирить их, подчинить, дабы погасить этот страшный междоусобный
пожар!
- Как я понимаю, уважаемый п-пан Юрий, мо-онах Кампанелла именно и
ре-ешает проблемы, касающиеся этого сброда... Война с казаками в наше
время не является проявлением мудрости, когда всю Ев-вроп-пу лихорадит
проблема создания христианского союза против му-усульман. Уничтожать
вооруженные силы ка-азаков очень опасно, как предупреждал об этом покойный
Стефан Баторий. Не означало бы это, уважаемый пан, открыть во-орота туркам
для их вторжения в столицу Польши? К тому же сейчас мы должны воевать в
Инфляндии... - старался гетман вразумить Збаражского, настаивавшего на
необходимости уничтожения казачества.
- Нельзя назвать мудрой и Инфляндскую войну сейчас, уважаемый пан. А
называемая паном вооруженная сила, казацкая галастра, разве что этому
мечтателю Кампанелле и нужна. Она больше дразнит кровожадных мусульман,
чем сдерживает их аппетиты. Казачество надо как можно поскорее усмирить,
потому что до тех пор, покуда они не захлебнутся своей собственной кровью,
не дождемся от них послушания. На это следует бросить все наши вооруженные
силы, и... немедленно! Бедняга Сагайдачный неспроста предупреждал короля о
растущем возмущении и непослушании этого народа... - настаивал князь, для
отвода глаз крестясь двумя перстами.
- Ка-азачество побурлит и успокоится... - уже нервничая, ответил
гетман, усердно крестясь, как и Збаражский.
- Бурлит не казачество, состоящее в реестре и получающее содержание, а
хлопское быдло, которое стремится вырваться из-под нашей опеки! - уточнил
Збаражский.
Конецпольский решил сдерживать себя и спокойно реагировать на доводы
сенатора. И он еще с большей набожностью, сложив руки на груди, внимал
возгласам соревнующегося с хором примаса.
- Полковник Стройновский пре-екрасно использует этих хлопов,
ув-ва-ажаемый пан Юрий, помогая цесарю Ру-удольфу. Укра-аинское хлоп-пство
- это могучая военная сила! Наши государственные деятели и шляхта должны
были бы умнее пользоваться и ею, не забывая об а-арканах людоловов у себя
над го-оловой...
- Пора бы уже перестать тешить себя этими иллюзиями Батория, уважаемый
пан Станислав! Украинские хлопы после того, как королевич похвалил их за
победу под Хотином, вон как распоясались! Или, может быть, как сын
прославленного Замойского, пан Фома, будем умолять это быдло жить "под
отеческой опекой в воеводстве"? Только огнем и мечом, огнем и мечом! Без
жалости, без милосердия! Его величество пан король говорит: "Страшен пожар
в собственном доме!.."
Это уже не доброжелательный совет польному гетману. Юрий Збаражский
выражает мысли и чаяния могущественной корпорации шляхтичей! Убежденность
князя передавалась и нестойкому в своих убеждениях польному гетману. И, не
ответив Збаражскому, Конецпольский повернулся вправо, к Николаю Потоцкому:
- Как мне кажется, пан Юрий слишком уж боится последовать примеру
па-ана Фомы Замойского...
- Что, не собирается ли он в Рим, на посвящение к папе? - сдерживая
улыбку, спросил Потоцкий. Он слыхал именно эту фразу, брошенную первым
сенатором.
- Не-ет, уважаемый пан Николай, не-е собирается и по улица-ам Рима
боси-и-иком не про-одефилирует, зарабатывая у папы посвящение в
добропорядочные иезуиты!
- А вас это удивляет, уважаемый пан гетман? - спросил Потоцкий.
- Нет, не уди-ивляет, а злит. Я должен знать: действительно ли наша
шляхта категорически на-астаивает на безотлагательном вооруженном
наступлении на украинских х-хлопов? Король, наверно, охотно пошел бы на
это, а сейм...
- А сейм - это мы, ува-жаемый пан Станислав! - ободряюще произнес
Потоцкий.
- Ну что же, уважаемый пан Юрии, - снова повернулся Конецпольский к
Збаражскому. - Е-если уже по-ора, то нех пан Юрий и возглавит этот
не-еотложный военный поход. Именно та-ак решит и ш-шляхта. Бездельники
ша-атаются по селениям и дорогам Украины. Дойдет ли их брожение до
серьезной акции, я не уверен. Но дого-оворились, так и передам королю!
- Милостиво прошу пана Станислава! Ведь я забочусь не о себе, а о
государстве. Здоровье пошаливает у меня, да и...
- Что касается здоровья п-пана Юрия, то ему могут только позавидовать
шляхтичи.
- Да что вы, пан гетман!.. Куда мне?! Разве нет среди шляхтичей более
достойного рыцаря? Ведь и на сейме...
- На сейме са-ам король предложит, уверен, пан Юрий! Для такой операции
лучшего во-ождя, чем вы, нечего и искать. А с королем я са-ам...
И Конецпольский увидел, с каким ужасом посмотрел на него князь Юрий
Збаражский. Страх даже перекосил его лицо. Рука, поднятая в молитвенном
экстазе, так и застыла в оцепенении.
- Пан гетман, советуя это королю, клянусь, сделает меня несчастным и
обреченным, уверяю вас... Наконец, в самом деле, чего спешить? Право,
только что закончили войну на Днестре, теперь снова начинаем ее в
Инфляндии. Пора бы уже и образумиться... По повелению короля работает
комиссия, уже выплачиваем деньги настоящим воинам.
Конецпольскому и Збаражскому стало не до молитвы. Конецпольский
недоуменно пожал плечами, усердно кланяясь вместе с молящимися. Князь
Збаражский почувствовал, что ему удалось убедить гетмана и уклониться от
опасного военного похода на казаков. Подсознательно он понимал, что борьба
королевских войск с казаками каждый день может превратиться в большую
междоусобную войну в Речи Посполитой. Но и откладывать ее - значит
увеличивать опасность. Казачество превращается в грозную силу.
Это прекрасно понимал и энергичный польный гетман, который
действительно был уверен в том, что один из двоих Збаражских может
возглавить войска, направляемые на усмирение украинского народа. Но после
разговора с перепугавшимся князем Конецпольский убедился в том, что Юрий
Збаражский - это не Криштоф! А Криштофу пришлось заняться самой важной
проблемой для Речи Посполитой - турецкой угрозой...
Первый сенатор счел необходимым не заметить в этот момент холодной
насмешливой улыбки гетмана!
Взволнованный отец Иов Борецкий в первое мгновение встречи с Богданом
от удивления опустился в широкое, обитое сафьяном кресло возле дубового
стола своей кельи. Духовнику в таком возрасте не следует так открыто и
искренне проявлять свои симпатии и добрые чувства к людям! Главное - найти
в себе силы, чтобы достойно, как полагается духовному наставнику,
встретить возвратившегося из неволи. Пусть даже и того, кто особенно дорог
ему как человеку, а не только священнослужителю.
Теперь он задумчиво глядел на Богдана, которого мысленно давно уже
представил себе. Живой он, "во плоти" - понятно, и не без грехов.
Но независимо от этого владыка был глубоко взволнован встречей с
Богданом. В этот момент Борецкий вспомнил и отца юноши, и отбитого им у
турецкого бея прекрасного жеребца, возле которого прощались они,
расставаясь на долгие годы...
"Значит, ему все известно!.." - с ужасом подумал Богдан, и радость
встречи с владыкой сразу омрачилась.
- Подойди ко мне, сын мой... Я рад увидеть тебя живым-здоровым после
страданий и мучений. Как видишь, и я не тот, жизнь старит каждого...
И поднялся с кресла, опираясь рукой о стол. Богдан оглянулся, ему
показалось, что еще кто-то должен войти следом за ним. Но они были только
вдвоем. Как сына родного хотелось встретить владыке Богдана. По привычке,
еще издали благословил его своей дрожащей рукой. Когда же Богдан подошел к
митрополиту, он обнял его, точно блудного сына, и прижал к груди. Старик
полюбил Богдана еще тогда, когда он учился во Львовской коллегии иезуитов,
за его искренность и человечность.
- Блаженны воины, иже с поля брани, яко на брань во здравии идущие!
Большей радости нам, старикам, нет в этой суетной жизни.
Затем поцеловал в лоб, как когда-то при прощании, отстранил от себя,
чтобы еще раз посмотреть на теперь уже зрелого бывшего спудея, оценить
воина.
- От души приветствую вас, отче, и радость этой встречи на долгие годы
сохраню в своем сердце. Знаю, отче блаженный, что и справедливый упрек...
- Не надо, сын мой, не упрек, а именно радость, как ты сказал. Садись
рядом со мной, поговорим, разве что о "ныне отпущаеши грехи наши...", да и
о будущем. Высокопочтенный патриарх отец Лукарис известил нас о том, как
отправлял вас в такой нелегкий путь на родную землю. Давно ждем тебя!
Не предполагал Богдан, что патриарх будет так заботиться о нем. Однако
воспоминания о Лукарисе помогали Богдану преодолевать трудности побега из
неволи, вселяли надежду на спасение.
Митрополит поднялся с кресла, снял полотенце, которым была прикрыта еда
на столе: на деревянном новом подносе поджаренная на подсолнечном масле
рыба, несколько горячих из белой муки пирожков и даже графин с вином.
- Подкрепимся, сын мой, чем бог благословил. Филиппов пост, через три
дня рождественские праздники. Долго ты погостишь в нашем граде и у меня
грешного?
Наполнил красным вином глиняные кубки межигорской работы и одни
пододвинул гостю. А второй благословил, по-видимому, больше по привычке,
чем по необходимости, и молча осушил. Богдану пришлось только последовать
примеру хозяина. Но тоже, как было принято у них дома, коротко произнес:
- За драгоценное здоровье ваше, блаженный отче! - и выпил.
Вино, как объяснил батюшка, называлось церковным. Этим подчеркивалось,
какое значение придавала церковь таинству причастия. Но Богдан понял так,
что для причастия мирян, очевидно, пригодилось бы что-нибудь похуже!
Усердным молением и воду в Канне Галилейской, по утверждению Евангелия,
можно превратить в хмельное вино...
Вначале Богдан ощутил приятный аромат, который вполне соответствовал
цвету и вкусу. Но потом понял, что хозяин, по-видимому, не каждого своего
гостя угощает таким вином. По всему телу разлилось тепло, мир стал
прекраснее.
Уже посерели расписанные морозным узором стекла в венецианских окнах.
Ярко горевшие толстые свечи в люстре, висевшей в центре комнаты,
напоминали о приближении рождественских праздников. А там... в хатах
суботовских и чигиринских казаков, уже поют колядки. Люди живут, следуя
обычаям отцов: когда воюют с крымчаками и турками и... когда веселятся на
праздниках и свадьбах!
Он вспомнил прекрасную девушку Ганну, которую встретил на хуторе.
Фатьма, Ганна... даже две Ганны!.. И как бы стараясь отогнать от себя эти
греховные думы в доме митрополита, Богдан вспомнил о медальончике
патриарха Лукариса, который он, как обещал, должен обязательно отдать
Борецкому.
- Преподобный отец Лукарис благословил меня на бегство из неволи вот
этим своим медальончиком, - сдерживая волнение, обратился Богдан к
митрополиту. - Как благословение отца Кирилла, передаю его вам, отче, как
свидетельство моего к вам глубокого уважения и счастливого возвращения
домой. Должен признаться вам, отче, что... чтобы спасти свою жизнь и не
унизить собственного достоинства, я в неволе сказал о том, что еще во
Львове, в доме купца Серебковича, стал мусульманином, познакомившись с
пленницей турчанкой. Невольница была правоверной мусульманкой!.. Добрые
люди есть и в Турции. Они научили меня, как и что следует говорить, а
отуреченный итальянец, отец Битонто, единомышленник и друг Кампанеллы,
горячо подтвердил им... Словом, два года я должен был, как правоверный
мусульманин, пять раз в день с раннего утра до поздней ночи громко читать
своему хозяину молитвы из Корана. Патриарх Кириилл Лукарис не велел мне
рассказывать об этом, но... в Терехтемирове казаки вели обо мне не совсем
лестные разговоры, встретили недружелюбно, считая меня отуреченным. Чего
только не содеешь, отче, для спасения жизни, для борьбы и мести! А наш
край, с таким народом!..
- И с верой отцов! - подчеркнул владыка, не обращая внимания на то, что
вино уже подействовало на слабого еще после болезни гостя.
- Вера предков, преподобный отче, с ее заповедью "не убий", - Богдан
покачал головой, - пусть останется для старого, уже немощного поколения.
Мы, молодое поколение, создадим свою веру - веру борьбы за нашу родную
землю! А в таком деле приходится "убивать", и грехом это я не считаю!..
Поэтому прошу вас посоветовать, как мне быть дальше. Я должен стать своим
среди людей, казаков, каким родился и каким был до плена.
Митрополит в это время наливал еще по бокалу вина. Услышав пламенные
слова гостя, он поставил бокал на стол и замер, бросив тревожный взгляд на
Богдана. Потом снова взял лежавший на полотенце медальончик патриарха,
перекрестил его и поцеловал. Что можно ответить на эти слова? Чрезвычайные
обстоятельства принудили молодого казака стать мусульманином. Притворялся
он или действительно находил в магометанстве какое-то зерно познания
истины? Об этом уже поговаривают казаки и возненавидят его, если узнают
правду. А правда совсем в другом: молодой казак спасал не себя, а свои
мечты! И что поделаешь - пришлось отойти от веры предков.
- Такого не сделаешь священником, - заключил преподобный Иов.
- Что? Священником? - поднимаясь с кресла, удивленно переспросил
Богдан.
- Успокойся, сын мой. Это лишь выводы после раздумий пастыря... Душой я
тоже человек, которому "ничто человеческое не чуждо". Но единственно, что
мне становится ясно...
Задумавшись, митрополит прошелся по комнате. Остановился перед висевшей
на стене копией софийского царьградского киота.
- Ты был, мой сын, рядом с бессмертным творением зодчего Юстиниана,
бывшим храмом святой Софьи, поруганным фанатичными и злыми последователями
Магомета. И если этот древний памятник христианства не поразил тебя, как
ты можешь быть священнослужителем веры наших предков?
- Прошу простить меня, мой высокий наставник и спаситель. Я был в
плену, а не на поклонении святыням Востока. Да и кроме храма святой Софьи
в Константинополе есть что посмотреть воспитаннику Литовской коллегии!..
Но не могу я и не хочу быть священнослужителем. Неужели теперь у меня нет
иного пути в служении своему народу, какому бы богу он ни поклонялся?
Борецкий отошел от картины. Действительно, эта мысль не оставляла его.
В духовном сане этот воспитанник иезуитов был бы неоценимым даром времени!
Но вон как реагирует он только лишь на намек. Не получится из него не
только священнослужителя, но и даже пристойного верующего!
- Но у тебя, мой Богдан, есть, во всяком случае, обыкновенная
человеческая жизнь. Твое "мусульманство" пусть тебя не тревожит. Этим
займемся мы. Ты уже не юноша, а вполне зрелый мужчина. Женись, поселись в
доме родителей. Если не оружием, так своими знаниями и жизненным опытом
поможешь нашему народу. В этом я глубоко уверен сам и буду всячески
убеждать наших чистых душой, свободолюбивых люден. От казаков узнал я и о
коне, подарке льстивого польного гетмана. Советую немедленно вернуть
владельцу это яблоко искушения Евы. Вернуть и поблагодарить, напомнив
панам государственным мужам о нашем человеческом достоинстве. Взяток мы не
берем даже от высокопоставленных гетманов!.. Очевидно, слышал и ты, сын
мой, как наши люди судят своим судом тех, кто посягает на нашу
православную веру? Шляхтичи хотят не только уничтожить нашу веру, но и
весь православный люд! Они закрывают церкви, оскорбляют нашу веру, а людей
превращают в крепостных! Свободолюбивый и честный человек не может
стерпеть этого! Вот и убили наши люди униатского владыку Кунцевича в
Витебске...
И снова подошел к столу, с трудом сдерживая волнение. Если и не склонил
к служению православию, то, во всяком случае, зерно народного гнева
заронил в сердце молодого украинского старшины!
Потом стоя, как перед расставанием, выпили по кубку выдержанного
митрополичьего вина.
- Боже мой, чуть было не забыл! - вдруг произнес Борецкий. - Ко мне
приезжал сын переяславского купца, как только услышал о том, что ты
вернулся из плена. Кажется, даже в Броды к Потоцкому, что ли, поехал
искать тебя. "Непременно, сказал, заеду накануне праздника". Советую
немедленно встретиться с ним в Переяславе! На праздники он будет дома.
Если хочешь расположить к себе казаков, то надо начинать с друзей. А купец
- уважаемый человек и в кругу киевского казачества, вместе с ними на
Днестр ходил. Уверен, и запорожцы знают этого умного и влиятельного купца.
На дворе пошел первый, настоящий зимний, крупичатый снег. И это бодрило
Богдана. Надо действовать! Действовать решительно и немедленно, как вот
эта предновогодняя зима! Затихает колокольный звон в киевских церквах, еще
не закрытых униатами. А Богдан снова рвется навстречу своей судьбе.
Снежинки падали за воротник, холодили разгоряченное тело и словно
толкали его к решительным действиям.
После встречи с Иовом Борецким Богдан будто заново на свет родился.
Беседы с митрополитом не только подняли дух, но и наложили какие-то
обязанности. Уже на следующий день в доме казака, где они поселились с
Романом, на Подоле, шла бешеная подготовка к возвращению коня
Конецпольскому. Событие важное! Посещение митрополита придало Богдану
необыкновенную решительность. Он еще ночью, возвратившись поздно из Лавры,
хотел было разбудить крепко спящего Романа, чтобы поговорить с ним об
этом.
- Мы должны немедленно вернуть коня гетману. Ведь ты сам укорял меня.
Но надо передать через надежного человека. К тому же вместе с конем надо
передать и мою благодарность. Простую человеческую благодарность... - уже
утром настойчиво убеждал Богдан Романа Гейчуру, который сопровождал его в
поездке в Киев, пока Богдан еще не совсем оправился от болезни.
- Коня возьмет кто угодно, за это я ручаюсь, - рассудительно сказал
Роман. - Такого коня! А что возвратят его польному гетману, трудно
поверить. Конь - это богатство, особенно для украинца! После такой войны
сколько перевели скотины.
- Что тогда делать с этим проклятым конем? - промолвил Богдан. -
Подержать его вместе с лошадьми митрополита до весны, а потом отвести в
Каменец? - рассуждал вслух. - Тогда упрекнут, что я не послушался совета
такого достойного человека! А за зиму разве знаешь, что может случиться с
конем.
- Так, может, Богдан... - спохватился Роман.
- Погоди, погоди. Кажется, я сам пойду к этому польскому... Да разве
запомнишь всех здешних деятелей Польской Короны?
- Не следует этого делать, хотя бы и помнил. Зачем тебе ходить к ним? -
возразил Роман. - Я уже расспросил о них. Не люди, а звери, готовые
растерзать нашего брата казака! Тут сейчас находится какой-то королевский
митрополит, наши говорят, зверь, да и только! Рутским называют его. Иногда
он и ночью посылает гонцов к гетманам и даже к самому королю. Давай
отдадим ому. Если хочешь, я отведу. Говори, что передать преподобному, -
ты ведь учился у них, знаешь. Будь они трижды прокляты, пускай у них болит
голова, а не у нас.
- Она и у них будет болеть...
- А то... Может, в Белую Церковь податься, там есть наместник гетмана.
Это тоже не через перелаз к соседу перейти, но за двое суток справиться
можно.
- О, это другое дело, Роман! Давай отправим его к наместнику в Белую.
Челобитную бы написать ему на латинском языке. Этот королевский деятель
любит латынь. Да и тебя никто бы не задержал в дороге.
- Меня? Да мне сам сатана не страшен, когда я скачу на коне! Хочешь,
пиши и челобитную, мне все равно. Коня снаряжу в путь в один миг. А ты не
жди меня. Переночую в Василькове, а завтра к вечеру на месте буду. Оттуда
на Сечь подамся.
- Значит, можно и без челобитной? Скажешь, что я, Богдан Хмельницкий, с
благодарностью возвращаю коня вельможному гетману. Теперь у меня есть уже
свой. Так и скажешь, - свой собственный конь!
Вопрос об отправке коня решился быстро, без колебаний и сомнений.
Челобитную Богдан так и не написал, потому что ни у кого не нашлось ни
пергамента, ни бумаги, ни чернил, ни пера. Даже во всем квартале не
нашлось гуся, чтобы выдернуть перо. Богдан тоже стал вместе с Романом
готовиться к отъезду из Киева. Рядом с конем гетмана стоял конь,
подаренный Богдану митрополитом. В голове вихрились мысли. Он начинал
новую жизнь. Такой простой и искренний отцовский совет митрополита
Борецкого - жениться - заставил Богдана серьезно задуматься над этим
вопросом. "Непременно заеду на хутор к Золотаренкам и заночую у них! На
такой бы вот девушке жениться, хорошей была бы хозяйкой..." "Не гнушайтесь
нами, заезжайте, пожалуйста..." - говорила она, провожая его, как родного.
"Мимо такого двора проехать стыдно!" - вспомнил и о своем обещании.
Кажется, девушку нетрудно будет уговорить, хотя она еще совсем молодая,
зеленая. Хозяйство какое ведет! А у него теперь есть и свое хозяйство!
Теперь там пани Мелашка хозяйничает, но и она благословит его на брак с
чудесной девушкой, тоже... Ганной, сестрой казацкого сотника.
Когда Роман вывел гнедого коня, подготовленного к отъезду, Богдан
ощутил щемящую боль. Как своего верного друга, провожал он этого коня.
Посмотрел на Романа:
- Поблагодаришь, казаче, как от самого себя...
Роман отвел глаза в сторону то ли от волнения, то ли по какой-то другой
причине. Нелегко было Богдану расставаться с другом, да и с конем.
На следующий день утром Богдан уже готовил в путь другого коня.
Пристраивал худое седло, подвешивал к нему сумки с пожитками. Думал о
знакомой теперь ему дороге вдоль Днепра. Митрополит дает ему не только
своего коня, но и провиант на дорогу, и даже деньги.
- В дороге на Чигирин пригодится, - передавали монахи слова
митрополита, вручая ему эти дары.
Конечно, пригодится, хотя бы для того, чтобы отблагодарить
терехтемировских хозяев.
В этот раз Богдан ехал хотя и не на таком ретивом жеребце, как
гетманский, по надежном! В Лавре знали, в какую дорогу снаряжали молодого
казака. Путь дальний, зимняя непогода. Не так-то легко нынче добраться до
Чигирина!
Но желание снова увидеть Ганну было у него теперь так велико, что его
не пугали ни ненастье, ни метели. У него не осталось ни одного близкого
человека... Нет у него сейчас и такого верного друга, каким была для него
мать...
Его мысли прервали два монаха, вдруг появившиеся во дворе.
Запыхавшиеся, они обрадовались, что застали Богдана на месте.
- Святейший отец Иов просил вас задержаться немного, - вернули монахи
Богдана от грез к действительности.
- Что случилось? Не заболел ли митрополит? - с тревогой спросил Богдан.
- Благодарение богу, здоров... На рассвете приехал молодой
переяславский купец. Он часто навещает отца Иова, приносит пожертвования
на богоугодные дела. Наверно, приедет сюда, поскольку отец Нов больше
ничего не передавал, только просил подождать.
Ни метель, ни сугробы не были помехой для Богдана, когда он ехал вместе
с Якимом в Переяслав!
Сколько разговоров, воспоминаний! Купец многое поведал Богдану о
тяжелой казацкой жизни. А рассказ его о стремлении польской шляхты
поработить украинский трудовой народ, отнять у него плодородные земли,
поднял в душе Богдана бурю негодования. Шляхта - что чума для украинского
народа. Богдан ехал, не замечая дороги, не чувствуя усталости!..
И вот Богдан снова в Переяславе. Переступил порог дома, где в первый
раз встречала его когда-то крохотная хозяйка, назвавшаяся Раннусей. Именно
крохотной показалась ему тогда сиротка-дочь трагически погибшего от рук
турецких захватчиков Семена Сомко. А была она обыкновенной девочкой, по
гостеприимной хозяйкой!
Странно - два дня ехали они с Якимом из Киева в Переяслав, переговорили
обо всем, но ни единым словом не обмолвился тот о сестре. Несколько раз
Богдан порывался рассказать Якиму о девушке, которую встретил на хуторе у
Днепра, да так и не рассказал. Он представлял ее себе цветущей молодицей,
нежной и ласковой. А сколько очарования в ее движениях, улыбке!..
Раздевшись в передней, Богдан вошел в горницу. После возвращения из
плена он часто вспоминал о Ранне Сомко как желанной, близкой и родной
девушке...
Яким тоже воевал под Хотином, как и Богдан. Оба сознавали, что не по их
воле так неожиданно разорвалась их дружба, скрепленная кровью тогда в
лесу.
В просторной горнице он увидел двух молодиц. При тусклом свете каганца
сразу и не узнал, которая из них Ранна. Молодую жену Сомко, по какой-то
семейной причуде, тоже называли Ганной, хотя на самом деле у нее было имя
Елена.
Женщины рассматривали вышивку, разложив рукоделие на столе. Одна из них
воскликнула:
- Наконец-то!..
Скорее догадался, что это сказала жена хозяина, упрекая его за позднее
возвращение. И тут же смутилась, быстро взяла каганец со стола и
приподняла его, освещая гостя, стоявшего у двери. Богдан, раздевшись,
вошел в светлицу, робко пригладил волосы и остановился в нерешительности:
закрывать ли ему дверь за собой или пусть это сделает хозяин?
- А ну-ка, принимайте, Ганны, дорогого гостя! Что стоите, словно
окаменели? - раздался голос Якима, громко хлопнувшего дверью.
- Милости просим... - уже совсем другим, тихим голосом произнесла
хозяйка, отходя от стола с каганцом в руках.
И Богдан почувствовал, что здесь его по-настоящему и давно ждут!
Значит, и Ганна, сестра Якима, тоже ждала его!
Сейчас она не такая смелая, как тогда, когда прощалась с ним на улице.
Она стояла, не зная, куда деть руки. Украдкой отступила назад, как бы
прячась от гостя. Это был тот самый казак, которого она поцеловала на
улице! Как и тогда, у него сабля словно приросла к стройной фигуре. Казак!
Тогда Ганна поддалась своему женскому чувству, не сдержалась и
поцеловала казака. Поцеловала, не задумываясь над тем, прилично ли так
поступать замужней женщине! Ганна припомнила и слезы свои, и смущение
Богдана от такой неожиданности. С тех пор прошло столько лет! Но такие
поцелуи остаются памятными на всю жизнь.
- Здравствуй, дорогая сестрица Ганнуся! - произнес Богдан, намекая на
их первую встречу в этом доме, когда она была еще ребенком. - Принимай
гостя, которого так по-родственному провожала на войну.
- Хотела бы так и встретить, милый гость... - ответила она с дрожью в
голосе.
"Милый гость"... - мысленно повторил Богдан. А Ганна вдруг отошла от
стола, посмотрела на невестку, державшую в руке каганец. И он, словно
радуга, осветил в полумраке молодое лицо Ганны. Что-то печальное,
показалось Богдану, было в этом взгляде. "Не мешайте, если даже в прорубь
брошусь в таком состоянии!" - говорили ее грустные глаза.
Ганна тронулась с места и тут же остановилась. Закрыла лицо руками,
чтобы спрятать слезы. Не хватило сил, как и тогда, когда прощалась с ним
на заре своей юности...
Она отошла назад и оперлась о стол, чтобы не упасть. Словно испугалась
возмужалого Богдана, смело направившегося к ней. Он подошел совсем близко,
что-то сказал, но она не расслышала. В это время он приблизился к ней и
нежно обнял ее левой рукой, а правой слегка придержал голову и так же
страстно, как и она во время прощания, припал к ее дрожащим губам. Из глаз
Ганны брызнули слезы.
- Тогда мы прощались с тобой, Ганнуся, а теперь здравствуй! Это уже на
радостях. Так и скажешь мужу...
Ганна вырвалась от него и бросилась в другую комнату. Богдан расценил
это как проявление женской стыдливости и преградил ей путь. Женщина
натолкнулась на его грудь.
- Пустите... - умоляла, сдерживая рыдания.
- Ганна, что с тобой? Разве ты забыла о нашей первой встрече и о
прощанье на улице, когда я уезжал на войну? А я все помню. Мы же, как бы
сказать, брат и...
- Я не предупредил тебя, Богдан, о том, что наша Ганнуся... овдовела, -
как-то виновато сказал хозяин. - С ребенком-сиротой осталась.
Тогда Богдан еще нежнее обнял вдову, прижал к своей груди.
- Ганнуся, дорогая моя Ганна!.. Слезами горю не поможешь! Война всегда
жестока, несет и смерть, и тяжкую неволю. Надо проще смотреть на все, коль
еще живем в этом суетном мире. Зачем надрывать сердце? - Горячей ладонью
вытер слезы у нее на щеке. - Ты потеряла мужа, а я отца, да и...
собственно, мать. Зачем плакать, только жизнь себе укорачивать, а она ведь
один раз дается.
- Спасибо, Богданушка... - И еще сильнее заплакала. Но уже не
отстраняясь от его груди. Да и он не выпускал ее из своих объятий. Так
рядышком и сели на скамью возле стола.
- Да зажгите праздничные свечи перед иконами! - нарушил хозяин
тягостное молчание. - Кутья так кутья! Подавайте, а то скоро и колядники
придут. А тебе, сестра, не плакать, а радоваться надо такому гостю!
- Да и право... Человек с такой дальней дороги, а ты... - упрекнула
Ганну и жена брата.
- А я и радуюсь. Так чего же, начинайте колядовать. - Принужденно
улыбнулась, вытирая рукавом слезы.
- Вот это другое дело, Ганнуся! Давай накроем скатертью стол, -
поторопился Богдан.
Но Ганна обеими руками усадила его снова на скамью:
- Уж мы сами. - И начала помогать невестке.
И горы, поросшие лесом, и небо, затянутое снежными тучами, - все
напоминало Украину. Даже неутихающая борьба с испанскими захватчиками
напоминает побережье Днепра, где казаки воюют со шляхтой. А все же тут
чужая сторона.
После вчерашней стычки с правительственными войсками на южных склонах
гор украинские казаки собирались в этих горных ущельях, чтобы подсчитать
живых и помянуть погибших.
Они вынуждены были часто переходить с места на место, чтобы их не
обнаружили. А это было не так легко.
- Кого мы недосчитываемся?.. - первым поинтересовался Максим Кривонос,
как и полагалось, атаману. Туго затянутый ремнем офицерский мундир плотно
облегал его могучую фигуру. На щеке кровавое пятно, растрепанные усы
торчат вверх. Он до сих пор носил казацкую шапку, теперь уже облезшую, с
вытертым мехом и башлыком. Казалось, что еще гуще стали его непокорные,
лохматые брови, а в ямочки изрытого оспой лица въелась пыль. С годами нос
его все больше и больше становился похожим на орлиный клюв...
- Кажется, Кузьму Мохнача убили, - отозвался казак, вытирая полой
жупана умытое в горном родничке лицо.
И каждый оглядывался вокруг, ища глазами товарища. Из лесной чащи на
лужайке сходились измученные боями, забрызганные грязью и кровью воины.
Ночью закончился бой, и до утра пробирались они сюда через непроходимые
дебри. К украинцам подходили итальянцы и испанцы, присоединившиеся к
отряду Кривоноса.
- А как у вас, камрадос? - спросил Кривонос, обращаясь к испанцам. Он
уже свободно мог объясняться как по-итальянски, так и по-испански.
- Куадрос [четверых (исп.)] недосчитались, - тихо сообщил стройный
испанский волонтер.
- Мы тоже одного... - добавил стоявший сбоку пожилой итальянец Бока.
Максим Кривонос особенно уважал этого бойца и назначил его старшим в
итальянском отряде повстанцев. Итальянских повстанцев было за что уважать:
в борьбе с испанскими поработителями они проявляли беспримерную храбрость,
не щадили своей жизни за счастье народа!
- Кого? - поинтересовался Кривонос.
- Микаэлло Стеньо. Испанец, из Лигурийской долины... Вскочив на коня
убитого им карабинера, он снова схватился с врагом. А мы не успели ему
помочь, сами с трудом отбивались от врага в тот момент. Одного он сбил с
коня, заколол саблей. Но и сам упал рассеченный... Времени у нас не
хватило, не смогли мы спасти Микаэлло. Четырех наших ранило, пришлось с
ними отступить в горы. А потом мы еще раз ринулись в бой. Они бросились
бежать в горы. Наш Сардано убил их командира и забрал его оружие...
Кривонос радовался победам друзей, как своим, но и чувствовал глубокую
боль за каждого погибшего в бою волонтера. К каждому бойцу в отряде, будь
он украинцем, итальянцем или испанцем, относился, как к своему родному
брату или сыну.
После боя с испанскими карабинерами в отряде производили
переформирование и осмотр оружия. Надо было запастись и продуктами. Отряд
тяжело переживал гибель своих товарищей, но из каждого боя выходил
победителем, нанося карателям чувствительные удары. Ни испанские
карабинеры, ни регулярные итальянские войска не могли одолеть эти два
горных отряда партизан. Отряд "Братство Кампанеллы" и лисовчики Кривоноса
были на особом счету у карателей.
На поляну по одному и группами до сих пор еще выходили партизаны. Шумно
и радостно их встречали товарищи. А когда показалась группа украинцев,
несших на самодельных застланных ветками носилках раненого, все сразу
притихли. Левая рука его неподвижно лежала на животе, а вторая плетью
свисала вниз. По всему было видно, что раненый потерял сознание.
- Кого несете, хлопцы? - в один голос спросили несколько человек.
- Юрка Вовгура...
- Вовгура? - удивленно переспросил Кривонос. Ведь этот неугомонный воин
вместе с Ганджой и несколькими лисовчиками давно отделился от них.
- Да, брат Максим, прости нас, это мы. Возвращались, разыскивая вас, и
наскочили на карабинеров. Едва отбились... Оказывается, вы громили тот же
отряд карабинеров, - отозвался один из казаков, опуская носилки с раненым
на землю.
- А как же вы нашли нас? Ведь мы несколько раз меняли свою стоянку,
пока не окопались в этом горном ущелье... Здорово покалечили его?
- Разве мы знаем?.. - пожимая плечами, сказал казак.
- Упал с коня, отбитого у испанцев. Говорил ему, не садись, чужой
конь... - сказал Ганджа, протискиваясь вперед.
- О, Ганджа! Тьфу, чудак, зачем ты ушел от нас?.. Вот хорошо сделал,
что вернулся! - обрадовался Кривонос.
Иван Ганджа бросился обнимать Максима.
От поднявшегося шума Юрко Лысенко пришел в себя, повернул голову.
Свесившаяся рука поднялась и, коснувшись лба, снова опустилась. Он
застонал, и слезы покатились по его щекам.
- Что с Юрком? - услышал раненый, узнав голос Максима. Снова застонал,
силясь заговорить.
- Да мы не поймем, что с ним. Вскочил на испанского коня, поводья
которого тащились по земле. Когда он наклонился, чтобы поднять поводья,
испанец и огрел коня обломком дышла от разбитой пушки. Целил, видимо, в
Юрка. К счастью, Вовгур наклонился... Конь дико заржал, бешено подскочил и
упал на землю. Перебил хребет, проклятый... Может, и Юрко что-нибудь
повредил себе, когда падал вместе с конем, ведь кругом скалы. Насилу
вытащили мы его из-под взбесившегося животного, которое билось на земле.
Слышим, жив, а лежит, как мертвый. Отливали водой. А надо идти. Товарищ из
отряда "Братство Кампанеллы" сказал Назрулле, где находитесь вы. Он ведь у
нас разведчик.
- Назрулла, турок? - удивился Кривонос, оглядываясь.
А Назрулла уже сам пробился сквозь толпу волонтеров и бросился обнимать
Кривоноса.
- Хорошо, братья, сделали, что вернулись! Ну, брат Назрулла, видишь,
какую трепку задают нам не покоренные Магометом испанцы?
- Я-я, трепки бирдан... [да-да, трепки дают... (тат.)] мало говорим...
Добре дошли, братушки! По-болгарски говорим, якши дейди! [хорошо говорю
(тат.)] Брат-ага Максим-ага...
- Ну, брат мой, не ожидал свидеться. Дважды рад! Да ты уже совсем как
болгарин гуторишь!
Стоявший около Юрка Ганджа крикнул:
- Жив, жив наш Юрко! Только немного память отшибло да в плече, кажется,
кость поперек стала... Ничего, брат, левое плечо воину нужно только для
жупана, как крючок на стенке, или чтобы девушке прислониться, слезу
пролить.
- Девичья слеза весит больше ста пудов! - воскликнул кто-то,
поддержанный общим смехом.
- Заживет как на собаке. Болит? - пощупал Ганджа плечо Юрка.
- Болит, братья, будь оно проклято... О-ох, если бы сюда костоправа...
- Кого? Костоправа? Назрулла, он живехонек! - воскликнул Иван Ганджа. -
Мида кель, Вовгур-ака бербат, аджир уярали... [иди сюда, Вовгура ранили в
руку... (тур.)]
- Бербат-мы, в руку? - И Назрулла быстро подошел к раненому.
Взял руку Юрка, неподвижно лежавшую у него на животе. Юрко застонал, но
Назрулла не выпустил его руки.
- Мало-мало... - успокаивал он на ломаном языке.
Когда Назрулла неожиданно резким движением потянул руку на себя,
раненый закричал не своим голосом и снова лишился чувств. Назрулла словно
только этого и ждал. Теперь он без всякой предосторожности проделывал
манипуляции с плечом. У него пот выступил на лбу от напряжения. Наконец
положил руку снова на живот.
- Рука мало-мало... - показывал он, выворачивая свою руку. Казаки
поняли, что Вовгур вывихнул руку в плече. - Су-у дай-дай беринь [дайте
воды (тур.)], - скомандовал он, показывая жестом, что больному надо дать
воды.
Концом сабли Вовгуру разжали губы и влили в рот пригоршню родниковой
воды. Тот едва не захлебнулся, закашлял. И тут же раскрыл глаза, обвел
взглядом друзей и, казалось, какое-то время никого не узнавал.
- Ну, как ты себя чувствуешь, Юрко? - ласково спросил Кривонос,
наклоняясь над ним.
Больной только моргал глазами, потом искоса посмотрел на свое плечо:
- Болит, братья. И в ноге жжет, пониже колена.
Быстро разорвали штанину на левой ноге. Лысенко, превозмогая боль,
пошевелил ею и улыбнулся, словно поблагодарил.
- Ничего! - успокоил кто-то. - Я хлопцем с печи грохнулся, обе ноги до
колен разбил - и ничего.
- Заросло? - засмеялись окружающие.
- Как на собаке...
Раздался хохот, который словно разбудил и Юрка. Он тоже улыбнулся.
Из-за вершины горы на миг выглянуло солнышко. Перистые облака ложились
на горные шпили, словно торопились прикрыть их. Неожиданно повалил
хлопьями снег, быстро покрывая косогор и поляну, где, окружив Вовгура,
стояли партизаны.
- В грот, прежде чем ляжет снег, чтобы не оставлять следов! - приказал
Максим Кривонос. - Ну, Назрулла, ты молодец. Воскресил воина! Гляди, как
повеселел, разговаривает.
Юрка теперь несли четверо, из них двое итальянцев.
В глубоком ущелье было несколько просторных пещер. В этих гротах
волонтеры остановились еще осенью, очистив их от камней и устроив боковые
ниши. Здесь находились их резервы боеприпасов, склады трофейного
имущества, отбитого у испанских правительственных войск. Жители далеких
долин охотно подвозили им в условленные места продукты в обмен на трофеи,
особенно на одежду.
Кривонос последним зашел в глубокую пещеру, пробравшись по узенькому,
почти незаметному в ущелье коридорчику. Пещера постепенно расширялась,
потолок поднимался, словно обходя вросшие в ее днище огромные глыбы
гранита. Большим преимуществом этого длинного грота было то, что он имел
два выхода-щели в заросшие мхом и кустарником дикие скалистые горы. В
случае опасности партизаны могли незаметно ускользнуть через эти щели в
горы и скрыться там.
Возле верхнего выхода из грота и разместились в нишах усталые
партизаны. Большой костер посреди огромного грота, походившего на церковь,
не только освещал, но и обогревал его. Даже несколько коней завели
партизаны в одно из боковых ответвлений грота. Сухое, слежавшееся от
давности сено и листья служили постелью партизанам. Воины были утомлены и
голодны. Разложили небольшие костры в нишах грота. Принялись за еду.
Оживленные разговоры у костров создавали сплошной гул. Это беседовали
свободные люди, хозяева собственной судьбы, отдыхавшие после жаркого
боевого дня. И не было ничего удивительного в том, что их командир, не
посоветовавшись ни с кем, предложил нечто необычное - крестить
единственного в их отряде турка!
- Никто из нас, братья, так не надоедает своими молитвами богу, как
Назрулла. Вот сейчас он снова принялся донимать своего Магомета. Не
окрестить ли нам Назруллу, чтобы облегчить жизнь человеку, не дающему
покоя своему пророку?
Это в самом деле было необычное предложение.
- Верно! Давно пора! - закричали вокруг. Слова старшого передавались во
все уголки грота, откуда неслись одобрительные возгласы.
Иван Ганджа оживился:
- Слышишь, Назрулла, ведь не раз и я говорил тебе.
- А что сказал атаман? - не сразу сообразил Назрулла.
- То же самое, что и я тебе советовал: хочет помочь тебе избавиться от
обязанностей перед богом, - смеясь, объяснил ему Ганджа.
- Обязанностей? Да она у меня только одна: "Алла акбар, алла-гу
акбар... Ло иллага, ил аллаг..." - ответил Назрулла.
- Слышим и мы это "...иллалага, илаллах...", поскольку ты несколько раз
в день отягощаешь себя этой молитвой. Пан атаман предлагает окрестить
тебя, оторвать от Магомета, чтобы был такой, как все... - объяснил Ганджа.
К ним подошел Кривонос с несколькими казаками и итальянцами. Зная, как
мусульмане фанатически придерживаются своей веры, каждому было интересно
послушать этот разговор.
- Хочешь, брат Назрулла, за один раз избавиться от всех своих грехов? -
улыбаясь, спросил Кривонос на итальянском языке, который немного понимал и
Назрулла.
- Ты советуешь и мне стать неверным христианином? - переспросил
Назрулла, расценив это как шутку атамана.
Под сводами грота раздался громкий хохот.
- Выйдет ли из тебя правоверный христианин - не знаю, по что неверный -
ручаюсь! Думаю, что стал бы не хуже любого из нас. В такой войне каждого
из нас ежеминутно подстерегает смерть... Вот так убьют тебя проклятые
кабальеросы, и никто слова божьего не произнесет над тобой. Мусульманин!
Разве знаем мы, где открывается дверь для покойников в этот рай
Магомета...
- А где дверь к твоему архистратигу Михаилу, ты хорошо знаешь? -
спросил Назрулла.
Кривонос засмеялся. Что ответишь на такой умный вопрос?.. Он подошел к
Назрулле и, похлопав его по плечу, присел возле костра.
- Точно так же, как и ты, брат мой, к своему Магомету. В точности так!
Но нас тут много, и наши грехи, какие бы они ни были, грехи общие. Не то
что у тебя.
- А разве у меня не такие, как у вас? Вместе живем, вместе и грешим.
- Это ты верно сказал. Такие, как у всех. Живя в этих ущельях, мы
творим справедливое дело! Какие здесь грехи?! Разве только с точки зрения
муллы или попа мы грешим против панов, обирающих нас, бедных, незнатных,
по их понятиям, людей. Хочешь ли ты, брат мой, замаливать именно этот грех
перед своим Магометом? Мы это грехом не считаем и замаливать ни перед
каким богом не будем! Слышишь, Назрулла, не будем, а каждого
священнослужителя, который призывал бы к такому покаянию, будем беспощадно
карать! Не молитвами надо дурманить себе головы, а мудро искать пути
возвращения в родные края. Но и там я подниму руку не для крестного
знамения, а для борьбы за свободу, против хранимых богом шляхтичей!
- Тогда зачем крестить меня? - спросил Назрулла, поняв молчание атамана
как желание послушать, что скажет он.
- Крещение придумано для обмана себя и других. Говорят, что в отрядах
"Братство Кампанеллы" воюют и монахи и аббаты, которые, так же как и
Кампанелла, борются за святую правду - свободу людей, избавление от
порабощения. Их вера тут ни при чем. Окунув себя в купели, мы, ну как бы
это объяснить тебе... мы перебросим мост, пройдя который ты станешь другим
человеком. Но на это ты сам должен дать согласие!.. И ты станешь тогда
таким, как и все мы, перестанешь быть посмешищем, со своим "азаном", как и
каждый из нас был бы смешон, оказавшись среди правоверных мусульман. А
сейчас тебе приходится каждый раз убегать от людей, чтобы возглашать свой
"азан". А эти люди - твои друзья, вместе с тобой сражаются за общее дело.
Кривонос давно уже присел к костру Назруллы. А тот вдруг встал и, как
хозяин, подал атаману испеченную в золе картошку. Максим, улыбаясь, взял
ее, постучал о колено, чтобы стала помягче. Назрулла вытащил из костра и
вторую, подул на нее и тоже раз-другой ударил о колено.
- Я думал, будет настоящее крещение. Это оскорбило бы память моих
родителей и мою любовь к родине!.. А так, чтобы только... мост перейти,
чтобы товарищи верили, что Назрулла становится таким, как и они, я
согласен. Крестите!.. Я полюбил вас, друзья мои, за ту иную веру, веру в
свободного человека на земле! Крестите!.. Или, может быть, ты шутишь,
насмехаешься надо мной?.. - спросил почти шепотом.
Атаман понял, что слова его упали в хорошо подготовленную почву.
Совместная борьба в этом далеком краю, будто бы и за чужую свободу, была
борьбой и за лучшую жизнь каждого украинца, итальянца, турка, испанца,
хотя велась она на итальянской земле.
Борьба эта тяжелая и долгая!
- О таких вещах, брат мой, только дураки могут говорить ради смеха или
недруги наши! - серьезно ответил Кривонос Назрулле.
Максим Кривонос посолил очищенную картошку размельченной на камнях
солью. Крещение, можно сказать, совершилось!..
- Я так думаю, Богдан: потом переезжайте хоть в Субботов, хоть в тот же
Чигирин, куда душа пожелает. Но надо сделать это не раньше, чем получишь
материнское благословение... - наставлял Богдана шурин Яким Сомко.
Пошел уже четвертый месяц, как женился Богдан на сестре Якима Сомко.
В неволе Богдан истомился душой и телом. После возвращения на родину
ему все представлялось в ином свете, чем тогда, когда уходил на Цецорскую
битву. Родная земля сурово, словно клокочущее море, встретила его, а
первые неудачи заставили насторожиться. Сейчас он вошел, точно в тихую
гавань, в эту дружную купеческую семью.
- Благословение матери!.. Неужели ты, Яким, действительно веришь, что
моя мать... так же, как и в детстве, прижмет мою голову к своей груди и
скажет: "Мой Зинько!.." А тот, второй... Сколько ему теперь лет?
- Григорию? Около двух. Эх ты... - с упреком сказал Яким.
- А что я? Я только спрашиваю. Хотя иезуиты и турки учили меня скрывать
свои настоящие чувства, но перед матерью я не способен лицемерить.
- Многому, вижу, научили тебя голомозые басурмане, Богдан. Даже
иезуитов превзошли, - снова, вздохнув, продолжал Яким. - Всю свою злобу
выместили на тебя. Да и не только злобу... Еще с того памятного дня, когда
мы вместе отбивались от турок, поверь, люблю тебя! И мне хотелось бы стать
твоим отцом, крутым, строгим отцом...
Богдан вспомнил отца, как он сердился иногда на своего любимого сына и
журил его.
- Ну так будь, Яким... крутым, но только отцом. Хоть раз! Ну, отстегай,
заставь послушаться, и, может, я... все-таки поеду повидаться с матерью.
Ради тебя! Как покорившийся...
В словах Богдана чувствовалась горькая искренность. Яким подошел к
столу, возле которого, опершись спиной, стоял Богдан. Густые брови его
сошлись, еще резче подчеркнув шрам над переносицей, а глаза потухли. Яким
положил руку на плечо Богдану и, ласково улыбнувшись, посоветовал:
- Поезжай к матери, чего душу себе мутишь! Бери с собой Ганну, и как
раз к пасхе поспеете. Наши родители... да и все так поступали, чтя память
первого слова - мама!.. - И снова вздохнул. - Розгами такого уже не
переделаешь. Кабы у меня была мать, я бы на краю света нашел ее.
- Ну вот и убедил!.. Успокойся, дружище. Теперь я поеду!
Ганна растерялась в первый момент, когда Яким сказал ей о поездке к
матери Богдана. Но когда и муж сказал об этом, она покорно промолвила:
- Хорошо. Гостинцы возьмем?
- Как полагается, - произнес брат. - Вы едете в гости на пасху.
Возьмите крашеных яиц, кулич...
В дорогу собрались быстро. Завернули кулич в полотенце, вышитое Ганной,
когда она была еще девушкой. Поставили его в новую корзину, сплетенную по
заказу Якима старым рыбаком, положили туда крашеных яиц.
- Хорошо, если бы и Ганна смогла ехать верхом, - сказал Богдан Якиму
накануне отъезда в Петрики.
- Не думай, что нашей Ганне впервые ехать верхом на лошади. Она еще в
детстве скакала верхом, когда отводила коня на пастбище. Но она... шепнула
моей Елене...
- Я знаю... Яким.
И все же Ганна отправилась в путь верхом, в обыкновенном турецком седле
с высокой лукой.
Ганна видела, как искренне радовался он, когда узнал, что она
беременна, и с благодарностью думала о его удивительно теплом, отцовском
отношении к ее трехлетней сироте Кате. Она научила дочь называть Богдана
отцом, прививала ей любовь к нему.
Весна был в полном разгаре. Только в Овруче еще сохранился в некоторых
местах почерневший, ноздреватый снег. Отдыхая в овручской корчме, Богдан с
Ганной расспросили, как им лучше проехать в село Петрики в Белоруссии,
чтобы не блуждать. Богдану хотелось сократить путь, ибо видел, что Ганне
становится все труднее ехать в седле.
- Да не морочь себе голову, Богдась! Я выдержу, если даже придется
ехать на хребте вола! Лишь бы вместе с тобой... - успокоила его Ганна.
В страстную субботу они пришли к заутрене в овручскую деревянную
церковь, чтобы приложиться к плащанице. Богдан уговаривал Ганну
задержаться в Овруче еще на день, отдохнуть, а утром, на пасху, выехать к
матери. Ганна настаивала на немедленном отъезде, чтобы успеть поздравить
мать с праздником.
Пасхальное воскресенье с утра было облачным, порой даже кропил дождик.
Ганна объясняла мужу, что весенние дожди "съедают остатки снега". Утром
они подъехали к Припяти, к месту, где вливалась в нее полноводная весной
речка Уборть. Снега уже не было видно даже в густых перелесках.
Им стало страшно, когда увидели перед собой широко разлившуюся
полесскую реку. По ту сторону виднелась колокольня с зеленым куполом и
позолоченным крестом. Она выглядывала из-за густых, чуть зазеленевших
деревьев. Кому еще, кроме этих двух несвоевременных путников, препятствует
эта полноводная река? Припять. Само название показалось Богдану
воинственным.
Он соскочил с коня, помог сойти жене. Богдан легко снял ее с седла.
- Я же... тяжелая, Богдась, - произнесла Ганна.
- Легче ты мне никогда не казалась! - отвечал радостно Богдан, опуская
жену на землю.
Ветер разогнал весенние облака. Река словно притихла из уважения к
путникам. Зеленели стебельки ранних водорослей, шелестела уже осока,
соревнуясь с весенним ветром, на широком просторе лугов. Появились первые
цапли, трясогузки...
А в нескольких милях по течению реки они увидели паром. С трудом
дозвались паромщика с противоположного берега.
- А к кому это ты, казаче, в наши заброшенные Петрики в гости едешь? -
спросил паромщик, налегая на руль.
- К матери, дяденька... Жолнера Ставецкого, может, знаете?
- Так это ты и будешь тот самый Зинько, которого горько оплакивает
мать? Не откажи, сынок, и мне поцеловаться с тобой ради святого праздника.
Христос воскрес!
- Воистину... А вы знаете ее, мою несчастную мать?
- Отчего же это она несчастная, коль у нее вон какой сын - орел?
Значит, и невестку везешь? Ай-ай, женщине ехать в седле... Небось казачка,
коли такая храбрая. Дай боже вам хорошо жизнь прожить. А мать-то знает?
- Нет, добрый человек. Некого было послать, чтобы предупредить.
- Понятно... Покуда переправятся кони, я мигом подскочу к ней. Вон там,
за ветлами, и живет пан королевский жолнер...
Мать встретила их у ворот. Рядом с ней стоял ее муж, Василий. Его
рыжеватая борода была старательно расчесана. Он был без шапки, в руках, на
полотенце держал зарумяненный, блестящий от яичного желтка кулич.
- Христос воскресе, мама! - первой поздоровалась Ганна, целуя свекровь.
- Воистину воскрес! - ответил Василий Ставецкий и торжественно поднял
кулич.
Богдан решил последовать примеру Ганны. Бросил поводья паромщику, снял
с головы шапку и обнял отчима. Чуть было кулич не выбил из рук отчима,
обнимая и целуя его. Только теперь почувствовал благодарность к этому
человеку, позаботившемуся о его матери.
Когда Богдан расцеловался с отчимом, кто-то потянул его за саблю. Его
словно кипятком обдало.
- Да это же... Григорий, братик! - последнее слово произнес он глухо.
И Богдан подхватил мальчика на руки.
- Казаком растешь! - воскликнул он, охваченный глубоким волнением.
А мать уже обнимала Богдана.
Богдану приятно было видеть, что Ганна чувствовала себя здесь как в
родном доме. И свекровь и соседи с уважением относились к ней. Но сам он
ни минуты не забывал о том, что находится в гостях, хотя и у родной
матери.
Может, это глухое село угнетало Богдана? Оно выглядело убого и совсем
не было похоже на приднепровские села. Правда, село утопало в зелени
садов, это они увидели еще с противоположного берега реки. Притаилось в
буераках, словно завороженное.
Но он не признавался, что тоскует с первого дня их приезда в Петрики,
что каждое "завтра" представлялось ему счастливым днем прощанья.
А каждый день всегда начинался в окружении людей. Новые впечатления,
беседы... Так и летело время. В Петриках селились и бывшие казаки,
бежавшие от наказания за свои "провинности". Королевский жолнер Василий
Ставецкий тоже беглец, но сейчас он уже пользуется уважением и почетом у
своего начальства. Его отпустили домой на праздники за усердную
королевскую службу и преданность.
- Знали бы они, чего стоит это усердие нашему брату!.. Бороду пришлось
отрастить, требуют солидности, чтобы отличались от казаков. Иначе хоть
бросай службу. А куда денешься? В Белоруссии людям легче живется со своими
шляхтичами Сапегами да Радзивиллами, чем на Украине с чужими. Казачества у
нас своего, известно, нет, но наши люди пробираются и на Сечь.
Богдан увидел, что отчим симпатизирует казакам. Это пришлось ему по
душе. А как не любил он его до встречи. Оказалось, что жолнер очень много
знает и умеет интересно рассказывать. Его симпатии к казакам,
непосредственность в суждениях о свободолюбии невольно вызывали уважение к
отчиму.
С грустью заметил он, как переменилась мать. Разбуженная совсем недавно
сердечная привязанность к этому мужчине сделала ее совсем другой женщиной.
За три с лишним года разлуки с сыном Матрена даже помолодела!
Богдан порой ловил себя на том, что ему хотелось бы услышать от нее
слова раскаяния, чтобы винить во всем обстоятельства, безжалостную судьбу.
С душевной болью вспоминал он отца. Он старался скрыть свои переживания,
но разве скроешь их от матери? Она понимала сына. Теперь и он понимал, как
трудно было ей совместить долг материнства с любовью к мужу!..
Матрена радовалась, что ее муж сумел подобрать ключи к замкнутой душе
Богдана. Он вел с ним задушевные беседы. Рассказывал о своей службе, о
недавнем заседании сейма, на котором он сам, по долгу королевской службы,
присутствовал.
- Казацких послов-полковников и выслушать не захотели. А король хотя и
принял казаков, но... больше отчитывал за "своеволие".
- Только и делают, что орут, как на батраков! И как не надоест это
нашим людям! - не стерпел Богдан.
- Надоело уже, будь они... Нереестровые казаки как бельмо на глазу у
шляхты, потому что они свободны. Казацкие полковники-послы прибыли на
заседание сейма непрошеными гостями, без вооруженной поддержки, не так,
как известные сенаторы да спесивая шляхта, которые ездят на сейм с
войском. Свобода украинских людей очень тревожит шляхту. Послушал бы ты,
казаче, выступление сенатора Юрия Збаражского. Он в каждой речи требует
покончить с вольным казачеством, "не успокаивать, говорит, их надо, а
избавиться от этой напасти!..". А так думает не только сенатор Збаражский,
но и все члены правительства, которые захватили на Украине самые лучшие
земли и заводят там имения!.. Да и королю зачем нужны сейчас казаки,
толкующие о свободе, а в последнее время бунтующие из-за земли? Королю,
шляхтичам нужны не казаки, а крепостные, которые обрабатывали бы их земли!
Вот поэтому король и орал на полковников - казацких послов.
Богдан слышал об этом уже кое-что, по это были только слухи. А сейчас
он беседует со свидетелем этих разговоров.
- Получается, что землепашцу не так-то легко бороться со шляхтой?.. -
спрашивал Богдан у отчима, теперь уже глядя на него иными глазами.
- Еще король упрекал казаков за их нерассудительный союз с крымчаками.
- Какой союз? Может, за нападение на них? Крымчаки же подданные
турецкого султана.
Ставецкий рассмеялся. И Богдан понял, что его отчим не просто тешит
себя разговорами о неприятных казацких делах. Вчера он убедился, что
многие мужики в селе интересовались долей казаков, как своей собственной.
- Крымчаки стали напористее! Как только получил Мухамед Гирей Крымское
ханство, он сразу поднял голову. Человека только допусти до власти, а уж
он сумеет воспользоваться ею. Мухамед Гирей вышел из повиновения султана и
подговаривает казаков вместе с ним выступить против турок. А казакам это
на руку, они испокон века враждуют с турками. Кажется, они еще... хотят
поддержать вместе с Гиреем и сына гречанки, претендующего на султанский
трон.
- Турки этого не стерпят. Не вмешивались бы в это дело...
- Да разве у казаков ума нет? Зачем им вмешиваться в их грызню за
шаткий трон?.. Турки прогнали Мухамеда, да еще и пожаловались королю на
казаков. Как видишь, сам черт не разберется в этой путанице: если не
королевские, то султанские прихоти. А людям потом... тошно становится от
королевского гнева.
- А не кажется ли белорусам, что людям тошно не от султанских прихотей,
а больше от потворства короля шляхтичам? Они что хотят, то и делают с
нашими людьми. Не они ли вместе с Веной натравливают и этого афинского
наследника султана? Коронные гетманы не прочь натравить кого-нибудь на
турок.
Отчим отошел от изгороди, оглянулся: не подслушивает ли кто их
разговоры? Нравился Богдану этот разговор! "Что хотят, то и делают с
нашими людьми"! Как он будет вести себя, когда переедет жить в Субботов,
где кипит ненависть казаков?
- Конечно, шляхтичи, есть... шляхтичи! А казак жизнью рискует... Вот
поэтому король и накричал на казацких полковников, - снова продолжал
Ставецкий прерванный разговор, - хотя среди полковников было... двое из
реестровых казаков. Откуда им знать, в какую петлю лучше сунуть голову
прижатому в неволе крестьянину?
- Конечно, полковники не согласились с королем и обо всем расскажут
людям. Вот так и разжигается вражда.
- Что можно сказать об этих полковниках? От запорожцев был только один,
который изложил королю требования казаков. А два полковника реестрового
казачества говорили только о вере да об открытии церквей. Король пообещал
им. Но сейм, узнав об этом обещании короля, отложил рассмотрение
религиозных вопросов до следующего созыва...
Прощанье было таким же теплым и искренним, как и встреча. За две
недели, проведенные в гостях у матери, у Богдана на многое открылись
глаза.
- Не вмешивайся, Зиновий, в эти распри со шляхтой. У нее власть и сила!
- непосредственно и чистосердечно советовал отчим Богдану. - Да если бы у
меня были такие знания, как у тебя, я пошел бы служить войтом в Киев!
Пускай уж казаки воюют.
- Спасибо за совет. Но я тоже казак, и... отращивать для них бороду не
буду! Не так ли, мама? - засмеялся он.
По настоянию Матрены отчим достал сбрую и запряг Богдановых коней в
легкую белорусскую телегу. На дно телеги положили седла и праздничные
подарки сватам. Ганна, вопреки предупреждениям свекрови, как девушка,
подпрыгнула и села в телегу, поправив рядно, застланное поверх
прошлогодней гречневой соломы. Только тогда Матрена торжественно
произнесла:
- С богом, дети!..
Тронули отдохнувшие кони. Ставецкий торопливо и громче, чем нужно,
давал последние наставления. Королевский жолнер хорошо знал дороги не
только на своей белорусской стороне, но... может, еще лучше и дороги на
Украину.
Обратно им пришлось ехать в объезд Мозыря. Ставецкий заверил их, что по
этой дороге они на пятый день будут уже в Чигирине.
Богдан, словно молодой, неопытный аист, устраивался в бывшем отцовском
гнезде. Он хотел найти покой, занявшись хозяйством в Субботове, и рьяно
взялся за дело, по крайней мере в первые дни после своего возвращения.
Только год спустя судьба снова привела Богдана в Киев. Жена его до сих
пор жила у брата в Переяславе. После покрова, последнего престольного
праздника в переяславской церкви, Ганна родила дочь. Степанидой нарекли
девочку в честь покойной бабушки. Ганна никогда не видела своей матери
Степаниды, она умерла от родов...
Богдану начало надоедать каждый раз ездить из Чигирина в Переяслав. В
Субботове он, на удивление, быстро освоился с обстановкой. Тут нужен был
хороший хозяйский глаз, и Богдан весь день проводил в хлопотах. Но,
несмотря на это, отдыхал душой, найдя здесь покой. Никто тобой не
помыкает, не попрекает куском хлеба. Распахивай дикие целинные земли,
только спасибо тебе скажет за это челядь - казацкие сироты и крестьяне,
выгнанные из собственных домов.
Зачем же хозяйке сидеть в Переяславе у брата?
- Вроде бы и мы не безрукие! Женщине с ребенком лучше бы дома жить, -
сказала однажды Мелашка Богдану.
Хмельницкий не сомневался в ее искренности. Когда он вернулся от матери
в Субботов, он прежде всего сказал Мелашке:
- Прошу вас, как сын: оставайтесь и впредь моей матерью и хозяйкой
дома!..
Только потом рассказал ей о своей дружбе с Карпом:
- Он для меня как родной. А знаете, что он сказал? Будто бы его бабушка
Мария...
- Мария? - вздрогнула Мелашка.
- Вы знаете, мне кажется, что Мария Полтораколена... - осторожно начал
Богдан.
Но Мелашка не дала ему закончить:
- Мария Полтораколена? Неправда, не может быть. Бабушка, говорит?..
- Да, называет бабусей и живет у нее. Мать его утопилась с горя, узнав,
что муж, сын этой Марии, погиб на войне... Вы не тревожьтесь, мама, я
разыщу Карпа, и он вам обо всем сам расскажет. Чего только не случается в
жизни! Ведь я тоже словно из мертвых воскрес...
Мелашка слушала с замершим сердцем. Радоваться ли ей, если это
взаправду ее мать?
Мелашка совсем прижилась в Субботове, да ей и некуда было деваться. К
кому вернешься в Олыке?
Мартынко служит в Лубенском казацком полку, собирался на Сечь податься,
если не припишут к реестровцам. В том же полку с Мартынком находились
Филонко Джеджалий и Богун Иван. Слыхали они и о женитьбе Богдана. Теперь
он словно отрезанный ломоть от их дружной семьи.
Богдан приехал в Субботов неожиданно. Его тотчас пригласили в
Чигиринский полк, предложили стать есаулом или полковым писарем. У него
голова кругом шла! Чигирин - его обетованная земля! Дом староства, криница
с новыми привязями для коней, корыто из вербы - все стоит на том же
месте... Казаков в Чигирине стало намного больше. Всюду новые люди, они
открыто и смело говорят о "державе", о реестрах, которыми уже начали
пугать чигиринцев.
Держава! Совсем новое слово появилось в речи чигиринцев. Они, как
родного отца из похода, ждут возвращения посла к московскому царю,
которого направил туда святейший киевский митрополит.
- Кроме как к царю, людям некуда больше деваться, спасаясь от
католического нашествия и грабежа!.. - говорил один чигиринец на улице,
окруженный толпой не только казаков, но и женщин.
И Богдану теперь нетрудно было понять тревогу шляхты, королевских
осадников, живущих на украинских землях.
- Очевидно, придется и мне записаться в реестр, коль так настойчиво
вписываются в него другие, - подумав, спокойно ответил он на вопрос
полковника реестровых казаков.
И все же оттягивал вступление в полк, ссылаясь на семейные дела, на
запущенность хозяйства после смерти отца. За время семейной жизни Богдан
стал солиднее, возмужал. Он вникал в разные хозяйские мелочи. Сразу же по
приезде в Субботов принялся обновлять изгородь. Время от времени
наведывался в Переяслав, к своей жене.
И вот после Нового года Богдан снова поехал в Переяслав, чтобы совсем
увезти жену домой. Выехал он вместе с казаками, которые сопровождали
молодых запорожских полковников Якима Чигиринца и Антона Лазоренко,
направлявшихся в Киев.
В окрестностях Киева отряд запорожцев с полковниками связался с
казаками, которые жили в селах на вольном положении, ожидая "клича".
Достаточно было одного слова полковников, чтобы казаки присоединились к
ним и через три дня направились в Киев. Вместе с ними поехал в Киев и
Богдан.
- Послание от святейшего отца Борецкого получили мы на Сечи, - сообщил
казакам полковник Чигиринец. - Король ксендзов засылает сюда. И даже целый
полк жолнеров вместе с ксендзами! С каким упрямством они делают наших
людей униатами. Ополячивают, хотят превратить в свое быдло!.. Наших
священников постригают в ксендзы...
- Это погибель для нашего народа! Начинают с церквей, а потом и за нас
возьмутся...
- Да, погибель. Как иезуитская зараза! Сам папа римский посылает
послания на пергаменте. Даже перед смертью не разрешают причащаться
православным людям. Как собак должны хоронить, без креста... - объяснял
старшина из киевских казаков.
Они снова направили заслуженных казацких полковников в Варшаву, на
заседание сейма. В этот раз сам Яцко Острянин возглавил послов. Вместе с
ним поехали полковники Илья Федорович и Яцко Гордиенко.
"А как встретят их? Не так ли, как предыдущих?" - задал себе вопрос
Богдан, вспомнив упрямство, непримиримость Потоцкого, правой руки и
советника коронного гетмана Конецпольского.
И Богдан даже не опомнился, как оказался в бурлящем Киеве. Больше всего
здесь было казаков и старшин. Встречались и небольшие группы королевских
жолнеров. Богдан не мог объяснить себе, почему его так влекло в Круг
боевых казаков. В этот момент он невольно вспоминал, как шепот искусителя,
заманчивое предложение Конецпольского, сделанное ему в Каменце. Чем им
мешает вера наших людей?..
Он почувствовал, как все больнее ранили его душу тревожные разговоры в
казацкой толпе. На Подоле взбунтовались казаки! Среди них часто
встречались люди в мещанских кунтушах. У всех глаза горели тревогой и
ненавистью. Грозно шумела возбужденная и бескомпромиссная толпа.
- Смотри!.. Не Богдан ли это? - услышал Хмельницкий знакомый, будто
испуганный голос. Он вздрогнул, повернул голову, ища взглядом того, кому
принадлежал этот желанный голос. Сейчас, когда душа в таком смятении, так
нужна поддержка друга!
К нему пробивался сквозь толпу воин в форме старшины королевских войск.
Коренастый, с роскошными, холеными усами, туго затянутый ремнем, на
котором висела сабля и торчал пистоль.
- Не узнаешь, казаче? Мрозовицкий! - произнес, протягивая обе руки для
приветствия. - О, благодарение пречистой, наконец-таки узнал! Здравствуй,
брат мой! Слыхал я и не поверил. Сам Конецпольский хвастался знакомством с
тобой. Думаю, хвастается... А он уверял меня, что виделся с тобой и после
возвращения из плена!.. Вот так встреча, сто чертей ему в глотку!
- Вот здорово, что мы встретились с тобой, дружище!.. Что тут творится,
посмотри! Совсем рассудок потеряли правители! Насильно навязывают
православной церкви эту проклятую унию, - удивлялся возбужденный Богдан.
- Да плюнь хоть ты на "этот суд нечестивых"! С ума сходят одни, а из-за
них делаются безумными и другие. Слыхал, отсекли голову киевскому войту
Ходыке!.. А теперь и униатского попа Юзефовича поймали. Пользуются
рыцарским правом карать или миловать... - улыбнулся Мрозовицкий.
- Какой ужас! Как ты можешь так спокойно говорить об этом, пан сотник?
- То ли ужас, то ли жалость, сам не пойму!..
- Так, может, следовало бы предотвратить? - заколебался Богдан.
- Не знаю. У меня есть приказ защищать униатов, которых навезли сюда. А
это ведь спои... Сам дьявол не защитит этих божьих дураков. Знаешь что:
уйдем подальше от греха. Сами образумятся, утопив двух-трех попов. Я
сейчас... - И он окликнул жолнера, который встревоженно пробивался к нему:
- Что случилось, пан Сава?
- Уже схватили ксендза Юзефовича! Там... к Днепру тащат топить.
- Кто?
- Казаки, уважаемый пан ротмистр, кто же еще. Даже с Сечи прибыли
сюда... Понятно, и посполитые, миряне засуетились. Киевского мещанина,
какого-то Сазона, тоже под лед сунули в Днепре. А сейчас попа ведут...
- Раз поп, - значит, не ксендз? - засмеялся Мрозовицкий.
- Католичество он принял! Усердно проповедовал его, уважаемый пан, -
объяснял жолнер.
Неожиданно хлынувшая толпа отбросила их в сторону Днепра, оттеснив
Богдана от Мрозовицкого.
Люди бежали с холма. Они, точно овцы, гонимые невидимым чабаном,
кувырком скатывались вниз и вновь образовывали огромную толпу,
продвигающуюся к скованному льдом Днепру. Река совсем недавно замерзла, на
ней в беспорядке торчали ледяные глыбы. На льду Богдан увидел толпу людей
с топорами и пешнями в руках. Готовили прорубь!..
Вдруг раздался нечеловеческий вопль и тут же оборвался, как туго
натянутая струна. Богдан увидел страшную картину.
Молодой казак с распахнутой грудью, без шапки, словно только что
вырвавшийся из драки, приподнял за волосы человеческую голову, только что
отрубленную другим казаком. Сабля взметнулась вверх и опустилась.
Перекошенное от злости лицо казака, державшего в руке отрубленную голову,
повернулось в сторону Богдана.
- Карпо! - изумленно воскликнул Богдан.
- Что ты сказал, казаче? - спросил Мрозовицкий, с трудом пробиваясь к
Богдану.
- Я знаю казака, что держит за волосы казненного священника. Какой надо
обладать силой воли?
- Сатанинской силой гнева, хочешь сказать, казаче!
- Да... Народ не прощает!..
Молва о киевских событиях быстро распространялась, зажигая сердца людей
ненавистью к латинянам. Народ почувствовал, что шляхтичи в тесном единении
с католиками готовят еще более тяжелое ярмо для украинского крестьянина.
Крестами ксендзов, как раскаленным железом, будут выжигать у людей мечту о
свободе.
Богуславские богомолки, узнав, что церковь Пантелеймона-исцелителя
закрыли, заголосили и толпой двинулись к ней. Услышав крики, прискакали
туда и казаки. В это время из церкви выбежал староста и закричал:
- Мир крещеный! Что же это творится?.. Храм божий опечатывают люциферы,
чашу даров Печерской лавры забирают. Спасите мою душу, православные!..
Староста не договорил, его схватили за воротник униаты и потащили в
церковь, удаляя от мирян. Но возле церкви появились уже казаки! Они
восприняли действия униатов как вызов и стали бить в дверь бревном,
принесенным крестьянами. Под ударами бревна церковная дверь раскололась на
щепки.
Женщины бросились в проломленную дверь. Церковь загудела от воплей и
криков казаков. Как ни старался униатский поп запугать мирян карой
господней, как ни уговаривали их казаки - ничто не могло сдержать гнева
разъяренных прихожан. Женщины схватили униатского попа, в безумном порыве
повалили его на пол и потащили за ноги из церкви. Защитить униата было
некому.
- С кручи его, в Рось! - надоумил кто-то.
Несколько мужчин бросились, чтобы помешать женщинам, просили казаков
спасти беднягу. Узнав о намерении мужчин, женщины еще плотнее окружили
униата.
Еще живого попа столкнули с красной гранитной скалы в Рось.
Словно волшебным кольцом окружили миряне Млиева ограду церкви, закрыв
выход. Дети прибежали к родителям на луг, где они косили траву, и
рассказали, что к войту приехали шляхтичи, униаты из Киева, связали
веревками настоятеля церкви священника Исидора и заперли его в холодную.
- Батюшка только успел крикнуть: "Люди добрые, спасайте храм божий..."
Но жолнер ударил его по голове...
Люди бросили работу и побежали в церковь. А в управлении не торопились,
стараясь вырвать у бедного священника ключи. Жолнеры вначале привели его
сюда, чтобы добиться, у кого же ключи от церкви. У ктитора их нет, да и
его самого чуть живого оставили в холодной.
А верующие уже преградили путь униатам в церковь. Словно заколдованные
неожиданным вероломством королевских властей, прихожане стояли вокруг
церковной ограды.
Как раз наступала пора жатвы, ранних посевов овса и ржи. Будто на
пожар, сбежались сюда крестьяне, не по собственной воле бросив свои дела.
Рубахи у них грязные и мокрые от пота, волосы на головах слиплись.
Встревоженные, они еще сдерживали себя. Гнев только зарождался, вытесняя
страх. По улицам, через огороды, со всех сторон бежали женщины и дети.
Церковь уже окружили тесной толпой, спаянной единой волей: не допустить,
не позволить надругаться над своей церковью Марии Магдалины, которой
гордились во всей округе, вплоть до Городища.
Когда униаты с привезенным из Лупка ксендзом направились к церкви, по
улице мимо управления проскакал всадник. Это был гонец, которого миряне
послали в Городище, чтобы поднять православных людей на защиту их храма.
Войт села Млиева сообразил, куда поскакал всадник. Сказал об этом и отцу
Ерковичу. Но униатский поп торопился в церковь, ни на что не обращая
внимания. Даже высокомерно назвал войта трусом.
- Уважаемые панове миряне! - обратился Еркович к молчаливо стоявшим
суровым прихожанам. - Нех простит пан Езус и матка Мариам сие проявление
непокорности глупых хлопов. Искренними молитвами в костеле...
- Не позволим осквернить нашу святыню! - воскликнул впереди стоявший
крестьянин, приглаживая дрожащей рукой волосы. По волосам нетрудно было
узнать в этом человеке недавнего казака, исключенного из реестра.
- Не по-озво-олпм! - грозно закричали и другие казаки.
Но Еркович не придал значения этим угрожающим крикам, не проявил
никакого желания договориться с прихожанами. Только посмотрел на пятерых
вооруженных жолнеров, с которыми приехал в Млиево, чтобы занять место
пастора новоиспеченного костела. Но до "престола" было еще далеко. Еркович
продолжал идти, ему преградили путь. Толпа зашумела, задвигалась и
окружила униатского попа вместе с его охраной.
Только один жолнер вытащил из ножен саблю. Но его схватили за руку двое
товарищей-жолнеров:
- Что ты делаешь, безумный? Это же люди!.. - воскликнул один из них,
сдавив обеими руками его руку с саблей.
Этот рассудительный поступок как бы стал призывом для других жолнеров.
Люди плотнее окружали ксендза Ерковича, войта и охрану. Самоуверенный
униат схватил за руку войта, когда тот бросился бежать.
- По цо? [Зачем? (польск.)] - властно крикнул Еркович, устремляясь
вперед, к воротам церкви.
Но его повелительный окрик только еще больше обозлил рассвирепевших
прихожан. Руки богомольцев потянулись к ксендзу и словно клещами впивались
ему в плечи, рвали одежду, тянулись к шее. Еркович все еще продолжал
кричать: "Руки прочь, паршивое быдло! Жолнеры!.." Выписанный из реестра
казак сильной рукой схватил ксендза за волосы. Только после этого Еркович
понял, что оскорбленные люди не будут церемониться с ним, и, испугавшись,
воскликнул:
- Панове жолнеры, караул!..
А жолнеры, оттесняемые толпой верующих от ксендза, бросились к своим
коням. Панический возглас ксендза и его душераздирающий крик уже не
долетел до слуха жолнеров. Но именно неизвестность о том, что происходит в
толпе, пугала их, подгоняла. Вскоре из толпы выскочил и войт. В изодранной
одежде, с расквашенным носом, он смотрел перепуганными, как у загнанного
зверя, глазами. А толпа, казалось, уже не кричала, а стонала от
неудержимой ярости.
Спустя некоторое время, так же внезапно, толпа расступилась, из нее
выскакивали простоволосые, растрепанные женщины и, не говоря ни слова,
исчезали среди ракит, окружавших хаты. Возле места расправы до сих пор еще
спорили между собой жолнеры. Когда они увидели, как, словно очумелые,
разбегались люди, быстро вскочили на коней и ускакали прочь. Только один
из жолнеров не сел на коня, держа его в поводу, и со страхом посматривал
на бегущих людей. А когда увидел на земле изуродованный труп
священнослужителя, повернулся к коню. Он вспомнил, как удержал руку с
саблей своего товарища, как посоветовал другим не затевать драки с людьми.
Теперь ему единственный путь - в казаки!
Сигизмунд III в своем письме к коронному гетману Конецпольскому не
настаивал, чтобы он сам возглавил карательную экспедицию польских войск на
Украину. Но гетман уже знал о волнениях в Киеве и в других местах Украины
и воспринял это письмо как благородный намек короля на то, что он был бы
рад, если бы Конецпольский повел войска на усмирение украинских хлопов.
Затяжную войну со шведским королем Густавом можно было бы пока оставить,
дабы только угодить своему беспокойному королю. Многомесячные бои в
Прибалтике, безрассудные потери жолнеров могли подорвать его репутацию как
одного из лучших полководцев Речи Посполитой.
И Конецпольский рассуждал вслух:
- Инфляндцы - это капля шведской крови и в роду королей Речи
Посполитой... Не эта война должна принести мне славу выдающегося
полководца, достойного преемника самого Жолкевского!
И эта назойливая мысль не давала ему покоя именно в тот момент, когда
он должен трезво решить: возглавить ли ему карательную экспедицию на
Украину или ограничиться подкреплением уже направленных туда королем
войск?
Поэтому, получив дополнительные сведения из коронной канцелярии о том,
что король весьма озабочен событиями на Украине, Конецпольский с курьером,
доставившим ему письмо Сигизмунда III, послал уведомление из Бара, что сам
идет со своими войсками на усмирение взбунтовавшихся хлопов.
"Обеспокоенный событиями в Киеве и на Приднепровье, сам отправляюсь в
Белую Церковь и Черкассы. Намереваюсь войска карательной экспедиции
объединить с войсками из Бара, немецкими рейтарами и полками Потоцкого и
Тишкевича, которые по приказу вашего величества двинулись на Украину. Мне
кажется, ваше королевское величество, на Украине надо защищать не
униатскую веру, а честь Речи Посполитой!.. Турецкие султаны господствовали
в покоренных ими странах с православным населением до тех пор, покуда не
стали насаждать там мусульманство... Но за мученическую смерть в Киеве
представителей святейшего папы римского Урбана мы должны сурово наказать
виновных, чтобы поднять в этих землях престиж королевства вашего
величества! Мы должны положить конец этим беспорядкам и проводить
королевскую политику в этом краю. Правильно ли мы проводим ее - не мне,
покорному слуге вашего величества, судить. Но я считаю, что Короне
следовало бы найти опору среди украинских хлопов, предоставив наиболее
выдающимся и влиятельным из них шляхетство и соответствующие привилегии!..
Дальновидный хозяин волкодавами и псарню охраняет!.."
Так рассудительно писал коронный гетман своему королю, выезжая из Бара.
Воевода Хмелевский возглавил двухтысячную армию нерегулярного войска. А
гетман с несколькими полками гусар, с отрядами немецких рейтар, четырьмя
пушками, с обозом ядер, пороха, средств долговременной осады двинулся на
Украину.
Казацкий гонец неожиданно прискакал из Канева в Сечь. Белая пена падала
из-под удил оседланного коня, выступала из-под подпруг седла. На коне
прискакал Роман Харченко, прозванный Гейчурой.
- Мне к наказному. Где он? - торопливо спросил юноша, ведя
разгоряченного коня.
- Кто же ты будешь, откуда прискакал? - допрашивал его пожилой
запорожец, охранявший вход в курень наказного атамана.
- Разве по коню не видно, кто я? Зачем за здорово живешь я гнал бы
такого коня? - с достоинством ответил гонец. - Не видишь разве, папаша,
что я гонец из Канева! Пустите меня к наказному. Скажите, Гейчура прибыл,
- меня знают.
- Гейчура? Так ты и есть тот Гейчура, которого под Васильковом ранило?
- Вот это другой разговор! А то... допрашиваете тут. Что-то не помню я
вас, папаша, в том бою.
- Не помнишь потому, что я там не был. А зовут меня Оныськом вот уже
шестьдесят лет. А о Гейчуре и тут был разговор. Тебя же в терехтемировском
шпитале оставили.
- Когда это было, отец!.. Так есть пан наказной или нет? - нетерпеливо
спросил Гейчура, привязывая коня.
Приоткрылась дверь из куреня, и оттуда донеслись голоса споривших, а
вскоре вышли несколько представительных полковников разного возраста. Они,
выходя, продолжали спорить.
- Видишь? - спросил Онысько. - Советую и тебе, казаче, идти на Круг.
Потому, что сейчас казаки собираются выбирать наказного, готовятся к
морскому походу...
Но возле Гейчуры уже остановились старшины и полковники, вышедшие из
куреня.
- Что это за гонец, откуда? - спросил голый по пояс рослый старшина,
искусанный луговой мошкой. Вьющиеся густые волосы на груди серебрились
сединой, как и оселедец на блестевшей от загара бритой голове.
- Да это же я, пан Нестор, Гейчура! Дай бог вам доброго здоровья. От
каневцев я...
- Роман Гейчура!.. Гляди, выздоровел уже. Не гонцом ли прибыл к нам на
таком коне? Здравствуй, здравствуй, казаче!
- Гонцом, пан полковник! К наказному послали меня каневцы. Там такое...
- Погоди, если к наказному. Айда на круг, там наказного сейчас будем
выбирать. Готовимся к морскому походу. Хочешь с нами?
- Не на море надо было бы, батько, готовиться. Польские полковники с
войсками и пушками на Украину хлынули!
Гейчура не только сообщал об угрожающих событиях, но и советовал
старшинам и полковникам, как опытный воин. Весь Каневский полк снимается и
идет вдоль Днепра на соединение с черкассцами, чтобы вместе встретиться с
запорожцами!
Сообщение неожиданного гонца ломало все планы запорожцев. С каким
усердием они готовили чайки, подбирали рулевых и старшин для морского
похода! Ни одного реестрового казака не брали с собой в этот свободный
поход. Полковники и старшины собрались у куренного атамана на совет,
готовясь избрать старшого этого похода. Недолго спорили, выдвинув на такой
ответственный пост Михайла Дорошенко. Старый, опытный казацкий полковник
всегда был правой рукой и у Сагайдачного.
Большой Круг запорожцев, собравшийся на лужайке, окруженной столетними
осокорями, уже поджидал старшин и полковников, совещавшихся у кошевого.
Разбившись на группы, казаки стояли или лежали под кустами, обсуждая, кого
выбрать наказным в этом морском походе. Большинство из них были оголены до
пояса, хотя уже наступил конец лета. Но все они вооружены, чисто выбриты,
а длинные оселедцы свисают у них за ушами. Из рук в руки передавали
расписные табакерки, рожки с нюхательным табаком. Время от времени
раздавались взрывы хохота, аппетитное чиханье, выкрики.
- Братья казаки, просим внимания! - обратился к запорожцам кошевой
атаман Олекса Нечай, тяжело поднимаясь на бревна.
Его окружили полковники, сотники, есаулы. Срубленные деревья служили им
помостом. На эти бревна и поднимались атаманы. Собралось более полусотни
известных каждому казаку атаманов, отличившихся "в бурях своей фортуны",
как говорили в казацкой среде. Острянин что-то говорил куренному, когда
они торопливо взбирались на помост. Михайло Дорошенко до сих пор еще
спорил с Нестором Жмайло.
- Не время, говорю тебе, Нестор, не время. Такая хорошая погода! А
неделя нашей казацкой осени целую зиму кормит! Этому учили нас отцы...
- Вернешься ли, Михайло, с добычей на кош, ежели и впрямь коронные
гетманы со своими войсками преградят нам путь? - горячо возражал Жмайло. -
Конецпольский не потащится на Днепр, чтобы только подразнить наших людей.
Нужно разобраться, пан Михайло. Разобраться и сначала тут навести порядок.
А идти на турок вместе с крымчаками или без них можно и зимой. Да и эта
неожиданная дружба с крымчаками в такую пору не по душе мне. Не с
крымчаками бы надо союзничать казакам...
Иван Сулима, стоявший на помосте, протянул руку Жмайлу, чтобы помочь
ему подняться.
- Горелым запахло, брат Нестор! Не время сейчас думать о походе, да еще
с такими ненадежными союзниками...
Казаки поднялись с бревен, с земли. Теснее сбивались группы, затихали
разговоры. Нечай уже стоял на помосте, впереди полковников. Он откашлялся
и сообщил казакам неприятную весть, принесенную гонцом из Канева:
- Около трех тысяч вооруженных каневских казаков отошли на Черкассы.
Очевидно, не от хорошей жизни пришлось им на зиму сниматься с насиженных
мест. Да пускай сам казак Роман обо всем вам скажет.
- Каневские полковники уже собрали казаков, чтобы отходить, когда меня
послали к вам, - громко начал Роман. - Два полка королевских войск вышли
из Белой Церкви. Следом за ними идет и сам коронный гетман со своими
чванливыми гусарами, пушками и немецкими рейтарами. На письменный запрос
Каневского полковника Потоцкий не ответил. Думаю, братья казаки, что не с
добрыми намерениями и не в гости идут они.
Дорошенко протянул вперед руку, отстранил речистого казака и, заняв его
место, продолжал:
- Панове казаки! Коронные войска, как мы знаем, не впервые приходят на
Украину. Ясное дело, без надобности король не послал бы их сюда
вооруженными до зубов... Да как будто бы и нет никакого повода... Разве
что проклятые снова собираются реестры пересматривать. Я советую,
товарищество наше запорожское, послать навстречу коронным шляхтичам
доверенных людей с полковником...
- Доколе будем им кланяться да просить?! - воскликнул стоявший среди
казаков старшина Дмитрий Гуня. - Кланяемся, упрашиваем, а они прут.
Реестрами, словно путами, хотят стреножить наших людей, узду надеть на
нас, чтобы остальных легче было гнать на панскую ниву!
- Не горячись, Дмитро, - прервал его Нечай. - Для того чтобы управлять
казацкими войсками на Украине, мы прежде всего должны избрать наказного
атамана.
- Зачем избирать его? - снова выкрикнул кто-то. - Чтобы стать перед
Потоцким на колени, просить мира и милости, для этого наказного не нужно.
- Дорошенко наказным! Он умеет ладить с коронными...
- Жмайло!..
- Пускай Нестор Жмайло ведет! Со шляхтичами без сабли не договоришься.
Ведь они и пушки везут!
Казаки зашумели, разгорелись страсти. Один за другим выступали сотники,
старшины, казаки. Еще раз заставили Гейчуру поклясться на кресте, что это
он не сам все придумал, а что его послали к запорожцам за помощью.
Только к вечеру угомонились казаки, словно после тяжелой работы.
Полковник Дорошенко сразу сообразил, что его шансы падают, и своим зычным
голосом перекричал всех:
- Да не орите, ради Христа, как свекровь на невестку!.. Раз
товарищество наше склоняется отказаться от морского похода и с оружием в
руках договариваться с королевскими войсками, то пускай и поход возглавит
бывалый воин, полковник Жмайло! Согласны выбрать Жмайла наказным?
- Согласны! Жмайло!
- Жмайло! - неслись дружные голоса, эхом отражаясь в лесах и буераках
острова, окутываемого вечерними сумерками.
Казачество почувствовало себя военной силой и было готово, как и во
времена Наливайко, скрестить свои сабли с саблями карателей! Путей к миру
и дружбе не видели ни королевские, ни народные казацкие воины.
Самому старшему из казацких полковников - Нестору Жмайло - выпало на
долю возглавить эту борьбу с королевскими войсками. "Такая уж военная
фортуна у Жмайло!" - говорили на Приднепровье.
Конецпольский еще из бара послал гонца к чигиринским реестровым
казакам. Скрытой целью коронного гетмана было разведать, что делается
сейчас в стане казаков. Разговаривая с казацкими послами, прибывшими из
Канева, а спустя некоторое время и из Черкасс, он так и не понял, удирают
ли казаки от его карательных войск или же объединяют свои силы, заманивая
королевские войска на "казацкие военные нивы".
Доверенным гонцом, посланным на разведку в Чигирин, был ротмистр
Скшетуский, приближенный гетманом к себе за услужливость и настойчивость.
К тому же у ротмистра были и свои счеты с казаками. Но коронный гетман так
и не дождался возвращения Скшетуского. Он назначил встречу со своим
посланцем-разведчиком в Белой Церкви.
После ухода Конецпольского из Бара по пути в Белую к его войскам
присоединялись все новые и новые отряды. Первым пристал к нему бывалый
воин, не раз сражавшийся с казаками на украинских полях, воевода
Хмелевский, отец гетманского адъютанта. Следом за Хмелевским прибыл Мартин
Казановский и другие воеводы со своими отрядами, состоящими из крестьян...
При отъезде последним попрощался с гетманом Конецпольским князь Юрий
Збаражский.
- Я посылаю своих семьсот воинов во главе с князем Четвертинским! Князь
исповедует ту же греческую веру, что и казаки. Пусть знают, что не из-за
веры идем усмирять их, бунтовщиков. В ложке воды утопил бы князь всю эту
приднепровскую сволочь!.. - торжественно и гневно сообщал князь Юрий
гетману. - А уж самому мне, как видит уважаемый пан, тяжеловато... Не
неволь, вашмость, пан коронный! Какой из меня воин, да еще в осеннюю
непогоду, мой многоуважаемый пан коронный гетман?
Конецпольский даже не улыбнулся в ответ на такое унизительное
заискивание князя, который, всем известно, любил воевать... чужими руками.
"Да, действительно, недавно был только польным, а теперь стал коронным
гетманом!.." - подумал Конецпольский.
Конецпольский задержался и в Белой Церкви, послав свои войска следом за
Каневскими казаками. "Что за люди эти приднепровцы! Какая-то загадка для
Короны, а может, угроза для знатной шляхты?" Эти тревожные мысли не
оставляли его в покое на протяжении всего длинного пути к Днепру. "Знатная
шляхта... Знатная или же самая закоренелая в своем убеждении превосходства
над посполитыми людьми?" - роились мысли у него в голове. Не ошибется ли
он, делая ставку на таких людей, как Хмельницкий? Ведь украинский народ не
может слепо покоряться разным Юриям Збаражским и чужим для них королям. До
сих пор еще королей избирают и навязывают им ненавистные враги - шляхта
типа Збаражских... Короне следовало бы не озлоблять этот народ оружием и
средневековыми казнями, а проводить более гибкую политику, расположив его
к себе.
- Я, сын украинского воеводы, такого же мнения, уважаемый пан
Станислав, - сдержанно сказал Конецпольскому его первый адъютант Станислав
Хмелевский. - Не вооруженными силами нам надо бы сопровождать папскую
буллу на окатоличивание этой богатой страны с воинственным народом. Нужны
государственная мудрость и благосклонное отношение к ним!
- Еще о "но-обилитации" забыл, пан Станислав. Но-обилитацию ввести, как
и в землях старой Польши! Шля-яхетство выдающимся и... дове-ерие людям! -
задумчиво соглашался коронный, направляясь далеко не с мирными целями на
Приднепровье.
- Вашей милости, коронному гетману, и решать бы эту проблему! Как
говорится, вам и карты в руки!.. Пускай себе молятся, как кому хочется. А
оружием вряд ли удастся королю завоевать сердце этого воинственного
народа, - снова подчеркнул адъютант, вызывая на откровенность и коронного
гетмана.
- Силой, уважаемый па-ан Станислав, и медведя за-аставляют плясать...
- А колечко в носу продергивают?
- Не-е верю я в расположение плебса, по-окоре-ен-ного оружием. К тому
же са-ам этот плебс прославился во всей Европе своим оружием.
И умолк, тяжело вздохнув. Да, видно, не оставляли его в покое тревожные
мысли. Ведь он идет усмирять людей, которых неразумной политикой в области
религии довели до самосудов. Схизматики, как он убедился в этом после
разговора с Хмельницким в Каменце, наконец перешли грань страха перед
правительственными войсками. Схизматики повторяют то, что было при
Наливайко! Они подымаются на кровавую борьбу с католицизмом, теперь уже со
значительно большими силами и опытом, чем их солоницкий сказочный герой. И
снова силой, а не мудрым королевским словом, решается эта кровавая
ссора!..
Предаваясь таким размышлениям, Конецпольский никак не мог избавиться от
надоедливой мысли о Хмельницком. Этот молодой казак глубоко запал ему в
душу. Может, просто зависть? Воевал, как лев. Даже в неволю попал не от
бессилия, а из-за какой-то благородной солидарности!.. Сын простого отца,
с не хлопской амбицией и достоинством знатного шляхтича... Неужели и он?..
Гетман все время напоминал адъютанту Хмелевскому, чтобы он узнал, не
возвратился ли Скшетуский.
- Пан Стась, должно быть, и сам по-онимает, как соученик и друг сотника
Хмельницкого, что он может стать на-астоящим воином... и го-осударственным
мужем!
- Вы не только правы, ваша милость, но и проявляете благородство, давая
объективную оценку украинцу! Если бы пан гетман видел этого спудея в
коллегии, когда я, освистанный, оказался один против всех легатов, против
одураченных соучеников!..
- Зна-аю, слыхал об этом бла-агородном поступке схизматика! Порой
ду-умаю, что если сам гетман вооруженных сил Речи Посполитой ошибся в этом
ка-азаке, то... - Конецпольский сделал паузу, подыскивая более веские
слова. - Лучше уж было бы-ы и гетманскую булаву отдать кому-нибудь
другому!
- Кому? О чем говорит ваша милость? - с детской непосредственностью
спросил Хмелевский.
- Да ра-азве я знаю - кому. Может... Князю Зба-аражскому!.. - и громко
засмеялся...
Уже был на исходе октябрь. Наконец-то Конецпольского разыскал его
доверенный гонец, ротмистр Скшетуский, вернувшийся из Чигирина. По его
внешнему виду можно было судить, что возвращался он не с увеселительной
прогулки. Конь весь забрызган грязью, осунувшееся лицо, давно не бритое,
потрепанная одежда с чужого плеча...
- Пан сотник Богдан Хмельницкий, уважаемый пан гетман, не присоединился
к взбунтовавшимся войскам. Да... пне присоединится! - тут же доложил
разведчик.
- Са-ам сказал об этом или пан ро-отмистр только так предполагает? - с
улыбкой, располагавшей к непринужденному разговору, спрашивал коронный
гетман.
- Нет, я, собственно, с ним не встречался. Но мне рассказывали, что
сотник живет на своем Субботовском хуторе, занимается хозяйством и
милуется со своей молодой женой и дочкой. Чигиринским казакам, известившим
его о всеобщем восстании и возможной войне, сказал - это уже точные
сведения, прошу: "Не время, говорит, панове, затевать междоусобную войну!
Казачество осталось голым и босым, а их семьи, чтобы не умереть с голоду,
вынуждены искать милости у панов осадников! Разве вы сможете устоять
против такого сильного противника? Что касается меня... я по горло сыт и
Хотинской войной".
- Не время, говорит Хмельницкий? Ко-огда же наступит "вре-емя", пан
ротмистр, он не сказал? - улыбаясь, иронизировал Конецпольский, радуясь,
что не ошибся в своих предположениях. Значит, только ослепленное войной
казачество противостоит ему, а не народ.
- Не сам же я, уважаемый пан гетман, разговаривал с ним с глазу на
глаз, а передаю со слов доверенного человека в Чигирине. Сам я его так и
не видел, - оправдывался ротмистр Скшетуский, довольный, что наконец-таки
угодил влиятельному гетману.
Полки Николая Потоцкого в боевом пылу прорвались к Днепру. Полковнику
не хотелось сдерживать своих воинов, да и тяжело было удержать их. И он
дал им полную свободу. Столько времени они шли сюда - и наконец добрались
до прибрежных казацких хуторов и сел. Свободные от командирского глаза
жолнеры пошли... усмирять!
Усмиряли больше тех, кто сидел дома. Это были женщины, дети да старые
казаки. Ротмистры подстрекали, а жолнеры усмиряли! Польские командиры
называли это первым налетом на казаков.
Как только жолнеры Потоцкого ворвались в казацкие села, тотчас поднялся
крик, плач женщин, вопли детей. После такого первого "налета" вспыхивали
соломенные крыши, в небо вздымались столбы пламени и клубы черного дыма.
Горели не только хаты, но и скирды необмолоченного хлеба.
Людей наказывали ни за что! Может, за то, что они не были католиками?
Нет. Вы хотите называть украинскую землю своей? Хотите хозяйничать на ней?
Как полноправные хозяева, без шляхтичей и их экономов?
Вот за что истязали украинских людей королевские войска, донося гетману
о первых победных столкновениях с казаками...
Девушки первыми убегали из сел на прибрежные луга. Это они наскочили на
каневских и черкасских казаков, которые шли вдоль Днепра на соединение с
запорожцами.
- Ой, люди добрые, казаки наши родненькие! Спасайте наши души! Ляхи
нагрянули! - звали девчата.
- Все-таки нагрянули, проклятые? - остановились казаки.
Девушки заголосили еще сильнее. Каневские казаки едва успокоили их,
расспрашивая, что творится в селах. Дым и пламя, поднимавшиеся в небо
из-за густых дубрав и перелесков, подтверждали их слова.
Казаки спешили к полковым хоругвям, где старшины держали совет. Сюда
прибежали теперь старики и казаки, выписанные из реестра.
- Налетели, ровно звери. Грабят, женщин бесчестят, жгут наши хаты -
хуже басурманов!.. - захлебываясь, кричал пожилой казак, едва переводя
дух.
- Много их? Толком говорите: справимся мы с ними или нет? - допрашивали
старшины.
- Да разве их сосчитаешь, люди добрые? Забирают скотину, позорят...
- Жена Карпенка бросилась защищать соседскую дивчину, так он,
проклятый, рубанул ее саблей... А мою усадьбу сожгли, когда я сказал: "Что
же это вы... - побей меня бог, так и сказал, - вы, панове ляхи, - говорю
им, - точно басурмане, убиваете нас?" Он и замахнулся саблей! Едва успел
отскочить... А тут чья-то девка с узлом показалась. Так он, клятый, и
погнался за ней...
Сотники передавали свои сотни помощникам, пропуская их с возами,
груженными казацким снаряжением. Приглушенно по нескольку раз повторяли:
- Двигайтесь на Табурище, а уже оттуда, может, и на Крылов.
Полковник поджидал сотников. Он решил послать четырнадцать молодых
старшин, по одному от каждой сотни, навстречу войскам Потоцкого. В
сумерках присматривался к каждому. Наконец тихо произнес:
- Немедленно отправляйтесь! До наступления темноты встретите их! "Мы,
скажете, не воевать идем с королевскими войсками". Но потребуйте, чтобы
они прекратили басурманские наскоки на хутора! Скажите, что с минуты на
минуту должны подойти запорожцы во главе с наказным с Низа. Пускай паны
шляхтичи с ним договариваются. Но надо, чтобы жолнеры прекратили грабежи.
Вон как набросились на беззащитных казацких детей. Наших женщин бесчестят,
как неверные, грабят имущество, сжигают хаты. За что? Не его" ли
величество король приказал так отблагодарить казаков за их помощь коронным
войскам в битве под Хотином?
Из группы старшин, которые должны были ехать к Потоцкому, смело вышел
сотник Юхим Беда, недавно назначенный старшиной новой сотни добровольцев.
Сотню пока что назвали "сборной", в ней надо было навести порядок. Поэтому
сотник и обратился к полковнику:
- Может, полковник, делегация и без меня обошлась бы?
- Не хочешь упрашивать панов? Ведь польский язык хорошо знаешь, -
может, уговоришь Потоцкого?..
- Да разве я один его знаю, полковник! Сотня должна быть готова к
отражению удара польских войск. Сотня новая, "сборная", надо бы еще
навести в ней порядок перед таким боем.
Беда одернул кожушок, словно только что надел его на свои могучие
плечи. На поясе у него два рожка с табаком, длинная драгунская сабля в
ножнах с серебряной инкрустацией. На ногах не постолы, как у многих
сотников, а сафьяновые сапоги.
- Тьфу ты, побей его божья сила! - вздохнул полковник, почесывая
затылок. - Столько хлопот. Хорошо, Юхим, оставайся при сотне. А вы, все
тринадцать, отправляйтесь немедленно. Может, хоть это переубедит
Потоцкого... Тебе, сотник, и в самом деле туго придется. Все продумал?
Сотник не любил много говорить, когда речь шла о боевых делах.
Полковник мог бы и больше сказать, но он пожал плечами и произнес:
- Как полагается, думали все вместе. В таком деле не заснешь, все
думать будешь. Этот прыткий казак Гейчура, которого ранили под
Васильковом... Ловкий казак будет. С ним кое-что придумали.
- А как ты думаешь, не врет он, что наказным казаки снова избрали
старика Нестора Жмайла?
- Да что вы, пан полковник! Гейчура действительно за словом в карман не
полезет, но в таком деле врать... Нет, ручаюсь! Я возьму его своим
помощником и в сегодняшней ночной встрече с Потоцким.
Полковник подошел к Беде и, не говоря ни слова, вытащил у него из-за
пояса большой рожок с табаком. Насыпал на ноготь табаку, поднес к ноздрям
и, вернув рожок сотнику, затянулся.
- Не берет и проклятый табак. Вторую ночь спать не будем... Ну вот и
хорошо, возьми этого хлопца своим помощником. Да смотрите не подведите,
полк надеется на вас! Не забывайте, сотник, что это - Потоцкий! Спесивый
полковник будет стремиться выйти победителем. А нам надо задержать его,
покуда хоть за озеро зайдем. Если не хватит духу, уведите его за собой
куда-нибудь в другом направлении...
- К лешему в болото завести бы их, проклятых! Я так думаю, пан
полковник: если нападут, так только вечером. Будем отбиваться изо всех
сил, даже пушку берем. А с полуночи, очевидно, и поведем...
- Только не по следу полка!
- Понятно, не по следу... - загадочно улыбнулся сотник.
Конецпольский наконец-то остановился в Чигирине. Служащих староста
послал созывать казаков и их старшин, которые чуть ли не по домам
разбежались, когда узнали о приезде гетмана. А Хмелевскому гетман не
только разрешил заехать в Субботов, к Хмельницкому, но и поручил уговорить
быть его послом к казацкой старшине в Крылове.
Только сейчас Конецпольский понял, какая неутешительная обстановка
создалась на Приднепровье с приходом сюда королевских войск. Как тут
будешь наводить порядок? Ведь здесь настоящий казацкий край! Здесь даже
находятся узаконенные, так сказать, решением короля и сейма шесть тысяч
казаков со своими полковниками, сотниками, оружием, пушками!..
- Запорожцы сначала было избрали наказным полковника Дорошенко, -
докладывал гонец, только что вернувшийся от передовых отрядов карательных
королевских войск. - Но потом Дорошенко отстранили, избрав вместо него
полковника Жмайло.
- По-олковника Жмайло? Ха-ха-ха! Да этот Нестор Жмайло еще при
покойнике Жолкевском был "се-едым стариканом". Тоже мне нашли вояку, чтобы
управлять таким войском! Неужели осмелятся выступить против войск короля?!
- Но, прошу прощения, уважаемый пан гетман, покойник Жолкевский
говорил, что, если казачество возглавляет Жмайло, не жди от них посланцев
с повинной... - поддержал гонца один из гусарских старшин.
- А не-е придут с по-овинной, то-огда будут биты! - с раздражением
ответил гетман на не совсем учтивое замечание гусара. - Нех пан передаст
это по-олковнику Потоцкому и во-оеводе Хмелевскому.
- Ваша милость, сейчас разведка донесла... - вбежал еще один гонец с
правого фланга королевских войск, - полковник Потоцкий принял делегацию
казаков в составе тринадцати старшин каневского и черкасского гарнизонов.
Полковник достойно, так сказать, разговаривал с ними... собственно,
поиздевался и пригрозил посадить на колы. Он собирается тайком напасть на
каневских казаков, чтобы помешать им объединиться с полками запорожцев...
- Позор! Как мог допустить... такой знатный шляхтич? Приказываю пану
Потоцкому никаких переговоров с бу-унтовщиками не вести, но и не срамить
наши войска позорным задержанием их посланцев! - грозно закричал гетман. -
По-осланец - это не пленник, захваченный в достойной чести шляхтича
бо-орьбе... Немедленно освобо-одить посланцев и нанести удар по каневскому
га-арнизону. Отрезать от них также и че-еркассцев! Не да-ать им
соединиться со Жмайлом! По-онятно?
- Вшистко! - откликнулся джура и убежал.
А в это время Станислав Хмелевский въезжал во двор субботовской усадьбы
Богдана Хмельницкого. Двое челядинцев - бывших конюхов из каменецкого
имения Потоцкого - хозяйничали во дворе. Воин в гусарской форме показался
им знакомым, особенно гусар, сопровождавший его. У обоих резвые жеребцы,
отороченные мехом "венгерки" с белыми шнурами на полах. В Субботове уже
знали, что на Сечь проследовали каневские и черкасские казаки с пушками.
Шла молва о том, что якобы казаки с наступлением первых морозов собираются
отправиться в поход на море. Поэтому никто и не удивился неожиданному
передвижению казаков. За последние годы на хуторах и в селах привыкли к
этому.
Но гусарского поручика конюхи узнали. Думали, что следом за ним
появится и сам коронный гетман... Один из челядинцев бросился к воротам,
послав своего товарища предупредить хозяина. Он помог гусарам привязать
лошадей, тревожно поглядывая на дорогу, не едет ли гетман.
На крыльцо вышел легко одетый Богдан. Следом за ним, суетясь, выбежал и
челядинец. Только мгновение постоял Богдан, как степенный хозяин,
присматриваясь к гостям.
- О, Стась, узнаю... верен себе! Без всякого предупреждения. Как
всегда, умеешь удивить и... обрадовать! - сказал и бросился к нему,
перескакивая через две ступеньки.
Хмелевский тоже оставил коня, бросив поводья дворовому слуге. Словно
соревнуясь, они бежали друг другу навстречу. Около двух лет не виделись
друзья!
- Я и сам с ума схожу от радости!
Вот так встреча... Оба, сильные, возмужавшие, сжали друг друга в
объятиях, а говорить было не о чем. Один запнулся, как гость, ожидая
вопросов. А второй подумал, что его бывший друг, согреваемый гетманской
лаской, мог стать другим.
- Значит, воюешь, Стась! - с горечью произнес хозяин, помогая другу
раздеться, когда вошли в дом.
- Критикуешь гетмана, или как это надо понимать?.. - улыбаясь,
переспросил Хмелевский. - Разве это война, мой друг? В одной руке оружие,
а вторая, как у нищего, тянется к королевским привилегиям на все новые и
новые воеводства и староства.
- Получается, что не я, а ты критикуешь государственного мужа.
Очевидно, так я должен понимать, - шутливым тоном ответил Богдан.
- Все равно. Понимай как тебе заблагорассудится. Только не так громко!
- сказал гость.
Богдан оглянулся, дверь действительно была не прикрыта. Он подошел к
двери и с силой захлопнул ее.
- Ничего серьезного, не стоит беспокоиться, Богдан... - промолвил
Хмелевский, вздохнув. - Да ты, очевидно, чувствуешь, что по-настоящему
запахло порохом! Теперь уже здесь, на Приднепровье.
- Чувствую, чувствую, друг мой. Хорошо чувствую... - с горечью ответил
Богдан. - Запахло, говоришь? Намек на известную всему миру эпопею
Наливайко!.. Я и сам никак не могу избавиться от этих тревожных мыслей.
Что случилось, что говорит твой всесильный? Ведь теперь его рука -
владыка.
Но им неожиданно пришлось прервать разговор. В комнату вошла хозяйка.
Богдану не хотелось говорить при жене о таких тревожных делах, чтобы не
волновать ее. Она была беременна.
- Вот и моя Ганнуся. Для тебя, Стась, пусть она будет Ганной, потому
что я ревнивый, - смеясь, знакомил Богдан жену с другом. - Стась
Хмелевский, Ганнуся! Это мой самый милейший друг, адъютант далеко не
милейшего гетмана!
- Я знаю вас, пан Станислав, даже встречалась с вами у брата. Прятались
вы от нас, женщин, распивая венгерское вино... - с легкой усмешкой
напомнила хозяйка удивительно нежным голосом.
- Хотел бы, Ганнуся, чтобы вы стали друзьями. Стась - мой друг. Не
правда ли, Стась?
- Конечно, рад бы. Хозяйка дома - жена друга... Такое непривычно в
нашей жизни, Богдан... - начал было Хмелевский.
Но Ганна прервала его:
- Так и считаем вас в нашем доме, как друга и брата Богдася. Ты,
Богдась, угощай гостя, а мне разреши поднять бокал. Будьте здоровы и
веселы!
И первой слегка пригубила.
- Закусывайте. Угощай, Богдась, Станислава и сам закуси, а я должна
уйти... - И исчезла за дверью.
Но начатый разговор за столом так и не продолжили. Хмелевскому не
терпелось узнать, как живет Богдан.
- Ты счастлив с Ганной? - спросил он, когда хозяйка вышла из комнаты.
- Все спрашивают: счастлив?.. А ты, мой друг, не такой, как все... -
вместо ответа промолвил Богдан и умолк, наливая вино в бокалы. - О каком
счастье ты спрашиваешь?.. Счастье, Стась, как многоводная река - ласкает,
но уходит в море! Помнишь нашу мудрую пани Мелашку? Это ее афоризмы,
основанные на жизненном опыте, - увиливал Богдан, не отвечая на вопрос,
счастлив ли он с Ганной.
- Боже мой! Всю дорогу думал о пани Мелашке, а тут... Это... хозяйка
виновата, - быстро нашелся Хмелевский, увидев входившую Ганну.
- В чем? Хозяйки, правда, всегда виноваты, - улыбаясь, сказала Ганна.
- Не всегда, уважаемая... Ганнуся, не всегда. Но в этот раз все-таки
виновата! Где это, спрашиваю, наша мудрая матушка львовских спудеев, пани
Мелашка?
Ганна взглянула вначале на Богдана, а затем на Хмелевского. И снова
улыбнулась.
- Право, в этом моя вина. Богдась отговаривал, а я все же...
посоветовала, и пани Мелашка выехала в Крапивную. Вот какая буря
поднимается над Днепром, а у нее...
- Да погоди же: пан Стась до сих пор еще не знает, что я нашел
племянника нашей матери, а через него и ее старую мать!..
- Мать пани Мелашки?
- Да, мать пани Мелашки! Передали люди, что заболела старушка. Кому,
как не дочери, с которой разлучилась еще в детстве, присмотреть за
больной. А тут такое... Казацкие полки двинулись на Сечь, а следом за ними
как снег на голову свалились и жолнеры. Сам коронный гетман привел их в
такую даль. Ну, я и сказала: "Поезжайте, да и с сыном поговорите в Лубнах,
чтобы с друзьями не встревали в эту драку". А из Лубен в Крапивную поедет,
к матери...
- Ну вот, суди сам, Стась, о настроениях!.. То радовались за Карпа, ты
его знаешь, а сейчас снова беспокоимся... Хорошо, Ганнуся, я тоже рад за
нашу маму Мелашку. А Карпу нынче... не до веселья. Но, налей нам, Ганнуся,
еще, чтобы не думать об этом. Будет гетман воевать или нет, но его приход
с войсками сюда камнем ляжет на сердца украинцев. Не следовало бы ему
затевать этой кампании, она не в интересах Речи Посполитой. Что это им в
голову стукнуло, не могу понять. Собрали людей во время войны с турками,
вооружили их. Пообещали плату и королевские привилегии. И вместо этого
шлют на Украину войска, насаждают иезуитов и униатских прихвостней. И все
это делается, чтобы отнять свободу у казаков! Сам король посылает
карателей. Следует ли так поступать умным правителям такого государства!..
И снова хотят закабалить народ, только покрепче. Ведь дилингенский пастор,
иезуит Форер, призывает в европейской войне разжечь такие костры, на
которых можно было бы сжечь протестантов, чтобы даже у ангелов, как он
выразился, горели ноги, звезды плавились бы в небесах... Это людоедство!
- Вижу, что правильно поступил, начиная именно с этого разговор с
тобой, - вставил и Хмелевский, прерывая разгорячившегося Богдана...
Закончили начатый разговор друзья уже в дороге. Богдан наконец
согласился поехать вместе с Хмелевским повидаться с гетманом, чтобы
уговорить его отказаться от вооруженного столкновения с казаками. Ведь он
человек с головой! Вынашивает планы создания европейской коалиции для
покорения турок!
- Ты должен понять, Богдан, что, возможно, и не гетмана надо винить в
этом.
- Гетман тоже не пешка на шахматной доске, Стась, - возразил Богдан.
- Не пешка, но и не ферзь. Его-то я уже хорошо разглядел.
- У Конецпольского были налицо все данные, чтобы стать ферзем! У
гетмана есть все - и ум, и авторитет, и уважение короля. Чего же ему не
хватает?
- Коронный гетман окружен шляхтой типа Юрия Збаражского. Он, может, в
душе и не одобряет эту войну, но у него не хватает сил, чтобы
противостоять извечной шляхетской инерции. К тому же и он человек, со
всеми присущими ему слабостями, хочет выслужиться перед королем-иезуитом.
Это не Жолкевский, которого поддерживал Ян Замойский!
- К сожалению, и не Жебжидовский, - добавил Богдан.
- Кстати, умер этот прославленный воин-бунтарь. Умер в монастыре, как
простой иезуитский ксендз. Хоронили его трое старших иезуитов в
сопровождении десятка монахов, как неизвестного и забытого даже
родственниками человека.
- Какой же блестящей судьбы ищет пан Станислав Конецпольский, сравнивая
себя, очевидно, не только со своим первым тестем Жолкевским, но даже с
Александром Македонским, надеясь отыскать "живую воду", с помощью которой
можно безраздельно властвовать в селах и хуторах Украины? Слепой слуга
короля и шляхты!.. Только и делает то, что подмазывает королевский трон
смальцем лести и угодливости, как говорят наши казаки!
Остроумие Богдана рассмешило Хмелевского. Он оглянулся, боясь, как бы
не услышали этих слов сопровождавшие их жолнеры и казак.
Холод и моросящий дождик принуждали согреваться скачкой. Хмелевский
первым придержал коня и снова обратился к Богдану:
- И мне не нравится подмазанное смальцем кресло коронного гетмана. За
глаза поносит Збаражского, а в глаза льстит. Потому что чувствует, каким
большим влиянием пользуется этот иезуит среди шляхетской знати. А влияние
Збаражских на короля и верхушку шляхты угнетающе действует на гетмана. Он
бредит идеей всеевропейской войны против турок, стремится к господству
христианства. Поднятый шум вокруг австро-венгерского конфликта из-за Чехии
рассматривает как внутреннюю ссору. Казаков же удерживает от походов
против турок за море! Теперь еще носится с идеей нобилитации видных
представителей казацких старшин.
- Нобилитация казацкой старшины? Так это же взятка, толкающая нестойких
старшин на предательство... - Богдан даже придержал своего коня.
- Ясно, подкуп. А разве конь, презентованный тебе коронным гетманом, не
является хитро задуманной взяткой?
- Конь - взятка? Коня я вернул гетману, еще будучи в Киеве у
митрополита.
Теперь Хмелевский от удивления остановил коня.
- Вернул? Так где же этот злосчастный конь?.. Конецпольский в Чигирине
вспоминал о своем подарке "такому бойкому ка-азаку...". Пан гетман
интересовался, понравился ли тебе жеребец...
Оба остановились как вкопанные - Хмелевский от удивления, а Богдан от
неожиданной догадки... Как же он теперь будет разговаривать с гетманом?
Ведь возвращение коронному гетману его замаскированной взятки давало бы
Богдану бесспорные козыри, возможность держать себя с ним независимо.
- Мерзавец... Это я о казаке, с которым отправил коня пану Станиславу
Конецпольскому. Этим конем он воспользовался сам, как вор. Опозорил
меня... Нет, Стась, теперь я не могу ехать на свидание с гетманом, не
могу! Поезжай сам, а я... должен разыскать Романа Гейчуру и научить его,
как надо блюсти товарищескую честь!
Кивнул другу вместо пожатия руки. Повернул коня и поскакал назад, в
Субботов, на ходу крикнул сопровождавшему его казаку, чтобы тот следовал
за ним. Богдана, точно удар молнии, ошеломила догадка, что он опозорил
себя, взяв коня у коронного гетмана, стоящего во главе вооруженных сил
польской шляхты, с которой не на жизнь, а на смерть борется его народ.
Опоздал Станислав Хмелевский, только ночью возвратился он в Чигирин, не
застав там коронного гетмана. Даже ночью передвигались войска по улицам
города, направляясь на Куруков. Испуганные жители Чигирина, спасаясь от
жолнеров, забирали детей и убегали на приднепровские луга, прячась среди
кустарников. К этому им не привыкать!
Но в прошлом людям приходилось бежать от захватчиков враждебного им
государства Ближнего Востока. Для этих людей грабежи, убийство христиан и
пленение их было естественным, как для волка, нападающего на овец...
С такими невеселыми мыслями и уснул уставший с дороги Хмелевский. На
рассвете его разбудили далекие пушечные выстрелы, сотрясающие сухой от
мороза прибрежный воздух.
"Оказывается, что все же верх взяла ненависть польских шляхтичей к
этому народу. Шляхтичам нужны покорные рабы, обрабатывающие их нивы, а не
добропорядочные соседи, рачительные союзники!.. - с горечью подумал
Станислав Хмелевский, проснувшись под утро. - С Конецпольским, или против
него, или... подобно Богдану, держаться середины, разжигая в своем сердце
ненависть к ним? Счастье двулико!.."
И Хмелевский задумался. Вот уже сколько лет он служит у гетмана,
уступив отцу. Хотя мечтал о других, более славных делах, полезных народу.
В коллегии их мудрый наставник Андрей Мокрский учил: "Советую учесть
горький опыт старших, чтобы не повторять непоправимые ошибки!" Богдан уже
воспользовался его советом и... тем паче своим горьким опытом...
- Моей непоправимой ошибкой было, очевидно, слепое служение высокому но
положению, но не наимудрейшему в своих делах владыке!..
Он стоял у окна, разговаривая сам с собой, стараясь разобраться в своих
мыслях. Потом прошел во двор, прислушиваясь, как стонало Приднепровье от
пушечных выстрелов.
И не поехал догонять гетмана. Да разве теперь его догонишь?
Через Чигирин проходили сборные войска его отца-воеводы. К отцу, как и
в детстве, потянуло сына, чтобы поделиться с ним своими мыслями и
сомнениями. Одно было для него бесспорным - адъютантом коронного гетмана
он больше не будет. Довольно!
Уже в Чигирине коронный гетман понял, что теперь не остановить
жолнеров, возглавляемых Потоцким. Даже его приказы не удержат их от
бесчинств в селах и городах Украины... По наущению Потоцкого украинские
села и города превратились для жолнеров в селения врагов, и они грабили,
насиловали женщин, жгли, убивали ни в чем не повинных людей. Это уже была
настоящая война, которая закончится лишь после полной победы или полного
поражения: середины не бывает.
Естественное опьянение войной, когда разгорается жадность к легкой
наживе не только у жолнеров, затуманило разум и гетмана. Точно с
завязанными глазами, и он был захвачен вихрем бесчинств жолнеров в
украинских селах и хуторах. Когда же вопли людей о помощи заглушили
пушечные выстрелы, гетман уже не в силах был взять себя в руки и
остановить войско.
- Где стре-еляют? Чьи пу-ушки? - допрашивал он приближавшихся старшин,
еще больше заикаясь от волнения.
- Всюду, пан гетман! Начиная от приднепровских лугов и до
Табурищенского гарнизона запорожцев. Пушки киевского воеводы Томаша
Замойского находятся вот здесь, за лесом! - четко докладывал ротмистр
Скшетуский.
Лицо гетмана перекосила нервная улыбка. При упоминании, имени
Замойского он вспомнил о том, как этот воевода упрашивал в Риме горделивых
иезуитов посвятить его в члены их ордена. Босой, с веригами на ногах, в
лохмотьях ходил он по улицам Рима, надеясь вызвать расположение иезуитов,
но вызывал лишь насмешки римлян!
За Мартина Казановского, двигавшегося со своими войсками вдоль Днепра,
гетман был спокоен. Туда же велел отправиться войскам воеводы Хмелевского.
И сразу же вспомнил об адъютанте Хмелевском, испуганно оглянувшись. Но
этого расторопного и исполнительного адъютанта до сих пор нет!.. Хотя его
с усердием замещает ротмистр Скшетуский. Этот чрезмерно услужливый и
расторопный служака на какое-то время рассеял тревогу гетмана из-за
отсутствия Хмелевского... Скшетускому он и приказал сопровождать его на
позиции Томаша Замойского.
Гетман застал воеводу возле тяжелых пушек. Окутанный едким пороховым
дымом, с красными от раздражения глазами, Замойский сам держал огромный
факел, ожидая, когда пушкари заполнят и забьют пыжами порох. Коронный
гетман, даже не поздоровавшись, подошел к нему и, как маньяк, пожелал сам
поджечь порох и выстрелить.
- Такая честь! - воскликнул киевский воевода, уступая место гетману. -
С удовольствием...
И действительно, не с большим ли удовольствием и служебным рвением, чем
тогда, когда выслуживался перед иезуитами, сделал он это? Сын Барбары
Замойской протянул гетману зажженный факел.
Вначале зашипело, окутывая огнем и дымом пушку и присутствующих. А
потом со страшной силой ухнуло. В кого целились? Да и надо ли было
целиться? Стреляли потому, что война!
Замешкавшиеся пушкари, точно подкошенные, падали на землю. Но гетман
устоял, считая унизительным падать на землю в присутствии посполитых.
Когда же ветер рассеял дым и пепел, пушкари увидели черное от порохового
дыма, перекошенное в безумной улыбке лицо Конецпольского.
Поднимало ли это его авторитет, он не думал. Он сам еще не совсем
пришел в себя, продолжая безумно улыбаться. А пушкари снова вскочили на
ноги, стали прочищать горячее жерло, готовясь к следующему выстрелу.
В этот момент пришлось упасть на землю и гетману, которого насильно
повалил Скшетуский. Каневские казаки, отступившие накануне вечером, теперь
не менее настойчиво отвечали противнику выстрелами из своих пушек.
Коронный гетман и сопровождавшие его лица, по совету сообразительного
Скшетуского, стали ползком выбираться из обстреливаемого места в ближайшие
кусты, а потом и в лес.
На самом деле Роман Харченко никогда не зарился на чужое добро. Коня он
не присваивал, а только воспользовался им для выполнения срочного
поручения. "Потом отведу..." - уверял он самого себя. Съездил в Запорожье,
выполняя обязанности гонца Каневского полка.
Полк и сотня, в которой оказался Роман, находились в боевом походе.
Вернувшись с Сечи, Харченко неустанно помогал сотнику Юхиму Беде готовить
его "сборы богородиц" к ночному отражению войск полковника Потоцкого.
- Да в этих приднепровских дебрях, пан сотник, нам каждый кустик, а не
то что яр, будет помогать, - успокаивал Роман сотника.
- Надо же их знать, казаче!
- Странное дело, а разве я их не знаю? Вот и сейчас, в мороз, скакал
напрямик, чтобы поскорее вернуться!
- И сотню проведешь?
- Конечно, проведу! Можно бы и ляхов повести за собой...
В это время прибежал казак из-за буерака, где находились гусары
Потоцкого, которые, обходя пески и озерца, собирались напасть на сотню.
- Наши прибежали с наблюдательного пункта. Идут!..
- Ну, Роман, будь начеку возле вон того куста ольхи. Казаки не все
сразу выйдут из боя. К тебе буду посылать уставших, чтоб отбиваться со
свежими...
- Так когда же?
- Может, в полночь или попозже. Как фортуна...
- Хуртуна, хуртуна... Так, может, и мне в дело?
- Твое дело там, где велит сотник, понял?.. Только чтобы не пришлось
искать тебя между деревьями...
Впереди уже начался бой. Юхим Беда бросился туда, махнув рукой Гейчуре,
который уже отвязывал своего коня. В голове у него снова возник план,
продуманный вместе с сотником. Действительно ли топкие болота находятся
именно там?.. Даже холодок пробежал по спине. Он был уверен, что действует
правильно. Никто из гусар Потоцкого здесь никогда не был, как и
предполагал Гейчура. Тогда как же могли побывать в этих местах немецкие
драгуны?
Драгуны с полуночи ждали приказа гетмана, когда прискакавшие гонцы
сообщили, что Николай Потоцкий, как громовержец, налетел на заставы
Каневского полка. На рассвете сам Конецпольский уже был готов вести в бой
гусаров и драгун, чтобы окончательно разгромить казаков.
- Прошу, пан гетман! - обратился к Конецпольскому киевский воевода,
приглашая войти в одну из хат. - Мои жолнеры поймали старого перепуганного
казака. Удирал, что ли! На допросе, под ударами кнута, признался, что
конница Каневского полка окружена войсками пана Потоцкого и галицкого
каштеляна пана Калиновского. Казаки бросились бежать кто куда... Очевидно,
часть из них будет пробиваться здесь.
- По ко-оням! - недолго думая скомандовал коронный гетман.
Скшетуский подал ему вороного коня, которого пан Криштоф Збаражский
привез из Турции как подарок султана в знак благополучного завершения
переговоров. Збаражский презентовал этим конем коронного гетмана. Красавец
жеребец в самом деле был достоин такого прославленного наездника, как
Конецпольский!
От гетмана во все стороны поскакали гонцы к частям войска Томаша
Замойского.
- Пе-ерехватить отступающие полки! Перехватить и о-отрезать, чтобы ни
один, пся-а крев, не соединился с запорожцами!..
Гетман предвкушал победу над казаками. Ему уже мерещились новые
привилегии от короля.
Все еще палили пушки Замойского. Им так же активно отвечали казацкие.
Они будто подтолкнули вперед гетмана с его гусарами и немецкими драгунами.
Он с ходу поскакал в объезд позиций, наперерез каневскому полку.
За небольшим ольховым перелеском начинались луговые низины. Высохшая
высокая трава так и стояла нескошенная, не съеденная скотиной. За ними
сизой полосой вырисовывался притаившийся лес.
Вдали, слева, может быть и возле Днепра, продолжался жаркий бой,
перекликались пушки. Гетман знал по донесениям джур Потоцкого, что его
полки наконец настигли черкасских и каневских казаков. По приказу
Калиновского, там еще с утра идет бой.
- Ну что же, бой так бой, - соглашался Конецпольский. И он приказал
вести его старшин, адъютантов и курьеров на правое крыло, которым
командовал киевский староста воевода Томаш Замойский. У гетмана возник
план - преградить с помощью войск Замойского путь черкасским и каневским
казакам, не дать им соединиться с запорожцами Жмайла.
Решение это казалось гениальным выдающемуся полководцу, ученику гетмана
Жолкевского. Но неожиданный шум слева встревожил гетмана. Там, на виду у
всего его войска, мчалась казацкая конница, стремясь обойти войска
Замойского. Гетману пришлось отказаться от своего плана, даже не огласив
его. Ведь казаки хотят пробиться здесь на Куруков! Передний отряд вот-вот
проскочит, обойдя гетмана под самым носом у его знаменитых гусар...
Какая уверенность у казаков, как несутся!.. "Но не уйдете", - думал
гетман, что есть мочи скача с гусарами наперерез. Прозвучало несколько
выстрелов из ружей, будто казаки напоминали коронному гетману, что это
конница Каневского полка!
- Не бы-ывать этому! Гусары, драгуны!.. - кричал гетман.
И погнал своего вороного наперерез казакам. Отваги Конецпольскому не
занимать, на то он и коронный гетман!
Как и полагалось, в этот же момент гетмана обогнали ротмистры, драгуны
и гусары. Теперь уж казакам не удастся спастись! Еще быстрее он погнал
своего турецкого коня, обгоняя гусар.
Гетман уже ощущал радость победы! Вот он окружит казаков смертельным
кольцом и продиктует им свои условия, предварительно, разумеется,
обезоружив их!..
И в этот момент его мечтаний иллюзия победы исчезла, как исчезают в
небе грозные мечи молний. Вдруг он услышал неожиданный, далеко не победный
крик своих конников. В тот же миг понял, что это взывали о помощи его
гусары и немецкие драгуны.
Но он продолжал скакать за гусарами.
И тут ему представилась страшная картина: казацкая конница остановилась
и обстреливала с удобной позиции на бугре его увязшее в болоте войско!
Это, очевидно, был край лугового клина, который так предательски и
неожиданно переходил в западню... в трясину. На глазах у гетмана гибли его
лучшие гусары, ротмистры, немецкие драгуны, испытанные в боях!..
Гетман опомнился, когда неожиданно стал погружаться с конем в эту топь.
Попробовал подняться с седла, легко освободив ноги в сафьяновых сапогах от
стремян. Но соскакивать уже было некуда. Его конь, беспомощно барахтаясь,
погружался в трясину.
Только теперь гетман сообразил, что казаки, зная об этой топи, нарочно
инсценировали бегство, чтобы таким образом заманить его в ловушку и
скрыться. Его, коронного гетмана, перехитрили как последнего бездарного
полководца!..
- Помогите, гунцвот!.. Гетману на помощь! - закричал он, стараясь
перекричать шум боя, ни единого разу не заикнувшись.
К гетману бросились несколько немецких драгун, перескакивая с одного
завязшего в болоте коня на другого. Они вытащили его из трясины и положили
на землю.
- Лежите, пан гетман, как на воде! - воскликнул спаситель, энергичный
немецкий драгун, и пополз сам, продвигая гетмана по спинам увязших,
коченеющих лошадей. Над трясиной время от времени с воем пролетали пули.
Не утихал и шум смертельного боя на берегу.
Казаки считали эту слякотную, не то осеннюю, не то зимнюю пору года не
подходящей для войны. Временами уже падал снег, радовавший сердце
приднепровского воина. И независимо от желания казаков затихала их боевая
жизнь. Они находились у себя дома, хотя их и беспокоили польские
захватчики, нападавшие на украинские селения. А королевским войскам
следовало бы подумать о наступлении зимы, а вместе с ней и о трудностях
военного похода!
Наконец прибыли войска под началом наказного полковника Нестора Жмайло.
Полками, куренями, Сотнями размещались казаки у Куруковских озер. После
быстрого перехода запорожцы нуждались в отдыхе. Но положение каневских и
черкасских казаков требовало немедленных действий: им надо было помочь!
Каждый запорожец знал и понимал всю серьезность положения - напала
польская шляхта. В каждой украинской семье помнили о карательном походе
королевских войск против казаков Наливайко. Память об этом герое была для
них священной. А сейчас то же самое. Надо было срочно помочь каневским
казакам. Для этого запорожцы должны были вступить в бой с войсками
коронного гетмана.
- Для этого и скакали сюда столько дней без отдыха! - ответил Нестор
Жмайло каневским гонцам. - Передайте своим полковникам, пусть мелкими
стычками, обманывая врага, сдерживают продвижение королевских жолнеров. А
сами с полками продвигаются сюда, за озера. Тут и дадим им бой!..
Ночью полковники и старшины запорожцев собрались на военный совет.
Ночь, словно союзница во время обороны, прикрывала передвигавшихся
казаков, а прибрежные перелески трещали, принимая воинов в свое лоно. На
этот совет запорожцев прибыли и представители от каневских и черкасских
старшин. Запорожцы радостно встретили их.
Прибывших первым приветствовал самый старый полковник вольного
казачества Ганнуся.
- Здравствуйте, братья казаки! Хвала архистратигу Михаилу - все-таки
вырвались из хитрой западни, в которую хотели заманить нас шляхтичи.
Возможно, вместе с ними пришли сюда и лисовчики, польские жолнеры, с
которыми мы почти два года бок о бок воевали. Теперь пан Конецпольский
гонит их против своих же ратных друзей, украинских казаков и крестьян.
Правду говорят о заике гетмане, что он скорее ударит, чем слово выговорит.
Губит людей, словно косой косит. Сколько народу погибло, сколько селении,
хуторов сожжено, опозорено женщин!..
Приветствовали прибывших Нестор Жмайло и другие старшины. Больше всех
нервничал полковник Михайло Дорошенко:
- Виданное ли это дело, братья казаки, панове старшины, - вступать в
бой с такими вооруженными силами! Казачество запорожское не наседка, чтобы
прикрывать своими крыльями всех украинских людей. А ведь надвигается зима!
Чем жить будем, провоевав тут? Готовились мы к походу на море, а впутались
в эту заваруху.
- Так что ты предлагаешь, пан полковник? Не вмешиваться, оставить наших
хлебопашцев на произвол судьбы или как?
- Вон, глядите, как жолнеры Потоцкого по ветру пускают хаты наших
крестьян!
Никакими словами нельзя было утихомирить горячих каневских,
чигиринских, черкасских и переяславских казаков. И Дорошенко неохотно
отходил в сторону от воза, откуда говорили наказной и сотники. Он искал
поддержки среди реестровых казаков, в куренях лихих сечевиков, сторонников
морского похода. С ними Дорошенко мог скорее найти общий язык.
- Не время сейчас казакам затевать войну с королевскими войсками. Не
время, потому что король решил поставить на своем, на то он и король! -
уговаривал Дорошенко. - Король отозвал коронного гетмана, хотя война со
шведами еще продолжается. Против нас бросили немецких драгун. Стоит ли
затевать эту междоусобицу, да еще зимой? Одно разорение украинским
крестьянам и голод для казаков! Надо охладить горячие головы!..
- Онысько вернулся! Бородатый жолнер привел!.. - воскликнул старик
Тимоха, которого до сих пор казаки называли Рязанцем. Казак Онысько был
его старым побратимом. И теперь они вместе отправились с Запорожья, чтобы
помочь казакам.
Побитого, израненного казака привел не один, а трое польских жолнеров.
Рыжебородый жолнер был у них старшим и вел как к себе домой. Особенно
удивил казаков, когда заговорил с ними на украинском языке:
- Братья, заберите своего казака, помогите ему. Да не болтайте, что
жолнеры привели его. Жолнер тоже человек, у него есть и душа и семья!
Коронный взбесился после неудачи на болоте. Жолнеры тихонько посмеиваются,
но приказы выполняют. Кому нужна эта война?.. - вполголоса говорил
обросший жолнер, озираясь по сторонам.
Когда жолнеры собрались уходить, чтобы затемно вернуться к своим, к
бородатому подошел полковник Гуня.
- Погоди, браток. Ты не... - напрягал он память.
Но жолнер быстро прикрыл ему рот рукой.
- Не надо, пан Гуня. Да, мы встречались когда-то... Я Ставецкий, - тихо
произнес он, - но об этом никому ни слова. Нам еще придется встретиться, и
трудно предугадать, при каких обстоятельствах. Лучше, если казаки не будут
знать, кто я. Да и незачем всем знать, кто и почему спасал старика
Оныська... - И, повернувшись к товарищам, быстро ушел.
Морозная ночь поглотила жолнеров, словно их и не было здесь.
Казаки осветили несколькими факелами окровавленное лицо старого
Оныська. Никто не расспрашивал его, не требовал объяснений. Все знали,
почему и зачем добровольно пошел он навстречу каневским казакам. Знали и о
том, что он должен попасть в плен к киевскому воеводе и своими
"признаниями" обмануть поляков, убедив их идти в сторону Куруковских озер!
Онысько до сих пор держался рукой за окровавленную щеку, а второй
отмахивался от вопросов его многочисленных друзей. Только Тимохе
улыбнулся, превозмогая боль.
- Чужими были проклятые паны старосты, чужими и остались. Разве я им
хоть что-нибудь сбрехал? Говорю, ищут каневские казаки путей для
отступления, потому что не могут уже сдерживать напор войск панов
Потоцкого и Тишкевича... А он, проклятый католик, по зубам... Ну разве
только не доживу! Я тоже посчитаю ему его панские зубы!.. Что же мне было
делать, признался! "Пойдут, говорю, вот сюда, в обход озера..." Спасибо,
жолнер попался с доброй душой. "Бежим, говорит, из этого подвала, мы
проводим". Есть еще добрые люди и среди них...
Старик рассказывал, как допрашивали его поляки. Но рассказывал так,
чтобы не нагонять страху на старшин и казаков. Даже о выбитом шляхтичем
зубе говорил: "Проклятая кость треснула от панского кулака..." А своего
спасителя - польского жолнера - он прозевал. И вдруг забеспокоился:
- А где же мой спаситель? "Пойдем, говорит, старый казаче, а то тут и
челюсти повыворачивают..." Смотри-ка, уже и нет его.
- У него тоже свои паны и командиры. За такой поступок могут и голову
свернуть. Это наш человек, убежал в Белоруссию от покойного Жолкевского...
- Да, шляхтичи Потоцкие не погладят по головке за такое...
- Мои хлопцы повели их. Скажут: "Убежали из плена", - объяснил
полковник Гуня."
Возле Оныська еще толпились казаки. Старшинам надо было спешить, время
шло. Хватит ли его, чтобы расставить казаков для решительного отпора
королевским войскам у этих озер?
В кругу старшин не утихали споры, горячо поддерживаемые полковником
Дорошенко.
- Не дело, говорю, Нестор, затевать бой с войсками коронного гетмана! -
настойчиво доказывал Дорошенко наказному.
- Да разве мы затеваем, Михайло? Да пропади он пропадом, трижды
проклятый гетман! Он же напал на нас. Отразим нападение королевских войск,
тогда и отправляйтесь в поход. Вольному воля... Жолнеры Потоцкого
наседают, как на басурманов! Снова уничтожили почти всю заставу
черкассцев. Едва вырвались добровольцы запорожцы с пушками... Нет,
полковник, до тех пор, покуда я буду наказным, с поклоном к гетману не
пойду, я командир, а не проситель от имени украинского народа. Вот тебе и
весь мой сказ.
Страшным судом назвали казаки эту ночь.
- Будь я проклят, чтобы когда-нибудь полез в такую драку! - услышал
Нестор Жмайло в разгар боя.
Его и самого терзали сомнения, - казалось, что и в душе происходил
страшный бой. Отступление - это не только гибель казачьих полков. Это
вечный позор. И он не прекращал боя, потому что смерть на поле брани - это
казацкое знамя благородства, силы и гордости! Наказной шел в бой, ведя за
собой то сотню против жолнеров, то целый полк против отрядов, состоящих из
польских, белорусских и волынских посполитых.
В таких горячих схватках прошла ночь. А мороз крепчал, сковывая кровь в
жилах. Тесно крови, тесно и душе казацкой в этом адском беспрерывном, бою.
Отбить!.. Отбить и это последнее яростное нападение взбесившегося
шляхтича. И горячей становилась кровь в жилах... лилась она на покрытую
снегом и скованную морозом приднепровскую землю!..
- Пан Нестор! - узнал наказной голос Карпа Полторалиха. Оглянулся,
услышав у себя за спиной звон сабли.
Гусар уже занес карабелю над головой наказного, но Карпо сумел
подставить под удар свою саблю, сгоряча окликнув наказного. Рассвирепевший
гусар обернулся и, выругавшись, скользнул карабелей по подставленной
Карпом сабле, чуть задев руку Жмайла. Но в этот же момент гусара настиг
смертельный удар Карпа.
- Давно не было таких жарких схваток, чтоб ты взбесилась, проклятая
шляхта! - вздохнув, произнес наказной, когда казаки вынесли его с поля боя
в безопасное место.
Только на рассвете утих страшный бой. Утих потому, что коронный гетман
вдруг прислал парламентера, чтобы договориться о погребении убитых и
выносе раненых с поля боя Гетман послал парламентера после того, как узнал
о гибели высокочтимого им рыцаря Мальтийского ордена, шляхтича Юдицкого.
Копьем, закаленным чигиринским кузнецом, казак пронзил грудь шляхтича с
мальтийским крестом.
- Мы не басурмане. Согласны! До вечера не пойдем и мы в бой... -
ответил наказной на предложение гетмана.
А в это время разгорались споры. Полковник Дорошенко охотно согласился
возглавить реестровых казаков и часть запорожцев. Но им так и не пришлось
вступить в бой. Вдруг их известили, что коронный гетман сам предложил
казакам на один день сделать передышку.
И снова старшины потребовали созыва Круга. Сам коронный гетман
приостановил бой! Дорошенко воспользовался этим, стал настаивать на
прекращении войны. Теперь-то он уже решительно выступил против
вооруженного сопротивления королевским войскам:
- К чему это приведет, братья казаки! Сам коронный гетман прекращает
братоубийство! Да разве простят нам такие дерзкие действия?.. Выгонят
нашего брата из хуторов, покарают старшин, как Наливайко, и совсем лишат
казаков реестра.
На этот раз Дорошенко удалось найти слабую струнку у казаков,
утомленных тяжелыми боями. И они не противоречили ему. А бывалый полковник
умел разбередить самую больную рану в сердце казака. Выгонят из хуторов...
Страшное дело, разве они не знают, чем это пахнет!.. Ведь не заплатили
шляхтичи казакам за их помощь в войне с турками! Не заплатили... и сам бог
бессилен заставить их заплатить!
Королевство! Сила!.. Лишат реестра!
И в такой напряженный момент, когда казаки были охвачены тревогой и
сомнениями, кто-то из старшин, сторонников Дорошенко, предложил отстранить
Жмайло и избрать наказным Дорошенко. Казаки умолкли, насторожились. Но
никто не возражал. Утомленные телом и душой казаки жаждали отдыха.
- Дорошенко! Не война с королем нужна нам, а мир для наших селений,
детей и отцов! - закричали старшины и казаки.
- Вовремя предлагаете, панове старшины. Нестор Жмайло тяжело ранен в
ночном бою. Лежит в овине за Куруковом...
Эта весть не была новостью для большинства казаков и старшин. Но
повторенная полковником, она ошеломляюще подействовала на войско.
Оказывается, им приходится воевать сейчас без наказного!
- Дорошенко! - еще громче закричали казаки.
Так продолжалось до обеда. Молчали пушки, отдыхали казаки. А в
обеденную пору прибыл, в сопровождении гусарских, жолнерских и немецких
старшин, давний друг казачества и признанный ими воин, воевода Хмелевский.
В торжественном марше этой делегации чувствовалось военное могущество
Короны. Кроме воеводы, все остальные старшины были хмурые, важные и
высокомерные.
- Что это, послы коронного гетмана для мирных переговоров? - заговорили
казаки.
- Да, уважаемые панове казаки! - не в меру оживленно реагировал
воевода. - Мы, уполномоченные королевских войск, предлагаем по-деловому, а
не с оружием в руках, договориться о мире и порядке в нашем королевстве.
Хотите воевать - будем продолжать войну, убрав с поля боя павших сыновей и
братьев... Вот и этой ночью старый Нестор Жмайло положил под Куруковскими
озерами тысячи убитых и зарубленных.
- Поляков? - крикнул кто-то из казаков.
- Грех гневить всевышнего - полегли не только казаки. Среди погибших
старшин известный рыцарь Мальтийского ордена, шляхтич Юдицкий. Погибло
немало и казаков и поляков. Теперь и сам бог не разберет, кого больше. Но
погибли ведь люди!
- Об этом следовало бы подумать шляхте перед тем, как напасть на наш
казацкий край!
- Надо прекратить эту резню! Ни за понюшку табаку гибнут люди.
- Пусть Дорошенко договаривается с ними! Только бы прекратили паны жечь
наши селения, глумиться над нашими людьми.
- Об этом мы и хотим вести речь. Если казачество хочет мира, прекратить
борьбу, советуем пану Дорошенко вместе со своими старшинами ехать к
коронному гетману Конецпольскому и договариваться с ним о мире, которого
жаждет не только казачество, но и весь народ Речи Посполитой! - завершил
воевода Хмелевский.
...А под вечер через Чигирин проезжала казацкая делегация, сопровождая
послов королевских войск. Делегацию важно возглавлял новый наказной
казачьих войск Михайло Дорошенко. Никогда в жизни он не был так горд, как
сейчас, добившись этой, может быть и последней, победы!
В Чигирине возле старой корчмы стояли давние друзья - Богдан
Хмельницкий и Станислав Хмелевский. Не остановившись, их приветствовал
проезжавший мимо воевода Хмелевский, спешивший с делегацией к коронному
гетману.
...Тяжелым Куруковским соглашением завершилась и эта кровавая битва
между шляхтой Речи Посполитой и украинским казачеством. Корона огнем и
мечом покоряла свободолюбивый украинский народ. Иных путей к миру между
этими двумя славянскими народами шляхта и король не искали. Вера в
могущество римского папы, который стремился с помощью распятия объединить
целый народ, а инквизицией и кострами покорить и превратить его в рабов,
туманила головы даже более благоразумных представителей шляхетской Польши.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. РОКОВОЕ ПРЕДГРОЗЬЕ
Долгими, извилистыми путями шел Назрулла в поисках своей судьбы. Еще в
тот день, когда он впервые попал в плен к казакам и стал слугой молодого
Богдана, он с каким-то фанатизмом поверил в то, что именно теперь
изменится его горькая судьба. Она и повела Назруллу по извилистым дорогам
и буеракам. И сейчас, находясь среди лисовчиков, подумал словно во сне:
найдет ли он ее здесь, среди изгнанных из родной страны, осужденных на
смерть люден?..
Было по-летнему тепло. Хотя наступила осень, но в Италии Назрулла и его
товарищи еще не думали о теплой одежде. Южное солнце ласкало их. Но
все-таки пришлось спуститься с гор в долины, где было теплее. Только вот
кривоносовцы, а с ними и Назрулла, тосковали по своей родной Украине! Им
приходилось скрываться от испанских и итальянских правительственных
карабинеров, вести напряженные партизанские бои в горных ущельях и лесах,
принимая участие в упорной борьбе народов против загнивающего феодального
строя. И этой борьбе не было видно ни конца ни краю, а значит, и не было
утешения для воинов.
Максим выслушивал товарищей, их жалобы и чаяния. Он привык к этому и
никому не навязывал своих советов. Даже горячего, вспыльчивого Вовгура не
останавливал, когда тот подговаривал товарищей возвратиться в родные края.
Вовгур, правда, был самым заядлым искателем нового, лучшего. Но до сих пор
еще не нашел самого себя. В родные края рвались многие бывшие
банитованные.
Максим невольно прикидывал, сколько их. И оказывалось, что больше, чем
тех, кто хотел вместе с ним разделить его судьбу. Еще плотнее сходились
над переносицей его лохматые брови. Не так много храбрых воинов осталось с
ним в изгнании, не сотни, а десятки. Задумчиво всматривался в лица каждого
из них. Дольше всего задержал свой взгляд на оказаченном турке Назрулле. И
у него больно сжалось сердце. Турка сделали казаком, а сами, бывшие
казаки, стали лесными "гезами" [оборванцами, нищими (исп.)], коммунерос!..
- Что вам сказать? - соглашался он, словно очнувшись от тяжелого сна. -
Ищите лучшую жизнь. Все равно и на Днепре придется воевать! Такое настало
время, лопнуло терпение у людей, они вынуждены бороться за место на родной
земле... Место, захваченное шелудивыми шляхтичами! Да пропади она
пропадом, эта так называемая свободная наша жизнь. Тут приходится воевать
не с врагом казака, а с голодом! Додумаешься ли здесь, ради кого идешь в
бой? Вон снова вербовщики шатаются по побережью, нанимают воинов на Дунай,
на Одер, на Рейн... Войн в Европе хватает, выбирай, за кого идти на
смерть! И не сам ты выбираешь себе соперника, тебе его покажут. Все
наниматели заботятся о себе. Им нужны воины. Лишь бы у воина билось сердце
и он мог воевать с их врагами! И для смертников найдется война - за
какую-нибудь веру или за Дунай. Правда, с устья Дуная уже и родных петухов
услышать можно.
- Возле Дуная не только можно услышать родных петухов. Родной землей
пахнет даже ветер.
- Пахнет ветер... Мне он смертью пахнет оттуда! - оживился Кривонос. -
Не так ли, пан Себастьян? Ведь нам, осужденным на смерть, остается только
в морские пираты идти...
- На это купцы и подбивают? Они, кажется, откуда-то с севера? -
допытывался Ганджа, боясь прозевать более теплое место у земных владык. Он
до сих пор колебался, куда направить паруса своего жизненного челна.
- Да, с севера... Что рыбаки, что купцы на морской пиратской дороге -
один черт. Говорят, теперь вольно им. От испанцев будто бы избавились. А
что лучше выбрать? На море нам не впервые бить врага! Надо бы соглашаться!
Ведь совсем измотались, дальше уж некуда... Вместе с рыболовством, может,
и каким-нибудь делом занялись бы на той свободной земле. Там ни короля, ни
баниций, ни кровожадных иезуитов!
- Значит, нанимают рыбаков... А может, разбойниками станем на море? -
снова поинтересовался единственный среди лисовчиков шляхтич Себастьян
Степчинский.
- Лучше уж море, пан Степчинский, чем эти непроходимые лесные дебри!
Осточертело зверем шнырять по земле. В этих лесах волком завоешь...
Галеры, говорят, уже есть у них. Соберемся - и в море. А морей тут
достаточно, можно и поискать свободную страну!
Так прощались друзья, оставляя Максима Кривоноса с его "смертниками" и
с туманными надеждами. Однако он не потерял надежду, верил в лучшее
будущее и не бросал оружия. С оружием в руках он шел храбро сражаться за
человеческую свободу, пусть даже и наемным воином у подозрительных
северных рыбаков. Единственное желание сейчас у него - труд, спокойный сон
да хоть какая-нибудь семья, ребенок!.. Побольше бы свободы, ласковых слов,
близких и поменьше проклятой войны!
Рыбаки, правда, приходят сюда тоже с опаской. Жизнь дороже, чем эти
рискованные барыши. Но все же... они свободны. Обретет ли он со своими
друзьями подлинную свободу у рыбаков на берегу Северного моря? Голландцы
тоже не прекращали борьбы за свободу, отвоеванную у испанских
поработителей. Ненасытный испанский король до сих пор силится вернуть
многовековое господство над нидерландскими трудящимися...
Поздней осенью казаки, возглавляемые Иваном Ганджой, снова втянулись в
затяжную войну австрийского цесаря против Бетлена Габора, потеряв
несколько человек. Но все же им удалось выбраться из Болгарии, заполненной
ордами крымских татар и турецких войск.
Хотя старшим в отряде был Ганджа, но вел их по этим извилистым дорогам
Назрулла. Ему не впервые блуждать по болгарским дебрям. В начале зимы,
усталые, обносившиеся и голодные, вступили они на украинскую землю. Тоже
страдает горемычная, как и "смертники" Кривоноса, обнищавшая, ограбленная.
С какой радостью переправлялись они по льду через Прут в Каменец!..
Несчастная, но родная земля!
Приближался вечер, свежий снег припорошил лед. Потрескивающий лед
словно приветствовал их. Еще больше задрожали легко одетые казаки, но не
так от холода, как от радости, что наконец-то вернулись домой! Даже
Назрулла, как утомленный пловец, преодолевший последний гребень волны,
радовался этому возвращению. Вот он, Каменец, весь перед глазами!..
Но нет, не весь... Еще на льду, когда они только подошли к берегу, их
встретили жолнеры Потоцкого. Рассеяли, разогнали!
Не удержался и кое-кто из казаков отряда Ганджи. Ведь воины же они!
Спускались сумерки. Последним отступал горячий Вовгур, отстреливаясь из
новейшего французского штуцера с кремневым запалом. Пули с воем настигали
даже тех жолнеров, что охраняли покой каменецкой шляхты. Жолнеры
всполошились. Им пришлось столкнуться не с простыми разбойниками из
Молдавии, а с обстрелянными воинами. Жолнеры струсили и подняли такой
крик, что на помощь им из Каменца выскочили конные гусары...
Спустившаяся ночь приостановила эту перепалку. Счастье окончательно
изменило странствующим украинским воинам. Голодных, легко одетых и
перемерзших негостеприимно встретила родная земля.
- Вот так вернулись домой! Чтоб они, проклятые ляхи, вовек не попали в
свой родной дом!.. - с горечью говорили беглецы.
Утомленные боем, без еды и отдыха, с двумя ранеными, они вынуждены были
бежать ночью. Стороной обходили хутора, посылая туда одного, чтобы
расспросить о дороге да выпросить еды, или хоть на порох выменять теплую
одежонку.
- Что же тут творится, на нашей родной земле, люди добрые? Думали, что
домой вернулись, а нас здесь саблями, как турецких захватчиков, встретили!
- жаловались они хуторянам.
- Пацификуют, взбесились бы они, проклятые! И придумали же такое
словечко для нашего украинского брата, точно мы кроты или крысы.
Обезоруживают казаков и заставляют пахать для шляхтичей захваченную у нас
землю... - оглядываясь, жаловались хуторяне и лисовчики.
- По-моему, дядько Иван, - обратился Юрко Вовгур к Гандже, - осесть нам
тут негде. Хотя и далеко до Чигирина, а придется добираться туда, не глядя
на зиму.
- Чигирин, добре, добре... Богдан-ака! - чуть слышно произнес
обессиленный Назрулла. Во время стычки у Каменца он тоже был ранен саблей
в руку.
И они пошли дальше, походя подкрепляясь случайно раздобытой едой,
убогим подаянием хуторян. Снежные бури, рождественские и крещенские морозы
пересиживали возле костров в лесах, подальше от селения.
Каменецкие гусары и жолнеры не преследовали их. Но во все староства
были разосланы гонцы с извещением войск о продвижении казаков. Под Белой
Церковью казаков поджидали немецкие рейтары польного гетмана, поставленные
в двух местах предполагаемой переправы их через реку Рось.
- И впрямь явились словно к мачехе... - горевал Ганджа. - Хотя бы
одного, пусть и реестрового, казака встретить!
- Жди, реестровые казаки помогут, держи карман шире. Да они держатся за
короля, как вошь за кожух. Продадут, погибнешь ни за понюшку табаку! Упаси
боже нас от встречи с этими христопродавцами... - сердито возразил Вовгур.
Они пробирались по диким местам, обходя селения, где стояли польские
жолнеры. Из рассказов хуторян узнали о беспрерывных стычках запорожцев с
войсками коронного гетмана. Поражение войск Конецпольского под Киевом
восприняли как подбадривающий признак роста силы казачества. А пока что им
приходилось туго, они чувствовали себя иноземцами на своей родной земле.
Наконец, после стольких мытарств, их приняли в свое лоно приднепровские
казацкие леса!
- Это уже и мои родные места! Отсюда мне пришлось впервые уходить с
войском на Днестр... - восхищенно начал Вовгур и умолк.
- Так веди, раз тебе местность знакомая. Мне, молдаванину, тут труднее
встретить кого-нибудь из своих, - отозвался Иван Ганджа. - А то совсем
пропадем, если не от голода, так от холода.
Их отряд таял, как снег на солнце. Из пятидесяти человек, перешедших у
Каменца Прут, осталось только тридцать. Разогнанные каменецкой охраной,
утомленные и потерявшие всякую веру, они разбрелись кто куда. Одни
направлялись на Брацлав, другие на Умань, в села и лесные хутора.
Назрулла хотел во что бы то ни стало добраться до Чигирина. Напрягая
последние силы, он шел, веря в теплую встречу, в окончание неудач.
И вот однажды зимним вечером он с Иваном Ганджой и еще пятью воинами
пришли в известные холодноярские леса. Монахини лесного скита, монастыря
св.Матрены, увидели, в каком положении находятся эти перемерзшие
вооруженные люди. Все жители Приднепровья знали, как преследуют польские
войска казаков, угоняя их на Сечь или в леса, где и холодно и голодно. В
отрядах казаков становилось все меньше и меньше, они находили приют в
селах. Но там их обезоруживали жолнеры. Королевское правительство
превращало украинских крестьян и казаков в хлопов, рабов на захваченных
ими землях.
- Если направляетесь в Чигирин, то учтите, что там кроме реестровых
казаков стоят еще и жолнеры. А недавно прискакали туда и немецкие рейтары.
Из Белой Церкви принесло их сюда, прости, пречистая матерь, - говорили
монахини, предупреждая казаков.
- Что же нам, матушки-сестры, делать? - тяжело вздохнув, спросили
изморенные, озябшие казаки Ганджи.
- Приютить вас, братья, мы не можем. Ежедневно наезжают сюда жолнеры и
реестровцы из Чигирина. А вот только что и рейтары наведывались,
присматривались, псы, долго принюхивались, прости, пречистая матерь божья.
Дадим вам харчей, и отправляйтесь... Только не в Чигирин!
- Лучше уж в Субботов, - поторопилась вторая молодая монашка. - Молодой
субботовский хозяин иногда скрывает у себя вашего брата казака. Сам же он
служит писарем в чигиринском полку.
Богдан не получал большого удовлетворения от службы писарем. Изо дня в
день скучать в полку, управлять, приказывать от имени полковника... Нет,
не к этому стремится деятельная натура Хмельницкого. Уж лучше пасти табуны
коней на просторных чигиринских лугах или поднимать целину. А в свободное
время ехать на Днепр и ловить в проруби задыхающихся подо льдом щук... Но
нравится тебе эта служба или нет - такова уж твоя казацкая судьба. А
отказаться от нее - значит отказаться от своего рода и казацкого звания!
Сегодня Богдан раньше обычного выехал из Чигирина и быстрее помчался в
Субботов. "Тороплюсь, чтобы застать сынка бодрствующим? - почти вслух
спросил сам себя и улыбнулся. - Эх-хе-хе! Торопимся, летим изо всех сил, и
каждый раз все скорее и скорее". Но сегодня не ради сына торопится он
домой, убежав, как от горя, от этой писарской работы!
Галопом вскочил в открытые ворота двора. И, словно забыл о сыне, не
спешил в дом, помог слуге разнуздать коня.
- В доме все в порядке? - спросил челядинца, стараясь не выдать своего
волнения.
- А что может случиться? - вопросом на вопрос ответил челядинец. -
Панни Ганна поговорила с казаком, вашим гонцом, улыбнулась и сказала:
"Хорошо!" Потом гуляла с сынком, потому что пани Мелашка была занята с
девчатами. Тимоша все порывается убежать от матери, чтобы одному поиграть
в снегу. Резвый хлопчик!..
Вдруг залаяли дворовые собаки. Хотя Богдан и ждал этого, но вздрогнул и
выбежал из конюшни.
- Наконец-то! - произнес, облегченно вздыхая.
В зимних сумерках увидел... вооруженных всадников и так же неожиданно
остановился. Не они!
- Эй! - крикнул из-за ворот первый всадник, словно прячась за ними.
Богдан опомнился и направился к воротам. По его лицу трудно было
определить - то ли он недоволен, то ли удивлен, то ли разочарован.
Любопытство, только деловое любопытство писаря.
- Кого ищете, панове гусары? - спросил, заглушая другой тревожный
вопрос: "Неужели Сулима не смог обойти дозоры коронного гетмана?.."
- Прошу прощения у пана писаря, из Белой Церкви прискакали рейтары пана
коронного гетмана. Они прибыли для беседы с паном полковником!.. -
по-украински обратился к Нему гусар, стоя у ворот.
- Рейтары? Зачем это господь бог послал к нам еще и рейтаров? - в
шутливом тоне спросил Богдан, подходя к воротам.
- Вы уже простите нас, пан писарь, тут шатаются беглецы, так разве мы
можем обойтись без рейтаров?
- Какое дело рейтарам до разных странствующих бродяг? Да и писарь тут
ни при чем. Передайте пану полковнику, чтобы у себя развлекал рейтаров, а
со странствующими казаками... было бы с кем - сами справимся.
- Так и передать?
- Так и передайте, паны гусары. Пан писарь, мол, еще и в дом не успел
войти. Так и скажете, отдохнуть должен я.
Повернулся и медленно пошел к дому, как степенный хозяин, будучи
уверен, что гусары его не ослушаются.
Гусары не сразу отъехали от ворот, и Богдан понял, что они обиделись.
Но не остановился, не заговорил с ними. Поскорее бы отъезжали.
- Ты один? А где же?.. - поторопилась Ганна и тут же запнулась. Ганна
настолько была проницательной, что по лицу мужа могла определить его
настроение. В таком состоянии он всегда раздражительный и гневный. Но
Богдан понял жену, пересилил себя и улыбнулся. И за это любила его Ганна.
Порой и любовь к детям заслонялась большим чувством к Богдану и
преданностью. И именно это больше всего ценил в ней Богдан. О настоящей
любви, о глубоком чувстве Богдан не хотел и вспоминать. Потому что с этим
чувством связывалась сердечная боль, всплывали в воображении образы других
женщин. Их немилосердно отгонял от себя возбужденный воспоминаниями
Богдан.
- Один я, Ганнуся, один. А... взволновали меня посланцы гусарского
полковника. Прямо по пятам ходят, проклятые шпионы. Непременно с самим
Конецпольским поговорю об этом... Дети спят?
- Только что улеглись. Тимоша немного капризничал, все: "Папа, папа!.."
А мы думали, что это уже они приехали. Пани Мелашка принялась
было-готовить ужин.
- Очевидно, задержались хлопцы, заметив слежку коронных за нашим
братом, - медленно отвечал, настороженно прислушиваясь.
В это время снова залаяли собаки, зашумели дворовые хлопцы. Богдан
наскоро набросил на плечи кунтуш.
- Значит, пробрались все-таки, приехали! - на бегу сказал он Ганне. -
Побежал я, Ганнуся. А вас, матушка Мелашка, прошу быть особенно
внимательной к Ивану Сулиме. Хороший хлопец... сами знаете. Я суховато
обошелся с ним во время нашей первой встречи на Дунае.
- Положись на нас, Богдась. На то бог и дал жену мужу, чтобы она первой
споткнулась, прокладывая ему путь, - спешила изречь Мелашка.
Но Богдан уже не слышал ее, выйдя из комнаты.
Выбежал на крыльцо, присматриваясь издали к воротам, прислушиваясь к
разговорам. Ночная мгла скрывала все, что происходило там. Богдан крикнул
слуге:
- Впускай, Григорий, впускай! Это свои...
Но за воротами не было ни одного всадника! Неужели из-за
предосторожности оставили где-то коней? Могут же выдать себя, появившись
вооруженными и на конях... И стал прислушиваться к голосам. Скрип ворот
заглушали голоса прибывших, а на удивление темная ночь, да еще после
света, мешала разглядеть, что происходит на улице.
- Богдан-ака-а! - вдруг разнеслось в темноте, как гром среди ясного
неба.
- Назрулла?! - крикнул Богдан, позабыв в этот миг о всякой
осторожности. Стремительно бросился обнимать неожиданно вынырнувшего из
темноты Назруллу.
Назрулла пробормотал что-то по-мусульмански, прикладывая руку ко лбу и
сердцу. Неожиданность и радость, как холодной водой из ведра, обдали
Богдана, проясняя сознание. Встреча с Назруллой перебросила его в иной
мир. Словно не друга обнимал он, а свое далекое, глубоко волнующее
прошлое, свои сны, от которых просыпался по ночам, переживая за судьбу
этого бесконечно преданного ему человека.
- Назрулла, друг мой! Наконец-то ты, мой многострадальный Назрулла...
Ну и обрадовал! - говорил Богдан на турецком языке, по которому уже
начинал скучать.
- Удивил, а? - прошептал Назрулла сквозь слезы.
- Нет, братец Назрулла, порадовал. Грустно мне становится без душевных
друзей, растерял я их... - И Богдан увидел еще нескольких человек, которые
стояли притаившись, наблюдая за встречей друзей. Ганджа прекрасно понимал,
о чем они говорили. - А это кто привел тебя? Да неужели сам Ганджа?!
Братья мои, Иван! Ну, с Новым годом, друзья...
Выпустив из объятий Назруллу, Богдан бросился приветствовать Ганджу. А
Вовгура так и не узнал.
После возвращения из плена Богдан прежде всего встретился с казаками в
Терехтемирове. Горько тогда было ему переживать недоверие к нему казаков.
Казачество - это ведь семья! Она крепка своим братским единением. Казаки
любили быть вместе, собирались по всякому поводу, гостили у родственников
и соседей. Особенно когда возвращались из похода. Богдан знал об этом,
привык к таким обычаям еще с детства в Субботове. И он интересовался
походами на море, боями с татарами, особенно с турками.
- Гостили у родителей - будут гостить и у меня! - сказал он в разговоре
с Мелашкой. Об этом казацком единении она много рассказывала ему еще во
Львове. И у него часто собирались гости на праздники, на крестины,
которыми так зачастила Ганна. Круг гостей пока что был ограничен, Субботов
стоял вдали от торных казацких дорог.
Иногда на праздник он приглашал к себе совсем взрослого теперь казака
Мартынка, единственного сына Мелашки. И каждый раз вспоминали Карпа,
сожалея, что нет его с ними. Еще тогда Мелашка похоронила свою
многострадальную мать, а хату и усадьбу ее перепоручила соседям. Карпо
теперь вошел в семью Богдана, как брат, наравне с Мартынком. В этой семье,
где жила и его тетя Мелашка, он чувствовал себя своим. Но непоседливый -
он все рвется в реестр и никак не может пробиться даже с помощью Мартынка.
А с Мартынком всегда вместе его неразлучные друзья-побратимы Филонко
Джеджалий и Иван Богун. Они всегда с удовольствием гостили у Богдана.
Богдан побывал в неволе и очень интересно рассказывал о своем бегстве. Они
завидовали Карпу, который встретился с Богданом в придунайских дебрях,
когда он бежал из плена!
В семье Богдана готовились к встрече Нового года, ждали и Карпа.
Мелашка была теперь матерью не только Мартынку, а всем им, в том числе и
Богдану. Тот с радостью ждал их приезда, советуясь с Мелашкой и Ганной,
как лучше встретить своих побратимов.
А накануне Нового года, в Меланьин день, в полковую канцелярию Богдана
зашел старый чигиринский казак, кузнец Микита. Он до сих пор еще ковал
необходимую для полка мелочь и был своим человеком в доме.
- Сегодня, пан писарь, заезжал ко мне один человек из-за Днепра, рыбак.
Передавал вам поклон от полковника Сулимы Ивана... - запнувшись, тихо
сообщил коваль.
- Иван Сулима, говорите? - взволнованно спросил Богдан.
- Да. Рыбак сказал, что он не один заедет. Возвращаются из-под
Переяслава после поражения коронного гетмана... С ним еще несколько
нереестровых казаков и старшин. Странствуют, скрываются, но обещали
заехать к вам этой ночью как колядники.
- В Чигирин?
- Упаси боже в Чигирин! Очевидно, лубенский казак Мартын и приведет его
в Субботов, как передавал рыбак...
"Лубенский казак Мартын приведет". "Опытный "поводырь"!" - улыбнулся,
вспомнив давнее прошлое.
А в Субботове... гусары из полка! Неужели им так нужен был писарь
именно в ночь под Новый год?.. Не успел он распрощаться с гусарами, как
следом за ними, крадучись, словно с неба упали друзья из Италии! Богдан
так обрадовался Назрулле, что совсем забыл об ожидаемом госте Иване Сулиме
с казацкими старшинами.
У хозяек было что подать на стол. Они ждали колядников. Богдан
позаботился о том, чтобы его дорогие путешественники умылись, привели себя
в порядок. Что они расскажут ему о Максиме? Несчастный воин, большой
друг... Пришлось искать какую-нибудь одежду, чтобы переодеть хотя бы
Назруллу и Ганджу. Это несколько задержало ужин.
Богдан был так занят своими друзьями, что в первый момент удивился,
когда появился дворовый казак и сообщил:
- Казацкие старшины прибыли из Переяслава! Коней их отвели в яр
холодноярского леса.
Казаку показалось, что Богдан испуганно окинул взглядом комнату, где
Ганна и Мелашка просили Ивана Ганджу помочь им поговорить с Назруллой.
Дворовый казак хорошо знал своего хозяина. Богдан, как всегда, тут же и
опомнился, поскольку давно ждал этих гостей.
- Ну вот и хорошо. Слава богу, благополучно проскочили мимо...
королевских надсмотрщиков. Приглашай всех в дом. Сколько их? Пешком или на
конях прибыли?
- Да говорю же - на конях, добрая сотня казаков наберется! Человек
десять сошло с коней. Да и то... с нашими.
- С десяток приехало? А кто эти наши?
- Разве я не сказал? Приезжих человек семь. А вместе с ними наш
Мартынко, Ивась и Филонко...
- Приглашай всех. Скажи - рады... Да я сам... Ганнуся, матушка Мелашка!
Наконец-то приехали...
- Приехали? А как же быть?.. Не спрятать ли этих? Ведь приходится
теперь и нашим людям прятаться. Их и так уже загнали, как зайцев, -
сказала предусмотрительная Мелашка.
Богдан не раздумывал, огонек решимости сверкнул в его глазах.
- Пускай, матушка, остаются. Хотя бы и сам коронный гетман застал их
здесь... Это мои гости! Писарь, думаю, сумеет защитить своих дорогих
гостей. Да и Иван Сулима тут!
Без шапки, раздетый, он рванулся к двери...
Но дверь вдруг раскрылась, словно от ветра, и из сеней донесся говор
людей, в комнату ворвался морозный туман, расстилаясь по дубовому полу.
Моложавый, усатый запорожский полковник, которого теперь трудно было
узнать, на ходу смахнул с русых усов иней и переступил порог.
Раздался звон двух десятков шпор. Следом за ним вошли молодые казаки.
Одни - в жупанах, подпоясанных красными кушаками, с саблями на боку и с
пистолями за поясом, а некоторые и с двумя. Еще в сенях они снимали с
голов смушковые шапки, растрепанные чубы-оселедцы, раскручиваясь,
шевелились, как живые.
Богдан широко развел свои сильные руки. Внутренне никогда не изменявшее
ему чувство подсказало, что этот усатый казак и есть Иван Сулима. Это
чувство теплилось в душе Богдана почти десять лет, поел" их разлуки на
Дунае.
- Ну... - произнесли, словно вздохнули, друзья-побратимы, обнимаясь и
целуясь.
Как всегда, без шапки, словно он где-то прятался, последним вошел Карпо
Полторалиха. Отбросил растрепавшийся чуб-оселедец и первым подошел с
приветствием:
- Обнимайтесь, целуйтесь, панове друзья! Роди, боже, всякую пашницу,
дари счастье дому сему!.. А это не матушка ли Мелашка с коржем да кутьей
на полотенце, как своих родных, казаков встречает?.
И первым разделся, подавая пример другим. Карпо приехал к своим родным
на праздник!
Усадив дорогих гостей в красном углу, Богдан сам сел между Назруллой и
Иваном Сулимой.
- Угощайте, хозяйки, дорогих гостей, да... и меня заодно с ними.
Знаешь, Иван, я пьян от счастья и радости! Сколько лет прошло, и каких
лет!.. В хозяйских хлопотах глушу тоску, томлюсь на противной писарской
работе. И жаль мне своей загубленной молодости! Учился, мечтал... А нынче
места себе не нахожу подходящего, настолько выбила меня из житейской колеи
турецкая неволя...
И пил с гостями вино. Казаки повеселели, зашумели. Карпо занимал
разговорами Назруллу и его друзей. Даже мрачный и озабоченный полковник
Сулима становился, как и когда-то, разговорчивым собеседником.
- Воюем, говорю, Богдан, льем попусту человеческую кровь в глупых
стычках, с войсками коронного гетмана. Яцко Острянин разуверился, охладел
в борьбе, а с избранием наказных атаманов неразбериха какая-то получается.
Тьфу ты, прости, господи милосердный, все делается не так, как надо. Да и
оружием своим воспользоваться толком не можем.
- Отбиваемся же! Значит, можем... - подумав, заметил дружески Богдан.
А вспыльчивый Сулима воспринял это как возражение.
- Отбиваемся или только огрызаемся, припрятывая часть вооруженных
казаков. Прячем, точно шило в мешке! Разве так следовало бы отбивать?..
Что же, Богдан, берешь и Назруллу к себе хозяйничать? - вдруг переменил
тему разговора Сулима.
Богдан хорошо понимал своего старого друга. Горячий, как и прежде, хотя
пора бы уже и охладиться. Возле Суды у него есть хутор, семья. А какой
неугомонный, даже в гостях спокойно посидеть не может! Он сдерживает себя,
это видно, избегает говорить о том, ради чего приехал сюда. Разговор
предстоит горячий. "Очевидно, будет уговаривать меня присоединиться к
восстанию!.." - разгадал Богдан намерения друга.
- Может, сначала один на один поговорим? Давно мы не беседовали с
тобой, - тихо сказал хозяин гостю.
Полковник быстро окинул взглядом сидевших за столом друзей. Улыбнулся,
невыразительно кивнул головой.
- Хлопцы, кажется, все свои. А о Назрулле я так... спросил. Он,
очевидно, теперь не захочет хозяйничать... Он воин хороший.
- Настоящий, хороший друг, Иван. Конечно, и воин, покалеченный
каменецкой шляхтой не меньше, чем каждый из нас... Говоришь, огрызаемся?
Мы, право, похожи сейчас на разъяренных псов, которые только огрызаются.
- Разъяренный пес, дорогой Богдан, слепо бросается на своего
обидчика... - снова продолжал Сулима мысль, которая не давала ему покоя.
- Что же, давайте поговорим, друзья мои. Полковник Сулима возмущается
несправедливым отношением польской шляхты к нашему народу, - громко
обратился Богдан к своим гостям.
- К украинским казакам, - прервал его Сулима.
- Казак - это не только ты да сидящие тут за столом. Казаки - это наши
люди, успевшие взять оружие в руки. А кроме них есть еще люди, тоже
способные взяться за оружие. Но есть жены и дети. Это наш народ, который
испытывает на себе гнет. Это вся Украина, мои дорогие гости!.. -
воскликнул Богдан, раскрасневшийся от вина, как и его гости.
- И потому единственный выход: отбиваться от шляхты! - не утерпел
Сулима.
- Лучше уж не отбиваться, а бить! Бить так, чтобы правнуки помнили! -
воскликнул слегка опьяневший Богдан. - Не ради удовольствия киевские
доминиканцы целый час освящали саблю Конецпольского, когда он отправлялся
с войсками усмирять казаков! Он немилосердно будет рубить ею и не пощадит
украинцев.
- Проклятые католики! Уничтожить их надо вместе с их заикой гетманом...
- не удержался совсем молодой старшина Иван Серко.
Богдан до сих пор еще не был знаком с ним. Теперь спохватился и шепотом
спросил у Сулимы:
- Хороший, видать, хлопец, но... горячий. Где ты подобрал его? Рядом с
ним, тот, что распахнул грудь, кажется, тоже будет неплохим запорожским
полковником. Кто они, Иван?
- Тот, что намеревается бить киевских доминиканцев, прозывается Серком.
Смелый и ловкий воин в бою! А рядом с ним... неужели не узнаешь Данька
Нечая? Отец его недавно погиб в боях под Киевом.
- Полковник Олекса? - ужаснулся Богдан.
- Да, он. Не пускали его драться. Но когда услышал, что шляхтич
Заславский бахвалился превратить православные храмы в корчмы, немедленно
бросился на помощь этой молодежи. Там и голову сложил... Ну, а этот сотник
тоже Иван...
- Одних Иванов подбираешь? - до сих пор еще находясь под впечатлением
известия о гибели Нечая, промолвил Богдан. Что-то новое тронуло его душу:
где-то идут бои, гибнут такие люди, а он... субботовскую целину
распахивает.
- Да Иванов же и в святцах порой по сорока на день приходится. Это уже
Иван Нечипорович, - с уважением отрекомендовал Иван Сулима Золотаренко. -
Так и зовем его. У него жена, двое детей. В бой с ляхами идет смело, без
колебаний. В Чернигове примаком пристал, переехав туда с днепровского
хутора, а свою сестру Ганну замуж выдал за полесского казака...
- Золотаренко?! - воскликнул Богдан и посмотрел на сотника, который был
похож на приднепровскую девушку Ганну.
Сотник вскочил со скамьи, услышав свою фамилию. Улыбаясь, протянул
бокал с вином, чтобы чокнуться с Богданом.
- С удовольствием, сотник, с удовольствием! Как ваша сестра поживает? -
спросил Богдан, протягивая свой бокал и подавляя волнение, вызванное
воспоминанием.
- Ганна? Так не вас ли это, Богдан, частенько вспоминает она?
Богдан смутился. Помолчав, он продолжил начатый перед этим разговор:
- Говоришь, казаче, бить надо?
- Бить, пан хозяин. Страшные и коварные люди эти шляхтичи. Это саранча,
налетевшая на наши земли. Только бить... - закончил молодой старшина.
- Но, друзья мои, гости дорогие! Для того чтобы бить, нужно обладать
хорошей силой.
- А разве она у нас слабая? Вон как разбили войска коронного гетмана
под Киевом, - добавил Сулима.
- Слыхали и мы об этой победе под Киевом.
- Да, победили королевские войска, но подписали такое соглашение,
которое ничего не изменило в жизни нашего народа. То же самое, что было и
в прежних соглашениях. Снова ограничили реестр казаков, а украинцы
по-прежнему остались крепостными шляхтичей... - с грустью произнес Богдан
и сел.
Наступила минутная тишина. Богдан и не предполагал, что так растрогает
не только своих гостей, но и себя. Отодвинул бокал с вином в сторону и
вышел из-за стола. Словно хотел освободиться от обязанностей хозяина. Он
уже не слышал, о чем говорили гости. Только басок Ивана Богуна резко
выделялся среди общего гула:
- Тарас Трясило тоже так думает! Заезжал к нам, ночевал на хуторе.
Бить, говорит, и гнать надо их с пашен земли.
- А сам на Сечь бежит... - прервал его Богдан, стоявший посреди
светлицы.
- Куда же деваться казаку зимой? - как оправдание прозвучали слова
Золотаренко.
- Где люди, там должны быть и их вооруженные силы! - впервые за весь
вечер вмешался в разговор Мартынко. И мать, улыбнувшись, одобрительно
посмотрела на сына.
- Эти вооруженные силы, мои друзья, надо еще создать, их слишком мало
для нашей страны. Наливайко потому и погиб, что не заботился о создании
такой силы, уповая только на сочувствие народа. Все сами, своими руками...
А рядом с нами - русская держава, русский народ! И этот народ, как и мы с
вами, православный, является данником королевской шляхты, данником
латинских иезуитов! С кем, как не с русскими, украинцам искать боевого
союза? В союзе с таким народом... это уж не будет мелкой стычкой, друг мой
Иван... Мало у нас еще казаков, мало и оружия, да и обученных воинов
маловато, как и опытных старшин! - горячо произнес Богдан, подойдя к
креслам, на которых сидели молодые казаки. Положил руки на спинку кресла
Золотаренко. - Огня, правда, достаточно и у казаков, как и у их боевых
старшин. А хватит ли пороху до полной победы?..
И отошел, чтобы не встречаться взглядами с друзьями, хотя самому
хотелось посмотреть в этот момент на Ивана Сулиму. Полковник глядел себе
под ноги.
- Москва, Россия! - задумчиво произнес он, словно разговаривая сам с
собой. - Да, не протоптали мы еще дружеских путей к Москве. Неужто годами
надо их утаптывать, покуда они приведут нас к военному союзу с ней?.. А
сейчас давайте хоть поохотимся на эту вооруженную шляхетскую мелюзгу! Надо
отбивать у них оружие, выгонять их из хуторов, пусть не объедают наш
бедный люд.
- Прокладываются пути и к Москве, Иван. Покуда что прокладывает их наш
православный владыка, а следом за ним и полковники дорогу найдут... А ты
советуешь дразнить разъяренных зверей, какими являются для Украины
шляхтичи! - снова заговорил Богдан, словно беседуя только с одним Сулимой.
- Нет, друг мой Иван, я думаю иначе. Я не согласен растрачивать силы
нашего народа, зля наших врагов, точно лютых псов, бесполезными стычками!
- Что же ты предлагаешь? Показывай нам путь, а сам поезжай хоть в
Москву, коль не решаешься идти с нами! - выпалил Сулима, тоже выходя из-за
стола.
- Больно задел ты, Иван, меня тем, что... не решаюсь. Пока я не вижу
просветления на нашем горизонте и не чувствую хотя какой-нибудь поддержки
со стороны Москвы. Занимаюсь писарством, ибо сегодня это самое простое,
что я могу выполнять по своим способностям, дабы оставаться в стане
казаков. Люблю я казацкую семью любовью, привитой мне матерью с детства! И
еще думаю... а не помогла бы нам Дунайская война, которой так бредят
королевские вояки? Эта война не только собьет спесь с высокомерной шляхты,
но и подорвет их военную силу. Ведь помогают же австрийскому цесарю, воюют
со шведами. Об этом следует подумать...
В светлицу неожиданно вбежал дворовый казак. Второпях он не закрыл
дверь, и сразу потянуло холодом.
- Пан Богдан, снова жолнеры! Теперь... вместе со своим полковником! Да
и наш полковник с ним, старшины.
Это ошеломило Хмельницкого. Густые брови сошлись у него на переносице,
он замер на месте, впившись глазами в казака. Точно молния, промелькнула
мысль, пришло решение!
- Проси пана полковника за стол вместе с нашими колядниками! - сказал
он на удивление спокойным тоном.
А гости сразу умолкли, словно лишились голоса. Они повскакали из-за
стола. Весть, принесенная дворовым казаком, никого не обрадовала. Даже
Иван Сулима подошел к скамье, где лежала одежда, и наскоро подпоясался
поясом, на котором висела сабля. Проверил, на месте ли пистоли.
- В доме ни к чему пистоли, Иван. Надеть всем сабли! - тихо и властно
посоветовал Богдан.
С крыльца донеслась польская речь. Богдан еще раз окинул взглядом
гостей. И громко засмеялся, чтобы услышали в сенях его неподдельно
веселый, звонкий смех.
- Теперь, хлопцы, за стол! За стол и подымем бокалы с вином! Ну,
затягивайте колядку, друзья мои, как пели когда-то наши отцы:
А в нашего пана горилкы пивжбана,
Горох'яни кныши, а в засиках мыши...
Сию, вию пашныцэю,
Роды, божэ, пшеныцэю!..
- "Нэхай пани казяться, що мыши им злазяться..." - завел Карпо
Полторалиха свою коляду, которую дружно подхватили сидящие за столом.
Богдан обернулся к незваным гостям. Пошел им навстречу, сопровождаемый
дружными голосами:
Горох'яни кныши, а в засиках мыши...
Рядом с Богданом, встречая гостей, стояла хозяйка дома.
- Просим пана полковника! Благодарю за честь, за праздничный визит к
нам! - гостеприимно произнес, когда умолкли колядники. - Покойный отец мой
был очень высокого мнения о королевской шляхте и твердо убежден, что
лучшие представители ее с достойным уважением относятся к праздникам
украинского народа. Вижу, что он не ошибся! Блаженный Лойола, кажется, так
и пишет в своих "Духовных упражнениях": "Ум в жизни ценится значительно
выше, чем самая высокая святость!.." А это, прошу, уважаемый пан воевода,
моя жена Ганна, сестра известного переяславского купца...
Каменецкий каштелян Александр Пясочинский растерялся от такого
неожиданного приема. Какими переливами звенели шпоры у этого писаря
Хмельницкого, а какая у него выправка! Любой мазур позавидовал бы его
стройности. К тому же цитата из Лойолы, произнесенная под аккомпанемент
колядок схизматов! Растерявшийся и ругавший себя за это позднее посещение
полковник терзался еще и тем, что не сможет достойно ответить этому...
чигиринскому писарю! Лойолу он должен был бы знать не хуже всякого
схизматика.
- Пшепрашам, пшепрашам... [простите, простите... (польск.)] - бормотал
полковник, ловя руку хозяйки, протянутую для приветствия, и думая, как ему
быть с рукой такой простой, но красивой хозяйки...
В этот момент, очень кстати, его выручил все тот же чигиринский писарь,
гостеприимно беря полковника под руку, намереваясь усадить его, как гостя,
за стол. За вторую руку его поддерживала хуторская красавица, хозяйка
дома. Воевода вздрогнул от мысли, что ему приходится безропотно
покориться. Неужели он сядет за стол рядом с этой казацкой молодежью, в
походной одежде, при полном боевом снаряжении?.. Вместе с подвыпившими
казаками?
- Дзенькую бардзо, пани хозяйка! Но не с праздничным визитом приехали
мы со старшинами к вам, - показал он рукой на сопровождавших его
командиров.
Богдан отпустил локоть каштеляна, поклонился, давая понять, что готов к
деловому разговору.
- В таком случае, панове, проходите в другую комнату. - И, обращаясь к
своим гостям, сказал: - А вас, друзья, прошу продолжать встречу Нового
года, и, пожалуй, вместо колядок, давайте споем новогоднюю. Воздадим
должное обычаям наших отцов и дедов! Ганнуся, оставайся с гостями.
Уважаемые панове, надеюсь, простят тебя.
- Колядники, ха-ха, - засмеялся Пясочинский, наконец обретя равновесие.
- Пшепрашам бардзо.
Но, перейдя в другую комнату, Пясочинский отказался сесть.
- Разговор, уважаемый пан Хмельницкий, очень краткий и весьма срочный,
- первым произнес чигиринский полковник. - Надеюсь, вы мне разрешите
рассказать о цели нашего неожиданного приезда?
Пясочинский кивнул головой, с нескрываемым интересом оглядывая рабочий
кабинет полкового писаря. В кабинете на стенах висели рушники, турецкий
ковер (недавний подарок наследника крымского хана!) и несколько
оригинальных полотен западных мастеров живописи... Вдруг он вспомнил
дубовые кресла в покоях Острожского, из благородного рода которого
происходит его жена. На столике в углу лежало несколько новых книг в
кожаных переплетах - первые печатные издания острожской и львовской
типографий. Как бы подчеркивая свое внимание к печатному слову, гость с
достоинством потрогал некоторые из книг. Раскрыл одну, перелистал страницы
и, не читая, положил на прежнее место. Отдельно на столе лежала старинная
книга с пестрым узором арабской письменности. Недавнему польскому послу в
Турции Пясочинскому нетрудно было узнать Коран, а рядом латинское издание
"Города Солнца" Кампанеллы.
В углу - икона архистратига Михаила, который в стремительном небесном
полете рассекал огненным мечом клубящиеся облака. Позолоченная рама на
иконе свидетельствовала о глубоком почитании хозяином этого символического
образа.
- Это, уважаемый пан полковник, реликвия нашего рода, телохранитель
моего отца, архистратиг Михаил... Прошу пана присесть, так будет удобнее
вести деловой разговор! - снова настойчиво предложил Богдан.
На этот раз полковник-пацификатор, словно от усталости, упал в удобное,
обитое сафьяном кресло. "Очевидно, с удовольствием читает этот
богопротивный Коран, как и сумбурные пророчества Кампанеллы!.." - подумал
пан Пясочинский.
А в соседней комнате пела и шумела разгулявшаяся молодежь, гости
хозяина. Вдруг зазвучала бандура, и голос слепого кобзаря, заглушив пение
Карпа, словно из-под земли донесся и в эту уютную комнату:
Та, гэй, кобзо моя, дружынонька моя,
Бандуро мальована, прорэчыстая!..
Степенный пан каштелян вздрагивал, сидя в сафьяновом кресле. По улыбке
хозяина понял, что для него появление в доме кобзаря не было неожиданным.
...Гэй, пан! господынэ молодая!
Зажый зиля Хмэля-Хмэльнычэнка:
Та щоб цвив-процвитав,
Над Славутою орлом злитав!..
Но чигиринский полковник и тут пришел на помощь встревоженному
каштеляну:
- Пан каштелян не для прогулки приехал сюда с низовий Днепра, побывав
на Кодацких порогах, возле которых коронный гетман хотел бы построить
самую дальнюю крепость. Речь идет, пан писарь, об объединении казаков в
полки.
- Да пни и так объединены в полки, уважаемые панове! Не понимаю, как
еще надо объединить их? - спросил Богдан, воспользовавшись короткой паузой
чигиринского полковника.
- Не реестры, а воины... воины нужны пану коронному гетману! - не
утерпел Пясочинский. - Сколько вооруженных казаков болтается без дела
возле Днепра. Речь Посполитая обеспокоена. Московский царь снова
подтягивает свои войска к Смоленску. А на Черниговском направлении?!
Королевские войска на Дунае помогают австрийскому цесарю. Его величество
король болеет. Поэтому пан коронный гетман сам решил собрать двадцать
тысяч вооруженных казаков...
- Двадцать тысяч?.. - удивился Богдан, развеселив своего гостя. - Да
их, кажется, не больше шести тысяч в реестре! Остальным, как известно,
предложено сложить оружие, сжечь чайки и разойтись по домам. Очевидно, уже
и разошлись.
- Уважаемый пан писарь, это шутка или хуже?.. - нервничал Пясочинский,
прислушиваясь к голосам за стеной и пению кобзаря. - Речь идет о двадцати
тысячах вооруженных казаков, а не реестровцев! А разошлись ли нереестровые
казаки, уважаемому пану писарю, очевидно, лучше знать, чем мне. Надо
навербовать из них, - подчеркнул он, кивнув на дверь, откуда доносились
звуки бандуры. - Надо навербовать двадцать тысяч отлично вооруженных
воинов.
- Это совсем иное дело, уважаемые паны! - И Богдан пристально посмотрел
в окно, за которым чернела пустота. Он видел, как неудобно было одетому
пану Пясочинскому сидеть в кожаном кресле, держа саблю на поручнях. - Да
разве наберешь их теперь двадцать тысяч? - и кивнул в сторону двери,
вызвав этим еще большее оживление гостя. Тот задвигал саблей, точно
подгонял Богдана.
И Богдан закончил:
- Слыхали мы о том, что большая часть казаков собралась снова
отправиться в морской поход. Народ голодает, ищет казацкого хлеба.
Пясочинский вскочил с кресла, потрогал саблю и, словно ловя Богдана на
слове, с восторгом произнес:
- Правильно мыслите, пан писарь! Собираются на море... А не лучше ли им
отправиться в земли московского царя? Черт с ними, с этими реестровыми
казаками. Пану гетману нужны храбрые воины, которые могли бы отразить
нападение на Смоленск! В разговоре с глазу на глаз так и заявил пан
коронный гетман... Никто, говорит он, не способен так умело и быстро
объединить прекрасных приднепровских воинов, как чигиринский писарь пан
Хмельницкий.
- Он так и сказал? А почему бы не польный гетман пан Казановский?
Наконец, пан Николай Потоцкий?.. - И снова посмотрел в окно.
- И о них говорили, уважаемый пан Хмельницкий. Приднепровским воинам,
или, как они называют себя, казакам, нужен не грозный, как вышеназванные
паны, командир, а молодой, энергичный, хорошо понимающий душу казака
атаман... Именно понимающий душу казака, уважаемый пан Хмельницкий!
Егомость пан Конецпольский, подумав, так и сказал: только молодой
чигиринский писарь, сын подстаросты Богдан Хмельницкий, любимец покойного
Жолкевского! Таким образом, как видите, пан Богдан, с каким уважением
относится к вам коронный гетман.
- Скажу откровенно, не ожидал. Искренне благодарю вас за сообщение!..
Но об этом, как понимаю, уважаемые паны, я лично должен поговорить с
коронным гетманом. И немедля! - словно очнувшись от задумчивости, закончил
Богдан этот деловой разговор. Наконец он понял ситуацию. Не отклоняя их
предложения и не давая согласия, он высказал желание продолжить этот
разговор с коронным гетманом Речи Посполитой и дал понять полковнику, что
их новогодний визит на этом закончен.
Гостеприимный хозяин улыбнулся, прислушиваясь к праздничному шуму
друзей за стеной и к кобзарской думе, и быстро поднялся с кресла.
Орлом сызокрылым над Славутою злитав... -
закончил кобзарь.
Была глубокая ночь, когда Богдан вместе с Сулимой вышел из светлицы.
Пусть молодежь отплясывает гопака под бандуру! Он уже обдумал предложение
коронного гетмана. Роман Харченко так и не возвратил ему коня, но Богдан
уже не сердился на него за это. Конь служил казаку в боях с королевскими
войсками.
Богдан посоветовал Сулиме немедленно подобрать самых лучших молодых
казаков и отправиться с ними в далекий военный поход.
- Куда же? Снова на море и на северное побережье Турции? - задумчиво
спрашивал Иван Сулима.
- Куда, куда?.. Разве я знаю, где казак может найти свое счастье. Не
обязательно воевать с турком на его земле. Вон на обоих берегах Дуная до
сих пор война. Разве тебе впервые бывать там! Когда-то ты хвастался
наградой папы римского за то, что подарил ему несколько сот голомозых
пленников.
- Девать их некуда было, - смеясь, оправдывался Сулима.
- Знаю. Воевал бы ты, если бы не задобрил грозных святейших... Теперь у
тебя все-таки есть протекция у самого папы римского! До Вероны протоптал
дорожку с такой тяжелой ношей, как пленники, вот и должен был сделать
этот... дружественный подарок папе, - засмеялся Богдан, подбадривая
Сулиму.
- Может, пригодится когда-нибудь и эта награда.
- Вряд ли, Иван. Папа умер, а новый, Урбан, и своих партизан уничтожает
с помощью наемных войск. Медальон его предшественника не является
свидетельством на право искать в горах Италии повстанцев. Но, независимо
от этого, славянские народы на Балканах стонут не только под ярмом турок,
но и европейских пацификаторов... Не следует, говорю, слепо впутываться в
военные драки. Взять хотя бы, к примеру, грабителей, войска султана на
Балканах. Пускай бы народ Болгарии, да и другие славяне Приморья
почувствовали, что у них есть друзья на Днепре. Надо два-три года
перебиться, собраться с силами...
...И полковник Сулима с двумя тысячами казаков отправился к берегам
Черного моря и за Дунай.
"Ой Дунай, мий Дунай..." - запевал Карпо Полторалиха, а за ним
подтягивали казаки. С песней и вступили казаки Сулимы на согретые южным
солнцем болгарские земли. Здесь даже зимой не надо было заботиться ни о
теплой одежде, ни о теплой хате. Многие казаки не впервые тут. Утаптывали
стежки в горах Македонии и в загребских придунайских лесах. Двухтысячный
отряд казаков поредел еще возле устья Дуная. Несколько сот старших казаков
отделились в Килии, пошли на море. Вместе с ними поплыл и Назрулла сводить
свои счеты с султаном.
Сулима не удерживал их.
- Счастливого пути, - говорил он на прощанье. - Плывите по морю, такая
погода хорошо помогает казаку. А мы обойдем море по славянским землям.
Может, в Царьграде и встретимся. Если раньше нас доберетесь туда,
кланяйтесь голомозым. Скажите, что Иван Сулима придет жениться на первой
одалиске султана!
- Да и о невесте-туркене для Карпа не забудьте напомнить при этом, -
пошутил Полторалиха.
В действительности Сулима не был уверен в том, что не повернет свои
полки к морю где-нибудь в более населенном побережье Болгарии. Но здесь
трудно было бы найти необходимое количество челнов для такой армии
казаков.
А на Балканах разгоралась большая война, начатая чехами. Сулима знал,
что эта война продолжается на берегах Дуная уже десять лет.
- Воюют люди и закаляют свою ненависть к панам! - говорил в кругу
друзей Сулима. - Мы тоже не рыбку удить прибыли сюда с Днепра. Турецких
угнетателей хватает и в этих султанских владениях. Славяне будут помогать
только нам, а не туркам...
Турецкие войска, воевавшие на болгарских рубежах султанских владений,
встревожились, узнав, что у них в тылу, чуть ли не у итальянской границы,
появилась армия казаков. К Ивану Сулиме привели турецкого посланца от
софийского беглер-бека, командовавшего турецкими войсками. Отуреченный
славянин, как он сам назвал себя при встрече с казаками, слишком
самонадеянно и довольно воинственно стал выполнять свою миссию.
- Головы снесу этим казацким атаманам! - закричал он в первые минуты
встречи с казаками дозора Карпа Полторалиха. - Забыли о том, что вместе со
своим польским королем данниками султана живете на наших приднепровских
землях? Где ваш атаман?
- Погоди, голубчик, не кричи. Проводим тебя и к атаману! Карпа хотел
перекричать! Как бы свою голову не потерял, пустая макитра... - ответил
Карпо, связывая этого воинственного парламентера.
Сулима велел развязать посланца и вытащить у него изо рта кляп.
- Кто ты? - спросил Сулима по-турецки.
Но когда парламентер заговорил на балканском наречии, он засмеялся:
- Глупого теленка родила твоя мать. Чего бесишься, продажная
басурманская шкура! Повесить бы тебя, чтобы проветрился, как тарань на
солнце. Но иди и передай паше, что Сулима со своими запорожцами сначала в
гости к папе Урбану заглянет. Вот, видишь? - Сулима вытащил из кармана
папский медальон и поднес его к глазам турецкого парламентера. - А
преградите нам путь, будем драться с вами! Родниться же придем в Стамбул!
- Так и передай беглер-беку, макитра... - вставил свое слово
нетерпеливый казак.
Поначалу и в самом деле пытались договориться с софийским беглер-беком.
Ведь им ничего не стоило назвать себя здесь войском ненавистной туркам
Речи Посполитой. Но несколько вооруженных стычек, да и имя казацкого
атамана Сулимы убедили турок, что они имеют дело с вольными запорожскими
казаками, а но с войсками польского короля.
На этом и закончился мирный казацкий поход. Точно вихрем втянуло их в
Балканскую войну, и они стали невольными союзниками итальянцев,
участниками затяжной войны в долине Дуная. Втянувшись в эту войну,
вынуждены были сражаться. Назад теперь не так легко возвращаться, как
беспрепятственно шли они летом почти до итальянской границы!
Вот впереди она, знакомая и Сулиме Италия! Он не забыл своего давнего
рейда по этой земле. Медальон папы Григория всегда носил при себе, как
веское свидетельство участия в Европейской войне.
Более десяти лет назад он тоже воевал на стороне чешского народа.
Австрийский цесарь прибрал Чехию к своим рукам, но кому-то из соседних
государей завидно стало, они выступили "в защиту чехов" и перессорились
между собой...
- Не для нас эта воина, - сказал тогда Максим Кривонос, ища для себя
иных путей в жизни.
"Нашел ли? - промелькнула горькая мысль. - Очевидно, итальянские
солдаты знают, куда ушли лисовчики..." Вспомнил он и о намеке Богдана,
когда они прощались перед этим походом:
- Возможно, где-нибудь встретите и наших лисовчиков! Вам во что бы то
ни стало надо встретиться с итальянскими воинами, расспросить их...
И повел Сулима своих казаков не к морю, как договаривались в Килии, а в
противоположную сторону, на розыски следов Кривоноса.
- Если удастся, постараемся пробиваться без боя, - советовался Сулима с
казаками. - Но если уж турки нагло будут преграждать нам путь к соединению
с итальянцами, не жалеть голомозых!
Во время встречи с Пясочинским в канун Нового года Богдан сказал: "Я
должен лично поговорить с коронным гетманом!.."
Тогда же шла речь о немедленной встрече с гетманом, находившимся в
Баре. Но сейчас была не летняя пора, когда в любой момент сел на коня и
поехал, а зима. Богдану не приходится краснеть за то, что не выполнил
своего обещания. Чигиринский полковник и сам вскоре понял, что ехать
Богдану Хмельницкому при таком бездорожье в Бар или в Краков было бы
неоправданным геройством. Кстати, и Пясочинский из-за бездорожья вынужден
был остановиться в Белой Церкви, пережидая метели и гололедицы. Да и стоит
ли Богдану торопиться со встречей с коронным гетманом, чтобы договориться
об участии в казацком походе против московского царя?
Правда, ему надо было встретиться и поговорить с Конецпольским!
Коронный гетман не только управлял войсками, но и направлял
государственную политику Речи Посполитой.
После Нового года никого не удивляло оживление казачества. Реестровым и
нереестровым казакам было о чем подумать и поговорить.
- Кажется, писарь у нас дельный, - говорили чигиринцы, узнав о
разговоре Богдана с комиссаром коронного гетмана. Даже реестровцы стали с
интересом присматриваться к Богдану.
Через Субботов и Чигирин теперь свободно проходили нереестровые казаки,
особенно молодежь. Никто не прятал своего оружия, а, наоборот, во всей
округе увеличился спрос на сабли и пистоли.
Другая новость молнией распространилась по стране... Умер король
Сигизмунд III! На время Речь Посполитая осталась без короля, и казалось,
что орел со скипетром державы в когтистых лапах, символизировавший собой
власть, остался без короны.
- Ну, братья казаки! Теперь-то уже и у нас спросят мужи Варшавы, кого
бы мы желали избрать королем! - передавали чигиринцы слова полковника
Острянина.
Действительно ли сказал это Острянин на Сечи или нет, но молва
распространилась, как эхо в лесу.
- Владислава, очевидно, изберут без нас! Хотя должны бы пригласить и
казаков на елекцию... [избрание короля (польск.)] - вслух рассуждал
Богдан.
Но на сейм казаков не пригласили. И хотя старшины реестровых казаков и
некоторые из провинциальных украинских панков добивались "справедливости",
Польские сенаторы грубо отказали им.
- Не хотите порадовать украинцев! - возмущался Адам Кисель на одном из
заседаний во время королевского безвластия. - Не будет у нас мира с
приднепровцами!
- Вы уж лучше замолчите, пан Кисель! - закричали сенаторы сейма.
А когда украинцы потребовали предоставить им государственные права,
сенаторы только посмеялись над ними. Делегацию реестрового казачества даже
не пустили в Варшаву. Только в Кракове король дал аудиенцию казакам.
Выслушав их жалобы, он торжественно успокоил реестровиков. Король
Владислав был приветлив, но неуступчив. Он снова настаивал на участии
казачества в войне против Москвы...
Богдан чутко прислушивался к разговорам казаков в Чигирине. Он
приглашал к себе кобзарей не только для того, чтобы послушать их думы, но
и расспрашивал, о чем говорят люди на Украине. Кобзари рассказывали и о
походе Сулимы. С Запорожья, по следам этого неугомонного казака, неслись
не только кобзарские песни и думы:
Як злэтив орэл, славный козак Иван Сулима,
На турецькых слидах та на козацькых шляхах...
Поговаривали также и о том, что шляхта угрожает казакам. Богдан
улыбался, выслушивая это, хотя не до смеха было писарю Чигиринского полка
реестровых казаков!
После избрания нового короля шум постепенно утих и все становилось на
свои места. Богдан узнал о том, что турки вдруг снова зашевелились. Может,
султан захотел напомнить новому польскому королю, что Речь Посполитая
является турецким данником?
- Сулима все-таки насолил туркам! Султан подтягивает свои войска к
молдавским границам. Во главе войск поставил софийского беглер-бека
Аббас-пашу. Очевидно, для участия в торжественной коронации Владислава? -
шутил Богдан, разговаривая с чигиринцами.
"Пора проучить варшавских изменников!" - грозился султан, отправляя
войска Аббас-паши на Приднестровье.
Навстречу войскам Аббас-паши отправился из Кракова коронный гетман
Конецпольский. Перед этим он послал гонцов к своим старостам на Украине,
чтобы они ускорили снаряжение казаков.
Софийский беглер-бек Аббас-паша, не успевший задержать в Болгарии
полковника Сулиму с войсками, двинул свою орду на украинские земли вдоль
Днестра. Под угрозой оказался и Каменец. В связи с этим, по приказу
полковника Адамовича, Богдан Хмельницкий выехал с полком чигиринских
казаков в район Каменца.
Чигиринский полковник Адамович не хотел отставать от других реестровых
полковников, которые уже отправили своих казаков под Смоленск, в помощь
молодому королю Владиславу.
Сопровождать же этот сборный полк во главе с Юхимом Бедой полковник
Адамович и поручил Богдану Хмельницкому.
- Вот вам, пан писарь, и представляется удобный случаи поговорить с
коронным гетманом, - сказал полковник.
Казакам, в свою очередь, представилась возможность доказать свою
доблесть на поле боя.
Давно исключенный из реестра каневского полка за глумление над киевским
воеводой во время боя на болоте у Куруковских озер, сотник Беда не очень
огорчался. Хотя из реестра его и исключили, но среди старшин и казаков он
пользовался большим уважением. Сотника считали опытным и смелым
командиром. А для военного похода на Дунай - лучшего не найдешь!
- Не разгневается ли коронный гетман, узнав сотника? Может, не Бедой,
а, скажем, Лихом назвать его?.. - озабоченно говорил чигиринский полковник
Адамович.
- Если понадобится, я сам поговорю с коронным гетманом! - решительно
сказал Богдан, беря под защиту бойкого и сметливого старшину. Фамилию Беде
не пришлось менять.
Богдан был писарем Чигиринского полка, а не этого сборного. Но до
самого Каменца фактически вел его как старшой. Да и полком не называли
этот отряд добровольцев, чтобы не пугать шляхтичей присвоением Беде звания
полковника. Каждый казак в отряде знал, что до Каменца старшим у них
является чигиринский писарь Богдан Хмельницкий.
Именно пользуясь этим правом, он и посоветовал Юхиму Беде взять
помощником казака лубенского полка Мартына Пушкаренно.
- Лучшего помощника не найти! - говорил Богдан. К тому же этим он
угождал и полковнику Адамовичу, беря помощником командира не случайного
воина, а своего казака.
Писарем сборного полка Богдан предложил назначить Ивана Богуна. Только
Филона Джеджалия отстояла Лукерия, оставив его, единственного мужчину,
хозяйничать на хуторе.
Богдан снарядил для Ивана лучшего коня на хуторе. Отдал он Ивану и свой
самопал, не пожалев ни пороха, ни пуль. А Лукерия отдала сыну саблю,
принадлежавшую когда-то Наливайко.
- Будешь сечь голомозых, вспоминай о своей матери, Ивасик! -
приговаривала она. Казалось, что она сама взяла бы саблю и пошла воевать с
этими людоловами, которые причинили ей столько горя. Филон не скрывал
зависти, видя, как мать провожает Ивана в первый боевой поход...
По дороге от Чигирина до Днестра казаки узнали, что орда буджацких
татар и передовые отряды мультянцев пересекли реку и стали опустошать
хутора, уводя в неволю людей. Более сильные и ловкие убегали, разнося
тревожную весть по степям и лесным дорогам.
Гетман Конецпольский спешил с войском навстречу врагу, каждый день
посылая гонцов к старостам и полковникам, требуя подкреплений. Гонец и
встретил чигиринцев как первую помощь с Днепра.
- Коронный гетман будет рад! - сказал гонец. - Потому что без казаков,
говорит, тя-яжело до-обиться по-обеды.
Отряд чигиринцев должен был встретиться с гетманом недалеко от Каменца.
И Богдан вспомнил о своем разговоре с Конецпольским в беседке роскошного
сада Потоцких на крутом берегу Днестра. Это было давно, но все-таки
разговор волновал его и теперь.
От доставленного рейтарами "языка" гетман узнал, что летом возле моря
прошел, направляясь в Италию, Сулима с двухтысячным отрядом казаков.
Под Каменцем Конецпольского уже поджидали жолнерские части. Там он
узнал, что первый казацкий полк чигиринцев идет на помощь. Коронный гетман
и не мыслил начинать войну с турками без украинских казаков.
Прибывших казаков коронный гетман встретил с подчеркнутым вниманием,
обещал лично встретиться с чигиринскими казаками, а с молодыми старшинами
любезно поздоровался за руку. Ведь они - цвет храбрых украинских воинов!
Он дольше, чем других, задержал руку Богдана, окидывая взглядом
мужественную фигуру, словно сравнивал его с собой. "Силе и ловкости этого
стройного казацкого старшины, - думал он, - мог бы позавидовать любой
командир польского войска".
- Мне о-остается только восхищаться паном Хме-ельницким! - торжественно
произнес он, похвалив молодых старшин казацкого полка, подобранных
Богданом.
Конецпольский не скрывал своей радости от встречи с Богданом. Он
встретил Богдана как равного себе, как знатного шляхтича, расстроив этим
все планы намеченного Богданом нелицеприятного разговора с гетманом. То,
что Конецпольский нисколько не удивился появлению здесь сотника Беды,
свидетельствовало о том, что гетману крайне необходимы хорошие воины и что
он умеет ценить воинскую доблесть казацких старшин. Ведь он с ними должен
переправиться через Днестр, а это не на охоту! Не зря назначен
беглер-беком в Софию Аббас-паша Эрзерумский. Коронному гетману приходится
заискивать перед казацкими старшинами. Именно тут, на Днестре, ему больше
всего нужны такие старшины, как Беда!
О неприятном инциденте на Куруковском озере гетман даже не вспоминал.
Сейчас ему было не до этого: Аббас-паша следом за ордами татар грозно
продвигался к Днестру. Турецкие отряды Аббас-паши, взбешенные тем, что у
них в тылу проскочили казаки Сулимы, вымещали свою злобу на украинских
людях, живших за Днестром.
Отрядам Сулимы приходилось вступать в бой с турками и далеко за
пределами Болгарии, на границе с Италией, в тылу основных враждующих
сторон в Балканской войне. Бои эти были случайные, они возникали
неожиданно, как вихрь, и быстро прекращались. Турки сразу чувствовали, что
имеют дело с казаками. С ними приходилось им сталкиваться и на Дунае, где
воевали лисовчики Стройновского. Казаков Сулимы турки принимали за
действующий отряд австрийского цесаря и немедленно отходили, не
препятствуя их продвижению на запад.
А Сулима с казаками не спешил, словно притормаживал время. Он сохранял
силы. Да и стоило ли растрачивать их здесь?
Кое-кто из молодых старшин спрашивал:
- Зачем нам эти итальянские земли?
- Да не земли нам нужны, - убеждал Сулима других... Но был ли он сам
уверен в том, что это так, трудно сказать. Понимал: медальон папы сделал
бы его союзником итальянских войск, а значит - врагом испанских!
Вооруженные нападения войск австрийского цесаря на придунайские страны
давно уже превратились в большую Европейскую войну. Украинцам нечего было
делать ни с цесарем Австрии, ни со шведским королем, ни с французскими и
испанскими захватчиками, которые зарятся на чешские придунайские земли.
Вот поэтому Сулиму и его казаков беспокоили только турки. Зачем
голомозые лезут в эту драку европейских правителей из-за господства в
Европе?
- Получается, что и дальше продвигаемся только ради казацкого хлеба,
воюя с турками! - роптали старшины и казаки Сулимы.
- Бои, бои... Разве они нужны нам?.. Нам бы только Кривоноса разыскать,
а потом сразу повернули бы к морю. А попробуй найди его в такой заварухе,
- говорил, словно советуясь с самим собой, Сулима.
- Корм коням и харчи казакам всегда нужны. Почему бы и не напасть нам
на голомозых? Такие у них кони! И зачем они прутся на чужие земли? -
поддерживали полковника молодые старшины, которые впервые отправились в
такой далекий поход.
- Верно. Всех до единого казака мы уже посадили на лучших янычарских
коней. Что и говорить... - поддакивали казаки.
- Не один черт, где бить голомозых, пан полковник! - воскликнул
Золотаренко, поддерживая полковника.
Вдруг громкий хохот донесся из-за холма, и тут же показался отряд
казачьей разведки во главе с Карпом Полторалиха. А где Карпо, там всегда
смех и шутки.
Сулима обернулся, ища глазами Карпа. Его нетрудно было узнать по
громкому разговору и обнаженной голове - он даже зимой ходил без шапки.
- Эй, казаче! Не случилось ли что? - спросил издалека.
- Конечно, случилось, пан полковник! - отозвался Карпо, пробиваясь
сквозь толпу казаков. - В этот раз, батько Иван, самого Карпа ведут как на
веревке. Друзья болгары с жалобой или с предупреждением спешат к нам.
Что-то про турков... Подавай им старшого, да и только, словно дозорные за
пазухой его носят.
Только теперь увидели казаки, что Карпо шел в окружении не то
итальянских, не то французских воинов. По их внешнему виду можно было
судить, что они давно не воюют: все безоружные, опустившиеся, заросшие. И
трудно было определить, сколько им лет. Только передний казался моложе
других. Неужели они искали именно их, запорожских казаков?
- Вот вам и наш старшой, панове братушки, - показал Карпо на Сулиму.
- Драги приятелю!.. На драго сердце ми е да гледам това народната сила!
[Друзья!.. Сердечно рад видеть такую народную силу! (болг.)] - произнес
самый младший из них. Он остановился и показал рукой на собравшихся в лесу
казаков. Потом низко поклонился Сулиме и отрекомендовался: - Доктор на
богословието и канонического право, болгарски човек Петир Парчевич!..
- Даже страшно... - шепнул Карпо старшине Ивану Золотаренко.
Его услышали некоторые казаки и засмеялись. Услышал и Парчевич и
расценил это как дружескую шутку.
- Кой то се бои от врабци, да не сее проса! [Бояться воробьев - не надо
сеять проса! (болг.)] - дружеским тоном сказал он, обращаясь к Карпу. И
казаки поддержали его дружным смехом.
Молодой болгарин Петр Парчевич не нуждался больше ни в каких
рекомендациях в этом кругу настоящих друзей. Сулима поздоровался со всеми
его товарищами, которые пришли сюда, ища поддержки или помощи.
Гостей посадили на бревна напротив Сулимы со старшинами. Казаки не
впервые принимают болгар. Когда казаки продвигались по берегу моря, к ним
не раз приходили болгары предупредить, что янычары намереваются преградить
путь казакам, потопить лодки на речных переправах. Сулима и старшины
решили, что и эти пришли предупредить их о какой-то новой угрозе со
стороны турок.
- Наш народ до сих пор поет песни о русских воинах, которые
давным-давно, еще во время царствования Асана Второго, помогли ему
отвоевать престол болгарского царства. Мы ждем, что воины с Волги и Днепра
снова придут и освободят болгар от турецкого ярма.
- Да, казаки не на жизнь, а на смерть воюют с голомозыми! - сказал
кто-то из старшин.
Молодой доктор богословия и канонического права только вздохнул,
взглянув на старшину.
- Поэтому мы и не поддерживаем войну на Балканах. Мы только понемногу
портим кровь туркам, - сказал Сулима под одобрительный смех казаков.
- Наши люди снова должны подняться против турок! Но кому-то надо
разбудить их, воодушевить и возглавить! А кто у нас осмелится на такое?
Болгары никак не могут очнуться после разгрома восстания турецкими
войсками. А ваши казаки... О, мы хорошо знаем их по партизанской борьбе в
Италии.
- В Италии?.. О ком вы говорите? - встревожился Сулима, догадываясь, на
что намекает Парчевич.
- О лисовчиках Кривоноса, об украинских казаках, которые сражались в
Италии! - спокойно произнес Парчевич.
Сулима вскочил, следом за ним поднялись с бревен казаки и старшины.
- Вы знаете нашего Кривоноса? - приблизился Сулима к Парчевичу и,
схватив его за обе полы мундира, потянул к себе. Тот даже растерялся...
- Так мы же вместе... протаптывали горные тропы в Италии, вместе
боролись за свободу и справедливость. Но это было давно. Храбрый казак
Кривонос ушел из Италии, - словно оправдываясь, продолжал Парчевич.
- Ушел из Италии? А куда? Ведь Кривонос - наш друг! К нему на помощь и
идем мы в Италию... - наконец объяснил Сулима, только сейчас поняв и сам,
куда и зачем идет он с казаками.
- Кривонос ваш друг? Но и наш! - оживился болгарин.
Казаки попросили Парчевича рассказать им все, что ему было известно о
Кривоносе и его друзьях. Но больше того, что отряд казаков во главе со
своим атаманом Кривоносом несколько лет партизанил вместе с болгарами,
итальянцами, испанцами и даже с изгнанными из своей страны турками в горах
и лесах Италии, - Парчевич не знал.
- Восстание было жестоко подавлено испанскими правительственными
войсками. Вдохновителя восставшего народа Кампанеллу с трудом удалось
спасти французским друзьям. А куда деваться партизанам, особенно
чужеземцам? И разбрелись они кто куда, как и мы. Вот крадемся на родную
землю, - все так же спокойно говорил Парчевич. И, спохватившись, добавил:
- Правда, двое моих друзей снова хотят вернуться в отряд...
- Не тяни, браток, жилы! Убежал Кривонос или нет? - торопил Юрко
Лысенко, особенно интересовавшийся Кривоносом.
- Пошел Кривонос в наемные войска французов, поддавшись на уговоры...
папского нунция Мазарини, любимца папы Урбана. Уж очень этот нунций любит
Францию... А ваш Кривонос будто бы его старый... приятель! - улыбнулся
Парчевич, вспомнив, что еще не рассказал самого интересного о "дружбе"
партизана Кривоноса с сицилийским дворянином Мазарини.
- Ежели Мазарини любимец папы, так какой же он, черт возьми, друг
Кривоноса? - допытывался Богун.
- Что же, бывают чудеса! Ведь папа Урбан уважал и Кампанеллу, считал
себя другом Галилея!..
- А кто такой Галилей? Наверно, такой же папа? - не утерпел Вовгур.
Болгары переглянулись.
- Галилей самый крупный ученый на земле. Но бог с ним с Галилеем,
братья! Кривонос пошел за Кампанеллой во Францию. Воины и там нужны... А
мы завернули сюда, чтоб предупредить вас, братья. Беглер-бек Аббас-паша
помирился с поляками и ведет свою грозную армию с Днестра на Дунай. Он
грозится уничтожить весь ваш отряд!
- Так, может, и нам повернуть следом за Кривоносом! Смогли бы вы
показать нам дорогу к нему? Ведь говорите, что двое из вас хотят
направиться туда? - вмешался Юрко Вовгур.
- Да, двое наших собираются разыскать Кривоноса.
- И я с вами, братцы! - воскликнул Юрко Вовгур.
Теперь выбирай, атаман, какие пути безопаснее: на чайки и в море или
немедленно отправляться за Дунай, к австрийскому цесарю? Болгарские друзья
сообщили Сулиме о поражении войск паши на Днестре. Молодой турецкий султан
в гневе повелел повернуть войска и истребить до единого казаков,
прорвавшихся во владения правоверного султана.
- Аллах повелевает устами падишаха, - сообщали гонцы, - немедленно
очистить придунайские земли от неверных гяуров этого злейшего
шайтана-запорожца, богопротивного Сулимана!
Атаман засмеялся, услышав, как исказили мусульмане его имя. Но им
овладела и тревога: ведь он привел сюда не подвижной, небольшой отряд, а
более тысячи казаков!
После встречи с болгарскими патриотами Сулима сразу же повернул свои
войска к болгарскому побережью Черного моря.
- Два года побродили по свету, хватит! Пора и домой возвращаться.
- Так Аббас, сказывают, уже и Дунай перешел возле Килии! Хватит ли у
нас сил отбиться в случае столкновения с его ордой? - тревожились
ближайшие друзья Сулимы.
- Не на суда же посадит Аббас тридцатитысячную орду! Этот пес
обязательно пройдет со своей оравой по равнине между морем и Дунаем. Для
этого чайки ему не нужны, да и безопаснее, чем на море!.. А нас горсть в
сравнении с его ордой. Да и чайка для казака - словно колыбель матери.
- Намытарились, что и говорить! Хотим на море, батько Иван, -
поддерживали Сулиму и молодые казаки. - Давай наказ!
- Наказ, друзья мои, будет один: не щадя коней, скакать как можно
быстрее к морю! Захватите все суда на берегу.
- А как же кони? Кони для казака - его жизнь! - зашумели казаки.
- Да черт с ними, с конями! Оставим болгарам, ежели уцелеют после такой
бешеной скачки. Все, что окажется лишним, придется сжечь. Сами видите, что
армада озверелых турок уже спешит сюда. Успеть бы и нам!..
До ближайшего болгарского берега казаки Сулимы добрались только спустя
две недели. Временами им приходилось вступать в бои с турками, снова
возвращаться к Дунаю.
Казаки с радостью встретили море, потому что в него впадали и воды
Славутича-Днепра. Но бурлящее море было безграничным и бездонным. Его не
перепрыгнешь, как ручеек. Казак без чайки на море, как и без коня в
походе, если не воронью в степи, то хищным рыбам на съедение достанется...
- Лето, братцы мои, вода как парное молоко! - восхищенно воскликнул
Карпо, первым добравшись с разведкой к морю.
- Айда искать челны, панове казаки! - приказывал Сулима, хотя хорошо
понимал, как трудно раздобыть их в чужом, опустошенном турками краю. Это
не Запорожье с его столетними вербами, где каждая из них, можно сказать,
челн.
- Позволь мне, атаман, вместе с другими желающими пробиться за Дунай, к
лисовчикам Стройновского! Ведь на всех челнов все равно не хватит?
Иван Сулима вздрогнул от неожиданного предложения Золотаренко.
- Что это ты вздумал, Иван! Тогда уж всем вместе пробиваться, хотя бы и
к лисовчикам.
- Вместе, вместе... Как ты пробьешься с такой саранчой, как у нас?..
Лучше разделиться. Молодежь пошла бы со мной, обманем турок, собьем их с
нашего следа...
И увидел, что эта мысль не испугала Сулиму, а понравилась ему.
Полковник словно очнулся. Неожиданное, но и спасительное предложение!
А по болгарскому побережью Черного моря все больше и больше разносились
слухи не только о поражении Аббаса и его перемирии с поляками, но и о том,
что турецкая конница уже находится возле устья Дуная, направляясь в погоню
за казаками.
Услышали об этом и казаки Сулимы.
- Будем же молить бога, панове товарищество, чтобы нам благополучно
окунуться в эту казацкую купель, - говорили пожилые казаки, собираясь
отправиться вместе с Сулимой в морской поход.
- Разве вам впервые! - подбадривал их Карпо. Он первым поддержал и
Золотаренко.
Следом за Карпом, словно сговорившись, закричала и молодежь:
"Согласны!" И снова казаки объединялись в сотни, курени. Сулима предложил
уходящим вместе с Золотаренко выбрать самых лучших коней. Казаки делились
порохом, уходящим в море отдавали лучшую одежду. Одного дня хватило, чтобы
разбиться на два отряда. Сулима с грустью отметил, что большая часть
казаков ушла с Золотаренко.
Вечером того же дня и распрощались. Казаки, решившие пойти с
Золотаренко, сердечно провожали казаков, отправившихся с Сулимой.
Последним сел в атаманскую чайку Иван Сулима.
"Отчего мне так грустно расставаться с ними?" - спрашивал он себя,
вглядываясь в даль. Там, на чужом берегу, оставались его дети!
- Не задерживайтесь и вы, братья. Не забывай, Нечипорович, что тебе
надо вернуть на Украину и казаков-лисовчиков, обманутых полковником
Стройновским и королевскими наемниками цесаря. Непременно вернуть! Сам
знаешь, украинская земля стонет в ярме. Сейчас Украине нужны свои,
надежные войска! Понял?.. - уже отплыв от берега, кричал Сулима, все еще
не отрывая глаз от оставшихся на берегу.
Но с берега уже доносилась походная казацкая песня. Затянули ее
старшины, окружавшие подвижного Карпа Полторалиха, и тут же подхватили
молодые казаки. И песня, удаляясь вместе с берегом, казалось, то плыла по
спокойному морю, то терялась в густом лесу.
И кто кого провожал в далекий путь на этом болгарском берегу - трудно
было определить. Казаки расходились в разные стороны, но дорога у них была
одна - к победной славе, если даже придется и умереть за нее!
Гэй, гэй-эй! Була ж слава
И злэтила, як пава...
Козак у Царгороди, браття отаманы,
Сыдыть у нэволи, з горя, з лыха в'янэ...
Гэй, сыдыть козак, зализом кованый,
Турка-янычара молыть-умовляе:
Гэй, пусты, турку, на час, на хвылыну,
Нэ муч из-за мэнэ й молоду дивчыну!
Мав бы за хвылынку жиночкою взяты!
Та й турчынам клятым нэ жыву виддаты!
Гэй-эй, гэй!
Казаки Золотаренко двинулись в путь. Петр Парчевич вместе с друзьями
взялся проводить казаков к Дунаю. Они повели их кратчайшей дорогой,
подальше от лишних глаз.
Стояла горячая для землепашцев пора уборки хлеба. А чигиринцы тревожно
убирали усадьбы, подметали дворы, словно готовились к троице. Они
вынуждены были оставить на токах необмолоченное зерно, на лугах неубранное
сено, прекратить взмет зяби.
Некоторые белили стены своих хат, подмазывали завалинки желтой глиной.
На главной улице перед воротами каждой усадьбы хозяева посыпали желтым
песком.
Угождая старостам и жолнерам, люди забыли о том, что надо убирать
перезрелую гречиху. Матери покрикивали на ребятишек, заставляя их
умываться: ведь вот-вот приедет коронный гетман! Люди настороженно
выглядывали из-за поветей, стогов, соломы и сена. На улицах ни одной живой
души.
- Уже и по селам стали ездить. Как батюшке в церкви, ковры им под ноги
стели!.. - недовольно бормотали старики.
Всадники, гонцы один за другим носились по улицам и возле усадеб. От
двора к двору ходили десятские. На ропот выписанных из реестра казаков не
обращали никакого внимания, будто и не слышали. Они уверенно чувствовали
себя в этом пограничном казацком городе. Ведь это Чигирин, а не Каменец,
не Броды!..
- Не обошла беда и наш казацкий край. Крепости на Порогах строят,
жолнеров, как в покоренной стране, на постой ставят, женщин бесчестят! А
наших воинов то записывают в реестры, то вычеркивают. Настоящих казаков
заставляют подчиняться польским командирам - шляхтичам. Казаки... Что это
за казак, если его муштруют всякие мерзкие щенки, как этот богопротивный
Лащ! Тьфу ты, прости, господи!..
- Щенков, Мирон, у них хватает. А все же охрану новой Кодацкой крепости
гетман и своим жолнерам не доверил! Французских наемников там оставил.
- Французы уберегут... Тут Наливайко нужен, чтобы проучить их!..
- Найдется, Мирон, и Наливайко, погоди немного. В казацком роду не
перевелись еще Наливайки. А то... совсем прижали нашего брата, составляют
реестры, людей закрепощают! Лейстровики аль те же польские надсмотрщики,
как и Лащ. Разбой, да и только...
О таких настроениях знал и Конецпольский. Иначе незачем ему было
оставлять в построенной крепости на Кодаке гарнизон из наемных французских
солдат.
Подъезжая к Чигирину, коронный гетман заблаговременно послал в город
поручика Скшетуского. Он поручил ему принять хлеб-соль от представителей
Чигиринского староства. Въезжая в Чигирин, гетман спросил у своих
приближенных:
- Не о-отравлен ли этот хлопский каравай зме-е-иным я-ядом?
- Да упаси боже, что вы, уважаемый пан гетман! Его пекли жены верных
Короне старшин! К тому же, уважаемый пан гетман, под строгим присмотром...
молодого полкового писаря, пана Чаплинского.
Конецпольский резко обернулся к полковнику, удивленно спросил:
- Ведь писарем был па-ан Хмельницкий. Пан полковник, очевидно, забыл
фамилию сво-оего писаря?..
- Да-да, был, уважаемый пан гетман! - смутился полковник.
- Зна-аю, он, наверно, до сих пор не в-вернулся с войны... Но пи-исарь
не джура, уважаемый пан полковник! - резко упрекал гетман, нервничая. Эти
его слова точно кнутом стегали полковника, только недавно приглашенного в
полк по рекомендации сенатора Юрия Збаражского.
- Так, вашмость... Конечно, так. Пан Хмельницкий, кажется, уже
вернулся. Но за время его отсутствия в полку накопилось столько дел,
вашмость. А тут князь Юрий Збаражский и Мартин Казановский порекомендовали
хорошего юношу шляхтича... Обо всем этом я писал подробно пану гетману в
Броды. В Чигирине нужен постоянный писарь. А пан Хмельницкий...
- Так, может, пан по-олковник некстати послал пана п-писаря на помощь
нам в это-ой войне с Аббас-па-ашой? Если у пана полко-овника есть уже
другой писарь, то чем занят сейчас в полку пан Хме-ельницкий?
Вопрос гетмана был неожиданным для полковника. Но не вопрос тревожил
его. Гетман вдруг соскочил с коня, передал его джуре и пешком направился к
дому староства, словно не хотел видеть ни полковников, ни джур. Загурский
тоже соскочил с коня, обернулся, будто искал, кто бы мог ответить на
вопрос рассердившегося гетмана. К полковнику подбежал молодой казак Пешта,
который всегда исправно выполнял его поручения.
- Полковник Белоцерковского полка ищет хорошего писаря, пан полковник.
Этот полк в два раза больше нашего... - почти шепотом говорил Пешта,
помогая своему полковнику выпутаться из неприятного положения.
Полковник тут же нагнал гетмана:
- Ах, совсем у меня вылетело из головы, вашмость пан гетман.
Белоцерковскому полку нужен хороший писарь. Полк действительно большой.
Как раз для пана Хмельницкого. Да и... от чигиринской вольницы подальше...
- изворачивался полковник, туманно намекая на что-то.
Гетман остановился, посмотрел на вспотевшего полковника. Но тут же
повернулся и пошел к новому двухэтажному дому староства. Слишком пузатые
колонны, потрескавшийся деревянный архитрав, особенно его украшения,
вызвали улыбку у Конецпольского.
- Я са-ам поговорю об этом с паном Хме-ельницким! - уже более спокойно
сказал он.
На крыльце гетман остановился и посмотрел на улицу. От реки и по
спускающейся с холма улице, украшенной как в праздник, шли пешие казаки,
миряне. Среди них показался и гонец коронного гетмана, старшина
Скшетуский. Рядом с ним шел бородатый казак, который нес на полотенце
хлеб-соль. За ним следовали конные и пешие челядинцы староства и казаки,
охранявшие город и крепость.
Обед был простой, но гетман за время походной жизни привык к такой
пище, даже любил ее. Для Конецпольского накрыли отдельный стол в покое на
нижнем этаже, который своей задней стенкой упирался в глиняную гору.
Угощал гетмана сам полковник чигиринских реестровых казаков Загурский.
После обеда гетман снова заторопился в путь. Уже на ходу напомнил
Загурскому, чтобы бесперебойно снабжали провиантом гарнизон в Кодаке и
каждую неделю меняли жолнерские постои у местных жителей.
Спускались сумерки, пустели улицы. Только на площади перед староством,
где обедал Конецпольский, толпились казаки из свиты коронного гетмана.
Полковник надеялся, что гетман больше не вспомнит о писаре Хмельницком.
А Конецпольский, выйдя во двор и поджидая джуру с конем, все-таки спросил:
- Па-ан Хмельницкий еще не при-ибыл?
- Да, вашмость, до сих пор его нет, - ответил Загурский.
- Посылали за-а ним? Верну-улся ли джура, что доложил? - настойчиво
спрашивал гетман.
- Да, уважаемый... - запнулся полковник.
- Так посылали и-или не-ет, па-ан?.. - допытывался Конецпольский, еще
больше заикаясь.
- Джура, вашмость... до сих пор...
- Не-е ве-ернулся! Пло-охие у вас джуры, пан Загурский! Выну-ужден буду
прислать вам более исполнительных! Очевидно, мне надо было самому
ра-аэобраться в писарских делах полка... Но е-если до-онесе-енне о пане
Хмельницком действительно направили ко мне... Нех пан полковник
позаботится о том, чтобы сле-едом за мно-ой приехал в Броды пан
Хмельницкий... А сейчас по-о коням! - скомандовал и по-военному легко
вскочил в седло. И в ту же минуту выехал со двора староства.
Конецпольский не заметил, как за воротами староства от свиты полковника
отделился его джура Сидор Пешта и поскакал на взгорье, по дороге, ведущей
в Субботов. Полковник только сейчас облегченно вздохнул: "Что дальше
будет, увидим! А пока что встречу субботовского писаря с коронным оттянул
на долгое время..." Загурский был уверен, что коронный гетман сразу же
уедет на Инфляндскую войну, а со временем и совсем забудет о Хмельницком.
Над Чигирином уже сгущались сумерки, когда конный кортеж Конецпольского
тронулся в путь. Небо было затянуто тучами, надвигалась темная, безлунная
ночь, но гетман не обращал на это внимания. В его полной забот и хлопот
военной жизни стирались грани между днем и ночью. Он лучше поспит днем,
чем упустит ночь, чтобы скрыть свои переезды. У первого гетмана всегда
неотложные, важные дела. У него первое кресло в сенате, каштелянство в
Кракове! Ему некогда нежиться на мягких подушках! Тем более в казацких
краях. Здесь не поспишь, и гетману в самом деле лучше ночью передвигаться
по этим степным дорогам вдоль Днепра.
Только когда гетман подъезжал к реке Тясьмин, в небе появились светлые
полосы, возвещавшие о восходе луны.
Во дворе хлопотали Ганна и Мелашка, снаряжая Богдана в дальнюю дорогу.
Утро было особенное, - может, последнее теплое утро с первой холодной
росой. Вот-вот роса превратится в утренние заморозки.
- Если думаешь взять с собой хлопцев с подменными лошадьми, то лучше
бери кого-нибудь из казаков. Может быть, из полка попросил бы... -
советовала более опытная Мелашка.
- Упрошу Назруллу поехать со мной, - сказал Богдан, седлая своего
любимого, черного, как воронье крыло, коня.
- Ведь только что приехал из похода... - сочувственно начала Ганна.
Но в это время на крыльце появился Назрулла. Он щурил глаза от яркого
солнца, поднявшегося из-за Днепра.
- О, Назрулла! Наверно, мы разбудили тебя? - как бы извиняясь, сказал
Богдан.
Назрулла приехал днем. Хвастливый джура полковника Загурского Сидор
Пешта так и не разглядел в темноте, кто гостит у Хмельницкого.
Богдан и сам собирался заехать в полк объясниться. Но теперь решил
немедленно ехать догонять Конецпольского и просил джуру известить об этом
полковника. Но что делать с Назруллой? Задержаться еще на денек или
уговорить Назруллу поехать с ним? Только женщины, особенно Мелашка, не
советовали поступать так: Назрулла - турок, из-за него можно нарваться на
неприятности.
- Разве ведаешь, как сложится дальше судьба, - советовала Мелашка. -
Сегодня они тебя спихнули с должности писаря, а завтра придерутся к турку,
да еще из реестра исключат! Тогда, как говорится, скачи, враже, как пан
каже...
- Да и теперь этот проклятый пан говорит: скачи, - чтоб он сам с
Ненасытца вниз головой скакнул! Ну хорошо, хорошо, матушка, -
примирительно улыбнулся Богдан. - Я один поеду на свидание с гетманом.
Только один, потому что мне надо поговорить кое о чем с... вельможным
гетманом.
Назрулла приехал из Запорожья, куда недавно вернулся после похода на
турецкое побережье. За Порогами встретил его Иван Сулима. С шумом и с
песнями ворвался полковник со своими нереестровыми казаками на Сечь.
Молодой и горячий по своей натуре Богдан и сам толком не знал, кто он
теперь - писарь или сотник. Или, может, вообще никто - вольный казак, как
Сулима! Скупой рассказ Назруллы увлек Богдана, будто разбудил ото сна.
Назрулла рассказал ему о своем трудном походе с казаками к южным берегам
Черного моря, о возвращении с ними на Сечь, как к себе домой. Нет у него
собственного очага на родине, там только злые и непримиримые враги! С
каким-то берущим за душу юмором говорил Назрулла и о том, что теперь он не
мусульманин, а стал каким-то "уфак руслар" - маленьким русином.
- Мне бы теперь, Богдан-ака, только драться со своими врагами, с
палачами моей жены и сына! Вот к чему стремится моя душа. Веришь,
Богдан-ака, только к бесстрашному Ивану Сулиме с его пламенной ненавистью
к поработителям тянусь я всей душой и нахожу хоть какое-то утешение!
- Но это - кровь! Беспрерывная война, брат мой! Осел бы ты хотя бы и
тут, у нас в Субботове. Подыскали бы мы тебе жену...
- Моя Азанет!.. Ох, моя Азанет, Богдан-ака... Никто не заменит ее! А ты
поменял бы свою?
- Я женат, имею детей, - смущенно ответил Богдан.
- А разве я не знаю, разве ты не делился со мной своими переживаниями
из-за рахиб-хоне? [послушница, монахиня (тур.)] - И Назрулла, как
заговорщик, оглянулся, боясь, как бы не подслушали их разговор женщины.
- Не нужно, брат, мутить голову воспоминаниями! Рахиб-хоне умерла
тогда, когда еще не родилась... Фатих-хоне! Была еще и Ганна... - вздохнул
Богдан.
И взмахнул рукой, чтобы Назрулла замолчал.
- Между прочим, признаюсь, и мне очень хочется повидаться с Иваном
Сулимой.
Ганна и Мелашка не советовали Богдану идти наперекор воле гетмана.
- Куда приклонить голову полковнику Сулиме зимой? Еще успеешь побывать
в Запорожье! - настойчиво советовала Мелашка. - А гетман торопится на
Северную войну, говорил джура полковника. Можешь и не застать, опоздать...
- Пожил бы ты, Назрулла-ака, у меня, отдохнул бы, пока я вернусь!.. -
заколебался Богдан. Мозг сверлила мысль: "Правильно советует Мелашка!" -
Поговорили бы и о твоих делах.
- За отдых тешеккюр едернм! [очень благодарен (тур.)] Я тоже должен,
как и ты...
- Да ты же вольным казаком теперь стал... Даже старшиной! Оставайся у
меня, подожди. Вместе потом поедем на Сечь. Хочу тоже посмотреть на эту
чудо-крепость, которую построил Конецпольский перед Кодацкими порогами!..
- Казак называет эту крепость... ах, шайтан, забыл слово. Ага...
собачьим ошейником на казачью волю! - по-украински закончил Назрулла.
Богдан засмеялся. Но вдруг его задел за живое "ошейник"! Кого же
стерегут эти нанятые гетманом французы, кому преграждают путь - казакам на
море или... им же с Запорожья на Украину?..
Богдан не высказал вслух своих мыслей. Но он так выразительно пожал
плечами, что Назрулла без слов понял его. Оба улыбнулись. Богдан сдвинул
на затылок свою новую смушковую серую шапку с красным шлыком, поправил
саблю.
Они вместе садились на коней во дворе. Прощались уже за воротами. Трое
подменных лошадей с казаками обогнали их и поскакали по лесной дороге на
запад.
На шестой день быстрой езды по дорогам двух воеводств Богдан наконец
подъезжал к гетманскому имению в Бродах. Станислав Конецпольский очень
любил родовое имение и селение Броды, подаренное ему Лукашем Жолкевским.
Вскоре в низине показалось известное в стране роскошное имение гетмана,
окруженное хуторами посполитых. Как и следовало ожидать, оно было обнесено
высоким валом и дубовым забором с каменными башнями, где размещалась
военная охрана. Дорога круто огибала крепость, почти с трех сторон
опоясанную рекой. Эта живописная река действительно могла вдохновить Якуба
Собеского написать знаменитый стихотворный панегирик коронному гетману...
Тут билось военное сердце Речи Посполитой.
Вначале никто не обращал внимания на четверых казаков с тремя
подменными лошадьми в поводу. Но чем ближе подъезжал Богдан с казаками к
имению, тем чаще встречались или обгоняли их гонцы, скакавшие группами и в
одиночку. Их одежда, казацкие шапки с длинными, красного цвета суконными
шлыками, турецкие седла, а у молодого стройного старшины и турецкая сабля
на украшенном серебром поясе - все это не могло не интересовать гонцов
гетманских войск. С какими вестями приехали казаки из Запорожья?
Еще издали Богдан заметил, что ворота в главной башне открыты. Двое
жолнеров, стоявших у ворот, преградили Богдану путь.
- Кто вы? Пан гетман приказал останавливать каждого, кто проезжает тут,
- сказал один из них с польским акцентом.
- Писарь Чигиринского полка... - начал было Богдан.
- А, прошу пана. Белено принять пана чигиринского писаря в главных
покоях, - спохватился второй жолнер и тут же подошел к стоявшему в стороне
оседланному коню. - Его милость пан гетман только сегодня в обед прибыл с
Запорожья. Осматривал там крепость, построенную французскими инженерами.
Жолнер оглянулся, не подслушивает ли его кто-нибудь, но все же
продолжал бормотать, уже сидя на коне. Он рассказывал обо всем, что ему
было известно о жизни во дворце и вне его.
Не преминул сообщить Богдану и об увлечении короля сиротой Вишневецкой,
и какой переполох вызвало оно у шляхты. Ведь, говорил жолнер, король
должен был жениться на иностранке, дочери одного из великих монархов
Европы!
- Этот брак, говорят шляхтичи, укрепил бы Речь Посполитую, сблизив ее с
каким-нибудь могущественным государством Европы... - восторженно объяснял
жолнер Богдану.
Наконец разыскали дворецкого. Вскоре пришел и Скшетуский, первый
адъютант гетмана. Он устроил Хмельницкого в новом флигеле возле большого
дворца. Скшетуский приставил к Богдану жолнера, чтобы тот прислуживал ему.
Казаков же, приехавших с ним, приказал разместить на хозяйственном дворе.
- Его милость пан гетман приглашает пана сотника на прощальный ужин.
- Прощальный? - переспросил Богдан. Хотя еще в Субботове он узнал от
джуры Сидора Пешты, что Конецпольский спешит на Инфляндскую войну.
- Да, уважаемый пан, прощальный. Его милость коронный гетман
отправляется завтра к войскам в Варшаву, а оттуда - в Инфляндию...
Когда сын гетмана, Александр Конецпольский, по поручению отца
сопровождал Богдана в большой, называвшийся Триумфальным зал, где был
накрыт стол на сотню персон, с ними повстречались уже отправляющиеся в
войско польские старшины и сам Лукаш Жолкевский. Следом за ними шли
несколько полковников в форме немецких драгун и пушкарей польских полков и
старшин ротмистр казацких полков.
- Пан Жолкевский с драгунами и польскими полками отправляется в Скалю,
что на Подольщине, - полушепотом сообщил Богдану сын гетмана. - А тот
солидный пан, в казацкой форме, полковник Вовк, возглавляет казаков. Он
уезжает на московскую границу.
- Разве там до сих пор еще воюют? - удивленно спросил Богдан, делая
вид, что ему об этом ничего не известно. О Вовке не особенно лестно
отзываются казаки...
- Да, уважаемый пан, воюют. Сам король прямо из Львова поскакал в
Смоленск с отборными частями гусар и казаков.
Николай Потоцкий радушно встретил Богдана. Поздоровался с ним за руку и
еще раз отрекомендовал его сыну Конецпольского. Даже странно! Будто и не
было между ними размолвки из-за постройки крепости в Бродах.
- Рад выполнить поручение брата Стася - сердечно встретить пана
Хмельницкого.
- Дай бог полного здравия пану сотнику! - крикнул из толпы гостей
вездесущий Адам Кисель.
Все говорило Богдану, что гетман решил поговорить с ним. "Не иначе как
собираются сосватать писарем в Белоцерковский полк..." - догадывался
Богдан.
- Дзенькую бардзо... - начал Богдан, но умолк на полуслове. К ним
приближался сам хозяин дома.
- Приве-етствую пана сотника! - прервал его Конецпольский. - Как кстати
и своевременно. Мне нужно по-оговорить с паном... Санек! - обратился он к
сыну. - Поса-адишь пана со-отника рядом со мной справа, - и отошел к
другим гостям.
А дальше все пошло так, как в бурном течении Днепра, прегражденного
порогами. Богдан не привык к званым обедам у высокопоставленных хозяев.
Разве в такой обстановке будешь говорить с коронным гетманом о своих
делах, как он наметил в Субботове! Приходилось пить и есть. Прислушивался
к разговорам. Но Богдану, окруженному шумными, хвастливыми сановными
деятелями Речи Посполитой, трудно было разобраться в том, что они
говорили. Он улавливал только обрывки фраз, отдельные выкрики подвыпивших
гостей гетмана. Справа от него солидная дама убеждала сидевшего напротив
нее сенатора Фирлея:
- А слишком возомнившую о себе дочь Вишневецкой я бы посадила в
темницу! Видите ли, захотела стать королевой отчизны.
- Не волнуйтесь, любезная пани! - несколько раз пытался успокоить
сенатор Фирлей негодующую сановницу. - Своего брата женю на этом золотце -
дочери Регины Могилянки! Все уже улажено, и... до скандала мы не допустим.
Именно в этот момент гетман, отпивший уже в который раз из бокала за
свое здоровье, повернулся к Богдану. Повернулся только для того, чтобы
скороговоркой сказать:
- Пан сотник не освобожден от писарства в полку, а только временно
отдыхает... Советую пану за-анять должность писаря в Белоцерковском полку!
Чу-удесная перспектива со временем стать генеральным писарем!
- О нет, нет! - так же поторопился с ответом и Богдан. - Искренне
благодарен вашей милости за заботу. Какой из казацкого сотника писарь?
Прошу оставить меня в Чигиринском полку. Ведь я считаюсь там сотником.
Пускай им и останусь, - старался он смягчить свой отказ.
Конецпольский, очевидно, не ожидал отказа. Он резко, всем корпусом
подался к Богдану, так что кресло под ним заскрипело. Только долг
вежливости сдерживал его.
- Это де-ело ваше, пан. Но как бы не пришлось раскаяться.
А к гетману в это время подошел прославившийся своей жестокостью и
воинственностью на Украине поручик Самойло Лащ. Он сказал что-то на ухо
гетману, который наклонился к своему любимцу. Еще не дослушав Лаща,
захлопал в ладоши, требуя внимания:
- Ува-ажаемые панове! Разрешу себе по-охвастаться политикой нашего
правительства в о-отношении турок. По нашему на-астойчивому требованию, -
и он вызывающе посмотрел на Богдана, - султан ка-азнил отчаянного
сорвиголову, врага Речи Посполитой, Аббас-пашу Эрзерумского!
Гости громкими аплодисментами встретили сообщение коронного гетмана. Их
поддержал и Богдан.
- Но наш восточный со-оюзник поставил одно условие и требует за это
выкуп, то есть га-арач, в том же виде! Ко-ого же, спрашиваю вас,
ува-ажаемые панове, мы до-олжны казнить, чтобы выполнить условия
соглашения с су-у-ултаном?!
Гости за столом умолкли.
- Нужен равноценный государственный преступник!..
Гетман обвел пристальным взглядом окаменевшие лица единомышленников и
советчиков, словно изучал, на кого из них можно положиться в этом деле.
Затем обратился к Лащу, до сих пор еще стоявшему позади него.
- Музыку! - приказал он, нервно садясь в кресло.
Именно Самойлу Лащу он и мог довериться. В нужный момент тот всегда
находил для него как героев для награды за храбрость, так и преступников
для четвертования.
С чудесных внутренних балконов высокого зала с гипсовыми купидонами на
резных перилах, покрашенных золотистой краской, словно ворвавшись сквозь
неожиданно открывшуюся дверь, грянула музыка - любимый хозяином краковяк.
И тотчас, будто по призыву знатного хозяина, из-за стола поднялись дамы.
Их было не так много на этом деловом прощальном ужине. К паненкам и
молодым дамам подбегали сразу несколько кавалеров, приглашая их на танец.
Всем хотелось блеснуть перед гетманом.
Богдан хотел было подняться из-за стола, но не затем, чтобы танцевать.
Когда-то, во время учебы во Львовской коллегии, он очень любил этот
темпераментный и гармоничный танец. Но танцевать здесь, где музыканты
подлаживаются под настроение хозяина дома, а танцующие стараются развлечь
его, Богдан не собирался.
- О, пан Богдан!..
Хмельницкий резко обернулся, узнав голос, словно долетевший к нему из
глубин истории. Это была та, с которой он, на свою беду, в Каменце находил
утешение не только в танцах. Дама располнела, под глазами появились мешки,
но одета все так же изысканно, по последней парижской моде.
Богдан обвел взглядом зал. Несколько пар уже вошли в круг. Вдруг к
Богдану повернулся Конецпольский. Та же закаменевшая улыбка, деланное
спокойствие. Он наклонился и шепотом посоветовал:
- Не ре-екомендую та-анцевать сотнику с пани Потоцкой... - и умолк, о
чем-то думая. Богдан понял, что гетман хочет поговорить с ним. - Сейчас я
до-олжен покинуть гостей. Завтра на заре о-отправляюсь в Варшаву, а оттуда
в Инфляндию. Еще днем направил я гонца с нака-азом оставить вас сотником
Чигиринского полка! Мой сын составит вам здесь компанию.
Гетман тяжело, будто нехотя, поднимался с кресла, положив руку на плечо
сына, и, не прощаясь с гостями, направился через зал к выходу, пробиваясь
сквозь толпу танцующих. Поручик Скшетуский освобождал ему путь. За
гетманом последовал и Лащ.
Почти у выхода гетман увидел полковника Николая Потоцкого.
- Пожалуйста, па-ан Николай, оставайтесь вместо меня гостеприимным
хозяином. И-и... пусть этот казацкий сотник завтра же... - и опустил вниз
руку, словно выметал за дверь мусор, - отправляется в полк! - сказал
Конецпольский и вышел из зала.
Богдан следил глазами за Конецпольским, пока он не вышел из зала. Его
интересовал не так гетман, как его слишком аффектированный поручик Самойло
Лащ. Он хорошо знал, какой невыдержанный и своевольный этот развратный
воин. Недобрая слава ходила в стране об этом человеке. Он нужен был
гетману, несмотря на его недобрую славу среди иезуитов. Безумная воинская
удаль Лаща больше импонировала воину гетману, чем все эти баниции и
проклятия!
- Пан Богдан, кажется, не желает танцевать со мной? - снова услышал он
позади себя знакомый голос пани Потоцкой.
Богдан резко обернулся, словно пойманный с поличным. А ему на плечи
дружески опустилась рука полковника Николая Потоцкого:
- Пану сотнику сейчас, очевидно, не до танцев, хе-хе-хе... Его милость
гетман просил меня развлечь вас. Если завтра утром пан сотник захочет
отправиться в полк, сопровождающие уже выделены. Вместе с паном
Хмельницким поедут пятеро гусар, которые возвращаются в свои сотни при
Чигиринском полку.
- Бардзо дзенькую пана полковника. Действительно, хотелось бы выехать
завтра пораньше, - и откланялся даме, не поддаваясь на соблазн. Поскорее
домой, домой!
Он старался не смотреть на ее оголенные плечи, на лицо. И отошел в
сторону, давая проход запыхавшемуся джуре полковника. У жолнера был такой
встревоженный вид, что, казалось, он вот-вот закричит "караул".
- Минутку внимания. Прошу выслушать меня, пан полковник! - воскликнул
взволнованный джура, обращаясь к занятому разговором полковнику. - Беда,
ваша милость... Запорожский бандит, полковник Иван Сулима ворвался в
Кодацкую крепость! Он уничтожил весь французский гарнизон, разрушил
крепость!.. - захлебываясь, выпалил джура.
- Зачем так кричать! Кто об этом сообщил? Комендант крепости? - гневно
спросил полковник.
- Трое жолнеров и спасшийся драгун только что прискакали в
сопровождении отряда чигиринских реестровых казаков! Коменданта крепости,
полковника Мариони, казаки зарубили. Там бунт...
- Пресвятая дева! Какой-то Сулима... крепость, построенную французскими
инженерами!
- Разрушил дотла, панове... - продолжал джура.
Богдан был уже за дверью, когда из зала бросились бежать гости.
Казалось, Сулима потряс стены и этого замка коронного гетмана. Богдан с
трудом сдерживал улыбку и в то же время был потрясен этой страшной вестью.
- Слышали, пан сотник? Ваш неприкаянный Сулима бунтует. Такую крепость
снести! - с упреком бросил Богдану сенатор Кисель.
- Руками построено, руками и разрушено, не так ли, уважаемый пан
сотник?! - напомнил Потоцкий фразу, сказанную Богданом в Бродах.
- Так говорили и сарацины, разрушая Карфаген, уважаемый вельможный пан
полковник, - не задумываясь ответил Богдан, с трудом удерживая душевное
равновесие.
Теперь гетману есть кого осудить, чтобы выполнить условие султана,
казнившего Аббас-пашу. Немедленно в Чигирин, к верным казакам, если они
еще остались! Надо срочно спасать Сулиму от топора палача!
Богдан отказался от сопровождения гусар. Да и Потоцкому сейчас было не
до этого. А Богдану теперь хотелось побыть наедине со своими думами. Ведь
есть над чем ломать голову, о чем поразмыслить сотнику Чигиринского полка
реестровых казаков. Они ведь ревностно осуществляют политику Речи
Посполитой, стремящейся покорить запорожцев.
Хмельницкий узнал от маршалка гетманского дворца, по какой дороге
срочно отправляется на Украину полковник Потоцкий с двумя тысячами
королевских, хорошо вооруженных войск. Даже пушки берет с собой и...
ксендзов для принятия покаяния от... окатоличенных перед казнью казаков.
Казнь на колах, четвертование! Неужели украинский народ вечно будет
умирать по воле польских шляхтичей? Колы, четвертование! Даже мороз по
коже пошел у Богдана от таких страшных мыслей.
Но за что же? Неужели только за то, что украинцы противятся
католицизму, хотят сами управлять своим государством? Своим, освященным
традициями отцов и дедов православным украинским государством!..
И тяжело вздохнул, словно отгонял от себя эти берущие за душу мысли.
- А какие это традиции отцов и дедов? - вслух спрашивал себя он,
посмотрев на своих казаков. - Нет у нас традиций, хотя мы на словах и
гордимся ими! Наливайко только начинал борьбу за них, выискивал и...
погиб, едва провозгласив лишь пламенные призывы...
Глядя на широкую степь, девственный лес и безграничное небо, он
старался отвлечься от назойливых мыслей, от тяжелых воспоминаний и
раздумий.
Богдан спешил, подгоняя своих казаков, меньше отдыхая ночами. Иван
Сулима! Так и не нашел он с ним общего пути. Слишком узкими становятся эти
общие пути и продолжают суживаться так, что и одному трудно пройти... Надо
искать других путей! Только застать бы Ивана Сулиму на Днепре и спасти
его! Пускай снова отправляется хоть к самому Люциферу на шабаш или...
На Дон! Сулиме под стать эти прославленные русские донцы! Непременно
надо отправить его на Дон, и немедленно!
На третий день к вечеру они добрались в Белую Церковь. Никого не
расспрашивая, поехал по знакомой улице вдоль Роси к старому казаку
Митрофану. Как давно он не был у него. Даже вздрогнул, вспомнив, что к
человеку неизбежно приходят и старость и смерть.
Во дворе казака Митрофана вокруг плетеных яслей стояло шестеро
оседланных коней. Кони были взмылены, ноги и хвосты их забрызганы грязью.
Даже коновязь показалась знакомой, вроде как в Чигирине.
Кони приподняли головы, заржали, увидев лошадей Богдана.
- Хорошая примета! - промолвил Богдан, соскакивая с седла и передавая
поводья казаку. - Как своих встретили.
Хата Митрофана стояла фронтоном во двор. Богдан обогнул пристройку и
вошел в хату. Иван Золотаренко, сидевший в красном углу, сразу увидел его.
- Хлопцы, смотрите, Богдан! - будто испугавшись, воскликнул
Золотаренко, поднимаясь из-за стола.
Богдан удивился: пятеро оседланных, взмыленных коней, а в хате - целый
десяток казаков! И будто растерялся от такой неожиданной встречи. В то же
время и радовался и смущался. Когда поднял руку, чтобы снять шапку с
головы, больно ударился о потолок низенькой хаты, словно впервые был
здесь, и шапку снял уже левой, предусмотрительно нагнувшись.
- Дай бог здоровья братьям казакам, благополучно вернувшимся из похода!
- произнес Богдан, присматриваясь к ним.
Казаки обступили его. Здоровались, обнимались. Богдан расцеловался с
Золотаренко. Больше двух лет не виделись они, после того как на Новый год
распрощались в Субботове.
Потом Богдана усадили в красном углу рядом с их старшим, подали ему
ложку и заостренную палочку для галушек. Все это растрогало Богдана. Он
искренне обрадовался встрече с казацким командиром, который был в том
походе вместе с... Иваном Сулимой.
- Печально у нас, брат Богдан, как на кладбище.
- Пропади они пропадом, проклятые ляхи... - отозвался с другого конца
стола Карпо Полторалиха.
Только по голосу узнал его Богдан в полумраке. Карпо отвернулся,
произнося последние слова, чтобы скрыть свое волнение. Богдан понял: в
Белой Церкви уже все известно. А сам вел себя так, словно ничего и не
понимал.
- Полковника нашего, Ивана Сулиму, рассказывают казаки, присланные из
Запорожья...
- Что с Иваном? - торопил Богдан. - Неужели уже схватили?
- В беду попал наш полковник, - поднялся Золотаренко, сидевший рядом с
Богданом. - Он согласился возглавить запорожцев и реестровых казаков...
Напал на эту проклятую крепость, что построили французы для Польши у нас.
Ни пройти, ни проехать запорожцам по родной земле, говорят вот хлопцы.
Стали ловить казаков возле порогов, издеваться над ними, морить голодом в
казематах крепости. Несколько человек до смерти замучили и выбросили, как
падаль, на посмешище. Голодных волков собирают возле крепости,
подкармливая их трупами наших людей... Да пускай они сами расскажут.
Поднялся моложавый, но с длинными запорожскими усами статный казак,
сидевший рядом с Полторалиха. Бросил на стол ложку и повернулся лицом к
окнам. Богдан вскочил как ужаленный и тут же сел. Он узнал Романа Харченко
из Голтвы. "Смутится ли казак, увидев меня?" - подумал Богдан.
- Да что тут говорить, - услышал Богдан знакомый, будто родной голос,
как тогда, возле скованного льдом Днепра... - Вот и построили ляхи возле
Кодака чертов перелаз! Ни в Сечь, ни с Сечи нельзя выйти казакам. Французы
оттуда видят все, что делается в степи, и каждого казака задерживают их
головорезы. Беги что есть мочи в степь или же... рубись с ними, как с
турками! Потому что договориться с ними нельзя. У них есть скорострельные
ружья-мушкеты. Сами они откормленные, свежие, на хороших конях, - разве
удерешь от них? Да вроде и неудобно казакам на родной земле воевать с
французами! А они не стыдятся. Ловят, проклятые, пытают в подземельях
крепости наших людей, глумятся над ними. Ну, и подговорили наши кошевые
атаманы полковника Сулиму. Целый полк набрался добровольцев среди нашего
брата запорожца под началом Сулимы. Даже некоторые реестровые казаки
пристали к ним!..
Казак умолк и сел, вытерев слезы. Богдан снова порывался заговорить с
Романом, поздороваться с ним. Пусть бы уж и не вспоминал об этом проклятом
коне, пропади он пропадом. Но Золотаренко продолжил печальный рассказ
Романа:
- Разве мы не знаем нашего Сулиму! Полковник не терпит
несправедливости, полон гнева к тем, кто издевается над людьми. Особенно
ненавидит зазнавшуюся польскую шляхту. И он согласился повести отчаянных
казаков. Однажды ночью и... напал. Да как напал! До основания,
рассказывают хлопцы, разнес это гнездо, позорящее казаков... Французы
начали было стрелять из своего нового оружия, обливать казаков кипящей
смолой. Почему это им так приспичило?
- Потому, что в крепостных казематах умирали наши несчастные казаки,
пан Иван, - снова вставил Роман Гейчура.
- Вот я и говорю - умирали наши мученики казаки. А полковник Сулима
узнал о пытках в подземелье. "Спасем вас, братья казаки!" - кричал он,
говорят, в бою. А это уже был клич для воинов! Вот и ринулись они. Когда
казак знает, за что рискует головой, так сначала голову врага снесет...
Ночью ворвались наши с Сулимой в крепость и уничтожили всех до одного. Их
полковника Мариони поймали возле подземелья, где пытали наших горемычных
казаков. Спешил, проклятый, умертвить всех закованных в кандалы, чтобы
избавиться от живых свидетелей своих зверств!..
- Убили его? - спросил Богдан, хотя и узнал об этом еще в Бродах.
- Посекли на капусту и выбросили за стены крепости. Так он поступал с
казаками.
- А где же теперь полковник Сулима и его казаки? - поторапливал Богдан.
За столом все умолкли. Не находилось смельчака, чтобы сказать самое
страшное.
- Сулима замешкался в крепости, его перехватили реестровые казаки и
окружили. А нас он уже отправил на Сечь. Сказал, догоню... Мы, ясно,
пробились. Многие ушли на Запорожье. Разъехались и мы. А он...
- Да на воле Иван или... - вскочил потерявший терпение Богдан.
- Где там на воле, брат, если его окружили, - ответил Золотаренко. -
Около трех десятков храбрецов было с ним. А полк чигиринских реестровых
казаков сам знаешь какой! Уговаривают сдаться, Адам Кисель в своем письме
помилование обещает... А из Черкасс шляхтичи подбросили на помощь
чигиринцам реестровцев.
- Из Бродов сам полковник Потоцкий ведет полки, - добавил Богдан,
безнадежно махнув рукой.
- Потоцкий, этот палач украинского народа? Живут далеко, а к нашим
Порогам... по нужде ходят, проклятые! Может, выкрасть Сулиму в этой
суматохе? Я беру это на себя! - воскликнул Карпо.
- Вот и приехали к белоцерковским казакам, - перебил Карпа Гейчура. - К
черкассцам тоже поскакали несколько наших запорожцев.
- Так, может, и мне поднять черниговцев? - воскликнул Золотаренко.
- На Дон, на Дон надо бы отправить Сулиму!.. - крикнул и Богдан. Рукой
он усиленно тер лоб. Словно хотел сосредоточиться на одной очень важной
мысли. Белоцерковцы, черкассцы, черниговцы... Почему же позорно ведут себя
чигиринцы, заманивают казака в западню по наущению хитрого лиса Адама
Киселя? Неужели ничего не осталось от тех традиций, идей, на которых
воспитался и сам Иван Сулима? Замучили Бородавку, умер Жмайло, убили
Нечая, спихнули и Острянина... А кто же остался, кто позаботится о
спасении такого казака?
- Э-эх, Сулима, буйная головушка! Непоправимая беда нависла над тобой!
Проклятия турок, благословение папы и песни кобзарей славят твою казацкую
удаль! Только на Дон, только на Дон надо отправить его, чтобы спасти эту
голову от секиры палача!..
Грозное известие о вступлении Франции в войну с иезуитской венской
коалицией не обрадовало вольных казаков, воевавших на Рейне. Встревожились
и местные народные партизаны, среди которых было немало беглецов из южных
европейских стран. Уже на нижнем Рейне узнали они об объявлении графом
Ришелье войны католическому союзу. Партизанам теперь нечего было и думать
о мелких стычках с противником.
- Снова меняй хозяина, как хамелеон кожу! За кого же теперь, за чьи
интересы будем сражаться мы, братья лисовчики? - обратился Максим Кривонос
к лисовчикам, итальянским и французским гверильерос [партизанам (исп.)]. -
Что и говорить, разросся наш отряд! Но на этом и закончилась громкая
военная слава гвериллас [партизанщины (исп.)]. К партизанам прислали еще
полковника Жетье с большим отрядом правительственных французских войск.
Настоящую большую войну затеял пан Ришелье.
- Что же делать нам, лисовчикам? Всего четырнадцать человек осталось
нас в этом европейском отряде добровольцев. Вон куда, на Нижний Рейн
забрались... - услышал Максим Кривонос как упрек себе. Ведь свыше двадцати
лет шли за ним эти "смертники" с украинских и польских земель!
- Твоя правда, брат. Подсчитал ты правильно, из нескольких сотен -
остались единицы! Только четырнадцать: девять казаков и пять поляков... -
вздохнув, печально произнес Кривонос. - Но во всем нашем отряде сейчас
свыше четырехсот человек! Не последнее место среди победителей у
Ньердлинзи принадлежит и нам! Но вихрь войны, кажется мне, только
поднимается. Погиб в бою шведский король Густав-Адольф, на искренность и
благоразумие которого и мы возлагали надежды. А после его смерти иными
становятся и шведы с их королевой. Они снова заключили союз с иезуитской
Польшей, множат силы Христового воинства. Ах, как бы хотелось, чтобы это
воинство поскорее нашло себе успокоение в могилах на степных просторах...
А полковник Жетье не пожелал даже и поговорить с нами, с командирами
отряда. Только Дарена пригласил для разговора. И, кажется, не советовался,
а приказывал.
- Он по-дружески советовал всем нам объединиться в полку под его
командованием, - оправдывался Дарен.
- А мы, итальянцы и испанцы, не согласны с этим высокомерным
предложением Жетье. Давай, брат Перебейнос, снова вернемся в Лигурийские
леса! - решительно произнес Сардоньо.
Кривонос не ожидал такой поддержки со стороны итальянцев. Теперь он
воспрянул духом и радостно посмотрел на друзей. Он давно уже подумывал о
том, как мало осталось в отряде лисовчиков. Обрывались его последние связи
с родной землей. "Девять казаков и только пять поляков!.." - молниеносно
мелькнула мысль. Но от природы суровое лицо его не выдало печали.
- Доконд пуйдземи? [Куда же идти? (польск.)] - как-то панически спросил
поляк Якуб Ожешко.
- Кво вадис, доконд? [Куда, куда? (лат., польск.) - повторил и Максим.
- Мир велик, друзья мои. Вместе сражались, сколько могли. Воинами... да
что воинами! Рыцарями, кабальерос всей Европы стали мы, изгнанные из своей
отчизны! Опозоренную шляхтой любовь к родине мы растратили в этой грызне
европейских монархов... Во имя чего, ради чего мы должны воевать? Вон
Голландия вырвалась из-под испанского ига, строит свою, свободную жизнь.
Нет там ни королей, ни иезуитов!.. Осточертела война, ведущаяся неизвестно
из-за чего. Граф Ришелье не скрывает намерений расширить границы своего
государства, присоединив к себе Эльзас. Чего же хотят паны государственные
деятели? На наших костях пробиться на Рейн, чтобы захватить земли так
называемой Римской империи и на Верхнем Рейне. Думаю, хватит, братья! Душа
жаждет мирного труда, настоящей человеческой свободы.
Повернулся и ушел. Не оглядывался, не выслушал, что скажут товарищи.
Много лет странствуя по чужим землям, и каждый раз по новым, где люди
боролись с неравенством, Максим Кривонос никогда не забывал о своем родном
доме. Была у пего обсаженная вербами усадьба в селе Подгорцы. Была и
девушка, уведенная шляхтичем в свою спальню...
"Вот так вся жизнь загублена шляхтичем!" - все чаще думал Максим в
минуту отдыха. Поделился своими мыслями с друзьями, и легче стало на душе.
Более двадцати лет терпит он лишения в изгнании, на чужбине, мечтая о
возвращении в родное село. Хотя бы раз взглянуть на родную землю, услышать
лепет ребенка и материнское слово - сынок...
А когда он выходил уже из леса на берегу Рейна, его нагнали трое. Двое
из них были поляки и один казак. Что они, собираются уговаривать, убеждать
его? Не поверили или, может, он сам не все продумал как следует? Оба
поляка, как и он, изгнанники из родной страны. Только один свободный казак
с беспокойной душой, со злой ненавистью к панам, Юрко Лысенко, идет вместе
с ним!
- Ты, Юрко? - удивленно спросил Кривонос.
- И нас двоих принимай к себе, пан Максим! - сказал Себастьян
Стенпчанский.
- И вас... всего трое!.. Взгляните, братья, на реку, - с грустью сказал
Максим. - Только трое!.. Какая свобода ей! Никому не кланяясь, не
сдерживая своего течения, вращает колеса мельниц, уносит челны, несется
вперед!..
...Занималась заря, играя золотистыми лучами на гребнях волн Рейна.
Где-то, удирая подальше от этой реки, отступали шведские войска,
пробиваясь на север. Вдруг утреннюю тишину прорезал первый пушечный
выстрел в верховьях Рейна. Заброшенные в эти перелески четыре
воина-всадника удивленно посмотрели друг на друга. Оказывается, война для
десятков тысяч вооруженных людей на европейском континенте еще не
закончилась!
Четверо вооруженных всадников остановились на пологом берегу Рейна,
любуясь восходящим светилом и отблесками его лучей, которые переливались
всеми цветами радуги. Максима вывел из забытья подъехавший на породистом
коне бывший шляхтич, подхорунжий Себастьян Стенпчанский. Этот верный
"рокошанин", бунтовщик Жебжидовского с первого дня своего бегства
терпеливо сносил все лишения в добровольной ссылке в чужие земли! Забыл и
о своей принадлежности к шляхетскому роду. Около двух десятков лет прожил
он вместе с Кривоносом, деля с лисовчиками удачи и поражения.
- Рейн, а не Висла снова стоит на твоем пути, пся крев! - произнес он,
выругавшись, нарушая утреннюю тишину.
- И не Днепр, друг мой, пан Себастьян! - в том же тоне добавил
Кривонос.
- Да, и не Днепр... Но верю я, пан Максим, что мы еще умоемся и
напьемся воды из Днепра и Вислы!..
Вместе соскочили они с конец, спустились к реке. Кони погрузили свои
морды в свежую воду, и во все стороны побежали круги волн, на которых
переливались отблески утреннего солнца. Остальные двое, казак и жолнер,
тоже спустились к реке. А тянувшая с Рейна прохлада заставляла двигаться,
чтобы не озябнуть. Четверо лисовчиков искали переправы через Рейн, искали
путей к Амстердаму. Там виделась им свобода, а не полная лишений походная
жизнь.
Только на третий день на хорошо отдохнувших лошадях казаки Золотаренко
выехали из Белой Церкви. Рядом с Иваном Золотаренко ехал и Богдан
Хмельницкий. О чем бы они ни заводили разговор, он сводился к одному - как
помочь полковнику Сулиме? Ведь Богдан знал, что Конецпольскому нужно
казнить кого-то, согласно условию соглашения с турецким султаном. Ведь он
казнил прославившегося своей жестокостью в Софии Аббас-пашу Эрзерумского.
Конецпольский постарается равноценно отблагодарить султана. Недаром в
Турции называют Сулиму шайтаном, заговоренным от смерти самим Люцифером.
- Если бы только Сулима продержался... Я попытаюсь поднять на его
защиту черниговцев, - старался утешить себя и своих товарищей Золотаренко.
- Но это опять война, казаче! Да еще и какая война!.. Ты поднимешь
черниговцев, а Потоцкий уже отправился на Украину с двумя полками
королевских войск. С несколькими пушками...
- Потоцкого надо опередить! Ну... что война - это ясно. Только затронь.
А казакам моего отряда надо бы и домой наведаться. Ты прав, война
неизбежна!
Золотаренко подумал о том, что его отряд, как только отошел от границы,
заметно поредел. Многие казаки разъехались по хуторам, пообещав в конце
лета собраться в Переяславе. Богдан и Золотаренко выехали из Белой Церкви
на узинские хутора, обходя киевскую дорогу. Долго ехали они вдоль Роси,
прислушиваясь к неровному дыханию друг друга. И наконец там, где Рось
делала крутой поворот, остановились попрощаться.
Обрывалась последняя нить надежды на спасение Сулимы.
- Может, заглянул бы, Богдан, в Черниговский полк? - спросил,
расставаясь, Золотаренко.
Словно разбередил незажившую рану, и она заныла. Богдан пронзил
взглядом молодого атамана. Неужели догадывается? Заехать в Чернигов, где
живет со своим реестровым казаком-старшиной ясноглазая сестра Ганна!
- Нет, Иван. Нам надо спешить, чтобы успеть спасти полковника Сулиму.
Должен ехать в Чигирин, в полк. Ведь мы знаем о случившемся только по
рассказам. Гейчура, правда, не соврет. А что произошло потом, удалось ли
нашему герою вырваться из беды? Должен ехать! А в Чернигове я... еще
побываю! Кланяйся, пожалуйста...
- Ганне? - помог ему Золотаренко, задержав протянутую на прощанье руку
Богдана.
- Да, Ганне, - смущенно ответил Богдан, краснея. И вдруг
разоткровенничался: - Не скрою... Часто вспоминаю ее... Жена у меня...
тоже Ганна. Уважаю ее, хорошая она у меня, детей воспитывает. Без нее я не
мыслю теперь жизни! Но бессонными ночами, вздыхая о прошедшей молодости,
мечтаю о твоей сестре!.. Так и передай: как мечту, теперь и совсем
недосягаемую, люблю... любовью брата! Непременно передай.
- Так и передам! - сказал Золотаренко, вставляя ногу в стремя.
Богдан подстегнул коня, удаляясь по лесной дороге. Захотелось кому-то
выразить недовольство собой. Зачем признался, раскрыл свою душу? Хорошая
была дивчина! Но теперь она молодица!..
Удалось ли вырваться бесшабашному Сулиме? Что можно успеть еще, чем
помочь?
Подумав об этом, Богдан оглянулся. Возможно, он хотел еще раз
посмотреть на молодого старшину, как-то оправдаться перед ним. Но громкий
смех сопровождавших его казаков вывел Богдана из тяжелой задумчивости.
И увидел среди своих казаков Карпа Полторалиха. Он небрежно сидел в
турецком седле, а на поясе у него длинная драгунская сабля. Неужели этот
казак решил связать свою судьбу с его, Богдановой, судьбой?
Поднявшись на бугорок, Богдан несказанно обрадовался, увидев у ворот
своей усадьбы жену. Освещенная лучами заходящего солнца, Ганна стояла
лицом к дороге, по которой должен был возвращаться домой ее муж. Никто не
предупредил ее о приезде мужа именно сегодня. Вот уже несколько дней сряду
она надевала любимую Богданом кониклотовую корсетку поверх белой вышитой
сорочки и красный передник и выходила за ворота. Сегодня она счастлива!
Наконец-то встретила! Настежь открыла ворота и бабочкой подлетела к
коню. Раскаяние еще сильнее сжало сердце Богдана. Ведь та, другая Ганна
все еще не выходит у него из головы, словно колдовство какое-то.
- Ганнуся, женушка ты моя дорогая! - воскликнул, соскакивая с коня.
Ганна молчала. Только всхлипывала да улыбалась сквозь слезы, радуясь
возвращению мужа. Но в глазах у нее таилась глубокая печаль.
- Что с тобой, Ганнуся? Мы благополучно вернулись. Вон и наш Карпо. А
как тут дома? Здоровы ли дети, матушка Мелашка? Так соскучился без вас...
И за эти последние слова мысленно ругал себя. Потому что снова подумал
и о... сестре Золотаренко.
- Знаешь, позавчера провожал меня молодой старшина из Черниговского
полка...
- Иван Золотаренко? Так он уцелел? - опередила жена.
- А как же, уцелел казак. Может, у вас есть какие-нибудь вести из
Чернигова?
- Не из Чернигова, а из Чигирина... - прервала его Ганна, словно
освобождаясь от оцепенения. - Позавчера увезли из Чигирина Сулиму. Тоже
сумасшедший. Кодацкую крепость разрушил до основания! Сказывают, что их
казнят в Варшаве на глазах у короля. И Назрулла... Бедный Назрулла...
- Назрулла? Как же он попал туда? Ведь я прощался с ним вот здесь...
Значит, и Назруллу не обошла эта беда?
- Семь человек увезли чигиринские реестровые казаки. Атамана Павлюка
тоже схватили, когда тот бросился защищать Сулиму. Не приведи господи, что
творится. Уши отрезают, до смерти избивают розгами.
Богдан обхватил руками голову. Что делать, к кому обратиться за
помощью, за советом? Все-таки опоздал.
У порога дома их встретила Мелашка. Она подчеркнуто спокойно, как мать
рассудительная, протянула Богдану обе руки, как всегда делала при встрече
с ним.
- Не одно горе, сынок. Казак - что горшок: на него ли камень свалится,
сам ли упадет на камень - все равно на черепки распадется!.. Заходи в дом,
пусть сгинут каратели! Было бы здоровье.
- А камень для горшка найдут? - сводя разговор к шутке, закончил
Богдан.
- Найдется смех и на тот грех, а то как же - найдется. Да бог с ними...
Может, сразу и пополдничаем, а потом уже и переодеваться будешь? -
беспокоилась хозяйка.
- Полдничать, матушка. Потому что я... должен все-таки съездить в полк.
Такие дела, такое несчастье.
...Полковника Богдан уже не застал в Чигирине. Даже чигиринских жителей
не видно было и во дворах! Еще въезжая в город, встретил реестрового
казака, пытался расспросить его. Казак только и сказал, что полковник
Загурский поскакал с есаулами в Варшаву. Потому что туда же еще позавчера
спешно отправили закованных бунтовщиков.
- Чтобы сенаторы на сейме судили их, - сквозь зубы процедил
неразговорчивый казак.
Не узнавал Богдан своего Чигирина! Даже собаки умолкли во дворах. Не
видно ни молодиц, ни детей. Только пожилые хозяева, седые старики, кое-где
стояли возле закрытых ворот, словно на часах. Сначала Богдан здоровался с
ними. Ведь в городе все знали сына Матрены Хмельницкой!
Но почувствовал скрытую неприязнь к себе. Расспросить бы, объясниться!
Богдан даже остановился возле двора седого казака Палажченко, который не
раз подсаживал его в детстве на своего неоседланного коня.
- Добрый вечер, дядя Захар! Живы, здоровы?
- Добрый вечер, дан писарь, - чуть слышно отозвался старик, повернув
голову.
- А я уже не писарь. Теперь у вас другой писарь... Беда стряслась тут,
дядя Захар, - подходя к старику, начал Богдан.
- Как это не писарь?
- Скоро и из казаков выгонят. Меня послали к гетману, а сами - увезли
наших несчастных?
Палажченко подошел к перелазу.
- А разве не знаешь, казаче? Нашим казакам уши отрезают, четырех
насмерть засекли розгами... Такого у нас еще не было. Куда-то на каторжные
работы закованных отправили.
Богдан шагнул к перелазу, положил руку старику на плечо, словно хотел
успокоить его:
- Все знаю, дядя Захар, и ничего не знаю!.. Ходим под черным небом,
нечем и душу просветлить. О том, что Иван Сулима попал в беду, слыхал.
Говорят, увезли его?..
- Попал в беду, да еще и в большую беду! Да разве только одного Ивана
увезли... Позор, да и только. Ведь наши полковники и атаманы и подбили
Сулиму на это дело. А когда увидели, какая сила королевских войск
двинулась, сами и связали беднягу. Мы сами, говорят, связываем, сами
вызволим. А как, чем? Ведь "их, закованных в цепи, уже увезли реестровые
казаки! Только Павлюк, как и подобает запорожцу, сам отдался им в руки,
чтобы заковали вместе с Сулимой!
- Сам? Это...
- По-казацки, Михайлович, по-казацки... Теперь вон в Боровице собрались
казаки нашего Чигиринского полка, похоже, бунт затевают. Требуют
полковника Скидана возвратить в полк. Поможет ли это горемычному Сулиме?
- Как мертвому припарка... - сказал Богдан, сокрушенно опустив голову.
Сиротой казался ему опустевший Чигирин. Почему он до сих пор не знал
Павлюка, этого отважного казака с такой благородной душой!.. Так, значит,
возмущение чигиринцев растет, словно на дрожжах, в то время как их сотня
позорно везет Сулиму на плаху...
Во дворе полковой канцелярии стояло около десятка оседланных коней.
Несколько гусар, даже один из них знакомый, который недавно приезжал в
Субботов. Улыбаясь, поздоровался с Хмельницким. Эта улыбка кольнула его
встревоженное сердце: здоровается или издевается?
А с крыльца уже сбежал озабоченный писарь Чаплинский. В красном
кунтуше, лихо заломленной шапке, с саблей на украшенном серебром поясе.
Взволнованный, он что-то горячо доказывал незнакомому Богдану старшине в
казацкой одежде, забрызганной грязью. Старшина возражал Чаплинскому:
- Бунт или полковой совет, уважаемый пан писарь. Полковник уехал,
старшина занят. Жолнеров связали...
- О-о! Пан Хмельницкий, наконец-то! Давно приехали от его милости? -
слишком любезно обратился Чаплинский к Богдану.
- Сию минуту, пан писарь. Тут такое...
- И не говорите, пан сотник. Скандал, позор для полка!.. А пан
полковник тоже вчера выехал следом за сотней пана Хмельницкого...
- Что-о? Какая сотня, куда?
- Да ваша же сотня, пан Хмельницкий! Ей поручил пан Загурский
сопровождать в Варшаву государственных преступников - Сулиму и других.
- Моя сотня? - почти с ужасом еще раз переспросил Богдан, гневно
сверкая глазами.
- Ну да, уважаемый пан Хмельницкий... - со злорадством произнес
Чаплинский, спеша к оседланным коням.
Все это так ошеломило Богдана, что он не знал, как поступать ему
дальше. Надо было действовать, что-то предпринимать, чтобы предотвратить
беду! Но что, как? Писарь срочно едет по каким-то делам в полк, так почему
бы и ему, сотнику этого полка, не поехать туда и не поговорить с
командирами и казаками?
Его опозорили в родном Чигирине, перед своими же казаками! Людям
сказали, что именно его сотня сопровождает храбрецов на позорную казнь в
Варшаву!
Точно лунатик, пошел он к своему коню, отвязал его и поскакал следом за
сопровождавшими Чаплинского гусарами. Несло потом от взмыленного коня, а
он все подстегивал его, чтобы не отстать. Темная холодная ночь и быстрая
езда еще больше возбуждали его.
- ...После горячих споров полк снялся и ушел из Боровицы! - сказали ему
жители местечка. Куда, зачем - разве им известно. Намекают, что дело дошло
до стычки с польскими жолнерами и командирами.
Богдану теперь было безразлично, куда направится оставленный казаками
незадачливый писарь. Он столько услышал от людей страшных новостей, что
голова кругом идет... Возвращаясь домой, подавленный и окончательно
обескураженный Богдан остановился на лугу возле Боровицы, чтобы дать
передохнуть коню.
На второй день поздно ночью, голодный, разбитый телом и душой, Богдан
наконец добрался до субботовского хутора.
С первого взгляда жена определила, что Богдан простудился. А Мелашка
допускала и худшее.
- Такое беспокойство, пусть бог милует. Любил же он этого несчастного
Ивана. А сердце не камень и у мужчин.
Богдан слег в горячке. Более шести недель провалялся в постели. Сначала
он весь горел, бредил, детей не узнавал. И сейчас еще совсем слаб. Стал
понемногу ходить по двору. Иногда перекинется двумя-тремя словами с Карпом
или женой. Весть о том, что полк до сих пор еще продолжает бунтовать и
избрал полковником Скидана, точно лекарство, подействовала на Богдана.
Стал чаще играть с маленьким Тимошей, а когда выпал первый снег, начал
собираться в дальнюю дорогу.
- Поеду!
- Да бог с тобой, Богдан! После такой болезни, да еще зимой... -
беспокоилась жена.
- Нужно мне, Ганна. Нужно, понимаешь!.. А болезнь... Прошла уже,
проклятая. Может ли человек один вынести такие удары? В Боровице сказали,
что и отчима моего убили изверги... - наконец признался он однажды...
- Господи, матерь божья... А его же за что? - простонала Мелашка.
- Они найдут, за что погубить человека! Сначала покалечили, уши и нос
отрезали, потом розгами, кольями били, покуда и душу выбили. Они умеют
расправиться с человеком.
- Да и впрямь точно звери. Что же теперь, Богдан? Куда тебе после такой
болезни ехать?
А он поднялся с сыном Тимошей на руках, передал его жене. Лицо у него
посвежело, яснее стал взгляд. Провел рукой по небритой бороде, и горькая
улыбка появилась на губах.
- Хоть ругай, хоть бей меня, Ранна. Виноват я перед вами, что сразу не
сказал. Не берегся в дороге, вот и заболел, помчавшись следом за
придурковатым писарем. А о горе, постигшем мою мать, и не сказал вам.
Отчим чужой мне, но близок душой. Наш человек! Отказался пытать казаков
Ивана Сулимы. А проклятые каратели взяли и его... Насмерть замучили
человека! Разве можно стерпеть такое?
Женщины тревожно переглянулись, Мелашка подала знак, чтобы Ганна
помолчала. Так и не сказал, куда, к кому едет. Одного только Карпа
Полторалиха брал с собой. Проверил свое оружие. Отцовскую парадную саблю
на кованом поясе надел поверх жупана из красного бархата. Догадывались,
что он поедет к матери, хочет утешить старуху, которая второй раз
овдовела. Но, видать, помышляет заехать и к запорожским казакам на Сечь.
Неспроста вытащил отцовскую саблю из дамасской стали!
- Именно с этого и надо начинать казаку свой путь, - соглашалась
Мелашка, будто совет давала.
Богдан так и не сказал никому, куда едет. Попрощался с детьми. Ганну
обнял за плечи и прижал к груди:
- Еду, женушка моя, хочу поспорить со своей судьбой!..
А за воротами придержал коня, долго смотрел вправо на Холодноярскую
дорогу. Потом вздохнул и повернул на Чигирин. Карпо поравнялся с Богданом,
улыбнулся стоявшим у ворот Ганне и Мелашке.
Вот так закончились проводы Богдана Хмельницкого, уезжавшего из
Субботова искать свою судьбу, свое место в жизни.
Только что закончился в Варшаве четырехнедельный предвесенний сейм 1635
года. В приподнятом настроении король Владислав устроил большой прием
сенаторов и высших старшин королевских войск Речи Посполитой. Полковникам
реестрового казачества король оказал особое внимание. Их первых допустил к
себе и долго разговаривал с ними.
Полковники словно хотели с помощью короля уйти от возмездия за
попранную ими правду и честь. Оно нависло над ними с того дня, когда они
привезли в столицу Речи Посполитой отважных сынов свободного казачества и
отдали их на суд сенатора Юрия Збаражского. Неужели рассчитывали, что
сенатор будет беспристрастен, судя боевого полковника запорожских войск?
- Просим вас, уважаемый пан сенатор... Мы заверили полковника в
справедливости правосудия. Иначе Сулима живым не сдался бы...
- Правосудие, панове полковники, не будет нарушено! - с улыбкой иуды
заверил сенатор.
Но когда полковники узнали о том, что Сулима все-таки будет казнен,
несмотря на то, что король милостиво обещал простить воина, которого в
самых жестоких боях обходила вражеская сабля, они поторопились пораньше
явиться на этот торжественный королевский прием.
- Мы хотели бы, ваше королевское величество, вернуть себе все права и
свободу, предоставленные казачеству покойным его светлостью паном
Баторием, - начали полковники аудиенцию у короля, после окончания
заседаний сейма.
- Казачество заслужило их... - охотно соглашался король. Ему не впервые
приходится давать обещания, следуя мудрой политике своего отца, короля
Сигизмунда III.
Вот так и начался разговор о преданных забвению Короной казацких
привилегиях. Полковники только напоминали, а не требовали, будучи гостями
короля на таком светском рауте. А король и не отказывал им. По его велению
слуги снова наполняли их пустые бокалы лучшим венгерским вином. Даже и его
величество отпил несколько глотков из своего бокала, продолжая
затянувшийся разговор с полковниками. Король Владислав любил заигрывать с
народом, а особенно с казаками, считая себя обязанным им за сражение под
Хотином!
Несколько влиятельных сенаторов, а ближе всех - воевода Томаш Замойский
и Юрий Збаражский, плотным кольцом окружили Станислава Конецпольского,
ревниво оберегая спокойствие коронного гетмана на шумном приеме у короля.
Они не вмешивались в разговор Владислава с полковниками, зная, что он и
сам хорошо справится с этим делом.
Конецпольский вдруг увидел пробивавшегося к нему джуру, немца офицера
из наемного охранного отряда при дворце. Не так легко было ему пробиться
сквозь толпу жаждущих быть как можно ближе к его королевскому величеству!
Но опытный офицер наконец подскочил к коронному гетману:
- Bitte, Exzellenz... Das ist... ein Sotnik! [Будьте любезны... Там...
сотник! (нем.)]
- Со-отник? Какой сотник, что ему тут надо? - грубо спросил гетман,
недовольный тем, что какой-то сотник отрывает его от государственных дел.
- Сотник настаивает, ваша милость. Он желает разговаривать с самим
ексцеленс братом короля, - понизив голос, объяснял офицер.
Такое верноподданническое желание заинтересовало присутствующих,
которые понимали немецкий язык. Со всех сторон посыпались вопросы:
- Кто такой? Наверно, ротмистр, а не сотник!
- Сотник Чигиринского полка, герр Хмельницкий! Непременно, говорит,
должен видеть ексцеленс королевича Яна-Казимира!
- Сотник Хмельницкий? - поинтересовался и король, услышав, о чем
докладывает джура. - Пусть пан сотник тоже будет моим гостем!..
В памяти Владислава возникла давно забытая картина: львовский рынок,
огромная толпа львовян, иезуитского духовенства и... пихтовая плаха, возле
которой в красной мантии - палач! Какая неприятная аналогия!.. Снова
казнь. Юноша, студент иезуитской коллегии, вырывает из рук палача
обреченного на смерть валаха и именем малолетнего королевича спасает его!
И вот он снова добивается встречи с королевичем Яном-Казимиром!..
- Его величество король велел просить его! - приказал коронный гетман.
Королевича Яна-Казимира не было на этом торжественном приеме во дворце.
Король вынужден был принять казака вместо брата. Ведь в этот день старшины
реестрового казачества оказали такую услугу Короне! Они выдали бунтовщиков
вместе с Сулимой...
Король встал. Его по-настоящему заинтересовало, зачем срочно
понадобился бывшему студенту иезуитской коллегии его брат. Тем более что
этот бывший студент коллегии сейчас известный в своем краю сотник казацких
войск, уважаемый коронным гетманом.
Сам Конецпольский и позаботился о том, чтобы гости короля, сенаторы,
шляхтичи свободно пропустили сотника к хозяину, к королю.
Сотник Чигиринского полка в походном жупане, при боевом оружии проходил
между сенаторами, высоко подняв голову. Еще в дверях снял шапку, взял ее в
левую руку, которая одновременно придерживала и дамасскую саблю на
кованном серебром отцовском ремне, и направился к королю под нежный звон
шпор. Хмельницкий решительно подошел к королю и, по-рыцарски опустившись
на одно колено, торжественно приподнял и поцеловал полу его праздничного
платья.
- Вашему королевскому величеству сердечное и искреннее уважение от
приднепровского казака! Осмеливаюсь я, недостойный, просить его милость
любимого вашего брата, королевича Яна-Казимира, быть моим ходатаем и
просить...
- Пан сотник может встать, - произнес король. - О чем хотел просить
меня пан сотник?
Богдан поднялся. Посмотрел в глаза королю. В том взгляде казака горела
мольба, обращенная к всесильному. Она была настолько искренней, что за нею
могла последовать только ненависть.
- Ваше королевское величество! Во власти короля Речи Посполитой
покарать виновных! Но и Креон не мог придумать большего наказания для
Полиника, отказав ему в праве захоронения! Король Речи Посполитой тоже
может отказать в захоронении... Но может избавить от смерти полковника
Ивана Сулиму и его ослепленных воинским пылом товарищей! Это...
- Однако... - вмешался было сенатор Збаражский.
Король сурово и гневно посмотрел на сенатора, и тот умолк. Потом
перевел взгляд на Конецпольского. Разве Владислав не знает заслуг
казачества? Вспомнить хотя бы одно только Хотинское сражение, когда казаки
героически сражались не на жизнь, а на смерть, помогая Владиславу отражать
страшное нашествие турок! Казак Сулима не щадил тогда жизни в борьбе за
честь королевича!
- О, прошу ваше королевское величество... К сожалению, судьи
руководствовались знаменитыми статьями Каролины! - патетически объяснил
сенатор Збаражский.
- Как король, уважаемый пан сенатор, я имею право миловать, невзирая на
статьи Каролины... Да и сам Карл Пятый не существует уже почти целое
столетие, оставив человечеству этот... человеконенавистнический закон...
Коронный гетман понял, что король крайне разгневан. Он окинул быстрым
взглядом гостей, ища нужных ему знатоков права. Но их не оказалось
поблизости: очевидно, испугались королевского гнева и немилости коронного
гетмана. Выступил только Томаш Замойский. Да и то не в защиту судей.
- Ваше величество! В живых остались только двое, пятеро казнены
четвертованием.
- Милую, как король, данной мне властью при коронации! Одного дарю
сенатору Замойскому, а второго...
- Второй - турок, выкрест по имени Назрулла, - поспешил Збаражский,
стараясь угодить королю.
Вдруг сбоку подошел турецкий посол, и сам коронный гетман перевел
королю:
- Па-ан по-осол султана просит передать ему этого турка, яко презент от
вашего величества короля. Речи Посполитой.
- Так бендзе! - завершил король, положив дрожавшую от гнева руку на
плечо Богдану. Словно этих двоих он дарил ему. - Правосудие, уважаемый пан
Хмельницкий, действует в Речи Посполитой, как и в других государствах, не
считаясь даже с заслуживающими внимания советами и милостями короля. Die
Juristen sind bose Christen! [Юристы - плохие христиане! (нем.)] Статьи
Каролины! - не скрывая сожаления, но и злой иронии, сказал король
чигиринскому сотнику.
- Кто второй? - спросил Богдан у Замойского, после того как низко
поклонился королю, благодаря его за человечность и беспристрастность.
Замойский не знал, хотя и согласился взять на свою сенаторскую совесть
одного из помилованных королем казацких бунтовщиков. К нему наклонился
Збаражский:
- Кажется... полковник Скидан, который дал заковать себя по собственной
воле, подчеркнув свою солидарность с теми, кто разрушил Кодацкую крепость.
- Второй мой подзащитный, ваше величество, полковник Скидан. Он по
собственной воле отдал себя в руки правосудия, - спокойно сказал Замойский
королю.
Король в тот же миг будто и забыл об этом страшном событии, когда даже
его вмешательство не спасло запорожских старшин. Жестом руки он предложил
присутствующим продолжать беседу. На казацких полковников, выдавших ему
теперь уже казненных отважных разрушителей Кодака, даже не взглянул.
Король обратился к Конецпольскому:
- Прошу пана коронного гетмана продолжить наше совещание по поводу
наведения порядка в казацком войске. Реестр казаков надо увеличить с шести
до восьми тысяч! - При этом он посмотрел и на Богдана, который до сих пор
еще стоял опечаленный, с поникшей головой.
Восемь тысяч реестровых казаков вместо шести не показались ему большой
милостью короля. Но то, что король не возмущается казацкой "вольницей",
как это делал его отец, а даже увеличил реестр, успокаивало его. А король
продолжал разговор со своим коронным гетманом, словно приказывал:
- Полковника Чигиринского полка, пана Загурского, впредь отстранить от
казацких должностей. Вообще пересмотреть состав полковников во всех
казацких полках, всех писарей и хорунжих! Есть способные полковники и
среди реестровых казацких старшин. Генеральным писарем войска реестрового
казачества назначить пана... Хмельницкого!
Богдан вздрогнул и мгновение словно колебался, становиться ли ему на
колено перед королем, или достаточно будет и того, что он уже сделал это,
здороваясь с ним.
- Кстати, - снова произнес король, придержав обеими руками готового
опуститься на колено нового генерального писаря. - Отныне генерального
писаря реестровых войск возвожу в чин полковника!
Иван Ле. Хмельницкий.
Книга третья
-----------------------------------------------------------------------
Авториз.пер. с укр. - К.Трофимов. М., "Советский писатель", 1974.
OCR & spellcheck by HarryFan, 4 January 2002
-----------------------------------------------------------------------
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПО СНЕЖНОЙ ЗИМЕ - БЫТЬ НАВОДНЕНИЮ
...На перекрестках дорог (на кольях)
сторожами поставлю!
Н.Потоцкий
...Пусть бы уже воевали с нами, Войском
Запорожским... Но не трогали бы ни в чем
не повинных, бедных, подневольных людей,
кровь которых и мольба о защите призывают
нас к отмщению.
Дм.Гуня
Обласканный королем, Богдан не нашел душевного успокоения. После суда и
казни Ивана Сулимы он окончательно потерял уважение к верхушке королевской
знати и веру в ее государственный разум. Теперь еще более неприветливой и
по-зимнему холодной казалась ему Варшава. Опротивели теснота и сутолока на
посольском подворье, где депутаты сейма от украинских воеводств неугомонно
гудели, как встревоженные пчелы на пасеке, будоража всю Варшаву.
Приближалась весенняя распутица. Но не она торопила Богдана
Хмельницкого с отъездом из Варшавы, где ему следовало бы, как говорят
казаки, "притереться к Короне", как оси к новому колесу. Да и коронный
гетман советовал ему задержаться в столице. Но Богдан спешил.
- Надо выехать до наступления распутицы. Да и к матери в Белоруссию
хочу наведаться! - объяснял он причину своего поспешного отъезда. Подумав
о матери, Богдан вспомнил и о казни отчима. Какой ценой будут
расплачиваться за это черные палачи в иезуитских сутанах? Распятием на
кресте запугивают они приднепровских работяг, жадно стремясь удержать
власть над ними...
Двор и коронный гетман провожали отъезжавшего полковника Хмельницкого,
войскового писаря реестрового казачества, как своего, самим королем
обласканного человека. По приказу гетмана его должна была сопровождать
сотня Чигиринского полка, которая доставила в Варшаву несчастных
сулимовцев на казнь.
- Зачем мне сотня! - запротестовал Богдан. - И троих казаков хватит.
Он считал, что сотня, сопровождавшая казацких старшин на смертную
казнь, покрыла себя позором...
Джуры коронного гетмана слышали, как Хмельницкий велел Карпу подобрать
троих казаков. Подчеркнутая скромность Богдана и его поспешный отъезд на
Украину вызывали недоумение. Другое дело - казацкие полковники. Они давно
уже сбежали от этой сеймовой суеты. Некоторые из них еще надеялись
получить назначение и хотели об этом поговорить с Богданом. Ведь теперь от
обласканного королем генерального писаря многое будет зависеть в жизни
каждого старшины реестрового казачества.
Срочно собирался выезжать из Варшавы и посол турецкого султана.
Скованные льдом реки облегчали ему путь до Стамбула. Он вез султану ценный
подарок от короля Владислава - закованного в цепи и зорко охраняемого
Назруллу. День отъезда турецкого посла, как и направление, по которому он
должен был следовать, держались в тайне. Не близок путь к Стамбулу и
всегда опасен, удлиненный казачьими верстами! Очевидно, посол на Каменец
поедет, так ближе, хотя мог бы и через Крым поехать. Ведь притихли казачьи
бури, безопаснее стали и эти "версты".
Назрулле не разрешали никаких свиданий, тем более с казаками! Ведь все
считали его смертником. Ему была уготована печальная участь - стать
жертвой кровавых забав султанского двора!
Турецкий посол был одним из опытнейших дипломатов дивана и султана. Он
обычно не вступал в близкие отношения с послами других стран и относился к
ним с подозрительностью.
И все же посол, поддавшись искушению и не подумав как следует, пообещал
коронному гетману встретиться у него на приеме с новым войсковым писарем
реестрового казачества полковником Хмельницким.
Коронный гетман, который тоже собирался выехать в Бар, любезно
пригласил посла султана на устраиваемый им в своей столичной резиденции в
то время модный в Европе так называемый файф-о-клок [полдник (англ.)],
полюбившийся напыщенной польской знати.
Это был обычный прием с узким кругом приглашенных. Коронному гетману
Станиславу Конецпольскому приходилось почти ежедневно принимать у себя
дипломатов и депутатов сейма. Он был весьма внимателен к гостям,
приехавшим из воеводств, и особенно к дипломатам.
- Ра-ад вид-деть вас, пан по-олковник! - произнес гетман, увидев
Хмельницкого.
На этом приеме между турецким послом и генеральным писарем украинского
реестрового казачества Богданом Хмельницким завязался деловой разговор о
казацко-турецких отношениях в новых условиях, когда неизмеримо возрос вес
украинского казачества в польском государстве.
В обострении турецко-казацких отношений турецкий посол винил только
казаков. Богдан Хмельницкий и не отрицал этого, но со своей стороны
заявил:
- Возможно, есть и наша вина... Но мы должны улучшить наши обостренные,
в прошлом добрососедские отношения! Ведь ваш же приблудный
престолонаследник мутил воду... Мы хотим знать мнение дивана по этому
вопросу. Речь идет о добрососедских мирных отношениях между двумя народами
- страны полумесяца и Приднепровья Украины. Мы должны договориться и
прекратить набеги на селения соседей. Именно об этом я и буду говорить в
казацком Круге. И сразу же по возвращении, если к тому времени казачество
будет уведомлено о согласии дивана.
- Я, слуга благословенного аллахом султана, тоже не собираюсь
задерживаться в Варшаве. А весной мы, по милости аллаха и воле падишаха,
рассмотрим предложение наших беспокойных соседей. Но диван может
рассмотреть это дело только тогда, когда получит от казаков дары и твердые
заверения.
Беседу вели на турецком языке, чтобы не подслушали слуги.
Разговаривали, словно случайно встретившиеся собеседники, стоя возле
высоких столиков с вином и с закусками. Польское королевство умело
угостить дипломатов!.. Конецпольский тоже не нуждался в толмаче, поскольку
сам неплохо владел турецким языком. И он с удовольствием прикладывался к
бокалу с любимым венгерским вином и при этом награждал гостей своей
чарующей улыбкой.
Богдан не возражал против условий, поставленных турецким послом, но
считал, что для этого необходимо полное согласие украинского народа,
выраженное казацким Кругом...
В день отъезда никто не обращал внимания на то, куда ходит казацкий
писарь, с кем он прощается и какие ведет разговоры. Несколько раз он
подходил и к сотне чигиринцев, которая сопровождала Ивана Сулиму на
позорную казнь. Казаки робко отвечали Богдану Хмельницкому,
интересовавшемуся, когда они выезжают из Варшавы и по какой дороге. Ведь
они разговаривали с войсковым писарем: будет ли он бранить их за службу,
упрекать за Сулиму?
После холодного приема королем казацкие полковники какое-то время
бесцельно бродили среди приехавших на сейм шляхтичей. Польный гетман
Николай Потоцкий многих из них поставил во главе сотен и полков
карательных войск, отправлявшихся на Украину.
Богдан разузнал и об этом. Ему стало известно, что некоторые части
реестровых казаков сами избирают себе полковников, что на Украине до сих
пор еще бурлит, как уха в котле, ненависть, постепенно нарастает гнев
народа!
- Надо бы убедить казаков... - тоном приказа говорил он чигиринцам. - И
так слишком много голов безрассудно потерял наш народ из-за
недальновидности своих вожаков. Похоже на неравную схватку с пьяных
глаз... Так и передайте полковнику Скидану. Весной соберем Круг казацких
старшин. Прежде всего мы должны объединить вооруженные казачьи силы. Но и
о землепашцах в хуторах и селах не надо забывать. Пора дать бедной,
многострадальной земле настоящего хозяина! Так и передайте: слишком много
хозяев развелось на украинской земле!..
- Реестровцам тоже передать? - осмелился спросить подхорунжий сотни.
- А почему бы и нет? Передайте и реестровцам. Я имею в виду украинский
народ, живущий как в селах, так и... в городах! Не все же и реестровые
казаки перестали быть детьми своего края.
Подхорунжий пугливо озирался, боясь, как бы не услышал кто-нибудь этих
загадочных слов войскового писаря. Они звучали как притча, произнесенная с
амвона священником чигиринской церкви!..
В день отъезда, уже будучи в полном снаряжении, Богдан встретился с
донскими казаками, тоже приглашенными на всепольский сейм. И они
прослышали о том, что, по совету коронного гетмана, на сейме будет
решаться вопрос о войне с Турцией. Донские казаки собирались поддержать
предложение гетмана.
- Назрулла, друзья мои, - завел Хмельницкий с донцами разговор о своем
побратиме, - дороже мне родного брата! Такой пригодился бы и на Дону, да и
в Московии... Душа болит за него, моего побратима. Каким прекрасным
казацким сотником был. И море знает, и оружием хорошо владеет. Он жизнь
свою готов отдать за правду, мстя кровожадным султанским янычарам, которые
замучили его жену и умертвили детей. Все это учел посол султана.
Донские казаки дружески улыбались Богдану, пожимая ему руку. По
привычке степняков оглядывались по сторонам, по-казацки же ничего не
ответили полковнику-писарю.
- А сам-то турок... как бишь его... Назрулла, что ль?.. мог ведь и
заартачиться.
- Не заартачился же, потому что крепко закован в цепи! Назрулла наш
человек, казак. Из турецкой неволи меня освободил, рискуя жизнью. А теперь
его самого... Вон Скидана уже и отпустил пан староста. То ли счастье
казака, то ли тут какая-нибудь ловушка...
После этой, казалось бы, случайной встречи с донскими казаками
Хмельницкий с Карпом Полторалиха снаряжали лошадей, готовясь к отъезду из
Варшавы. Карпо недовольно что-то ворчал, подтягивая подпруги и привязывая
сумки. Богдан иногда подсматривал на троих чигиринцев, которые уже готовы
были к отъезду и ждали его с Карпом. Вдруг Карпо Полторалиха в присутствии
их довольно резко заявил:
- Не годится мне, мурлу нереестровому, пан полковник, быть джурой
войскового писаря!.. Хватит, побаклушничал на Днепре! Вон донские казаки
приглашают. Подамся еще на Дон!
А сам с тревогой думал, что скажет Богдан. Карпо всего ждал от него, но
только не такого искреннего удивления.
- На Дон? Да ты что, белены объелся?. Днепра тебе мало?.. Побратимы же
мы с тобой! А в реестр... Да пропади он пропадом, так уж трудно, что ли,
вписать мне тебя в реестр? Как причаститься в великий пост!.. Своя рука -
владыка. Сразу же и запишемся, как только вернемся. Выбрось это из головы.
Да что пани Мелашка скажет?
Карпо резко повернулся, но задержался на мгновение, выслушивая эти
упреки. И пошел к своему коню, не сказав больше ни слова. Даже подоспевшие
в это время гусары коронного гетмана и немецкие рейтары, которые должны
были сопровождать казацкого писаря за пределы Варшавы, осудили поведение
неблагодарного джуры.
Хмельницкий спокойно отнесся к этой неожиданной и странной выходке
своего побратима джуры. В обеденную пору, в сопровождении трех чигиринских
казаков, подобранных самим же Карпом из всей сотни, выехал на Белую Русь.
Солнце ранней осени своим скупым теплом согревало утомленных путников.
С живописного пригорка междуречья Кривонос увидел остроконечные купола
амстердамской "Новой кирхи".
Она возвышалась над другими многочисленными готическими строениями, над
подвижными стайками голубей, которые, расставив крылья, казалось, нежились
в лучах солнца. Он, усталый, стоял, словно зачарованный тишиной, любуясь
мирным, чарующим пейзажем. Казалось, на глади морского залива играли
отблески от большого креста кирхи, освещенного лучами заходящего солнца. А
Кривонос на изнуренном коне, в поношенной рыцарской одежде, с саблей на
боку и с новейшим мушкетом за плечами, был только воином! Воином, который
не бросал оружия, не снимал с плеч лука и сагайдака со стрелами. Даже
приехав в эту далекую приморскую столицу с мирными намерениями, он не
бросал оружия.
И когда Кривонос обернулся, чтобы поделиться чувствами со своими
спутниками, он невольно замер. Кружившиеся над храмом голуби - вестники
радости!..
Из-за дубового перелеска в междуречье показалась когорта всадников. Не
узнать их казаку нельзя, как близких его сердцу людей. Да и ошибиться
Кривонос не имел права! Вот уже в течение двух недель он бежит от войны,
беспрерывно оглядываясь, ища глазами своих друзей, с которыми скитался на
чужбине.
Только теперь его догоняют друзья партизаны! Более трех десятков воинов
насчитывалось в этом отряде - казаков, поляков, чехов, отважных
итальянцев, испанцев и немцев. Окинув взглядом стоявших рядом своих
друзей, Максим сказал совсем не то, чем хотел порадовать их, когда впервые
заметил солнечные отблески на крестах амстердамских храмов.
- Друзья, братья! - воскликнул Максим.
И он, словно библейский старец, гнал своего коня навстречу заблудшим,
как и сам, братьям, сыновьям. Друзья не изменили ему!
Соскочив с коня, бросился обнимать каждого из них, громко выражая свои
чувства. Радость переполняла сердце Кривоноса, истосковавшегося в далекой
северной стране...
Вдруг он умолк, в груди похолодело, руки опустились. Его друзей
окружили около десятка карабинеров, голландских воинов!
- Что это? Плен без войны? Ведь мы...
- Всякое бывало, брат Максим...
- А теперь вот они говорят, что мы интернированы... - сказал один из
итальянцев.
- Хорошее словечко придумали. Но ведь вы вооружены... - сказал
Кривонос, которому не хотелось верить этому сообщению.
- Только сабли оставили, брат Максим! А самопалы наши себе забрали.
Даже пистоли отобрали, проклятые.
- Вот вам, казаки, и свобода... - тяжело вздохнул атаман Максим
Кривонос, посмотрев на шпили соборов и на кружащих в небе голубей. -
Интернированные!
Горстка лисовчиков наконец остановилась на отдых в перелеске возле
Амстердама, на берегу морского залива. Здесь они попрощались, словно в
последний раз, с интернированными Кривоносом и Себастьяном Стенпчанским.
Правительственные карабинеры отобрали у них огнестрельное оружие, оставив
только сабли и луки со стрелами, и отправили их вместе с Вовгуром в город.
Офицер голландского отряда был уверен, что без своих командиров оставшиеся
лисовчики никуда не убегут. И весь свой отряд послал сопровождать их
атаманов.
- Может быть, это к лучшему, Максим, - сказал Стенпчанский, когда уже
въехали в город. - Не придется блуждать по улицам, разыскивая этих
герцогов.
- Без оседланного коня, наверное, еще свободнее будет... - горько
усмехаясь, ответил Максим.
- Так... может, убежим. Ведь сабли-то при нас!
- Не стоит! Ведь мы прибыли в эту... свободную страну поменять оружие
на мирный труд...
Вспомнил Максим и напутственные слова друзей, оставшихся в лесу, в
лагере интернированных: "Попросите, братья, убежища, по только не службы в
войске, пропади она пропадом! Ремеслом бы каким заняться. Опять-таки...
герцоги, хотя и голландские, холера бы их взяла..."
"А это уж как пофортунит", - смеясь, сказал озабоченный Стенпчанский.
Благоразумные амстердамцы должны были бы без расспросов понять, что за
воины и с какой войны прибыли в их столицу. Но Голландия тоже была на
военном положении. На подступах к городу стояли заставы. Воинов задержали,
чтобы выяснить, не являются ли они разведчиками, шпионами иезуитской,
венско-варшавской коалиции. И, как недругов, повели во дворец
амстердамского герцога Оранского. Кривонос и Стенпчанский были утомлены.
Но они приосанились, подкрутили усы, поправили шапки. Хотели предстать
перед герцогом не бродягами, а степенными людьми.
С еще большим подозрением отнеслись к странным "парламентерам"
дворцовые слуги герцога. Всем своим видом они резко отличались от воинов
их страны. Они не были похожими ни на шведов, ни тем более на французов. У
обоих за спиной висели колчаны со стрелами и гибкие луки. Суровые и
стройные, с опущенными вниз роскошными усами, они напоминали крестоносцев.
Один из них нервно постукивал пальцами по рукоятке кривой турецкой сабли,
второй же, как настоящий старинный рыцарь, придерживал рукой тяжелый
палаш.
Сопровождавший Кривоноса и Стенпчанского офицер представил их дворцовой
охране как жолнеров Польского королевства, и те свободно пропустили их во
дворец. Но стоявшие у дверей парадного входа во внутренние покои герцога
слуги задержали гостей-воинов.
В этот момент в дверях появился, выходя из покоев герцога, то ли
столяр, то ли маляр. На нем был испачканный красками фартук, в руке
какой-то небольшой топорик. Он сразу же обратил внимание на воинов в такой
необычной униформе. Во дворе он увидел их коней и джуру, окруженных
дворцовой охраной. На взмыленных лошадях - турецкие седла.
- Что это за воины? - спросил вышедший у офицера.
- А мы... парламентеры от украинского и польского вольного войска! - не
задумываясь, вместо офицера, ответил на ломаном латинском языке Кривонос.
- От украинского и польского войска? Что же это за войско? - с еще
большим интересом спросил маляр, коверкая, как и Кривонос, язык и
осматривая воинов с ног до головы.
"Парламентеры" переглянулись. Стоит ли им отвечать первому встречному?
К тому же офицер уже ушел в покои герцога, откуда только что вышел мужчина
с топориком. Стенпчанский решительно направился следом за офицером,
пререкаясь с задержавшей его стражей.
- Мы называемся лисовчиками, добрый господин, - любезно объяснял тем
временем незнакомцу Кривонос. - Не лисовиками, а лисовчиками, по имени
первого командира этого свободного войска. Нас называли еще элеарами. А
просто говоря, мы свободные воины с Украины и Польши. Переправились через
Дунай, пересекли и другие реки Европы, как и ваш Рейн. Теперь направляемся
к его милости господину герцогу...
- Великолепно! Очевидно, офицер сейчас и докладывает о вас его
светлости герцогу Оранскому. А я... тоже свободный человек, хотя и не
воин. Я художник Рембрандт, расписываю покои герцога! - так же любезно
представился он Кривоносу. И обратился к слугам: - Так пропустите этих
рыцарей к его светлости!
Как раз в этот момент из герцогских покоев в сопровождении придворных
слуг вышел офицер. Он решительно и не совсем вежливо сорвал с Кривоноса и
Стенпчанского гибкие луки, колчаны со стрелами и отдал их карабинеру,
потом кивнул головой, приглашая их войти в открывшуюся дверь. Художник
дружески похлопал Кривоноса по плечу, любуясь им. Он, уже как своих
близких знакомых, проводил глазами лисовчиков.
В большом зале Кривонос и Стенпчанский ждали герцога. Зал был
просторный и казался совсем пустым. Только в дальнем углу стоял стол на
точеных ножках и несколько кресел в том же стиле.
Наконец появился герцог. Он, гордо подняв голову, вышел из боковой
двери, будто встревоженный докладом офицера. На груди у него, на
длиннополом темно-фиалковом камзоле, болтались на черном шнурке очки,
которыми герцог, очевидно, только что пользовался. Он ведь человек
государственный, а сейчас такое тревожное время - война в Европе, в
которую теперь втянулась и Франция. Оглядывая с ног до головы этих
действительно интересных воинов, герцог по привычке сначала направился к
столу, затем левой рукой провел по седеющим волосам и тут же направился к
странным "парламентерам". Он, казалось, подкрадывался к ним, прислушиваясь
к шороху ковров под своими ногами.
- Парламентеры? - спросил, остановившись в двух шагах от Кривоноса и
Стенпчанского. На боку у них висели только сабли. Но все же вооружены! А
лица... мужественные, суровые! Что им нужно от герцога, когда они,
очевидно, берут все, что захотят, не спрашивая согласия? Высматривают,
шпионят?..
- Да, ваша светлость! Мы не желаем больше воевать и просим убежища у
милостивых амстердамских господ... - начал Максим и смутился.
Герцог улыбнулся, услышав "просим убежища". Улыбнулись и сопровождавшие
парламентеров воины, считая улыбку властелина хорошим признаком. А он
вдруг, словно уязвленный таким панибратством, заорал:
- Воины польского короля, иезуиты?
- Да нет! Мы...
- Обезоружить и... в карцер! Как военнопленных, - вспылил герцог,
чем-то неожиданно возмущенный. Неужели только потому, что он принял их за
бесстрашных гусар, воинов злого иезуита польского короля!..
Резко повернулся и скрылся за дверью, на ходу подхватывая очки,
висевшие на шнурке.
Бдительные карабинеры, доставившие лисовчиков, словно только и ждали
этой команды. Сам офицер, точно изголодавшийся пес, тут же набросился на
Кривоноса. Вмиг сорвал с него ремень с саблей и в спешке уронил ее на пол.
А карабинеры уже связывали Кривоносу руки за спиной, чуть было не свалив
его с ног. Именно Кривоноса они считали атаманом этого опасного польского
отряда.
- В чем дело? - в недоумении воскликнул Стенпчанский, пятясь назад.
В следующее мгновение, когда карабинеры бросились к Стенпчанскому, он
молниеносно выхватил из ножен палаш и грозно взмахнул им. Тяжелый, как у
крестоносцев, и острый, как сабля. Карабинеры отскочили в сторону. А в это
время крикнул связанный Кривонос:
- Что ты делаешь, безумец?! Беги скорее к хлопцам, покуда голова цела!
Когда Стенпчанский стремительно выбежал из последних дверей во двор, то
прежде всего увидел Вовгура с оголенной саблей в руке и художника
Рембрандта с листами бумаги и толстыми угольными карандашами. Рембрандт,
опершись спиной на коновязь, торопливо рисовал Вовгура. Он спешил
воспользоваться светом заходящего солнца. Отдохнувший конь Вовгура,
почувствовав отпущенные поводья, вставал на дыбы и бил ногами землю.
- Измена, пан Вовгур! Пана Максима опозорили, связали!.. - крикнул
Стенпчанский.
Миг - и он был уже на своем ретивом коне. Словно плененный этой
картиной, оживился и Рембрандт. Он быстро водил карандашом по бумаге,
делая набросок. И только выстрел, раздавшийся на крыльце герцогского
дворца, словно разбудил очарованного художника. Оторвавшись от мольберта,
он увидел только хвосты коней с двумя всадниками. Минуя охрану у ворот,
казаки, подстегивая отдохнувших жеребцов, изо всех сил понеслись прямо на
забор!
Захватывающее зрелище этой бешеной скачки будто парализовало не только
художника, но и карабинеров. С какой стремительностью кони перескочили
через забор, какие бесстрашные всадники управляли ими! Только тогда, когда
беглецы скрылись за углом улицы, карабинеры бросились к своим лошадям.
- Сможет ли пан Вовгур один поднять наших, покуда я буду задерживать
карабинеров? - переводя дух, спросил Стенпчанский.
- Смогу! И вместе с ними скакать прямо во дворец или как? - торопливо
уточнял Вовгур, не останавливаясь.
- Зачем это нужно, проше! Вон солнце на закате! Поднять наших и... в
теплые края, на волю!..
И придержал своего коня, поджидая преследовавших их карабинеров. Успеет
ли Вовгур поднять наших воинов? - вдруг мелькнула у него мысль. И бросился
навстречу карабинерам, вспомнив о связанном Максиме.
Карабинеры остановились, готовые вступить в бой с одним, очевидно,
обезумевшим пленником. А он летел им навстречу, прижавшись к шее своего
разгоряченного коня, с грозно поднятым мечом для смертельного удара. Кто
отважится первым подставить себя под удар польского гусара!
Но он скачет ко дворцу! Карабинеры молниеносно отскочили в стороны,
испугавшись отчаянного воина. И в тот же миг бросились следом за ним.
Такого трудно будет остановить и дворцовой охране герцога!
Во дворе до сих пор еще стоял художник, потрясенный происшедшим. Увидев
казака, который бешено скакал ко дворцу герцога, он снова взялся за
карандаш, чтобы запечатлеть храброго гусара.
А крайне возбужденный Стенпчанский забыл об осторожности. В тот момент,
когда он осадил коня возле коновязи, один из карабинеров нанес ему удар
сзади.
И рука с мечом опустилась, упала на грудь рассеченная голова. А в это
время на крыльцо герцогского дворца вывели связанного волосяными веревками
Максима Кривоноса. Он отчаянно сопротивлялся. Из его груди вырвался вопль
бессилия израненной души. Одинокий теперь, Кривонос посылал убитому другу
свое последнее прости. В Голландии, на глазах у восторженного Рембрандта,
в неравном бою погиб последний из бесстрашных рокошан Жебжидовского,
поручик Себастьян Стенпчанский.
Богдан с трудом узнал усадьбу своей матери. Разрослись без присмотра
вербы, вплетенные в изъеденный короедом старый тын. На вербе уже набухли и
стали светлыми почки, которые вот-вот распустятся.
"Как и в прошлый раз", - подумал Богдан, вспомнив свой первый приезд к
матери. Снял запор, раскрыл скрипучие ворота, пропуская казаков во двор.
Последним завел своего изнуренного коня. С волнением окинул взглядом двор.
Как и предполагал - запустение. Хотя солнце стояло уже высоко, матери во
дворе не было. Только Григорий, теперь уже подросток, по-хозяйски пробивал
лопатой канавку для стока талой воды. Богдан вспомнил неповоротливого
двухлетнего мальчика, которого когда-то подбрасывал на руках.
"Сколько теперь ему - тринадцатый или только десять исполнилось?.." -
торопливо прикидывал, переступая через кучу мусора.
Григорий выпрямился и стоял, опираясь рукой на деревянную лопату.
Как-то тревожно посмотрел на хату, скрытую в кустах сирени. И вдруг,
словно проснувшись, бросил на землю лопату, побежал навстречу гостю. Он не
был уверен, но внутреннее чувство, обостренное долгими годами ожидания,
подсказало ему, что это он, его брат Богдан. Он не помнил Богдана, но по
рассказам матери нарисовал в своем детском воображении образ брата-казака!
- Узнаешь, Григорий? - спросил Богдан, заметив волнение брата. Еще по
дороге сюда он думал об этой встрече. - Здравствуй... братишка! -
замявшись, произнес, не зная, как назвать - Григорием или... братом.
- И я рад... приветствовать тебя, Богдан, - довольно смело и
действительно радостно произнес Григорий. - Как хорошо, что ты... А то
мама наша...
- Что с ней? Больна? - забеспокоился Богдан и бросился к хате. Но
остановился и теплее поздоровался с братом. Положил ему на плечи руки. -
Взрослый стал, вон как вымахал!..
Когда Богдан, поддавшись внутреннему порыву, обнял щупленького брата,
тот не сдержался, припал губами к лицу старшего и единственного, такого
сильного своего брата. Затем прижался головой к его груди и дал волю
слезам!
Богдан понял, что эти слезы вызваны не воспоминанием о погибшем отце. В
доме новое горе!..
- Что с матерью? - спросил, направляясь в хату.
А мать уже стояла на пороге. Стояла, поддерживаемая непередаваемой
радостью. Бледная, больная, держась за косяк двери, она вышла встретить
сына. Она, как и все матери на земле, до последнего своего дыхания
вдохновлялась великой силой священного материнства! Пускай колотится
неугомонное сердце, лишь бы не упасть, на ногах встретить сына!
Первым бросился к ней встревоженный Григорий:
- Мама, зачем вы встали?!..
Но Богдан опередил его, подбежал к матери. Взял ее на руки, как
драгоценное, но хрупкое сокровище. Так на руках и понес в хату, подыскивая
слова утешения. Осторожно уложил ее в постель, прикрыв одеялом ноги, худые
и очень жилистые, скрюченные пальцы...
- Какая же вы, мама...
- Слишком легонькая для тебя, Зинько мой...
- Да нет, я не об этом. Разве можно вам вставать, когда здоровье у
вас... - Подыскивал слова, чтобы как можно мягче убедить больную мать, что
ей нельзя вставать с постели.
Матрена то закрывала, то открывала свои заплаканные глаза, словно не
верила, что не во сне, а наяву видит своего первенца. Какой он сильный,
какой родной! Именно таким она хотела воспитать его еще тогда, когда
прижимала головку сына к своей груди, утешала при огорчениях, вытирала на
детской щечке слезу...
Затем она переводила взгляд на худого не по-детски озабоченного
Григория, на его улыбающееся и влажное от слез личико:
- Сынок, что это ты... Мне уже... лучше, - собравшись с силами,
произнесла. Она старалась сдерживать волнение, порывалась встать. Столько
дел у нее, и Зинько приехал... - Гришенька, поди позови Дарину. Скажи,
гость к нам приехал... Это соседская девушка, спасибо ей, помогает нам, -
объяснила Богдану, который до сих пор еще стоял, словно в чужой,
незнакомой хате.
- Давно болеете, мама? - спросил, пододвигая скамью к постели.
- Давно, Зинько... С тех пор, как узнала о постигшем нас горе.
Поднепровье когда-то было для меня колыбелью, а теперь, очевидно, могилой
станет. Но уже не пойду туда умирать, не дойду. А хотелось бы пожить там,
где похоронены родители. Но умирать везде одинаково. Как хорошо, что мы
снова увиделись. Хвораю, Зинько, очень хвораю... - И снова тихо заплакала.
- Давайте, мама, не вспоминать того, что печалит вас! Ну, а если и
вспоминать, так только о таком, что радовало бы нас! Живы ли соседи,
которые так приятно беседовали со мной, молодым, рассказывая о своей
тяжелой и горестной жизни?
- Когда это было, Зинько... - вздохнула мать, вытирая слезы.
- Да не так уж и давно, мама. Каких-нибудь... погодите, лет десять, а
может быть, немного больше...
- Я каждый день считаю их, Зиновий, каждый день думаю о тебе. После
пасхи двенадцатый год пойдет...
- Здравствуйте, пан... - сказала показавшаяся на пороге девушка,
очевидно Дарина.
- Да бог с тобой... "пан"! Какой же я, дивчино, пан, присмотрись
получше! Здравствуй, белявая! Спасибо тебе, что за моей матерью
присматриваешь. Если бы знал, гостинец из Варшавы привез бы тебе.
- Да что вы, мы не привычные к гостинцам. Благодарю за доброе слово. И
вам спасибо, что заехали к нам... А что, мама, борщ сварить или жаркое
приготовить?.. Я помню вас. Тогда маленькой была, больше с вашей молодой и
файной женой виделись по-соседски. А там Григорий говорил, что вас казаки
ждут...
- Ах ты господи, совсем забыл! Извините, мама, я выйду на минутку,
устрою казаков.
Поднялся со скамейки чуть не касаясь головой потолка, как показалось
матери. Мужественная фигура, пышные усы, как у... И она снова закрыла
глаза, так и не произнесла слова - отец. С ним ведь связано и ее девичье
горе.
Пасхальные дни в этом году Богдан провел в Петриках, гостя у матери. Но
ему уже надо было уезжать. За эти две неделя его пребывания у матери она
поправилась, стала ходить.
- Ты, Зиновий, поднял меня с постели! - говорила она сыну. - Если бы не
приехал, не встала бы ваша мать. Пречистая матерь божья, которой я всегда
молюсь за вас, надоумила тебя, сынок, приехать.
Во время пребывания Богдана у матери к ней приходило много односельчан.
Ведь у нее гостит сын - писарь украинского реестрового казачества!
Как только Богдан приехал в Петрики, он тотчас отправил гонца в
Киевский полк, чтобы поговорить с оставшимися вне реестра казаками,
которые сосредоточивались в Киеве. Кроме того, велел гонцу навестить
настоятеля Киево-Печерской лавры и передать ему записку, в которой просил
принять его брата Григория в бурсу.
- Поручи кому-нибудь или сам разузнай, как восприняли люди Приднепровья
новый королевский указ о казачьем реестре. Но смотри, Тимоша, не
проговорись, кто тебя направил и зачем, - наставлял Хмельницкий казака.
А матери сказал, что побудет у нее, пока кончится весенняя распутица.
Он и в самом, деле с тревогой посматривал на дороги, которые развезло от
дождей. Но люди по-своему понимали казачьего писаря. "Готовиться ли пахать
поле или снова войны ждать?" - спрашивали.
- Ходят слухи, что ваши украинские люди отказываются подчиняться
Короне, - робко намекали гостю. - Может, пан писарь и не знает об этом?
- Как же так не знает. Ведь писарь первым должен обо всем знать и
передать людям, - оправдывался Богдан. - А люди всюду люди! -
многозначительно намекал он. - Белорусам тоже небось хочется жить и
трудиться на своей земле для своей семьи, а не гнуть спину в батраках. К
тому же стремятся и приднепровцы. Только они более приспособлены к
казачьей жизни. Им приходится постоянно воевать с турками, да и со своими
панами не мирятся.
- Известно, паны везде одинаковы, - соглашались белорусы, уловив в
словах писаря намеки на то, что у них давно уже наболело.
Беседовали чаще все же не во дворе матери Богдана, а на берегу
полноводной реки. Ее стремительное течение, бурные пенистые гребни волн
почему-то вызывали мысли о могучей, народной силе. Только бы пригрело
весеннее солнышко. Богдан прекрасно понимал, что среди присутствующих
крестьян может оказаться и какой-нибудь гнусный предатель. Не причинить бы
вреда матери своими разговорами...
Наступил уже полдень, густой утренний туман рассеялся. Вдруг кто-то
заметил, как с черниговской дороги свернули на их улицу забрызганные
грязью вооруженные всадники.
А вскоре прибежал из дому и Григорий. Он пробился сквозь толпу людей к
Богдану, дернул его за полу жупана.
- Уже вернулся... - кратко сообщил.
- Кто? - сразу не понял Богдан.
- Да казак, гонец твой вернулся из Киева. И не один, а с казаками или
старшинами.
Во дворе матери Богдан прежде всего увидел сотника Юхима Беду. Он
приветливо улыбался, идя навстречу Богдану. А поодаль хлопотали возле
лошадей еще несколько человек. Одни казаки приехали или и старшины? Один
из приехавших оставил своего коня и направился к Хмельницкому.
- Боже мой! Да не бурсак ли это Стась Кричевский?.. - воскликнул
Богдан, протягивая руки.
- Он же, он, Богдан! Только... Где эта бурса, где эти подольские
бубличницы, печерские послушницы?! Воюем...
- С кем, за что?
- Скорее сами с собой. А за что... Даже король этого сказать не сможет!
Недавно и мы вот вернулись. Были на Дунае, уже и с французами... богов не
поделили!
- Боги ведь едины и неделимы!
- Едины. А в трех лицах, забыл? Священное писание забывать стали,
Богдан!..
- Но на Дунае ходила молва, Стась, что только земные боженята никак
тиары не поделят, за самого старшего среди богов жизнь свою отдают. Ах, да
ни дна им, ни покрышки. Хорошо, что ты наведался к нам, в эту спасительную
глушь.
- А не нагрянет ли к нам эта беда из-за Дуная?
- Возможно, нагрянула бы... Да хватит уже об этом, пусть сами короли
гасят эти пылающие жертвенники. Ведь встретились старые друзья! Словно
вместе с этой весной, дорогие мои друзья, вы вернули дни прекрасной
юности...
Юхим Беда посторонился, и растроганный до слез Богдан увидел казака
Данила Нечая, забрызганного грязью, с подоткнутыми за пояс полами жупана,
с саблей на боку. Молодой, задорный, как говорится, ладно скроен и крепко
сшит, он нерешительно приблизился к Богдану, чтобы поздороваться. Черные
глаза его, как у турка, воскресили в памяти Богдана страшные дни плена.
Богдан вздрогнул, словно хотел избавиться от нахлынувших воспоминаний,
поздоровался, прижимая к груди коренастого юношу. А к нему уже подходил
Роман Гейчура.
- Вот так день!.. Ну и гости! Здравствуй, брат Роман. Кого-кого, а
тебя, Гейчура, никак не ожидал встретить тут! - искренне признался Богдан,
как родного обнимая и целуя бойкого казака.
- Золотаренко Иван тоже хотел с нами, да есаулы...
- Казацкие дела, брат Богдан, - вмешался Беда. - Неспроста и мы
приехали к тебе в такую распутицу. Полковник Золотаренко сказал нам: мол,
везите писаря на Украину, чтобы коронные гетманы не выкрали его у нас, как
нечистый гадалку.
- Ха-ха-ха! Как гадалку, чтобы ведьмой обернулся!.. Ха-ха-ха, ну и
Золотаренко... Неспроста, говоришь, Юхим. Да разве мы когда-нибудь сложа
руки сидели? Зря беспокоитесь, братья. Сам присматриваюсь, какого бы
нечистого со всеми его ворожеями выкрасть, если бы это хоть как-то
улучшило жизнь наших людей... Но я рад, друзья, что хоть эти дела
заставили вас повидаться со мной. Увидел я, Стась, как живут люди и у вас
в Белоруссии. Что украинские хлебопашцы, что белорусские - голь
перекатная. Вижу, что и ты воюешь, за Дунаем побывал... Мечтал и я об
этом, часто вспоминая о наших с тобой встречах. Но поступить разумнее, чем
ты, я бы не смог.
А рядом с ним до сих пор еще стоял, смущенный, как девушка, Данило
Нечай. Трагическая смерть его матери-турчанки на всю жизнь оставила след в
сердце Богдана.
- Иджим сикильмаджа башлади... [соскучился я... (турецк.)] Фу-ты, с ума
сошел я, что ли, извини - что-то вдруг, брат, турецкий вспомнил! Не могу
забыть твоей матери, Данило. Чем-то близка была и мне эта женщина. Она,
как сестра, как мать, лечила мою раненую руку! Я рад твоему приезду!
Спасибо, что навестил. Ты теперь настоящим казаком стал!.. - И еще раз
схватил его за плечи, тряхнул, а потом тепло обнял.
Вот так гурьбой и ввалились в хату. Матрена, еще не окрепшая после
болезни, но уже хлопотавшая по хозяйству, пригласила всех к столу:
- Прошу славное казачество к столу. Для меня сегодня словно престольный
праздник - столько дорогих гостей съехалось с Украины! Знаю, что хотите
увезти самого дорогого моего гостя, но такова уж доля матерей. Угощайтесь
на здоровье! Наливай, Зинько, товарищам, и закусывайте чем бог послал.
А бог, ради страстной недели, послал и жареную свинину, и жбан горилки.
Мать не могла наглядеться на Григория, который не отходил от старшего
брата, льнул к нему, как к отцу.
"Отец, отец!" - только вздохнула. Когда же человеку и радоваться, если
всю жизнь только и вздыхаешь. Ведь казачка она! И принимает у себя таких
орлов, славных казаков! И самый славный среди них - ее сын, писарь
реестрового казачества! А как он беседует, какие разумные советы дает
воинам! Умеет поговорить с каждым в отдельности и со всеми вместе.
- Больно ты шустрый, Роман, всегда торопишься, - упрекнул Богдан
Гейчуру.
- Да, приходится спешить... Когда прижимают нашего брата да ярмо
накидывают на шею, как тому волу. Не спешим, друг Богдан, а опаздываем.
Вон Потоцкий что творит на Украине, шляхтичи и жолнеры, словно ненасытная
саранча, налетели на нее! А мы... спешим. Может быть, и поторопился: коня
твоего все-таки отослал коронному гетману!
- Коня отослал? Того самого? - искренне удивился Богдан, сдерживая
гнев, вызванный напоминанием Гейчуры о действиях королевских войск на
Украине.
- Нет, другого, - того убили под Киевом. Подобрал точно такого и
отослал от твоего имени! Будет там гетман присматриваться да
примериваться. Отослал, и теперь мы квиты, - чтобы он им подавился. А
теперь вот приехали мы с сотником...
- Об этом, Роман, я расскажу, - прервал его сотник Беда. - Да, такие
дела у нас... В Киеве или в Белой Церкви готовятся новые реестры
составлять, тебя, пан брат, поджидают. Новых полковников хотят сами
выбрать. Коронные гетманы намереваются своих поставить, а не попавших в
реестр казаков собираются превратить в панских хлопов. В некоторых полках
казаки сами избрали себе полковников. Около половины казачества
группируется вокруг Скидана в Чигирине. Шляхтичи распускают слухи о том,
будто бы у них с королем обострились отношения из-за войны, которую они
ведут за Дунаем на стороне иезуитов. Король надеется на поддержку казаков.
А это нам на руку. Он заинтересован, чтобы было сильное казацкое войско.
Король уже установил реестр казаков в восемь тысяч человек. А Потоцкий
считает, что это слишком много... Он не разрешил отправить своих жолнеров
за Дунай и снова сосредоточивает их на Белоцерковщине, постепенно
продвигаясь к Днепру.
- При такой ситуации не мало ли будет и восьми тысяч? - произнес
Богдан, вдруг вспыхнув как спичка.
- Вот за этим и послали меня к тебе казаки Кизимы и Скидана!.. - смелее
заговорил Беда. - И Романа прихватил с собой, чтобы веселей было. Нынче по
Украине столько вооруженных людей слоняется! Кто-то же нас объединяет... -
Беда смутился и замолчал.
- Да я тоже напросился пойти с ними. Думаю, что лишним не буду! Да и к
вашим в Субботов наведались мы с лубенскими казаками, - вдруг заговорил
Данило Нечай.
Богдан улыбнулся. Все-таки объединяются люди!.. И старался сдержать
себя, не подливать масла в огонь, и без того раздутый Бедой. Неизвестно,
что еще из этого получится. Богдан стал внимательнее присматриваться к
казаку Данилу Нечаю. С какой юношеской искренностью оправдывался он. В
Субботов наведываются друзья, не забывают! Да и в Петрики в такую даль
приехали! Казачество - в крови народа, казачество - как вера, как источник
жизни. Даже вздохнул Богдан, подумав об этом...
В разговор вмешался и друг юности Богдана Станислав Кричевский:
- Я теперь, Богдан, служу в Белоруссии в королевской армии. И у нас
собираются послать жолнеров не то за Дунай в Европу, не то на границу с
Москвой... А тут услышал о тебе от наших людей, которые вернулись с
сейма... Как о большом событии рассказывают! Какого-то, говорят, Богдана
Хмеля на сейме король в присутствии шляхты возвеличил! На свою голову,
мол, генеральным писарем реестрового казачества в чине полковника
назначил. Для них ты "какой-то Богдан Хмель", а для меня друг моей юности.
Помнишь, как мы зачитывались Кампанеллой!..
- Не надо вспоминать об этом, Станислав! - прервал Богдан, сразу
погрустнев.
Кричевский подумал: не о послушнице ли он вспомнил? Какой глубокий след
оставила она в сердце друга!
- Да, ты прав... Вот я собрался и махнул разыскивать тебя. У нас в
Белоруссии творится то же, что и на Украине. Думал даже в Чигирин
проехать. Наши люди давно интересуются казацкой жизнью... Дошел и до нас
слух из Переяслава о восстании и установлении казацких порядков на
Левобережье! А в Чернигове, я встретил казаков, разговорился с ними. "Если
действительно ищешь, говорят, казацкого писаря, без помощи наших людей
тебе его не сыскать. Поедем с нами". Вот я вместе с казаками и приехал
сюда...
Всюду прославляли доблестное запорожское казачество. И по Украине
прошел слух, что слава запорожцев не давала покоя польному гетману Николаю
Потоцкому. Ему стало известно, что запорожским казачеством интересуется
Москва, что их храбрость и отвага вдохновляют донских казаков. Ко всему
прочему Потоцкий узнал, что и пришедшие к власти французские кардиналы не
прочь воспользоваться казацкой силой в европейской войне. Только ли против
ислама или... против иезуитов и римского папы?
- Очевидно, врут. Потоцкий только третье лицо в шляхетском государстве,
- мудрили и в Белой Церкви, составляя новый, восьмитысячный реестр
казаков.
- Слухи - ненадежный источник информации, панове. Наговорят всякой
всячины, язык без костей. Говорят, будто бы пан польный гетман
намеревается poskromic [усмирить, обуздать (польск.)] украинцев за их
выступления в Переяславе. Не слухи ли подогревали его? Может быть, о
Переяславе - это просто пустая болтовня? Пан Караимович, возможно, этой
ложью хочет оправдать свое трусливое бегство с Левобережья... - сказал
генеральный писарь Богдан Хмельницкий.
- Поскромиць! Ну и словечко придумала шляхта для своих посполитых!
- Словечко все равно что и оружие, которым пан польный гетман грозит
украинским хлебопашцам. "Надо выбить из голов посполитых лайдацкую
[бандитскую (польск.)] заразу! - говорит пан польный гетман. - Чтобы и
внукам и правнукам неповадно было помышлять о хлопской воле..."
Восстановили Кодацкую крепость! В Переяславе началось восстание, это не
ложные слухи. Караимович успел убежать к коронному гетману, прихватив с
собой двух казацких старшин. А Савве все же связали руки. Может быть, и
голову снесут ему в казацком Круге Скидана...
Богдан терпеливо слушал писарей, составлявших казацкие реестры. Он
внимательно прислушивался не только к словам, но и к интонациям их голоса.
По тому, что и как говорили писаря, он составлял мнение не только о них,
но и, главное, о духе, царившем в их полках.
"Poskromic! - это значит дать приказ войскам Короны уничтожить
имущество казаков, их жен и детей. Но ведь казаки тоже не будут сидеть
сложа руки!.."
И не только писаря реестровых казаков вели разговор об этом. Угрозы
польного гетмана словно ветром разносились по всей украинской земле. Они
передавались из уст в уста врагами и недругами народа. Однако порой
говорили о них и сами посполитые...
По улице, словно ураган, пронесся отряд Белоцерковского казацкого
полка. Впереди полка на резвом буланом коне скакал сам полковник.
- Полковник белоцерковцев помчался встречать польного гетмана! -
крикнул кто-то из писарей, глядя в окно. Это уже не слух, передаваемый из
уст в уста сотнями людей. Писаря воочию убеждались в этом.
Но Потоцкому тоже не безразлично, как встретят его белоцерковцы. С
почетом или... как удар своей хлопской судьбы? Почти все хлебопашцы
прячутся в своих дворах и украдкой выглядывают из-за угла, не приедет ли
гетман.
- Может, и в самом деле не следует злить украинцев, навязывая им другую
веру, не трогать их церковь, священников! А их военную силу, тех же
реестровых казаков, уважаемый пан Николай, крепче прибрать к своим рукам,
- говорил неугомонный, вездесущий комиссар сейма по казацким делам Адам
Кисель, сопровождая Потоцкого со своими тремя сотнями вооруженных
гайдуков. Почти все лето и осень он мотался по поручениям Потоцкого по
украинским воеводствам, пока не пришлось бежать от взбунтовавшихся казаков
на Левобережье. Кисель не только увещевал возмущенных украинцев, но и
прислушивался к тому, о чем говорит этот пробудившийся люд, о чем мечтают
посполитые на Украине.
- Надо искоренить, точно куколь на ниве, казачество, которое неимоверно
разрослось на благословенных приднепровских землях!.. Пан Адам только и
знает, что своей схизмой тешится, - снисходительно промолвил Потоцкий.
- А это тоже не большое утешение, одно только душевное беспокойство,
беда моя, уважаемый пан Николай. Ведь вера наших предков, как хороший
урожай, прости господи, делает добрее украинского хлебопашца. Она
направляет его ум не на бунтарство, на добрые дела. Ведь они же рвут не
читая богопротивные универсалы Скидана! А видите, какие они покорные в
селах, стыдятся на глаза показаться, из окон да из-за углов выглядывают на
панов.
Что мог возразить Киселю польный гетман? Он все время следил за
дорогой. И выжидал, подавляя самолюбие, взбешенный событиями на
Левобережье, выжидал! Может, быть, поэтому и в разговоре с Киселем больше
соглашался или поддакивал невпопад. Верно, с молитвой легче было
договариваться с простыми людьми, да и не только с украинцами.
Оглянулся назад: сколько можно окинуть взором - войска! И польские
воины тоже недовольны, требуют выплаты жолда - содержания, даже поднимают
бунтарские конфедерации [бунтарские консолидации против короля или сейма
(лат.)]. Но все же сейчас они идут за ним! И пойдут по его приказу
усмирять украинское быдло, а военные трофеи будут им вместо жолда...
Но вот из-за холмов показались кресты белоцерковской церкви Марии
Магдалины. И тут же польный гетман увидел - навстречу ему скакали около
двухсот хорошо вымуштрованных казаков Белоцерковского полка. Полковник,
возглавлявший почетный эскорт, стремительно выскочил на буланом коне на
холм. Потоцкий еще не различал рыжих пятен на буланом. Но он отлично
помнит их и дорисовывает в воображении, обрадовавшись. Следом за
полковником - сотники, полковой есаул, хорунжий сотен стройной когортой
резвых коней поддерживали Предслава Клиша в его стремлении угодить
гетману.
Таким же строем, не отставая от старшин, скакали на конях две сотни
лично подобранных полковником, надежных казаков. Иногда полковник Клиша
оборачивался, окидывая взглядом стройные ряды конников. Поглядывал он и на
хмурое небо - возможно, сетовал и на самого бога.
- Ветра бы посильнее да пыли побольше из-под конских копыт! Тогда мой
отряд белоцерковского казачества показался бы гетману не горсточкой, а
настоящим полком!
Но Потоцкий не слышал этих слов. Прибыв в Белую Церковь с не совсем
мирными намерениями, он не ожидал от казаков такой встречи. Когда
полковник остановил казаков и, подчеркивая уважение к гетману, лихо
соскочил с коня, Потоцкий был польщен такой учтивостью. Полковник Клиша
бросил поводья своему джуре и почтительно поклонился, приветствуя
командующего польских войск.
Тщеславный гетман самодовольно улыбнулся.
Он придержал коня, важно оглянулся на свою свиту, словно хотел обратить
ее внимание на то, с каким почетом его встречают. Полковникам, ротмистрам,
сопровождавшим гетмана, особенно несдержанному Самойлу Лащу, показалось
даже, что Потоцкий хочет соскочить с коня. Это было бы позором, унижением!
Хотя полковник Белоцерковского полка тоже из шляхтичей и придерживается
той же иезуитской морали креста и крови, но он всего лишь полковник
украинского реестрового казачества.
Однако Николай Потоцкий не соскочил с коня. Он только еще выше поднял
голову, унижая этим подвластного человека, представителя казацкой
верхушки, хотя и лояльно относящегося к его карательной миссии на Украине!
- А нам передавали, будто бы пан Клиша направил людей в Млиев для
переговоров с подлыми предателями, - изрек гетман, косо глядя на
полковника.
- Да такие прорвутся куда угодно, вельможный пан гетман!.. Все это одна
голытьба, как воры, улизнули без нашего разрешения. Они все уже исключены
нами из реестров полка... - оправдывался полковник Клиша и ел глазами
свысока смотревшего на него гетмана.
- На коня! Прошу пана полковника следовать за мной! - скомандовал
гетман, будто проглотив и удовлетворение честолюбия.
Казаки полковника Клиша остолбенели, словно на них вылили ушат холодной
воды. Гетман тоже почувствовал, что невежливо обошелся с казаками. Но было
уже поздно... И Потоцкий взмахнул нагайкой - марш-марш!
А оскорбленные белоцерковцы резко развернули своих копей, горя желанием
достойно ответить на унижение гетманом их полковника. Они вырвались вперед
и галопом проскакали к городу, увлекая за собой и некоторых польских
гусар. Казацкий полковник одобрил сумасбродство своих казаков, расценив
это как протест за оскорбление. Пускай хоть такой, хоть незначительный, но
все же протест!
Сам же Клиша... угодливо присоединился к пышной свите Потоцкого.
В Белой Церкви уже все знали о приезде главного усмирителя казаков.
Кое-кто из, комиссии и писаря, составлявшие реестры казаков, вышли на
улицу встретить представителя великой Польши в лице карателя, польного
гетмана. Ведь он невесть что может подумать о тех, кто отсиживается в
хатах, перешептывается!
- Ну что же, панове братья! Получается по-моему. Разве в такой
обстановке можно составлять реестры по указанию его величества пана
короля? Мне кажется, в Киеве будет сподручнее это делать... - вдруг
произнес Хмельницкий, решительно поднимаясь из-за стола.
Сначала он даже не обратил внимания, когда кто-то из писарей или
полковников сказал о приезде в город гетмана. Но что полковник Клиша
встретил Потоцкого с таким почетом, показалось ему тревожным
предостережением. Не бросить ли эту нудную работу по составлению реестра,
выясняя всю подноготную казаков, устанавливая возраст и давно забытую
фамилию их родителей? Но когда на улицу выбежали несколько писарей,
челядинцы и некоторые полковники, генеральный писарь возмутился.
- Потоцкий ведь назвал Белую Церковь центром всего реестрового
казачества, - возразил Хмельницкому кто-то из полковников.
- Коронный гетман и Киев считал наиболее надежным местом для реестра
приднепровского казачества, уважаемые полковники! - возразил Богдан.
Вечером стало известно, что Потоцкий созывает совещание только старшин,
находящихся в Белой Церкви вооруженных сил Польши. Пригласит ли он на этот
совет и войскового писаря со старшинами реестрового казачества, никто не
знал. Поэтому старшины не возражали, когда полковник Хмельницкий предложил
им уехать в Киев.
Очевидно, Потоцкий ждал, что генеральный писарь сам явится к нему. По
крайней мере чтобы засвидетельствовать свое уважение к особе,
возглавляющей королевские войска на Украине.
Но Хмельницкий, наскоро собравшись, в тот же день выехал в Киев. Две
подводы с новыми списками - реестрами казацкого королевского войска -
ехали впереди. Хмельницкого сопровождал большой, хорошо вооруженный отряд
чигиринских и лубенских казаков, полковников, писарей и представителей от
каждого полка. Богдан ушел из Бедой Церкви, вставив ее в безраздельное
господство польного гетмана. Ведь Потоцкий прибыл в войско,
сосредоточившееся на Украине, для окончательного усмирения бунтарски
настроенных казаков, оставшихся вне реестра. Он готовился учинить кровавую
расправу над украинцами, о чем предупреждал казаков еще во время встречи с
ними в Варшаве: "...Имущество ваше, жен и детей... сметет меч Короны!.."
Обещание короля довести реестр казаков до восьми тысяч человек вдруг
потеряло свое значение не только для Богдана. Оно поблекло, как
подрубленное или сбитое плетью деревцо! Победил не король, а шляхта,
которая давно стремилась придушить мятежного украинского труженика.
Извиваясь, река несла свои воды на север. Она протекала по лесам и
буеракам, по горным ущельям и долинам, пересекая курфюрстовские поля,
через десятки государств и стран. И на всем ее пути дороги и тропинки по
обоим берегам были усеяны вооруженными людьми. Многочисленные отряды
воинов двигались вдоль многоводного Рейна, находя там пищу себе, пастбища
для коней и надежную защиту.
Но разве убережешься от неожиданных встреч и столкновений с отрядами
враждующих между собой армий иезуитов и северных их противников. Войска
гарнизона побежденного Кельна выследили блуждавший по лесным дебрям
междуречья потрепанный отряд Вовгура. На рассвете шведы, избалованные
победами, напали на казаков.
Но как раз в это время снимался в поход отряд Вовгура. Неожиданно
нагрянувшие шведские разведчики натолкнулись на мощный отпор. Вовгур
первым бросился навстречу шведам, а следом за ним помчались казаки,
жолнеры и чешские партизаны.
Два скакавших впереди всех шведских смельчака, даже не успев взмахнуть
саблями, повалились на землю с рассеченными головами.
- К бою, братья! - воскликнул Вовгур, настигая третьего шведа.
И в еще не проснувшемся лесу забряцали сабли, заржали взбешенные кони.
Отчаянные вопли шведов поднимали боевой дух у вовгуровцев. Никто из них не
спрашивал, за что и за кого сражались. И тем и другим нужен был свободный
путь на восток: нападающим - для завоеваний новых земель, казакам - для
возвращения на Дунай, на Вислу, на Днепр!
Шведские разведчики с криком бросились наутек, к своим войскам на
Рейне. Им показалось, что наскочили на целый полк воинов изменника графа
Валленштейна.
Это неожиданное столкновение так и закончилось гибелью двух шведов.
Казаков же эта стычка еще больше насторожила, напомнила, что рейнская
земля дышит духом войны, жестоким духом уничтожения.
- Надо быть всегда начеку, братья воины! Мы можем столкнуться и со
значительно большими отрядами двух враждующих между собой цесарей:
северного завоевателя Густава-Адольфа и иезуитского из Вены - Фердинанда.
Поторопимся, братья, на восток, на Днепр!
- Куда именно? - интересовались казаки.
- На восток, говорю. Это не то что бежать куда глаза глядят, как
разбойники! На восток - это в словацкую Братиславу!.. Главное - не сбиться
с дороги. Казак Петрусь будет ехать впереди. Следите за Дунаем! -
приказывал Вовгур. Теперь он уже без колебаний взял командование отрядом
на себя. Голландия осталась далеко позади, осталась как горькое
воспоминание!
И снова отряд блуждал по лесам, затем двигался по наезженным дорогам,
направляясь на восток. Отдыхали недолго, старались не попадаться на глаза
людям. В пути держались все вместе. Порой принимали в свой отряд
какого-нибудь блуждавшего по бездорожью европейских междуречий беднягу
чеха или поляка. Отряд странствующих вовгуровцев уже насчитывал более
пятидесяти хорошо вооруженных конников.
- А как же быть с разведчиками, которых послали в Голландию узнать о
судьбе Максима? - спрашивали воины. - Предлагаешь идти на восток, а как же
с ними? Будем тут ждать от них вестей из Амстердама или помолимся за
упокой их душ и двинемся через Чехию на Украину?
- И за упокой молиться не станем, и ждать здесь разведчиков не будем.
Айда, братья, на Украину. Днепр нам покажет, как жить дальше, ожидая
вестей о судьбе батьки Максима, - советовал друзьям Юрко Вовгур. Своим
вниманием к товарищам, бесстрашием и воинственным пылом он вполне заслужил
право быть старшим.
- Веди, брат Юрко, на Днепр! Оттуда и в самом деле нашему брату виднее,
где искать казацкую долю, - один за всех ответил казак Петрусь. - Коль не
сумели уберечь Максима во дворце герцога, так нечего теперь ждать его
здесь, на таком бездорожье!..
Не молодой уже, участвовавший в нескольких походах казак Петрусь
пользовался доверием и уважением всего отряда. Казаки держались вместе,
они доверились сметливому лисовчику Вовгуру, надеясь, что он приведет их
на родную землю. Продвигались осторожно, высылая вперед разведчиков.
Однажды разведчики донесли о том, что отряд не только отошел далеко от
Рейна, но и оказался в более знакомых местах. Их изнуренные кони уже
топтали чешскую землю!
Силезия осталась позади. А до Днепра, как им казалось, еще было так
далеко, как до неба! Теперь все чаще встречались войска. Приходилось
сворачивать с дороги, пробиваться через леса и заросли междуречья. Что за
войска и сколько их, не присматривались. Только бы на восток, на восток!
Но трудно было уберечься в чужой стране. Сколько скопилось здесь разных
враждующих войск!
- Стой! Что за воины? - крикнул какой-то латник на ломаном немецком
языке, неожиданно, как ветер, выскочив из перелеска.
Следом за ним, точно из-под земли, вынырнул большой отряд вооруженных
конников. Вступать с ними в бой было безрассудно. К тому же далеко уже
ушли от Рейна и Кельна!
- Казаки мы, воины с Приднепровья, - не таясь ответил Вовгур, с трудом
разобрав, о чем его спрашивают.
- За кого воюете, казаки? - прекрасно поняв ответ, латник спросил уже
на чешском языке.
- Воевали мы за честный народ. А сейчас... убежали из плена, - не
растерялся Вовгур. Хотя чешский язык латника и вызывал на откровенность,
но воин прошел большую школу партизанской войны. Осторожность никогда не
вредит...
- Так за кого и какой это честной народ? Не Перебинуса ли вы воины,
этого разбойника, лисовчика, князя Габора? - допрашивал латник.
- Говорю ведь - за народ! Народ - это... наши отцы, матери, это хозяева
родной земли. А пан латник за кого рискует своей головой, воюя на широких
придунайских просторах? А Перебинус... Не Перебейноса ли имеет в виду пан
латник? Одного Перебейноса еще и Кривоносом звали. Его мы знаем. Так он за
корону цесаря и голову сложил...
Казаки плотным кольцом окружили Вовгура. Поможет ли смелый разговор о
Кривоносо, не были уверены. Оружие держали наготове, взялись за сабли,
крепче натянули поводья. Латники заметили это и тоже взялись за оружие.
- Вы должны подчиниться приказу высшего в этом крае командира
цесарского войска, комиссара Вильдгарта.
- А вы кто будете?
- Я его писарь, лейтенант Пауль... Комиссар Вильдгарт будет ждать нас
там... Прошу следовать за мной. Рекомендую не противиться. Со мной
пшталунк - отряд рыцарей, и я выполняю приказ военачальника этой
местности!
Что оставалось делать? Вовгур только пожал плечами. Закончится ли все
это разговором, или дело дойдет до сечи?
- Я не люблю стычек, как на поединке. Настоящая резня - это моя стихия!
- бахвалился поручик Самойло Лащ, гарцуя на своем ретивом гнедом коне. -
Этим конем, подаренным ему Конецпольским, он очень дорожил. Коронный
гетман любил иногда позабавиться, одаривая лошадьми своих любимцев. И в
старости не изменил своей благородной привычке.
И не Удивительно, что Самойло Лащ, будучи хотя и не единственным, но
счастливым любимчиком Конецпольского, гордился этой милостью коронного
гетмана. Подобрав по своему вкусу таких же, как и сам, отчаянных
головорезов из королевских гусар, поручик не скрывал своих кровожадных
намерений.
- Ненавижу эти казачьи скопища мятежных хлопов! - не раз откровенничал
он с Николаем Потоцким, чтобы как-то обосновать свои настойчивые просьбы
направить его в распоряжение польного гетмана. Ему не хотелось участвовать
в европейской войне, в которую цесарь и иезуиты втянули и Польшу. Эта
война не возвеличивала шляхтича, участие в ней не считалось героизмом!
Хотя Потоцкий всячески скрывал истинные намерения в этом походе на Украину
против казаков, но сообразительный Лащ понял, что именно здесь произойдет
взлелеянное в его мечтах побоище!
Военным же делом искушал Лаща и Конецпольский. Он уговаривал его
возглавить отправлявшиеся в Европу польские войска. По просьбе
австрийского цесаря, Польша вынуждена была помогать иезуитам в этой
затяжной европейской войне. Вот уже много лет в Европе идут беспрерывные
ожесточенные бои с протестантами. Разгромили чехов, сломили их вооруженное
восстание. Но они не сложили оружия. Активные военные действия между
союзом немецких протестантов и иезуитскими войсками австрийского цесаря не
прекращались. Не утихают кровопролитные бои наемных войск графа
Валленштейна с войсками шведского короля Густава. Своим предательским
заигрыванием с протестантской коалицией Валленштейн отвлекал внимание
цесаря. А чешский народ продолжал партизанскую войну с тыла, уничтожая
зазнавшуюся банду графа...
- Я не о таких сражениях мечтаю!.. - восклицал Лащ, хорошо зная, какие
кровавые бои идут в Европе. Он хотел обмануть и Потоцкого, лишь бы воевать
с казаками. Ведь в Европе, где идет такая резня, пропадешь ни за понюшку
табаку! И ни славы, ни личного удовлетворения! Бесславно погибнешь в чужой
стране, точно мышь под колесом телеги.
Нет! Предвкушая удовольствие, он жаждал померяться силами с украинским
"быдлом".
Морозная, сухая погода. Луга и леса под Могинами до сих пор еще не
покрыты снегом. Как всегда самовлюбленный и самоуверенный, воинственно
настроенный поручик даже разведки не выслал вперед.
У перелеска на приднепровских лугах его и встретили передовые отряды
Скидана. Атаман Беда и в этот раз первым напал на гусар Лаща, неожиданно
выскочив из-за густого перелеска. Хотя Лащ всюду трубил о своем желании
померяться силами с казаками, однако он, мгновенно сообразив, что это надо
делать где-то в другом месте, приказал своим гусарам отступить. Луговой,
кустарник и подмерзшие лужи затрудняли даже отступление, не говоря уже о
бое.
Около десятка гусар погибло в этой неожиданной стычке, но им удалось
захватить живого казака. Под ним зарубили коня, а его связали арканом.
Самойло Лащ понял, что ему вместо нападения на казаков следовало бы
послушаться Потоцкого и немедленно отойти к Билазерью, будто заманивая
целый полк казаков, как хвастался он позже. У Беды, как известно, полка
казаков не было. Но стычка с гусарами и внезапное бегство их насторожило
казаков.
Жолнеры Потоцкого понимали, что их гетман не просто хотел припугнуть
казаков, а готовится к настоящим тяжелым боям на Приднепровье. Жолд и
военные трофеи - все это стояло рядом с боями и смертью. Вот уже и
развертываются сражения, да еще какие!
Потоцкий настойчиво и жестоко допрашивал приведенного лащовцами казака,
добиваясь, чтобы он выдал замысел Скидана. При этом присутствовал и
Караимович, прибывший по приказанию Конецпольского как наказной атаман
всего реестрового казачества. Взятый в плен казак сообщил, что Скидан
собирается ударить им с тыла и отрезать их от подольской дороги. Этого
больше всего и опасался Потоцкий. Застигнутое врасплох его войско, которое
и сейчас выражает свое недовольство задержкой с выплатой жолда, может
повернуть оружие и против своего гетмана!.. Вот тогда казаки померялись бы
с ним силами на болотистых лугах за рекой Рось!
- Скорее отступать! - решительно приказал Потоцкий своим горячим
полковникам. Даже Лаща приструнил. Польный стремился обеспечить себе тыл,
которого нет и не будет у казаков до тех пор, покуда Днепр не покроется
толстым слоем льда.
И никто не разгадал хитрого замысла польного гетмана. Потоцкому нужна
не просто победа, а полный разгром казачьих войск, которые привел сюда с
низовий Днепра пусть даже и отличающийся необыкновенной храбростью Скидан.
Ведь эта храбрость будет опираться только на небольшое войско, на полки
нереестровых казаков. Скидан действует вслепую! Очевидно, не знает даже
численности своих войск. Да и о том, какими силами располагает Потоцкий,
как выяснилось из допроса пленного казака, не знают ни Скидан под
Кумейками, ни тем более Павлюк под Черкассами.
Подкреплений с левого берега Днепра казаки сейчас получить не могут.
Днепр, сплошь покрытый кашицей, пока что служит Потоцкому. Но скоро
наступит ледостав, гетман должен спешить! В течение ближайших недель ни
Кизим из Переяслава, ни Острянин из Полтавы не могут прийти на помощь
павлюковцам.
Приказы Потоцкого были краткими и резкими. В них чувствовалось что-то
тревожное.
- Никаких наступательных боев, гунцвот... - гневно вразумлял горячих
полковников Потоцкий.
Павлюковцы наращивают свои силы, в хуторах и селах - угрожающее
затишье. Украинцы собирают оружие, ищут уязвимые места в гетманском
войске, которому до сих пор еще не выплатили жалованье.
Когда потрясенный смертью лисовчика Рембрандт наконец вышел из
оцепенения, карабинеры уже вели Кривоноса к башне у ворот, где в
подземелье находилась темница.
Художник подбежал к нему, но сделать ничего не мог. Он был бессилен
против четырех конвоиров, каждый из которых мог легко сломать его, как
палку. У него дрожали ноги, слезы заволакивали глаза. Карабинеры уже подло
расправились с одним из лисовчиков. Надо во что бы то ни стало спасти хотя
бы этого, очевидно их старшого!
Рембрандт не впервые заходил без приглашения к герцогу. Во дворце к
нему так привыкли, что даже сам герцог, потомок старинного княжеского
французского рода из Орана, не был удивлен неожиданным появлением
художника в кабинете. В руках художника листы с эскизами и угольные
карандаши. На лице испуг и растерянность...
- Что случилось, милейший наш господин Харменес?.. - спросил герцог,
поднимая голову от лежавшего на столе пергамента. Выпущенный из рук
пергамент пружинисто свернулся в трубку.
- За что, ваша милость, вы так жестоко наказываете? Ведь они...
- Приказы военного времени, господин Рембрандт, жестокие, как и сама
война! Воин из враждебного нам лагеря должен быть разоружен и заключен в
темницу.
- Но... ваша милость, с ним обращаются не как с пленным. Второго
предательски, как злодея, убили, напав сзади...
Герцог даже вскочил с места, услышав слова Рембрандта. То ли его
обеспокоило состояние художника, то ли он и в самом деле не знал о
бесчинствах, творившихся в его владениях. Властно трижды ударил в ладоши,
подхватив очки, которые от резкого движения свалились с носа и болтались
на шнурке. Из боковой двери вбежал вооруженный слуга.
- Что вы сделали с интернированными воинами польского короля? - спросил
взволнованно герцог. Он действительно не знал, что произошло с пленными.
- Один был зарублен в стычке с охраной вашей милости. А второй,
кажется... сошел с ума... - доложил слуга, пожимая плечами.
В руке художника герцог увидел карандашный набросок лисовчика на коне.
Он решил, что художник обеспокоен потерей интересной натуры. Герцог даже
улыбнулся, ловя болтавшиеся на шнурке очки.
- Перевести пленника из башни во флигель! - приказал слуге. - Снять с
него цепи и обращаться как с благородным пленником. Разрешаю художнику
Рембрандту входить к нему в любое время и рисовать.
И медленно сел в кресло, обтянутое желтой кожей. Вид у него был
утомленный, глаза остановились на свернутом в трубочку пергаменте.
Художник, как всегда при прощании с герцогом, почтительно поклонился.
Слуга открыл перед художником дверь и вместе с ним вышел из кабинета,
чтобы выполнить новое приказание герцога.
Во дворе не было уже ни убитого лисовчика, ни его коня. Даже
вооруженный отряд дворцовой охраны исчез со двора.
Направляясь в Киев, Богдан всю дорогу думал о замысле Потоцкого,
пытался разгадать его. Дважды останавливался на хуторах для краткого
отдыха. Лихорадочные военные приготовления польного гетмана тревожили и
озлобляли жителей этих селений. Казаки покидали свои усадьбы, сторонились
полковников и писарей из отряда Хмельницкого. Судя по этому, Богдан в
конце концов пришел к заключению, что польный гетман приехал на Украину не
для добрососедских разговоров с казаками!
Да и в Киеве наслушался разных слухов, сплетен и предостережений об
опасности. Город притаился. Даже в колокола не звонили в церквах. Духовные
пастыри открыто говорили, что для казачества наступает описанный в
Евангелии Страшный суд! Охваченный волнением и тревогой, Богдан решил
встретиться с этими блудливыми священниками. Как переменились люди!
Что же ему делать? Оставить в Киеве писарей с несколькими полковниками
реестровых казаков? Пускай убивают время на составление противных казацких
"граматок". Кому они теперь нужны? Разве что, действительно, как граматки
для поминок!..
Надо пробиваться к своим людям, а может быть... в Субботов, к семье,
переждать, покуда утихнет это злосчастное смятение. Судя по доходившим
слухам об ожесточенных кровавых боях, разгоревшихся у Кумейковских озер,
Хмельницкий убеждался в том, что украинскому народу придется еще испить;
горькую чашу страданий.
Где же найти мудрых людей, с кем посоветоваться? Духовные отцы Иов
Борецкий, Лукарис... Даже бросило в дрожь от неожиданной этой мысли. Еще в
Варшаве, на приеме у коронного гетмана, он узнал от турецкого посла об
ужасной судьбе Лукариса - борца в патриаршей митре за всенародную правду.
Жестокие турецкие палачи отправили его на галеры. Разве может он, глубокий
старик, выдержать такое?..
И все же Богдан решил встретиться в Киеве с православными
первосвященниками. Но после разговора с ними еще большая тревога охватила
его душу, и без этого отягощенную собственными заботами. А ведь надо
действовать, с чего-то начинать, наконец, найти опору на своей родной
земле! На прибрежные хутора и села, на их жителей грозными волнами
надвигается кровавый потоп. Его несут на остриях своих сабель гусары и
жолнеры, обманным путем заполученные у короля хитрым, как лиса, Потоцким.
Он тайком сосредоточивает свои силы, чтобы напасть на казаков. Ведь в
каждом своем донесении в Варшаву польный гетман сетует на бунтарскую
непослушность, умалчивая об истинных своих намерениях "проучить"
украинский народ!
- Вам, как генеральному писарю, назначенному самим королем, следовало
бы встретиться с Потоцким и уговорить его... - советовали киевские
духовные отцы Богдану.
"Переменились духовные пастыри!" - с горечью подумал Хмельницкий.
- Сейчас, очевидно, уже поздно уговаривать Потоцкого, преподобные
батюшки! Уже гремят пушечные залпы. Гусары словно клещами сжимают полки
неосмотрительного Скидана, - пытался было возражать им Богдан. - Надо
найти более действенные способы для предотвращения этого побоища! Надо не
допустить кровопролития нашего народа!
- Но как предотвратить, пан писарь? Очевидцы рассказывают, что старшины
Скидана, не дождавшись прибытия его с пушкарями, вступили в бой под
Кумейками с войсками Потоцкого...
После этого и решил Богдан ехать к Потоцкому, чтобы уговорить его, даже
упросить, обращаясь к разуму и рассудительности польской шляхты,
рассчитывая на ее доброту... И в ночь пустился он в путь вдоль Днепра
искать этой "доброты"! Только двоих самых верных чигиринских казаков взял
с собой.
Эта холодная и дождливая ночь филиппова поста была страшной для
хуторян, метавшихся, как растревоженный рои пчел, ища спасения! Как от
чумы убегали семьи казаков. Это удивляло Богдана и наполняло его душу
горестью.
- Куда вы бежите? - спрашивал он. - Женщины, старики... Зачем
оставляете дома, хозяйство?
- Душу бы свою унести, спасти бы детей. Разве вы не знаете польских
гусар? А у нас вон внучка... Прятали мы ее от голомозых людоловов, а от
польской шляхты не убережешь... - торопливо отвечали жители Триполья
странному казацкому старшине. "Не иначе как обласканный польским гетманом
полковник реестровых казаков", - думали люди, глядя вслед Богдану.
И ревела встревоженная ночными перегонами скотина, бежали куда глаза
глядят девушки. Только ночью, а не днем, можно узнать, что творится на
Приднепровской Украине, пан генеральный писарь реестрового казачества!
Хмельницкий останавливался только для отдыха. С кем тут посоветуешься,
кого спросишь, коль каждый поселянин старается скорее убежать от тебя?
Разве самому не видно? Теперь все стало ясным и понятным. Терзаемый
думами, Богдан не заметил, как проехал через хутор, о котором часто
вспоминал. Особенно обед у молодой хозяйки Ганны...
Еще на околице хутора услышал рев скотины и отчаянные вопли женщин. Он
сворачивал с дороги, не решаясь заговорить с людьми. Изредка встречались и
казаки. Некоторые из них были вооруженные, а другие шли с дышлами или с
косами.
Богдан не присматривался к казакам, не расспрашивал их, откуда они. Да
и какой толк в том? Но за хутором он наткнулся на целый отряд конных
казаков. Тут не утерпел, спросил, приглядываясь к ним в ночной темноте:
- От кого убегаете, казаки?
Они зашумели, придержали коней. Окружили незнакомого старшину, ехавшего
в такое опасное время в сопровождении только двух джур.
- Сам сатана тут не разберет, прости боже, кто убегает, а кто гонится.
Выполняем срочный приказ, пан старшина! - сказал один из казаков.
Очевидно, он надеялся получить какую-то помощь или совет.
- Что происходит в Терехтемирове? Кто там сейчас за старшого?
- Да гусары Потоцкого, сдох бы он, проклятый! К самому Днепру прут,
чтобы преградить нам путь. Возле Кумеек и нам пришлось столкнуться с ними.
А сейчас скачем по наказу Скидана и слышим, как позади нас поднялась
пальба... - торопились объяснить казаки.
"Чьи же пушки громче ухают?.. Да, собственно, коль уже из пушек ухают,
значит, идет настоящий бой", - сам себе ответил Богдан. Он прислушивался
не столько к взволнованному рассказу казаков, сколько к стону земли, к
ночному шуму всполошенных приднепровских жителей, к страшному эху пушечных
залпов.
- Павлюк с пушками должен был выступить из Чигирина нам на помощь, -
объяснили казаки. - Но успел ли он дойти? Не разберешь, откуда стреляют...
- Морозы бы ударили, мы бы и горя не знали тогда. Из-за Днепра Кизим
подоспел бы на помощь! Полтавчане смелее двинулись бы к Черкассам...
- Так, выходит, нам не удастся пробиться к Потоцкому? - спросил Богдан,
не подумав, что может испугать казаков.
- К Потоцкому? Разве, пан...
- Да нет, пропади они пропадом!.. Я - генеральный писарь реестрового
казачества! Знаю, должен был угомонить безумцев... - И умолк, потому что
сам уловил в своих словах нотки покорности. "Кому я подчиняюсь, перед кем
заискиваю?" - упрекал себя.
И, повернув своего коня, поехал вместе с казаками.
- Нам надо как-нибудь переправиться на противоположный берег Днепра и
передать весточку Кизиму... - произнес, словно оправдываясь.
- Как же туда переправишься, пан писарь... Вон какое сало плывет по
Днепру, только скрежет раздается. Сейчас ни одного челна не найдешь,
паромы разобраны... - сказал какой-то казак.
- Зачем пугать! Сало, сало... Да кабы и достали челн, так разве на нем
можно сейчас переплыть... Но коль писарю нужно так срочно, как и нам,
то... я первым переправлюсь с одним или двумя казаками на ту сторону
Днепра. Не впервые рисковать нашему брату. Ежели надо, на все пойдешь!.. -
горячо произнес старшой этого отряда.
- Правда, для доброго дела, - как там тебя звать, пан казаче?.. надо
ведь! Казаки Скидана, очевидно, надеются на поддержку их Кизимом с
левобережцами.
- А зовут меня Григорием, я приемный сын Нечая, брат Данька, -
неожиданно прервав разговор, сказал старшой.
Богдан вдруг вздрогнул, как испуганный, дернул за поводья коня и осадил
его. Такая неожиданная встреча ночью в лесу! Соскочил с коня и Григорий,
несмело, а все-таки пошел навстречу Богдану и расцеловался с ним, как с
родным.
- Как хорошо, что я встретил тебя, Григорий! Как это кстати... По
приказу скачете, так давайте не мешкать, панове казаки, у вас и так мало
времени! Пойду и я вплавь через Днепр, надо спасать наших людей! Ведь тех,
что находятся по ту сторону Днепра, нужно еще уговаривать. А их ждут
столько людей...
Казаки с детства приучены действовать решительно. Ведь полки Скидана в
опасности! Да разве только одни полки? А люди, которые скрываются в лесах?
Их тоже надо спасать. Как ни страшен был Днепр своей скрежещущей шугой,
Богдан, поддержанный казаками, направился к реке. Кони, словно понимая
своих седоков, поворачивали в прибрежные перелески, спускались по крутым
тропам вниз к песчаному берегу реки.
Приближался рассвет. У реки, под кручами высокого берега, стояло,
словно заблудившись, около двух десятков отчаянных всадников. Они искали
переправы. И вот хрупкий лед, затянувший реку у берега, затрещал. Кони
погрузились в воду, а всадники, вскочив на седла, стояли, подгоняли их на
глубину. Впереди плыл приемный сын Нечая Григорий. Рядом с ним - Богдан,
тоже стоя в седле. Рассвирепевшие кони обходили льдины и, как безумные,
устремлялись на середину реки.
Посреди реки плыть было легче, попадались и разводья, покрытые лишь
мелкими льдинами. Один отчаянный казак спрыгнул с коня на большую льдину,
отпустил поводья лошади. Конь свободнее поплыл следом за льдиной, которую
казак подталкивал копьем, управляя ею, как плотом. За этой льдиной
образовался своеобразный пролив, очищенный ото льда. По нему и плыли
казаки, временами отталкивая льдины пиками.
Ржали лошади, борясь с ледяной стихией... Удаляясь, наискось плыла и
льдина с казаком. Вскоре на нее вскарабкался и второй казак. Его конь
будто споткнулся, захлебнулся водой, теряя силы в борьбе с рекой. Казак
отпустил поводья коня уже тогда, когда он шел под лед.
- Разве переправишь полки через такую бурную реку? - сказал Богдан,
когда выбрался на противоположный берег. Они с Григорием, поджидая
остальных казаков, скакали вдоль берега, чтобы согреть коней. Переправа
казаков через Днепр затянулась.
Только в полдень остановились на каком-то хуторе. Лошадей поставили в
сарае, чтобы они согрелись и обсохли. А в печках запылал огонь, казаки без
стеснения раздевались при женщинах и сушили свою одежду... Двоих
занемогших казаков пришлось оставить в хуторе. Богдан тоже сушил свою
одежду, как и все казаки. Он почувствовал себя плохо, его лихорадило, но
крепился. Дело, ради которого он рисковал жизнью, преодолевая такие
трудности, заставляло его немедленно отправляться в путь, чтобы разыскать
Кизима и просить его помочь правобережцам...
В глубоких ярах под Корсунем гусары допрашивали казака. Допрашивали не
как ратного супротивника, человека, а как скотину. Когда он падал, его
били ногами, затем поднимали и снова стегали нагайками, добиваясь от него
признания. Казак стонал, стиснув зубы, чтобы не кричать, оглядывался
вокруг, словно искал глазами кого-то, и опять падал на землю, сбитый
ударами.
В оврагах сосредоточились для нападения на казаков гусары и немецкие
рейтары на тяжелых, откормленных конях. Толпились пешие, измученные
долгими переходами жолнеры. Тут же находились и вооруженные чем попало
посполитые. Все разговаривали вполголоса или перешептывались, как перед
исповедью. А там, где появлялся Николай Потоцкий, раздавалась грубая
гетманская брань. Его всегда сопровождали поручики, джуры, адъютанты,
кузен Станислав Потоцкий и юный сын, которого гетман приучал к боевым
делам, как молодого пса при гончих собаках на охоте.
Гетмана тоже пригласили на допрос казака, захваченного поручиком
Самойлом Лащом. Поэтому он и допрашивал его с особым пристрастием.
- Бундуете, лайдаки некрещеные? На короля поднимаете свою грязную руку,
гунцвоты...
А что мог ответить пленный казак на такой вопрос? Можно было
согласиться, что казаки действительно бунтуют, добиваясь своего. Возможно,
против Короны, а может, для защиты от нее поднимаются люди с оружием в
руках. Но он только пожал плечами. То ли соглашался, то ли удивлялся: как
это пан польный гетман мог допустить, что казаки взяли в свои руки оружие
для забавы, как ребенок игрушку, прячась от матери?
При допросе присутствовал и переяславский полковник Илляш Караимович.
Верят ли ему шляхтичи, что он по своей воле ушел от переяславцев, и то
лишь для того, чтобы при допросах казаков показать им свою лакейскую
покорность? Вместо того чтобы спросить казака, он ударил нагайкой. С ее
помощью полковник хотел выведать у казака, сколько войск у Павлюка.
- А что я их, считал, - сами бы подумали! А ведь пан из рода умных
караимов. Откуда мне знать, сколько там полков... Да и переяславцы, от
которых вы вон как бежите... Кто его знает, сколько там, на Левобережье,
собралось нашего брата казака. Разве пан Караимович, если бы его даже били
нагайкой, сосчитал бы, сколько их, на свою голову?
- Знаешь и "ты, мерзавец! Да я помогу пану казаку вспомнить! - И стал
немилосердно стегать казака нагайкой со свинчаткой. Полковник
переяславских реестровых казаков старался усердно, боясь, как бы случаем и
его самого не стали допрашивать с помощью плети, почему он так поспешно
бежал из-за Днепра.
- Да чтоб вас холера взяла, изверги бешеные, за что страдаю?! Я из
полка Беды. Мы шли из Чигирина, а не из Переяслава...
Караимович оглянулся, ища глазами гетмана Потоцкого. Но его уже не
было, вместо него остались его сын Стефан и Станислав Потоцкий. Полковнику
и этого было достаточно, чтобы доказать свою верность Короне. И он с еще
большей яростью стал избивать казака, приходя в бешенство. Караимович,
казалось, даже пьянел от вида крови несчастного казака. В это время в
перелесок в низине, где допрашивали казака, приехал Адам Кисель. Он тоже
решил принять участие в допросе. Кисель подошел к разъяренному
Караимовичу, взял его за плечи и отвел в сторону. Затем, точно священник
на исповеди, тихо произнес, обращаясь к казаку:
- Разве тебе, христианин сущий, так дороги эти взбунтовавшиеся
полковники с их приспешниками? Зачем запираешься, казаче, почему не
говоришь правды? Я Адам Кисель, тоже, как и ты...
- А-а, пан Кисель... Заварили сейчас такой кисель, что тошно становится
хлебопашцу. Слыхал я, пан Адам, что ичнянцы и в твоих дворцах все по ветру
пустили. Теперь будешь панствовать!
- Не об этом я спрашиваю, раб...
- Коли ты не поп, Адам Кисель, то и рабом божиим нечего тебе называть
меня. Ты сам, пан Адам, стал рабом, лакеем у панов Потоцких... Ой,
сумасш...
И засвистела снова нагайка Караимовича, опускаясь на голову казака. Он
не договорил, захлебнувшись кровью, брызнувшей из рассеченной губы.
Палачи понимали, что во время такого допроса казаку трудно было что-то
скрыть, запутать. К тому же тут находился и казацкий старшина Иван Ганджа,
которого предусмотрительно прихватил с собой полковник Караимович, когда
бежал из Переяслава. Ганджу допрашивали иначе, без нагайки, рассчитывая
прельстить его обещаниями, как лису приманками.
- Поставим командовать сотней, а то и полком, если пан молдаванин будет
вести себя разумно. Ведь в Молдавии вы такую услугу оказали панам Потоцким
и Вишневецкому.
- Разве не сделаешь, если видишь, что надо... - невнятно произнес
Ганджа.
- Благоразумно поступает пан старшина, - поспешил вмешаться в разговор
Адам Кисель. Нечеловеческий крик истязуемого казака, которого полковник
Караимович повел куда-то в кусты, мешал сосредоточиться. - Если и на сотню
назначат, благое дело служить королю!..
Только на рассвете утихли душераздирающие вопли пытаемого казака. И
вдруг из лесистых буераков за Корсунем донеслось эхо войны. Небо
посветлело от пожарищ, которые неожиданно вспыхнули на луговых просторах у
Днепра.
- Кумейки горят! - с нескрываемым ужасом воскликнул Адам Кисель. - И
как раз на Николин день филипповки! Не связывают ли казаки это с именем их
противника Николая Потоцкого?..
Волнения прошедшей ночи теперь казались ничтожными в сравнении с тем,
что творилось в окружающих лесных дебрях. Пылающее украинское село еще
больше разжигало ненависть и свирепость шляхтичей. Польный гетман приказал
разгромить казаков в Кумейках. Он хотел бы в огне пылающих хат сжечь весь
казацкий род. Зарево высоко поднялось вверх, осветив казачьи отряды и
суетящихся поджигателей.
- Немецким пушкарям приказываю, - крикнул Потоцкий, - шквальным огнем
уничтожить в Кумейках взбунтовавшихся казаков!
Так началось страшное Кумейковское сражение. Заблаговременно стянутые в
близлежащие перелески хоругви разъяренных воинов, в том числе и хорошо
вышколенные наемные немецкие солдаты, с ходу двинулись на казаков.
Защитники Кумеек рассчитывали под прикрытием дыма создать надежную оборону
в селе. Они стягивали возы в прогалины между озерами, рыли защитные рвы на
дорогах...
Но ветер вдруг изменил направление, и тяжелый, удушливый дым повернул в
сторону села. Женщины и дети теперь проклинали не королевских захватчиков,
а своих же защитников.
- На бедного казака все шишки летят... - ругались защитники Кумеек. -
Даже ветер служит проклятым ляхам, родные дети проклинают нас!
Потоцкий видел как на ладони и заграждения из возов и рвы, освещенные
заревом, пожара. Едкий дым отравлял самих же казаков, мешал им
обороняться. Старшины должны были перестраивать свои планы обороны,
заниматься отправкой пострадавших от пожара людей, снимая для этого полки,
предназначенные для отражения нападения врага.
Наконец загремели и казацкие пушки. Стремительно ринувшиеся в
наступление кавалерия и тяжелые меченосцы гетмана были встречены
уничтожающим огнем.
И трудно сказать, что здесь преобладало - сила, умение или ненависть,
граничащая с безумием. С обеих сторон палили пушки, накрывая ядрами
конников, и своих, и чужих. Несколько раз к Потоцкому прорывались конные
гонцы.
- Там настоящий ад, вельможный пан гетман! Ждем вашего приказа: что
делать дальше? - спрашивали с тревогой гонцы.
- Именно в аду и хочу испепелить взбунтовавшихся хлопов!.. Усилить
обстрел, двинуть против них гусар! Вперед, вперед, бейдх!.. - приказывал,
как безумный.
Или из доносов многочисленных гонцов, или по собственному военному
опыту и интуиции гетман знал, что хотя и пали в бою его наемные рейтары,
гибнут драгуны и редеют отряды шляхетского кварцяного войска, но еще
больший урон понесла казачья конница и их пешие полки.
На небе, затянутом свинцовыми тучами, занимался рассвет. Наступал день
зимнего Николая, мирликийского чудотворца. Воины обеих враждующих сторон
могли рассчитывать только на какое-то чудо.
Контрудары казацкой конницы стали ослабевать. Казакам трудно было
пробиться через многорядные заграждения из возов и бревен, защищавших
войска Потоцкого с наиболее удобного для удара казаков фланга. Боясь
попасть в окружение, они решили отступить... Все реже и реже стреляют
казацкие пушки, все громче раздаются стоны умирающих на поле брани. Так
горестно и бесславно погибали гордые казаки, отдавая жизнь за свободу!
Польный гетман только этого и ждал, приближаясь со своими жестокими
карателями к Кумейкам.
- Вот теперь приказываю пану Лащу... Именно теперь, чтобы преградить
путь для отступления бунтовщикам! Вперед, пан Лащ! - крикнул Потоцкий,
когда заметил, что казаки начали поспешно стягивать возы, устраивая
заграждение. С каким упорством, с какой храбростью защищаются они,
прикрывая отступление своих полков!
И он облегченно вздохнул. Наконец осуществится его давнишняя мечта -
разгромить, уничтожить все бунтарское племя на Днепре. Вспомнил при этом и
напутствие Конецпольского:
- Народ уничтожить нельзя. Его можно только взять, как псов, на
привязь...
"Брать на привязь казака опасно... пан коронный гетман", - подумал
польный гетман, следя за страшным побоищем под Кумейками.
Поручик Самойло Лащ заранее готовился к предстоящему бою. Оставаясь
один, он упражнялся, по-мальчишески размахивал саблей, рубил воображаемых
хлопов, бунтарей. Но это были только забавы самоуверенного повесы. А
теперь для поручика наконец наступало время показать воинское мастерство,
завоевать настоящую славу, чтобы загладить свои многочисленные провинности
перед Короной.
Он повел тысячное войско отдохнувших гусар на обескровленных, по не
покоренных пеших казаков атамана Дмитрия Гуни, стал гоняться за ними в
прибрежных буераках. Лащ устремлялся на стоны раненых, добивая несчастных,
даже и своих. И, увлекшись, только на околице села Боровицы наконец
опомнился, увидел, что потерял половину своей конницы, а казаки все еще не
сдавались. Они дрались с необыкновенным упорством: если ломалась сабля,
шли в бой с рогатиной, бросались врукопашную, загрызали врага зубами!
В пылу боя Лащ наскочил на тяжело раненного, но еще живого безоружного
казака. Вместо левой руки у него торчал окровавленный обрубок.
Перекошенное от боли лицо, широко раскрытые, налитые кровью глаза, но он,
наверное не понимая, что уже не воин, еще оказывал сопротивление гусару.
Поручик уже замахнулся саблей, чтобы снести голову раненому казаку. Но
вдруг услышал:
- Рубите, проклятые... Вон из-за Днепра уже вышли левобережцы!
Эта угроза подействовала на поручика как удар. Рука его дрогнула. А
казак одной здоровой рукой внезапно стащил с коня гусара, сопровождавшего
Лаща, озверело впился зубами ему в горло.
Только тогда Лащ опустил занесенную саблю, зарубив вместе с казаком и
гусара. Оба даже не шелохнулись. Но слова зарубленного казака встревожили
Лаща. Его отряд действительно таял с каждой минутой.
Лащ тоже в этом бою получил несколько царапин саблей. А со стороны
Днепра в самом деле уже доносился угрожающий топот свежей конницы. Из
донесений разведки поручик знал, что река была уже скована льдом. Неужели
запорожцы с донцами переправились по еще тонкому льду через Днепр?..
Из прибрежного кустарника уже доносился шум наступающих донских
казаков.
Только на четвертый день пути Богдан со своими казаками и старшиной
Григорием Нечаем, усталые, перемерзшие и голодные, добрались до Ирклеева.
В этом местечке, раскинувшемся по ложбинам и небольшим оврагам вдоль
пахнущей плесенью реки, очевидно поэтому и названной турками Арклием,
издавна селились казаки. Оно славилось целебной родниковой водой, которая
даже зимой слезилась из расщелин круч. Вода вокруг источника намерзла в
виде гриба, но продолжала течь.
Богдан с казаками вечером въехали по крутому прибрежному взгорью в
Ирклеев. Нечай успел переговорить с кем-то из чигиринских казаков и пошел
искать место для ночлега на околице села, подальше от проезжей дороги.
Минуя забытый воинами Ирклеев, сотник спрашивал лишь, где можно напоить
лошадей. А сам внимательно присматривался к тому, что творится в селении,
остерегаясь расспрашивать людей.
- Коль казаки ищут только место, где можно напоить копей, так пусть
едут прямо вон к тому роднику, что под кручей за дорогой... - советовала
казачка из крайней хаты. Если такая ватага ввалится в хату, то и печь
разнесет, хоть сама со двора беги. А у нее уже есть...
- Видишь ли, хозяюшка, лошадям после такой езды сначала остыть надо.
Хотя бы в какой-нибудь плохонький сарайчик поставить их, - уговаривал
Нечай.
Женщина плотнее запахнула кожух, поглядывала на свою хату, словно
искала помощи.
- Такой сарай есть за оврагом на этой же улице... у кузнеца... А в
нашем Ирклееве вот уже несколько дней стоят на постое казаки Кизимы. Коли
у кузнеца нет постояльцев, то там вы и сможете поставить своих лошадей...
А у нас... - смущенно говорила женщина, кутаясь в кожушок. - У нас
остановился старшина, - наконец призналась она.
- Не разрешает другим? - с сердцем спросил Богдан, загораясь гневом.
Ведь на той стороне Днепра начался уже бой.
Женщина ничего не ответила, только пожала плечами и оглянулась на свою
хату. Вдруг скрипнула дверь и на улицу вышел рослый казак, на ходу надевая
шапку. На плечи у него был наброшен жупан - ведь на дворе холодно. Он
строго, как атаман, спросил:
- Эй, чьи воины? Почему не со своим полком?
- Свой полк слишком далеко, пан старшина. Чигиринцы мы, с правого
берега прорвались через реку за помощью к Кизиме, - признался Григорий,
узнав старшину. - А это вот... - указал он на Богдана. И запнулся,
взмахнув рукой; мод, пускай сам о себе скажет.
Богдан удивился, что Григорий неосмотрительно и открыто отвечает
казакам. Он злился на этого казака, отсиживающегося в теплой хате. За
Днепром земля горит, идет бой не на жизнь, а на смерть, льется людская
кровь, а он отсиживается в Ирклееве. Караулит кого-нибудь или... шпионит?
Никого не пускает в хату...
- Может, и чинш платишь за нее, казаче, что так усердно спроваживаешь
других к своим полкам? Боишься, что стеснят, что ли?..
Властный голос говорившего показался старшине знакомым. Он подошел
ближе, присмотрелся.
- Не генеральный ли писарь королевских реестровых казаков пан
Хмельницкий говорит со мной? - спросил уже другим тоном оживившийся
старшина, надевая жупан и присматриваясь в сумерках к людям. На
язвительный вопрос не ответил, словно и не слыхал его.
Богдан посмотрел на чигиринских казаков и Григория.
- Счастливый человек и в темноте, как турок, видит. А я вот до сих пор
не могу узнать тебя.
На самом же деле Богдан сразу узнал этот голос, но не хотел
признаваться. Наконец Богдан соскочил с коня, подошел к старшине.
- Тьфу ты, побей его божья сила! Не Сидор Пешта ли, когда-то
сноровистый гонец полкового есаула? Так и есть - он...
- Он, он, пан генеральный писарь. Когда-то гонец, а теперь... Застигла
и нас эта военная буря.
- Застигла она не одного старшину. Куда же путь держим, пан казак?
Может быть, вместе поедем, коли к пану гетману... - Богдан даже сам
удивился такому повороту в разговоре с этим ненадежным старшиной.
- Стыдно даже признаться, но так случилось. Целый полк донских казаков
с несколькими запорожскими сотнями нагнали только вчера. Вчера же и
переправились они по свежему льду через Днепр на помощь Гуне. А мы с
полком...
- Заблудились, что ли? Кто же командует казацкими сотнями, не слышал
случайно, пан Сидор?
- Да разве всех узнаешь, пан Хмельницкий... Больше сорвиголов, чем
казаков, прости меня матерь божья. Погоди-ка, вспомнил: не джура ли пана
Хмельницкого или побратим, по имени Карпо, находится среди донских
казаков! Да, да, слышал я, что и турка тоже видели вместе с ним.
- Назруллу?
- Леший их разберет. Турком висельником или баюном называют его
дончаки. Словно одурели, еще каких-то русских прихватили с собой и
командуют донскими казаками. Да, чуть было не забыл. Я хорошо помню, как
пан Хмельницкий нянчился с этим турком-баюном в Чигирине. Такому, как
говорится, одна дорога - к славе или смерти, как и каждому из нас...
Слыхал я, пан писарь, что польный гетман разбил войско Скидана под
Кумейками, за Днепром. Несколько полков полегло, остальные, спасаясь,
отступают. Поэтому и мы вот...
- А может, все это брехня? Откуда это известно, если Днепр еще вчера
был незамерзшим? - с трудом сдерживая волнение, сказал Богдан. В тоне
казацкого писаря чувствовались независимость, достоинство. Хотя он весь
кипел. Ведь то, что он услышал и увидел в последние дни, вселяло тревогу.
Для него стало ясно, что военные действия теперь переносятся в низовья
Днепра.
- Да нет, не брехня, пан Богдан, если Дмитрий Тихонович Гуня своих
гонцов топил в Днепре, посылая их за помощью к Кизиме и полтавцам. Четыре
полка казаков погибло под Кумейками. Разбитые наголову, они отступили к
Черкассам. Вот донские казаки и поскакали спасать Гуню. Поэтому и мы
оказались на левом берегу...
- Если они уже разбиты, так кто же отступает?
- Ведь казацкие войска стояли вдоль Днепра, до самых Черкасс. Те, что
сражались под Кумейками, перебиты, а остальные ведут бои, отступая. Павлюк
вместе со своими пушкарями направился на Сечь, а наш полковник Скидан
погнался за ним, чтобы отобрать у него пушки. Ведь им-то защищаться нечем.
Богдан задумался. Куда двигаться, что предпринять, если так трагически
складывается судьба украинского казачества? О том, что старшина мог и
солгать, не думал. За четыре дня странствований по побережью Днепра он
тоже не услышал ничего утешительного. Однако какое-то скрываемое
злорадство старшины придавало его сообщению окраску враждебности.
- А где же сейчас Дмитрий Гуня, успели ли прийти ему на помощь донские
казаки? - спросил Богдан, стараясь уяснить обстановку. - Мы должны во что
бы то ни стало пробиться к пану польному гетману! - заявил он, точно
приказывал. Говорить с подозрительным чигиринским старшиной надо было как
с чужим человеком. Он, очевидно, кого-то прячет в хате.
Мысль о встрече с Николаем Потоцким, победителем взбунтовавшихся
казаков, не выходила из головы Богдана. Да, это действительно спасительная
мысль! Он убеждался, что именно от свидания с польным гетманом зависит
спасение если и не всех казаков, то хоть их семей. Надо любой ценой
остановить эту безумную резню!..
С этого надо было бы начинать еще в Белой Церкви!.. Сумасшедший Карпо
все-таки спас Назруллу! А теперь... погибнет сам и погубит донских
казаков, подставляя их под удары карабель гусар Николая Потоцкого...
Даже герцог Оранский не удивлялся дружбе Рембрандта с интернированным
казаком Кривоносом. Художник часто заходил к нему после окончания работы у
герцога. Поначалу наведывался во флигель с листами бумаги, а потом с
натянутым на раму полотном и с кистью. И, как всегда, с неизменной своей
палкой-топориком.
Обычно художник заставал Кривоноса стоящим возле портрета. Он, как
зачарованный, всматривался в полотно! Порой казак даже не слышал, когда в
комнату входил художник, который с первой же встречи стал для него
близким, задушевным другом. Каких только усилий он не прилагал, чтобы
разузнать для Кривоноса, удалось ли спастись его друзьям тогда, летом. Вот
прошла уже зима, и яркое весеннее солнце манило казака на волю...
- Все-таки не терпится. Я же просил пока не смотреть. Еще не
понравится, ведь там столько недоделок, случайных мазков, - с упреком
говорил Рембрандт Кривоносу, выводя его из тяжелой задумчивости.
- Виноват, мой добрый пан Харменс. Виноват, по и не в силах сдержаться.
Многим ли из нас, простых людей, выпадает такое счастье, чтобы при жизни
увидеть себя на картине. Это же не отражение в миске с водой моего
уродливого хлопского лица, - сказал Максим, показывая на свой нос.
- А мы, художники, не видим телесных изъянов за благородством
человеческой души, - ответил воодушевленно Рембрандт.
- Вот и говорю, что верно посоветовал мне пан художник повернуть голову
в сторону, чтобы на портрете не так резко бросалась в глаза болячка на
носу, да и злость нашего брата на весь этот... панский мир!
- И снова прошу пана Максима успокоиться. Портрет ведь еще не закончен.
Вот так прошу и сидеть... Да голову, голову повыше, казак мой!
Во время работы Рембрандт иногда произносил отдельные слова, думая
вслух. Кривонос знал, что отвечать на них не следует. Потому что этим
только помешаешь художнику, увлеченному работой. Он отвлечется, начнет
расспрашивать и рисовать уже больше не будет. С ним не раз случалось
подобное. Рембрандт рисовал Мадонну во дворце герцога. Однажды он
пригласил Кривоноса посмотреть его работу. Мадонна казалась ему простой и
искренней, как крестьянская девушка, и словно просила его подружиться с
ней.
- На такую не грех и молиться!.. - восхищенно воскликнул Максим.
Но Рембрандт вдруг как-то испуганно вздрогнул, посмотрел на друга и
бросил кисть...
Человеческое обаяние в образе богоматери, так восхитившее Кривоноса, не
нравилось заказчикам картины. И, выразив свой восторг. Кривонос невольно
напомнил художнику об этом.
Поэтому Максим дал себе зарок - никогда не разговаривать с Рембрандтом
во время его работы!..
- Ну вот... Теперь прошу, мой гидальго, пан Максим. Можно смотреть,
даже критиковать. Сейчас и я погляжу на этот портрет, как на чужое
полотно. Пусть стоит здесь возле окна. Мне еще не один раз придется
приходить смотреть на него, покуда не привыкну, как к чему-то близкому,
родному.
И они стали рядом, - стройный казак в поношенной шапке и потертом
кунтуше и болезненно худой, утомленный художник. В правой руке он держал
несколько кистей, а в левой палитру с растертой краской. И чем больше
всматривался Максим в свой портрет, тем большей радостью наполнялось его
сердце. "Тот" с портрета пристально всматривается в Максима, а сам Максим
видел родное Подолье, опустевший отчий дом, свое село.
- Все вымерло; всматриваешься, словно в пустоту, в собственную душу...
- прошептал, забыв о том, что он здесь не один.
- Слышу, на своем родном языке заговорил, - обрадовался Рембрандт. -
Значит, художнику удалось разгадать душу натуры! Этого я и хотел добиться,
мой дорогой Максим... Но еще повременим с окончательными выводами.
- И долго?
- А куда спешить? Чтобы быть вечным, искусство должно всегда казаться
не разгаданным до конца.
- Так это навеки? - с каким-то страхом спросил Кривонос, встревоженно
посмотрев на художника.
Рембрандта тоже взволновал этот вопрос, на который трудно было дать
ответ, так же как и разгадать идею, которую вкладывал он в только что
оконченный портрет, навеки запечатлевший образ Кривоноса. Рембрандт взял
кисти в левую руку, а правую положил на плечо опечаленного друга.
- Сегодня же еще раз поговорю с герцогом. Но все еще продолжается война
в Европе. Удастся ли тебе, отравленному войной и насквозь пропитанному ею,
пробиться к своим? Непременно поговорю, постараюсь убедить. Уверен, что
уговорю его... И нам придется расстаться...
- Не печальтесь, мой добрый Харменс. Ненадолго ведь расстанемся мы!..
Хочется хотя бы раз еще увидеть родную землю, походить по дорогим сердцу
дорожкам, а оставаться там мне нельзя. Ведь я...
- Знаю, осужден на смерть. Какой же родной должна быть земля, которую
ты топтал своими детскими ногами... Все понимаю, дорогой пан Максим.
Сегодня же поговорю с герцогом. Погоди-ка... У нас есть чем и задобрить
пана герцога.
И они одновременно, словно по команде, снова повернулись к портрету.
Какое-то мгновение стояли молча, под впечатлением этой новой идеи. В эту
минуту Максим назвал ее спасительной!
Художник взял одну из кистей, провел ею по кроваво-красной краске и
быстро написал внизу картины: "Портрет человека". Подумал немного, словно
колебался, а потом чуть заметно, в уголке написал: "Х.Рембрандт ван Рейн".
И, не произнеся больше ни слова, стремительно вышел из комнаты. У
пленника сильно забилось сердце. С чем он вернется от герцога-властителя,
на какой алтарь будет принесена эта безграничная человеческая доброта
художника?..
Когда генеральный писарь Богдан Хмельницкий, распрощавшись с казаками и
Григорием, заехал за Пештой, тот, волнуясь, сообщил, что не сможет ехать с
ним к польному гетману. В последнюю минуту сотник Пешта выдал тайну своего
пребывания в Ирклееве.
- Да я не один здесь, уважаемый пан Хмельницкий. Я сопровождаю
чигиринского писаря пана Данила Чаплинского.
- Прячетесь или отсиживаетесь тут? - удивился Богдан, не ожидавший
такой откровенности со стороны сотника. Ведь казаки Чигиринского полка
вместе с запорожцами сейчас ведут тяжелые бои.
- Нет, пан генеральный. У писаря находятся самые цепные полковые
клейноды. Мы стоим тут с целым отрядом чигиринцев...
Богдан, услышав это, обрадовался: значит, его подозрения в отношении
сотника Пешты подтвердились.
- Надо было бы в Чигирине хранить клейноды полка, - сказал Хмельницкий,
считавший такую службу Пешты недостойной казацкого сотника... - Что же,
придется ехать одному, я должен немедленно встретиться с польным гетманом.
А пан Данило Чаплинский в хате или вместе с казаками, которые охраняют
полковые клейноды? Или, может быть, где-то ищет встречи с Кизимой? Такие
сложные дела в полку за Днепром...
Хмельницкий по-молодецки вскочил в седло. Какое-то мгновение он унимал
отдохнувшего коня, перекинув за спину пороховницу. Широкоплечий и статный
Богдан в упор смотрел на сотника, словно наслаждался его смущением. А
сотник, как шкодливый кот, с нетерпением ждал, когда писарь наконец
подстегнет плетеной нагайкой вышколенного коня.
- А полковые клейноды, пан сотник, благоразумнее было бы без
промедления отправить в Чигирин. Полк продвигается домой и может... Не
отправился бы по глупости или по растерянности на Запорожье!..
Конь Богдана настороженно прядал ушами, словно тоже прислушивался к
наставлениям своего хозяина. А когда Хмельницкий, закончив разговор,
слегка потянул за поводья, он галопом пронесся по улице мимо сотника.
Простит ли Богдану сотник поучительный тон и такое неуважение? Возможно,
Пешта и ответил что-то Богдану, но тот уже не слышал. Он хорошо понимал,
что творится в душе сотника. Проскакав по улице, Богдан выехал на мост и
повернул на крутое взгорье.
На побережье Днепра встречались по одному и группами конные и чаще
всего пешие казаки. Очевидно, готовились к походу в заднепровские степи, а
может быть, прискакав с прибрежных застав, прогревают лошадей и разминают
свои онемевшие ноги. Чьи казаки, каких полков, реестровики или свободные?
Вероятно, и настроения у них не такие, как у сотника Пешты. Но Богдан
вдруг почувствовал, что сейчас его это меньше всего интересует. Не о войне
он думает, а о том, как бы отвратить ее. Вспомнил разговор при прощании с
Григорием и его казаками. Григорий с болью в душе рассказал ему о том, что
узнал от казаков, сотников, ирклеевцев:
- Нет порядка, жалуются казаки. Какой-то разброд пошел среди
казачества. Уже и Днепр сковало льдом, а Кизима и не думает идти на помощь
Скидану. Только донские казаки да русские добровольцы с Курщины отражают
набеги лащовских головорезов.
На берегах Днепра и сейчас было оживленно. Беглецы с правого берега,
кто на чем мог и как мог, переправлялись на этот до сих пор, казалось бы,
спасительный левый берег. Они бежали в безграничные степи, в непроходимые
леса, чтобы переждать там лихую годину, уцелеть хотя бы для своих детей.
Но как остановить этот людоедский поход Ваала, какой ценой заплатишь за
это! Только бы предотвратить расширение страшного кровопролития и дикого
грабежа...
В догоравшем селе Кумейках всюду лежали замерзшие трупы, а жолнеры,
словно обожравшиеся псы, рыскали по пожарищу с мешками за плечами. Увидев
казацкого старшину, ехавшего в сопровождении двух джур, жолнеры нисколько
не смутились. Они чувствовали себя тут полными хозяевами, как вон те псы,
справлявшиеся с трупами людей. На вопрос Богдана, где сейчас находится
гетман, один из них не оборачиваясь свысока бросил через плечо:
- Пан польный гетман тераз бендзе [сейчас будет (польск.)] в Корсуне.
В Корсуне...
Хмельницкий не стал расспрашивать у них, как проехать на Корсунь, а
направился сам искать дорогу, лишь бы поскорее выбраться из этих
пропитанных войной прибрежных лесов. После долгого блуждания по лесным
дорогам, объезжая до сих пор еще не замерзшие трясины у заросшей камышом
Роси, они к вечеру добрались до Корсуня. По беспрерывному потоку
двигавшихся в этом направлении войск Богдан определил, что польный гетман
где-то тут собирает военный совет. Вскоре он натолкнулся на многочисленный
штаб польного гетмана.
- Как хладнокровно люди сеют смерть, уважаемый пан Адам, - обратился
Богдан к словоохотливому Адаму Киселю, идущему впереди большой компании
шляхтичей. Некоторые из шляхтичей были навеселе и не скрывали этого, а,
наоборот, кичились, как и своим участием в победе над казаками.
Кисель понял намек Хмельницкого, но не подал вида, обрадовавшись такой
удачной встрече с ним.
- Вовремя приехал, уважаемый пан генеральный! - восторженно сказал
Кисель, придерживая своего коня, чтобы поравняться с Богданом. - Очевидно,
слыхали уже, что взбунтовавшиеся казаки передали вчера пану польному
гетману зачинщиков этой бесславной битвы...
- Всех? - поторопился спросить Богдан таким тоном, словно хотел именно
такого исхода этой кровавой кампании.
- К сожалению, не всех! Только изменника полурусса Павла Бута,
прозванного Павлюком, вместе с Томиленко и несколькими старшинами. Бедняге
Скидану пришлось убежать от своих же разгневанных чигиринцев. Гуня теперь
снова возглавил остатки взбунтовавшихся казаков. Жаль и этого
православного старшину Дмитрия Тимошевича. Умным, рассудительным старшиной
был он в молодости.
- Другие к старости вроде умнеют... С кем же разговаривает теперь пан
польный, коль уважаемый пан Адам находится тут? Очевидно, с казаками. Ведь
там нет их полковников?
- Но зато есть пан генеральный.
- Они закованы в цепи? Известное дело, не полюбовный мир, а... смирение
побежденных. К сожалению, запоздали и мы, замешкавшись в Киеве. А хотелось
заблаговременно с его милостью польным гетманом поговорить.
Из-за угла улицы выехала, повернув к церковной площади, большая группа
высших старшин. Посредине ехал, словно на праздник, польный гетман,
нисколько не опечаленный войной, тысячами трупов, дикой резней. Он
улыбался в ответ на многочисленные поздравления сопровождавших его
шляхтичей. Потоцкий не скрывал своего полного удовлетворения победой. Его
взгляд был устремлен в даль, над головами этих льстивых людей, плотным
кольцом окружавших не его, а должность, почетное место, которое он
занимает сейчас в ореоле победителя казаков. Военный гений польного
гетмана еще ярче светился на фоне позапрошлогоднего поражения на этом же
приднепровском суходоле под Киевом!
"Король не слепой, он, очевидно, увидит теперь, какую неоценимую услугу
оказал Короне Николай Потоцкий!" - думал опьяненный победой над
украинскими хлопами польный гетман...
- Мы не сомневались в мудрости пана генерального писаря реестрового
казачества! - покровительственно произнес Потоцкий, обращаясь к Богдану
Хмельницкому. - И были уверены, что вы вовремя прибудете сюда, хотя только
вчера послали в Киев гонцов за вами.
Радушие, с которым Николай Потоцкий встретил Богдана, не могло усыпить
его бдительности. Для приличия поздравил польного гетмана с победой, но в
застывшей улыбке ученика львовских иезуитов таилось нечто совсем не
похожее на восхищение победой королевских войск.
А позже...
В тесном зале корсунского староства, возвышавшегося над крутыми
водопадами Роси, становилось душно даже при настежь открытых дверях. К
столу, покрытому красной скатертью, один за другим подходили старшины
казачьих войск. Многие из них раненые, наскоро перевязанные попавшими под
руку бинтами. С пятнами засохшей крови. Бледные, в изорванных кунтушах, с
беспорядочно свисавшими чубами, они устремляли свои взоры на кучу
лежавшего возле стола посрамленного оружия. В обескровленных телах
холодели и их сердца. Они не смотрели на сидевших за столами победителей
полковников. Только искоса поглядывали на грустного и бледного от волнения
Богдана Хмельницкого. Неужели ему удалось убедить польного гетмана и
добиться его согласия подписать с казаками мир! Такой слух распространялся
среди побежденного войска. Вот именно поэтому они и пошли на позорную
капитуляцию!..
Он сидел, как и когда-то, подстриженный по-бурсацки, и в который раз
уже перечитывал про себя позорный для казаков документ. Сам гетман подал
ему эти исписанные три страницы. При этом гетман многозначительно
переглянулся с Адамом Киселем. Богдан догадался, что документ был
составлен этим ловким украинским шляхтичем. Этот истинно православный пан
постепенно становился для Польской Короны единственным представителем
украинского населения и казачества, хотя никто из украинцев не давал ему
таких полномочий. Это даже не Сагайдачный, который заслужил уважение у
казачества за свой военный талант. Богдан не так бы составлял этот
документ. Он нашел бы, к чему придраться. Но теперь ничто не поможет,
капитулянты обезоружены...
Он поднял голову, окинул взглядом присутствующих в этом тесном зале.
Сейчас почему-то все взоры были обращены на него. Как на спасителя или...
- Так что же, начнем, братья... - прервал Адам Кисель раздумья Богдана.
- Зачем такая предупредительность? Пан Адам не в церкви и не перед
алтарем в чине схизматского попа находится... - шутливым тоном прервал его
Потоцкий.
- Ах, да, да, извините... Пан писарь сейчас зачитает нам и от имени
полковников и всего казачества подпишет этот документ о полной
капитуляции...
- Бунтовщиков! - снова подправил Потоцкий.
- Да, да, капитуляции бунтовщиков, конечно.
Богдан сидел в конце длинного стола, составленного из нескольких
небольших столов, держа в левой руке три листа желтой бумаги. Правой рукой
он уперся в стол, словно помогая подняться своему вдруг отяжелевшему телу.
Но этим он хотел оттянуть подписание документа, думая о его содержании, а
может быть, и о своей роли в этом позорном для казачества акте.
Затем взял из левой руки в правую документ и окинул полным презрения
взглядом сидевших за длинным столом победителей.
И в этот момент он увидел, как по тесному проходу от дверей шел...
Карпо Полторалиха! Откуда он? Не мерещится ли? Богдан хотел крикнуть
смельчаку, чтобы остановился и повернул назад, пока не спохватились
гусары, поручики, но усилием воли заставил себя сдержаться. А Карпо смело
продвигался вперед, дойдя почти до середины зала. Наконец он остановился.
Осторожность или дерзость?..
- Саблю, саблю брось! - со всех сторон раздались голоса.
Кто-то из старшин рейтар бросился навстречу нарушителю ритуала.
- Преч! - по-польски воскликнул Карпо. - Кроме сабли у меня есть еще и
два заряженных пистоля!
Тут же резко повернулся и мгновенно выскочил в открытую дверь. В зале
тотчас поднялся невообразимый шум. Несколько горячих гусарских поручиков
бросились к двери.
- Успокойтесь! - удивительно спокойно, сильным голосом крикнул Богдан.
- Ведь это мой верный джура!
Протяжное, точно стон или вздох, "ах" пронеслось по залу и затихло.
Сидевшие за столом стали переговариваться шепотом, удивлялись или осуждали
такую распущенность казачьих джур. А Богдан все так же спокойно, громко
начал читать:
- "...Мы, недостойные слуги королевских владений..."
Киселю показалось, что глаза писаря метали молнии, когда он быстро
окинул его взглядом, прочтя эти слова.
- "...светлейшего Сената и всей Речи Посполитой верные подданные: Левко
Бубновский и Лютай, войсковые есаулы; черкасский полковник Яков Гугнивый,
каневский - Андрей Лагода, корсунский - Максим Нестеренко, переяславский -
Илляш Караимович, белоцерковский - Клиша и миргородский - Терентий
Яблуновский..."
То ли для отдыха, то ли желая привлечь еще большее внимание полковников
к тому, в чем они считают себя виновными перед Короной, Богдан сделал
паузу. Посмотрел на входную дверь - не схватили ли гусары сумасбродного
Карпа? И, совсем успокоившись, отвел руку с пергаментом в сторону,
посмотрел на стоявших неподалеку старшин. Может, желая убедиться, как это
полагалось писарю, все ли покорно склонили головы, опустив руки, как на
исповеди у священника. А потом по-деловому и торопливо перечислил имена
военных судей, чуть слышно назвав и свое имя войскового писаря. И прочел:
- "...обещаем на будущее, что не только у нас, но и у наших потомков
навечно останется память о каре, понесенной за непокорность непобедимой
королевской власти и всей Речи Посполитой да их милосердии..."
К каждому слову писаря казацкого, а не шляхетского рода внимательно
прислушивался Кисель. Он боялся не того, что Хмельницкий пропустит
что-нибудь, а замены слов. Это бросило бы тень на него, добропорядочного
составителя этого выдающегося документа, свидетельствовавшего о казацкой
покорности. От писаря, у которого джура такой сорвиголова... всего можно
ожидать!
- "...Была это вина нашей старшины, - еще громче и выразительней изрек
писарь, - старшины, забывшей о Куруковском договоре, скрепленном нашей
кровью, в котором были определены условия, установленные для Запорожского
войска его милостью паном Станиславом Конецпольским. Забыли мы и о нашей
присяге и прежде всего об уважении к старшинам, назначенным под Росавой от
имени королевской власти вельможными комиссарами Адамом Киселем,
подкоморнем черниговским и полковником Станиславом Потоцким, почтенным
родственником польного гетмана Николая Потоцкого. Пушки, добытые в
кровавых боях за Дунаем и принадлежащие Запорожскому войску, мы увезли из
Черкасс. Да еще осмелились кроме установленного Короной семитысячного
войска реестровых казаков выставить отряды вооруженных украинцев, избрав,
вопреки воле Короны, старшиной мерзкого Павлюка, и выступили на свою
погибель супротив войск ясновельможного Николая Потоцкого, чтобы завязать
бой с войсками, руководимыми его милостью. Но сейчас на месте этого
сражения под Мошнами и Кумейками сам бог исполнил свой жестокий карающий
приговор над нами..."
Адам Кисель не выдержал, нервно коснулся руки Богдана, в которой был
пергамент. "Прервав чтение, Хмельницкий резко повернулся к Киселю, кивнул
головой, соглашаясь с не высказанными сенатом возражениями. И еще раз
повысил голос:
- "...Сам бог исполнил свой священный и справедливый приговор над нами
так, что королевские рыцари разгромили наш лагерь, захватили пушки,
отобрали хоругви и все знаки, наших полков и клейноды. И мы лишились
заслуженно полученных нами от правительства Речи Посполитой наград,
свидетельствующих о казацкой славе. Большая часть славного казачьего
войска сложила свои головы, а жалкие остатки его ясновельможный польный
гетман со своими королевскими войсками настиг под Боровицей, окружил и,
карая судом божьим, хотел всех перебить в штурмовой атаке на том же самом
месте, где были уничтожены старшины. Тогда все мы, чтобы прекратить
пролитие христианской крови и сохранить свои жизни для службы Речи
Посполитой, попросили пощады у ясновельможного цельного гетмана. Наших
старшин Павлюка, Томиленко и других, которые довели нас до такого позора и
всего злого, мы передаем в руки победителя - пана польного гетмана. Что
касается Скидана, возглавлявшего бунт, который удрал, обязуемся сообща
найти его и доставить ясновельможному пану гетману. А в отношении старшого
над нашим войском, которого мы испокон веков избирали сами,
ясновельможный, в наказание нас, запретил избирать в дальнейшем до
справедливого решения этого дела королем и правительством Речи Посполитой.
Мы присягаем верно подчиняться поставленному над нами ныне переяславскому
полковнику пану Илляшу Караимовичу, который остался верным Короне и указам
милостивого короля и правительства Речи Посполитой. А чтобы вымолить
милосердие короля, мы посылаем избранных от нас послов в Варшаву, к
пресветлому Сенату всей Речи Посполитой, а также к великому гетману
ясновельможному пану Станиславу Конецпольскому. Что же касается Запорожья,
челнов и количества вооруженной охраны, обязуемся всегда быть готовыми,
как войска Короны, к походу под водительством его гетманов, как только
получим приказ: то ли сжечь наши челны, то ли вывести из Запорожья чернь,
если ее окажется больше, чем необходимо для охраны. В деле реестров,
запутанном теперь, после разгрома казачества, полагаемся на милосердие и
волю короля, всей Речи Посполитой и панов гетманов. Какой порядок
установит из милосердия король, такой мы и примем и будем придерживаться
его в полной преданности Речи Посполитой на вечные времена. И в этом
клянемся, вознося руки к небу..."
Генеральный писарь снова посмотрел на Адама Киселя. Тот даже вздрогнул
и порывисто поднял обе руки вверх. Некоторые старшины последовали примеру
Киселя. Другие подымали руки медленно, искоса поглядывая на своих соседей.
И когда побежденные подняли руки над головами, Богдан дочитал, повысив
голос до предела, выражая этим верноподданность:
- "...чтобы впредь не было подобных бунтов, как и милосердия,
оказанного ныне казачеству, даем мы кровью нашей писанное обязательство,
скрепленное войсковой печатью и подписью нашего войскового писаря. Это
обязательство должно находиться в полках реестрового казачества и всегда
напоминать нам о грозной каре, как и о милосердии короля и Речи
Посполитой".
Наступила жуткая тишина. Богдан положил пергамент на красную скатерть,
словно на окровавленную плаху. Внимательно следящий за проведением всей
этой процедуры Адам Кисель подал ему чернильницу и перо.
Писарь хотя и взял в руки перо и обмакнул его в чернила, но, вспомнив
что-то, снова поднялся. Какое-то мгновение смотрел на обесславленных
старшин, словно хотел убедиться: действительно ли они проклинают
казачество и отрекаются от него, от самих себя, от отцовских заветов, от
священной борьбы за свободу народа? Он не видел, но чувствовал, как
пристально смотрит на него польный гетман, как двоюродный брат гетмана
Станислав Потоцкий, не скрывая иронии, посмеивается, а может, и
сочувствует светски образованному писарю. Чего они еще ждут от
генерального писаря реестрового казачества, на что надеются, чем хотят
потешиться напоследок...
- Эту написанную кровью обездоленного казачества тяжкую присягу
действительно подпишу я, доверенный его величества пана короля и
признанный вами писарь королевского войска реестровых казаков, - медленно
произнес Богдан. - Написана она в полном согласии и зачитана на раде
старшин и казаков под Боровицей в канун рождества года божьего 1637-го.
Потом быстро сел и размашисто вывел: "Богдан Хмельницкий, войсковой
писарь, именем всего войска его королевского величества скрепляю казацкой
печатью и собственной рукой".
И отошел от стола, не глядя ни на кого. Адам Кисель схватил документ
казацкого позора и деловито протянул руку, забирая у Богдана перо. А
возмужавший и умудренный жизненным опытом Богдан стоял, глубоко переживая
позор казаков, но веря в великую силу своего народа. Он понимал, что
вместе с пером ускользал от него почетный титул генерального писаря. Как
воспримет это мать?..
Он даже не заметил, как подошел к нему полковник Станислав Потоцкий.
- Чудесно, пан Хмельницкий! Прямо как в Римском сенате... - пожимал он
похолодевшую руку Богдана, словно собирался оживить ее, подбодрить и его
самого.
- Я очень умилен, уважаемый пан Станислав, что именно в такую минуту
унижения вы дружески протянули мне руку. Сердечно тронут! А не знаете ли
вы, милостивый пан Станислав, что-нибудь о нашем общем друге юности?
- О пане Станиславе Хмелевском?.. Вот так же, как и вы, хандрит наш пан
Станислав. Служит старшиной в гусарском полку Станислава Конецпольского в
Кракове. Пан Богдан, очевидно, помнит прекрасное изречение Пьера Кардинала
о поповском "племени", кажется, из латинской сатирической классики...
- Пресвятая матерь, да разве при таких заботах удержится что-нибудь в
голове... Не так ли, как там у него: "Поповское племя грешит дни и ночи.
Только остаток суток они - чудесные люди!.."
- Вашей памяти можно позавидовать! Действительно, вот так растрачивает
время и наш Стась: весь день занят с гусарами, а всю ночь, точно клещ на
теле, изматывает его гетманская служба. Только остаток суток он
свободен...
- Полковник?
- Королевским указом не присвоили ему этого воинского звания. Но по
милости пана краковского каштеляна исполняет эти функции... Прекрасного
служаку нашел себе пан, завидно смелый и... оригинальный казак. Я помню
наше с ним первое знакомство.
- Растут люди, мой добрый пан Станислав, - со вздохом произнес Богдан.
Ганна провожала до ворот сотника Якима Сомко не как гостя, а как брата.
Мороз на дворе ослабел, в воздухе летали мелкие снежинки. Густые облака
затянули небо, приближая наступление зимних сумерек.
- Вроде и не заезжал ты к нам, Яким. А помнишь, как прежде мы с тобой
не любили разлучаться? - печально покачав головой, сказала Ганна.
- Тогда нас было только двое, Ганнуся. А теперь ты... сама стала
матерью!
- Таких, как были мы тогда, тоже только двое, Яким...
Смотрела на одетого в казацкую форму брата и любовалась им. Он был в
синем шелковом жупане, подпоясанном красным кушаком. Яким не жалел денег
на одежду. На боку у него висела турецкая сабля, подаренная старым
полковником Ганнусей, за кушаком торчали рожки с табаком и порохом. Да и
чуприна у него, как и у Богдана, по-шляхетски подстриженная...
- Когда еще заедешь? Не так уж много у меня братьев, Яким... - то ли с
грустью, то ли с упреком произнесла.
- Скучаешь?
- Только ли от скуки болит душа? Да и есть кому меня развлечь! Один
Тимоша так поразвлекает за день, что не дождешься, когда в постель ляжешь.
А кроме него есть еще и дочки. Старшая совсем взрослая стала, уже на
выданье, как говорит пани Мелашка.
- Про Богдана спрашиваю. Не осуждай и не гневайся на него. Словно в
трясину попал казак. Не любят его вельможные паны, да и он не каждому в
ноги кланяется.
- Не любят, а все-таки терпят. Сам король отметил его, коронный гетман
интересуется Богданом, - не удержалась, чтобы не похвастаться своим мужем.
- Ну, будь здорова, сестрица, спокойной ночи, пани Мелашка! При случае
передам Мартынку, чтобы навестил свою матушку... Погодите-ка. Чуть было не
забыл. Карпо, пропащая душа, нашелся! Он вместе с донскими казаками отбил
Назруллу у турецкого посольства. До самой Молдавии следом шли за ними.
- Все-таки отбили! - радостно воскликнула пани Мелашка.
- Удивляюсь я Богдану: зачем он якшается с этим голомозым?
- Да бог с тобой, Яким! Назрулла принял христианство и, говорят, крест
святой носит на шее. Не каждый из наших православных так верует... -
защищала Ганна Назруллу.
Сомко лишь рукой махнул. И уже возле коня, беря поводья у джуры, сказал
на прощанье:
- Мне все равно, пускай себе... Хотя голомозые отца нашего... Да и пани
Мелашка знает им цену...
Несколько тяжеловато, но все же ловко Сомко вскочил на коня и поскакал
следом за казаками. Словно нырнул в небытие.
Приезд брата всегда был настоящим праздником для Ганны. С появлением
Сомко в Субботове сразу исчезала печаль. Рассудительный Яким мог
посоветовать и помочь, он принимал близко к сердцу малейший разлад в семье
субботовской родни. Особенно он следил за настроением тосковавшей по мужу
сестры. Неужели Богдан, случайно женившись на вдове, так и не нашел
тропинки к ее сердцу? Сомко не скупился на деньги для сестры, когда они
требовались ей в хозяйстве. Это никого не удивляло. Но этого было слишком
мало. Порой Ганна с большим нетерпением ждала брата, чем Богдана. Она и
сама понимала, что у Богдана и в самом деле не было никакой возможности
уделить внимание семье и хозяйству. Посягательство польской шляхты на
богатые украинские земли принуждало Богдана-воина забывать об обязанностях
Богдана - мужа и хозяина!
Сомко выполнил свое обещание передать Мартынку, чтобы он приехал в
Субботов к матери.
Однажды утром, в один из дней новогодней недели, Мелашка вышла во двор
и увидела, как у их ворот остановились четверо всадников. Она тотчас
узнала Мартынка, сидевшего на буланом с рыжими пятнами коне. Он стоял
впереди, словно выговаривал у своих друзей право первым подъехать к
воротам родного дома.
Но самый лучший конь был у Ивана Богуна. Бросались в глаза белое пятно,
словно повязка на правой ноге чуть выше копыта, и тяжелая грива, свисавшая
на грудь. Мелашка залюбовалась этим красивым жеребцом.
Среди них она не увидела ни Филона Джеджалия, ни племянника Карпа. Двое
казаков на гнедых, почти одинаковых лошадях стояли в сторонке. Мелашка
поспешила к воротам, чтобы самой, как и полагается хозяйке, открыть их
таким желанным гостям. Не обманул переяславский купец и не забыл выполнить
свое обещание.
- Низкий поклон нашей казацкой матушке! - еще из-за ворот первым
поздоровался Иван Богун. И его казацкая шапка с малиновым донышком
взметнулась вверх.
И все как один соскочили с коней. Но неожиданный шум, донесшийся из
кустарника возле дороги, привлек их внимание. Они обернулись, а Богун
перестал размахивать шапкой.
На дороге показались беженцы с Приднепровья, напомнив казакам, что
война еще не окончилась, а только притихла, как притаившийся зверь.
В возы в большинстве были впряжены коровы. На возах лежали беспорядочно
брошенные пожитки, а сверху сидели дети. Их матери, сестры, деды толпой
шли сзади. Они движутся уже несколько недель, бегут, как когда-то бежали
от людоловов-турок.
Мелашке не впервые приходится видеть несчастных беглецов. А куда
убежишь, где спрячешься от королевских борзых? Сердце ее наполнилось
гневом и страхом. Плотнее запахнула кожух, вышла за ворота, спросила у
приближающихся людей:
- Что, снова проклятые ляхи затеяли войну? Ведь гетманы как будто бы
примирились с побежденными.
- Палачей, матушка, хватает для нашего брата хлебопашца и без
Потоцкого. Понравилась проклятым ляхам наша плодородная земля возле
Днепра. Вот и грабят эту священную землю, как выкуп от побежденных! Людей
закрепощают. Вон сам генеральный казацкий писарь прочитал грамоту о
смирении казаков, чтоб над ним самим пропели панихиду батюшки. Такого не
выгонят...
- Зачитаешь тут, люди добрые, спасая казаков. И не то прочитаешь, -
оправдывала Мелашка писарей.
- Разве что спасая казаков... - сказала одна из женщин.
Мелашка предупредительно обернулась к своим гостям-казакам. Ее
заинтересовали двое молодых казаков на одинаковых конях. У одного на
голове под шапкой белела окровавленная повязка. "Не Данько ли Нечай,
пресвятая дева? И в самом деле он!" - искренне обрадовалась она.
- Данько, горюшко ты наше! Что это у тебя с головой? Может, промыть
горячей водой и перевязку сделать?.. - сокрушалась она, открывая высокие
ворота.
- А это вот еще один Иван, мама. Самый молодой среди нас, он от двоих
гусарских старшин отбивался саблей, точно кнутом.
- Отбился, Ивась? - встревоженно спросила старая казачка.
- Не знаю... - смущенно ответил Мелашке юноша, почтительно поклонившись
матери Пушкаренко, пользующейся уважением среди казачества.
- Оба гусара, мама, действительно убежали на тот свет. Один - без
головы, а второй - без обеих рук.
- Чтобы не защищал дурную голову пустыми руками, коль не сумел удержать
саблю под ударом казака! - похвалил Богун молодого Ивана Серко.
Двое дворовых казаков взяли разгоряченных коней и стали водить их по
двору, чтобы остыли. Серко посмотрел на друзей, словно спрашивал, как
поступить, когда у тебя из рук поводья коня забирают, не спросив
разрешения.
Усатый, несколько медлительный и сдержанный, Мартын Пушкаренко
здоровался с матерью. Он, как когда-то в детстве, обнял счастливую мать за
шею, прижался головой к ее груди.
- Спасибо, мама, переяславскому старшине, благодаря ему нам и удалось
вырваться к вам погостить. В луговых зарослях на той стороне Днепра
разыскал он нас. Хотелось и Карпа прихватить с собой, но он...
- Что-то случилось с ним, пречистая матерь? Война, как поветрие, не
выбирая косит... - забеспокоилась Мелашка.
- Разве вы, мама, Карпа не знаете? Поехал защищать Богдана от
наседающей шляхты, - уже с крыльца сказал Богун.
- Один? Где это видано - один-одинешенек против такого скопища?
Мелашка хотела первой войти в дом, чтобы принять казаков, и в то же
время не терпелось послушать их. Ведь она ухаживала за ними, когда были
малышами, как за родными детьми.
- Вижу, что вы, мама, плохо знаете своего, да и нашего Карпа.
- Зато его хорошо знают проклятые ляхи! - снова вставил Богун, любивший
таких отважных воинов, как Карпо.
И четверо молодых казаков захохотали так, что стекла зазвенели в окнах.
- Надолго ли вырвались из этой баталии? - спросила Ганна.
Война не нужна молодухе, женский век которой клонился к закату.
Кажется, еще и не жила с мужем, а жизнь уже прожита!
- Да, наверно, до завтрашнего утра пробудем, - ответил за всех старший
среди гостей Мартынко, разматывая кушак и укладывая свое оружие на длинную
скамью.
Завтрак гостей затянулся до обеда. Мелашка и две девушки принесли из
погреба четыре больших кувшина с брагой и холодным венгерским вином,
которое так и пенилось в кубках.
Женщины-хозяйки, как принято, ухаживали за гостями, а девушки-служанки
быстро подавали горячие блюда. Напоминать гостям о стоявших на столе
закусках считалось в этом доме не только признаком гостеприимства, но и
своеобразной доблестью. Отказаться от какого-нибудь блюда - значит обидеть
кухарку и хозяйку дома.
Но временами Ганне приходилось оставлять гостей. Молодые казаки хорошо
понимали мать. У нее ведь две дочери-подростки и сын Тимоша. Малые дети
нуждались в присмотре матери, хотя и без нее они никогда не оставались
одни.
О чем бы ни заходила речь за столом, она сводилась к разговору о
беженцах, которыми забиты не только дороги, но и прибрежные лесные чащи.
Поселяне с Правобережья, с Белоцерковщины и Подольщины покидали родные
насиженные места и убегали на левый берег Днепра, на Лубенщину, а то и
дальше, к границам русской Белгородщины.
- Опустошаются наши земли, захваченные панами шляхтичами, - словно про
себя печально произнес Мартын.
- Но не усидят и они, проклятые, без людей, - добавила Мелашка.
Данило Нечай, который время от времени невольно хватался рукой за
голову и кривился от боли, хотя и сказал, когда его рану на виске
перевязывала хозяйка, что это "царапина", сокрушенно произнес:
- Говорят, что привезут сюда польских хлебопашцев с Вислы и с Немана. А
куда же деваться нашим? Пропала наша родина...
- Да типун вам на язык! Снова похоронную запели. А где же мы будем?
Неужто сабли свои солить собираетесь... Хватит, хлопцы, панихиду править.
Налей-ка, Мартын, а мать закуски подбросит, - призывал друзей неугомонный
Богун.
Он хотел поднять настроение молодежи. Когда хлопцы повеселели,
непоседливый Богун незаметно улизнул в соседнюю комнату. Он любил помогать
хозяйкам на кухне.
А вино делало свое дело. У казаков развязались языки. Они оживленно
разговаривали с Мелашкой, шутили, смеялись, заигрывали с молодухами,
угощавшими их. Вдруг все умолкли, когда в светлицу вошел Богун, ведя за
руку застенчивую девочку-подростка. Не на улице ли подобрал он беглянку?
Но одета она была в легкое платье. Девочка дичилась, словно только что
оказалась среди людей. Она слегка упиралась, но что надо пристойно вести
себя в присутствии гостей - не дитя ведь, - понимала.
Точно испуганная, она широко раскрыла голубые глаза, тут же и прикрыла
их, словно жмурясь от света. Длинные темные ресницы еще не играли, а
по-детски мигали, подчеркивая контраст голубых глаз и черных густых
бровей.
- А у нас вот и Геленка есть! - воскликнул Богун.
- О-о! - словно по команде восхищенно отозвались казаки.
- Геленка? - переспросил один из них.
- Почему же Геленка, а не Оленка? - поинтересовался самый младший из
гостей, Иван Серко. И покраснел, то ли от выпитого вина, то ли пленившись
красотой девчушки.
- Ежели я полячка, шляхетского рода...
- Ты смотри!.. Значит, выходит, не казачка, - разочарованно сказал
Мартынко.
И казаки переглянулись между собой, словно осуждая Богуна. Девочке не
больше пятнадцати лет, а как она гордится своим шляхетским происхождением.
- Где же ты, Иван, нашел такое золото?
- Да, прелестная девчушка! Должно быть, и ее родители тут. Ну так
пейте, хлопцы, покуда не нагрянули эти езусовы свидетели! - воскликнул
Нечай. И он с упреком посмотрел на Богуна, но ничего не сказал ему.
В этот момент в комнату вошел раскрасневшийся на морозе, но похудевший,
заросший бородой Богдан. Веселым взглядом он окинул сидевшие за столом
друзей и, придерживая рукой дверь, крикнул в сени:
- Давайте, хлопцы, сюда его, в компанию! Вот тут и положим на широкую
скамью, вместе с нами и за столом будет.
Двое чигиринских казаков осторожно внесли и положили на скамью раненого
Карпа Полторалиха, обе руки его были перевязаны окровавленными бинтами.
Следом за ним вошел с забинтованной головой Назрулла, в правой руке он
держал саблю и французский самопал Карпа. Казалось, что он в шутку напялил
на свою голову это окровавленное тряпье. Радостная улыбка засияла на лице,
когда он увидел друзей.
Девушки-служанки сразу увели Геленку, которая с ужасом смотрела на
раненых казаков.
Иван Богун по-своему утешал Карпа, когда женщины теплой водой промывали
ему раны на шее, руках и перевязывали их:
- Ну, Карпо, может, все-таки выпьешь горилочки? Рассказывают, что
покойный отец, бывало, говорил: самое лучшее лекарство, мол, - это горячая
кровь. А чем ты ее согреешь, если не полквартой горилки? Не знаю, сам не
слыхал, но мать уверяла, что отец именно так советовал...
Карпо через силу улыбнулся. А когда женщины ушли, унося теплую воду,
сухие листья чемерицы и окровавленные бинты, он облегченно вздохнул.
Временами он закрывал глаза, возможно, стараясь вспомнить, что говорил в
таких случаях его отец, а может, думал о чем-то радостном, чтобы заглушить
боль.
К нему подсел Богдан. И он был не весел, хотя приехал домой, к семье.
Тяжело переживать позор поражения! А еще тяжелее чувствовать свое
бессилие, сознавать, что ты ничем не можешь помочь своему народу. Разве
люди от хорошей жизни берутся за оружие?..
С Ганной и с детьми старался быть как можно ласковее, а сам спешил в
компанию казаков, в разговоре с воинами искал душевного успокоения. Ну,
вот они, цвет приднепровского народа, посмеиваются стыдливо над своими
ранами. А ты, самый старший среди них, сидишь пригорюнившись, сочувствуя
Карпу, хотя и сам со своей душевной раной тоже нуждаешься в сочувствии.
- Нет, уже не писарь я, друг мой, - продолжал Богдан, будто думая
вслух, жалуясь на свою судьбу.
Карпо открыл глаза, но ничего не сказал. А что скажешь, чем утешишь? Он
не мог понять, переживает ли Богдан, что лишился почетного и
обременительного писарства, или радуется, что избавился от него. Вон и
Назрулла стоит с забинтованной головой, держится за левую руку на
перевязи. Кого утешать, о чем спрашивать? Только еще больше терзать сердце
друзьям и себе.
- Приехал в Чигирин принимать сотню, - начал Богдан. - Полка же нашего
в Чигирине нет. Теперь ищи, сотник в звании полковника, свою сотню, иди на
поклон к Пеште...
Все это Богдан сводил к шутке, словно говорил о чем-то незначительном.
Когда же Карпо удивленно посмотрел на него, очевидно ожидая объяснений,
Богдан не мог дальше сдерживаться. Довольно хандрить казаку! И попросил
Карпа рассказать, кто и где его так искалечил. Ведь подписано соглашение.
Стоило ли унижать себя, покорно стоя перед шляхтичами, чтобы проклятые
гусары нарушали писанное кровью соглашение и продолжали калечить
украинский народ?
- Да и верно, как это случилось? - мучительно вспоминал Карпо,
опечаленный плохим настроением Богдана. - Выбежал я из душного зала, где
казаки подписывали это позорное соглашение. Ни жолнеры, ни ротмистры не
погнались за мной после того, как ты сказал, что я твой джура. Правда, на
улице жолнеры пристально присматривались ко мне. "Белоцерковский?" -
спросил рейтар из охраны, стоявшей на мосту возле Роси. "Да отстань ты от
меня! - возразил я. - Белоцерковский, белоцерковский... Чигиринский казак
я! Коль не видишь с похмелья, так протри глаза. Белоцерковские казаки в
синих жупанах..."
С этого и началась перепалка между Карпом и жолнерами. Сначала
словесная, потому что рейтар не отважился один на один драться с казаком.
Но за Карпом после его выхода из дома, где происходил позорный суд над
казаками, следили жаждущие человеческой крови гусары Самойла Лаща. Они
только что вернулись после кровавой стычки с донскими казаками. Гусары
заметили Карпа, когда он еще входил в дом. А когда увидели, что он тут же
поспешно вышел оттуда, пошли следом за ним. Сначала шли двое, потом к ним
присоединились еще несколько гусар. Так набралось их около десятка.
Услышали разговор Карпа со стоявшим на часах у моста рейтаром. Его
поведение показалось им дерзким, мог бы вежливее разговаривать с
победителями!.. Тогда и выскочили гусары из засады, погнались за казаком,
как за врагом.
Но их нападение не было неожиданным для Карпа. Он заметил их еще на
мосту. Карпо выхватил саблю из ножен одновременно с рейтаром. Но ему
пришлось драться не только с ним, но и с гусарами. Они старались окружить
его, как зверя на охоте. Сабли скрестились, посыпались искры, и Карпо
почувствовал, что ранен. Кто-то нанес ему удар сзади. Рана была неопасная,
но когда за шею потекла струйка липкой крови, Карпо встревожился.
"Эй вы, вояки возле юбок пленниц, целой оравой на одного нападаете!.."
- воскликнул Карпо, отражая удары передних гусар. Он старался пробиться
вперед, к Назрулле, который с лошадьми поджидал его в перелеске.
Возглас Карпа услышал и Назрулла. Он тотчас отбросил поводья Карпова
коня, выхватил саблю из ножен и бросился на помощь своему побратиму.
Неожиданное появление из-за кустов турка отрезвило гусар, точно на них
вылили ушат холодной воды. Конных турок с арканами, как у Назруллы, всегда
боялись пешие гусары. К тому же двое окровавленных гусар лежали на снегу.
Гусары, подхватив одного своего раненого, бросились наутек - ведь следом
за этим турком могли выскочить и другие! Назрулле нетрудно было выдавать
себя за напавшего турка... Но он не стал преследовать беглецов, а бросился
к Карпу. А тот стоял окровавленный, обессиленный этим неравным боем.
"Видел, Назрулла-ага, как набросились на меня братья христиане, пропади
они пропадом вместе со своими ксендзами".
"Айда, Карпо-ага, на коня, на коня! - поторапливал Назрулла, не слезая
с седла. - Быстро, айда! Бежать надо, гусары к коням побежали, погоня
будет!"
"Давай, ага, гони ты "айда"!"
Карпо успел сесть на коня и даже вытереть кровь на лице. И тут же
услышали, как через мост галопом проскакали гусары. Карпо видел спасение
только в бегстве.
"Давай, Назрулла, я поскачу вперед, а ты следи, чтобы нас не догнали.
Понятно, и я буду отбиваться, сколько хватит сил. Как думаешь, далеко
отъехали наши лисовчики? Надо, брат, догонять их..."
Они поняли друг друга с полуслова. Стали углубляться в лес, чтобы
обмануть преследовавших их гусар, а потом вырваться в степь, куда в
обеденную пору прошли лисовчики Вовгура.
Карпо и Назрулла неожиданно встретились с лисовчиками, когда они
возвращались с Дуная.
"Куда вас леший несет - прямо в пасть озверевшей от кровавой победы
шляхты!" - напугал их Карпо.
В Корсуне действительно польская шляхта правила тризну по казачьей
вольнице. Потоцкий стянул туда большое войско - гусар, немецких рейтар и
ополченцев. Это не могло не встревожить вовгуровцев. Перебросившись
несколькими словами и поблагодарив за предупреждение, отряд лисовчиков
повернул не к Днепру, а к Черному лесу, на Уманский шлях.
"Не называйте нас лисовчиками! Их уже нет, последние сложили свои
головы в Голландии. Лучше уж турками называться!.." - крикнул Юрко
Лысенко, углубляясь в лес.
И Карпу казалось, что он совсем недавно прощался с Юрком. А до Черного
леса тоже не рукой подать.
"Поднажми, поднажми, Назрулла! Должны вырваться! - торопил Юрко
побратима. - Может, удастся нагнать вовгуровцев... Кони-то у них
утомлены".
Карпо подбадривал Назруллу, а сам волновался: кони гусар, очевидно,
отдохнули в Корсуне за эти дни. Для них эта погоня лишь приятная прогулка
на морозе. Они не углублялись в лес, а скакали наперерез, чтобы опередить
и посечь дерзких казаков.
К счастью, казаки Вовгура недалеко отъехали от Корсуня и остановились
на опушке леса, где начиналась степь, на отдых. Вот уже сколько недель,
еще с поздней осени, они пробираются с Дуная в надежде найти покой на
родной приднепровской земле. А нашли... снова войну с теми же гусарами.
Казаки наскоро перекусили, что у кого было, и стали разгребать снег, чтобы
их кони попаслись до вечера. Ведь он не за горами. И вдруг услышали
отчаянный крик Карпа:
"Бей их, Назрулла-ага, все равно живыми нам не вырваться! Видишь, как
наседают!.."
"По коням! - громко скомандовал Юрко, услышав голос Карпа Полторалиха.
- Сабли!.."
И казаки Вовгура, точно смерч, налетели на гусар. Хотя гусар и было
немало, но они не могли противостоять вовгуровцам. Неожиданность появления
казаков в лесу и их крики ошеломили гусар. Все же они продолжали
ожесточенно сражаться. Вовгур увидел, как два гусара с двух сторон
подскочили к Карпу и рассекли голову его коню. Раненый Полторалиха не смог
соскочить с седла и повалился вместе с убитым конем на землю...
- Вот так меня и ранили! Гусары не выдержали натиска казаков Вовгура, -
закончил Карпо, лежа на скамье, - и это спасло нас. Я, понятно, уже ничего
не видел и не слышал. Меня вытащили из-под коня в беспамятстве. Ну, а
дальше пускай Назрулла расскажет...
- Рассказывать больше нечего, йок! Шестерых гусар уложили богатыри
Вовгура-ага, одного ротмистра я стащил арканом с коня...
- Что ты с ним сделал?
- Вовгур-ага выпросил у меня ротмистра для калыма и пошел на Каменец,
чтобы присоединиться к восставшим. Я благодарил вовгуровцев за то, что
помогли посадить Карпа на гусарского коня и подарили ему самопал. Потом
уже давай, давай аллах ноги!
- Если бы не крестьяне-беглецы, погиб бы я. Спасибо, помогли братья,
смазали горячим смальцем раны и перевязали их, - снова заговорил Карпо. -
Ну а Назрулла...
- Что? - забеспокоился турок.
- Как там по-вашему, по-турецки, погоди... Назрулла-ага, ты настоящий
воин, искренний побратим, понял?
Назрулла встал и тихо отошел от Карпа. Ему нужен покой. А когда
оглянулся и увидел задумавшегося Богдана, подошел к нему, взял за руку и
повел к молодым казакам.
- Будем говорить, Богдан-ага? - сказал он Богдану, выводя его из
задумчивости.
- О чем? - улыбнулся наконец Богдан и с благодарностью посмотрел на
Назруллу, старающегося развлечь его.
- Когда-нибудь расскажу и о нашем с Карпом и донскими казаками походе в
Молдавию. Хорошие люди донские казаки! Но об этом потом, - заговорил он на
турецком языке.
- Интересно бы послушать сейчас, покуда отдыхает Карпо. Только
рассказывай так, чтобы поняли все, хотя я и скучаю по турецкой речи.
Правда же, казаки, послушаем, как донские казаки вместе с Карпом отбили
нашего друга Назруллу у турецкого посла?
- Конечно, послушаем, а как же!.. - зашумели казаки.
Но Назрулла, вдруг о чем-то вспомнив, хлопнул себя по лбу:
- Тохта, Богдан-ага: как бы не забыть! Знаешь, турецкие аскеры еще на
Днестре рассказали мне: погиб наш мулла-ага патриарх Лукарис...
- Как погиб?! - с дрожью в голосе спросил Богдан.
- Разгневанный падишах велел схватить его и отправить на галеру.
Патриарх был стар, не мог справиться с веслом, как молодые невольники,
ведь никогда в руках не держал его. Погиб мулла-ага, замучили старика
янычары и мертвого выбросили в море...
Таким тяжелым известием закончился для Богдана первый день его
возвращения в Субботов.
В ореоле славы победителя ехал Николай Потоцкий на встречу с коронным
гетманом. Вместо себя оставил на Украине своего родственника Станислава
Потоцкого. Казаконенавистник Николай Потоцкий был уверен, что Станислав
будет и дальше проводить его политику, выполнять карательную миссию на
Украине! Ослабления в руководстве победоносными коронными войсками не
будет. Усмирение украинцев будет проводиться с рвением, достойным
шляхетской чести!..
"Коронный гетман должен чествовать победителя, обязан! Пусть удивляется
и завидует успехам польного гетмана..." - грезил Николай Потоцкий,
предвкушая радость встречи с коронным гетманом. Он остановился в Белой
Церкви только для того, чтобы покормить лошадей, дать им передохнуть, и
снова двинулся в путь на Броды. Припомнилось ему и не совсем деликатное
недавнее напутствие Конецпольского:
- Тоже с-стареть начинаешь, уважаемый пан Н-николай. Поменьше бы скакал
в седле! В нашем возрасте надо больше п-пользоваться ка-аретой...
Действительно, коронный гетман всю осень проболел, почти все время
пролежал в постели в замке. А ведь старше всего на несколько лет!
Скача несколько дней в седле, о чем только не передумаешь. А в глазах
все мелькали костры, на которых по его приказу сжигали живыми посполитых
на всем пути триумфального шествия его по Левобережью. Они мерещились ему
и во сне. Поэтому он старался развлечься, думать о чем-нибудь приятном,
фантазировать. Но разве это могло развлечь его, дать отдых голове?..
С юных лет его жизнь связана с седлом и оружием. Позорный плен,
передача от одного эфенди - властелина - к другому. Правда, на кол не
посадили, не продали и на рынке рабов и... не превратили в пылающий у
дороги факел...
Потоцкий даже тряхнул головой, отгоняя от себя эти страшные мысли.
Лучше бы ему не видеть этих костров, не чувствовать запаха горелого
человеческого тела... Где же другие, более благородные мысли?
Нежинское имение! Покоренные украинские хлопы на плодородных землях
огромного имения! Девушки... Какие там девушки-хлопки в обрезанных до
пупка сорочках или купаемые в любистке в присутствии пана польного
гетмана!..
Но ничто не могло заглушить ужасного шипения горящего живого тела
сжигаемых на кострах, умирающих посполитых...
Наконец-то Броды! От Конецпольского только недавно уехал король. Целую
неделю гостил у больного коронного гетмана, определявшего большую политику
Речи Посполитой. Коронный гетман даже проводил короля за пределы своих
владений в Бродах, едучи верхом на коне рядом с его открытой каретой.
- Порадовал меня пан Станислав своей заботой о спокойствии на южных
границах государства. Заботится ли об этом наша шляхта, на которой лежит
ответственность за могущество, и благополучие отчизны?.. - на прощанье
сказал король коронному гетману.
Поездка короля в весеннюю распутицу к коронному гетману не была просто
увеселительной прогулкой бездеятельного носителя монаршей короны.
Конецпольский - второе лицо в государстве - болеет, не грех, мол, и королю
подать пример чуткости. Но были и другие причины!
Усложнившаяся внешнеполитическая обстановка для Речи Посполитой на
Востоке вынудила короля отправиться в это дальнее путешествие! При таком
недоверчивом и неуважительном отношении к нему знатной шляхты королю не с
кем посоветоваться. Ведь заверениям султанских послов нельзя верить. Стоит
им возвратиться в Стамбул и появиться пред очи своего грозного падишаха,
как все может измениться. Привыкшему торговать христианами падишаху нужен
живой товар - ясырь. Что произошло бы с Кафой, с привычными ее торжищами,
прославленными в мире самыми ценными рабами - славянами, если бы вдруг
правоверный мусульманин не услышал привычного рыночного шума, плача
пленниц, заглушаемого рокотом моря и криком суфи [мусульманский духовник],
провозглашающих молитвенные азаны с минаретов... "Аллагу акбар... Лоиллага
илаллах!.."
Известные всему миру торговцы людьми определяли политику султанского
государства! Украинские Маруси Богуславки, сильные юноши и мальчики
составляли не только богатство страны, они влияли и на ее политику,
удерживали равновесие на Востоке...
Вторичное в этом году неожиданное нападение мусульман на Украину,
широко разрекламированное торжище рабами в Кафе, где было продано свыше
тридцати тысяч ценных пленников из "неверных", не на шутку встревожило
короля.
Николай Потоцкий застал коронного гетмана в плохом настроении после
разговора с королем. Гетман находился в обществе нескольких именитых
шляхтичей из свиты короля, оставшихся после его отъезда: казначея
Лещинского, настойчиво добивавшегося должности подканцлера и не успевшего
завершить свои дела; Сапеги, вечно озабоченного сепаратистскими
притязаниями литовцев, и приготовившегося уезжать Еремия Вишневецкого. Но
они, особенно лубенский магнат Еремия Вишневецкий, не подняли настроения
Потоцкому. Был ли Вишневецкий рад приезду утомленного дальней степной
дорогой польного гетмана, неизвестно. Особой симпатии к нему он никогда не
питал, такому же высокомерному, как и сам, постоянному его конкуренту в
борьбе за первое место среди шляхты.
- Как хорошо, что пан польный еще застал меня здесь, - первым заговорил
Вишневецкий. - И у меня теперь есть возможность...
Но Потоцкий махнул рукой:
- Прошу извинить меня, пан Еремия, я еще никогда так не уставал в
дороге, как в этот раз. На Лубенщине... Там искали мы и вашу милость. И
подумали, не ретировался ли пан Еремия подальше от взбунтовавшихся
лубенских хлопов, оказавшись здесь под защитой чудесной крепости пана
Станислава.
- Узнаю очерствевшего от побед пана Николая Потоцкого. Ослепленный
кровавыми победами на Украине, пан польный гетман позволяет себе унизить
достоинство шляхтича, даже воеводы, такого же гостя, как и он, его милости
пана коронного гетмана...
Вишневецкий гордо отошел в сторону, сдерживая возмущение. Опомнился
Потоцкий, хотя и с опозданием. Ведь и после заседания сейма польской
шляхте приходится заниматься государственными делами и договариваться об
участии в надоевшей двадцатилетней войне иезуитской коалиции. Именно
Еремии Вишневецкому пришлось ехать с новым пополнением польских и казачьих
войск в Вену, в ставку цесаря.
Вишневецкий любил даже в домашней обстановке одеваться как казацкий
старшина. В такой одежде он ездил и в Вену: в легком, светлом шелковом
жупане, перетянутом красным кушаком, в коричневых бархатных шароварах и
сафьяновых сапогах с медными подковками и серебряными шпорами. Сейчас он
был одет так же. А за поясом у него торчал самопал работы голландских
мастеров - подарок венского цесаря! Этот самопал, инкрустированный лучшими
мастерами Голландии, предназначался не для войны. Сейчас инкрустация
местами выкрошилась, но это нисколько не испортило красоты оружия. Не для
забавы служит оно лубенскому властелину, а для вооруженных набегов и
усмирения казацкой вольницы.
В гостиную вошел Конецпольский. Как вежливый хозяин, приветливо
поздоровался с польным гетманом, одарив его улыбкой и не поскупившись на
комплименты, хотя все это - лишь жесты вежливости дипломата. Входя в
гостиную, Конецпольский услышал словесную перепалку двух прославленных
военных мужей. Но он не подал вида, словно ничего не слышал. Они оба нужны
коронному гетману в проведении его сложной политики.
- Пан польный гетман, вижу, только что с седла? Чем по-о-орадует нас
пан Николай, какие но-о-овости п-привез нам с безбрежных приднепровских
степей? - сразу начал деловой разговор Конецпольский.
Двое слуг помогали Потоцкому раздеться. Тут же подошли к нему две
девушки с миской воды и полотенцами. Такое внимание хозяина польстило
гостю. И его серьезное лицо расплылось в улыбке.
- Нех пан Еремия простит мою горячность. Наш брат воин грубеет на поле
брани, - извинялся Потоцкий перед Вишневецким.
Вишневецкий будто забыл уже об обиде. Ведь ему не терпелось узнать о
своих лубенских угодьях, вытоптанных копытами лошадей гусар и
взбунтовавшихся казаков. С прошлой осени не был дома!
Военные вихри в прибрежьях Днепра не на шутку встревожили обеспокоенную
государственными неурядицами шляхту.
Прибывший с Украины Потоцкий был желанным гостем Конецпольского.
Коронный гетман пригласил гостей к обеденному столу, любезно предложив
Потоцкому кресло, стоявшее рядом со своим, обложенным подушками.
Вишневецкий ради такого торжественного случая велел своему слуге снять с
него пояс с оружием.
- Мы, воины, тоже не железные, а живые люди, уважаемые панове. И я
приехал сюда отдохнуть, подписав с казаками последнюю ординацию
[соглашение (польск.)]. Своему брату поручил закончить усмирение хлопов на
Поднепровье, - снова заговорил Потоцкий.
- Кажется, подписанием соглашения будто бы закончено и усмирение,
уважаемый пан польный гетман? - удивленно произнес казначей Лещинский.
- Нет, нам удалось только сломить упорство взбунтовавшихся
приднепровских хлопов, уважаемый пан казначей. Усмирение будет
продолжаться. Дай-то бог, чтобы мы справились с ними в течение года! -
поправил гетман Лещинского.
- По-огодите, панове. Как это - только сломлено?.. Ведь вы уже
подписали т-такое соглашение с казачеством! Сам пан Хмельницкий, самый
умный, с-способнейший из ка-азаков, подписал эту хар-ртию...
- Уважаемый пан коронный гетман, может быть, нам придется еще и не одну
хартию подписывать! Этот возвеличенный королем писарь Хмельницкий
действительно подписал ординацию. Но, подписывая ее, смотрел волком. Я
вынужден был отстранить его от должности войскового писаря.
Удивленный Конецпольский пригубил бокал и поставил его на стол. Ведь он
нездоров! А может быть, рисуется перед гостями, особенно перед польным
гетманом? Потоцкий не последовал его примеру. Он отдавал должное этому
божественному напитку.
- Пан Нико-олай может еще и о-отменить свое решение в отношении
Хмельницкого! Очевидно, сможет? - с ударением произнес Конецпольский.
- О нет, уважаемый пан коронный! Этот хлоп и сам не возражал, чтобы его
направили в Чигиринский казачий полк.
- По-олковником или писарем?
- Я назначил Хмельницкого сотником вместо Сидора Пешты. А этого
способного и преданного нам казака назначил полковым, есаулом! Писарем у
чигиринских казаков и впредь будет пан Чаплинский, ваша милость пан
Станислав...
Какое-то мгновение Конецпольский как будто бы не понимал Потоцкого.
Зазвенел бокал, случайно задетый рукой коронного гетмана. А он только свел
на переносице густые с проседью брови, стараясь уяснить себе мотивы
отстранения Хмельницкого, которыми руководствовалась несогласная с ним
знатная шляхта и принадлежавший к ней польный гетман. Эти действия
Потоцкого задевали честь коронного гетмана, который посоветовал королю
назначить Хмельницкого писарем реестрового казачества. Он окинул взглядом
сидевших за столом гостей. Казначей любезно улыбнулся канцлеру и тут же
склонился над тарелкой.
А Вишневецкий после этого сообщения Потоцкого стал внимательнее
прислушиваться к разговору его с Конецпольским. Только литовский князь
Сапега, словно назло хозяину, раскатисто засмеялся.
- Не в ту заводь бросил пан польный гетман зубастого хищника! Ха-ха-ха!
Вот так додумался пан Николай, генерального писаря назначил сотником, да
еще в такой полк. Если это наказание, то разрешите спросить, за какие
провинности? Да теперь казаки будут считать полковника Хмельницкого таким
же братом по несчастью, как и они! Очевидно, и разжаловал его в сотники? А
как сейчас посмотрит на это король, который так торжественно провозгласил
его полковником? Не к этому ли стремился и сам хлоп, воспитанный в
иезуитской коллегии?
Хохот Сапеги в какой-то степени отрезвил коронного гетмана. Он подумал
о том, что предстоит еще затяжная борьба с украинским народом, силы
которого росли и росли от неразумных действий верхушки польской шляхты.
Коронный гетман слегка улыбнулся, словно солидаризируясь с канцлером
Литвы. Время от времени в зал входил джура, и хозяину приходилось
отвлекаться, чтобы дать ему распоряжение, но он не терял нити начатой
дискуссии, а может быть, и ссоры с польным гетманом. Конецпольский ни в
чем не находил общего языка с Потоцким, тем более в управлении страной.
Будучи юношами, в подобных случаях они просто расходились, оставаясь
каждый при своем мнении. Но тогда каждый отвечал сам за себя. А сейчас они
отвечают за судьбу всей страны.
Кто же из них прав?
И Конецпольский, уже не сдерживая волнения, продолжал, еще сильнее
заикаясь:
- Не-е случа-айно же п-пошла молва: где пройдет по Украине пан польный
гетман со своими войсками, там л-лишь крапива густо прорастает. Кра-апива
на пожарищах! А только ли усадьбы взбунтовавшихся каза-аков сжигались, пан
Николай, или за-а-одно и дома украинских хлебопашцев?
- Какая разница, панове - казачьи, хлопские... Все украинцы -
бунтовщики, ненавидящие Корону! Десятки тысяч хлопского быдла вон уже
взялись за оружие, уважаемый пан коронный гетман. Десятки тысяч только на
Приднепровье! А в воеводствах числится в реестрах только восемь тысяч
казаков!
- Пану Николаю не мешало бы подумать об этом и учесть реальную
обстановку. Десятки тысяч! Против меча, занесенного на-ад Украиной,
поднимается все поспольство! Задумывался ли над этим пан польный гетман?
Все население края поднимает меч, защищаясь против ко-оролевской
пацификации! А окончится ли это то-олько восстанием на Приднепровье?
Солидарность украинцев, ува-ажаемые панове, исключительно высока! Этой
нашумевшей па-ацификацией уже воспользовались крымские татары и, уверен,
воспользуются и турки. В течение одного лета ка-аких два набега они
совершили на Подольщину! Более тридцати тысяч наших людей продали на
Кафском невольничьем рынке! И все это у-украинцы, поляки, русские. Как
видите, торговцы рабами воспользовались военным положением на
Приднепровье! Или, может быть, пан Николай сам будет работать на-а
безбрежных украинских полях? Да и удержаться ли нам без защиты ка-азаками
наших южных границ? Рано мы, панове, радуемся крапиве на пожарищах
украинских селений.
Вдруг отворилась дверь, и в гостиную вбежал встревоженный джура,
прервав речь коронного гетмана.
- Что случилось? - спросил Конецпольский.
- Гонец, ваша милость, гонец из Каменца! Снова турки напали!..
Население Подольщины, рассказывает гонец, уже несколько дней отбивается от
нападения турок...
- Отби-ились? - встревоженно спросил хозяин, вставая с кресла.
- Гонец говорит, что уложили несколько сотен турок. Отогнали их за
Днестр. Говорят, что крестьянами руководит очень умный вожак. Кривоносом
называют его, он недавно вернулся из-за Дуная, где воевал. Людей немало
собралось под его началом!..
Конецпольский ударил рукой по столу так, что зазвенела посуда. А гости,
ошеломленные известием, как подброшенные, вскочили на ноги. Джура умолк и
попятился к двери. Его известие явилось красноречивым завершением речи
хозяина.
- Вот и вернулся Максим Кривонос!.. - многозначительно произнес Еремия
Вишневецкий. И тут же стал подпоясываться своим красным кушаком,
поглядывая на ошеломленного этим известием Потоцкого то ли с сочувствием,
то ли со злорадством. Кроме нескольких десятков тысяч восставших крестьян
Приднепровья на голову польного гетмана Потоцкого свалились еще и
посполитые Приднестровья...
Конецпольский снова стал выезжать по неотложным делам государства,
разваливавшегося точно рассохшееся судно. Из Варшавы, где был на приеме у
короля, он ехал в Киев вместе с почетной казацкой депутацией. С ним в
карете большую часть пути ехал и полковник Хмельницкий. Старому
государственному деятелю приятно было беседовать с ним. Конецпольский
хотел во что бы то ни стало помирить Богдана Хмельницкого с Николаем
Потоцким. У коронного гетмана были свои, далеко идущие цели в отношении
казачества - этой нелегкой государственной проблемы. В разговоре с
Хмельницким он снова и снова возвращался к этой острой проблеме Речи
Посполитой.
Поздним осенним вечером в Киеве коронный гетман Речи Посполитой
Станислав Конецпольский вместе с польным гетманом Потоцким уговаривали
Богдана Хмельницкого отправиться в Каменец.
- Это очень хорошо, ба-ардзо хорошо, что пан Хмельницкий в Варшаве
разговаривал с королем в до-остойном государственного мужа тоне. Положение
на Приднестровье тревожит короля не меньше, чем оно тревожит, как,
очевидно, понимает пан полковник, шляхту. К событиям в Каменце надо
подойти по-государственному. Тут нужно поступать очень осмотрительно,
тактично, ни на йоту не унижая достоинства Речи Посполитой! Пан полковник
по-онимает, что прибытие на Днестр коронного гетмана или даже польного
гетмана в сопровождении войска насторожит взбунтовавшихся хлопов. А
Кривонос, если д-действительно он вернулся на Подольщину, очевидно, где-то
скрывается. Ни один из гонцов п-пана Потоцкого не мог н-напасть на его
след. Сейчас во главе взбунтовавшихся разбойников стоит какой-то Вовгур,
часть же банитованных скрываются в лесах и хуто-орах. А гонцы старосты
уверяют, что летом под водительством име-енно Кривоноса посполитые отбили
нападение турок у Днестра.
То ли для большей убедительности, то ли из каких-то других побуждений
Конецпольский с Хмельницким разговаривал на украинском языке. Богдан
упорно ломал себе голову, искал объяснения такой внимательности коронного
гетмана. Неужели только ради того, чтобы помирить его с Потоцким, так
разоткровенничался с ним Конецпольский?
- Возможно, это все наветы, уважаемые панове. Ведь отбивали нападение
турок жители Каменца. А всем известно, что заслужили за это не похвалы от
властей, а наказания, как мне кажется, вельможные паны гетманы. Зачем,
казалось бы, им скрываться? Все это похоже на басню, которой хотят
прикрыться люди, взявшие в руки запрещенное оружие. У меня есть точные
сведения, полученные от казаков-свидетелей, что Кривонос арестован в
Голландии, а его побратим польский старшина лисовчиков убит. Бежать ему
одному из Амстердама просто невозможно, когда на всей территории от Рейна
до Дуная идет такая война! - убеждал полковник Хмельницкий. Хотя в душе он
радовался, желая, чтобы это было именно так. Ценой своей жизни он будет
спасать Кривоноса от жестокого приговора шляхтичей, которые пытаются
уничтожить лучших сынов украинского народа. Вполне возможно, что паны
гетманы именно с этой целью завели с ним разговор, выпытывая его. Именно
ему хотят поручить это дело. Точно живца наживляют на свою удочку, лукаво
выспрашивают, проверяют.
Хмельницкий наконец согласился. Кто кого обманет?
Поздней осенью, в бабье лето, Богдан Хмельницкий приехал в Каменец. С
ним были только Карпо Полторалиха и двое джур. Казаков с лошадьми оставили
во дворе корчмы, а сами сразу же направились в город, чтобы послушать, о
чем говорят люди, присмотреться. При случае расспрашивали людей. А у них
слова не добьешься, молчат, как стена: видать не видали, слыхать не
слыхали!
Перед завтраком Карпо, оставшись один, добрел до Днестра. Его не
покидала мысль о восстании на Подольщине. Три тысячи вооруженных людей!..
Говорят, руководил ими Кривонос. Несколько дней шли кровопролитные бои. И
все-таки отразили нападение людоловов, отбросили их за Днестр. Этого можно
добиться только под водительством опытного и храброго воина. Безусловно,
им мог быть только Максим Кривонос! Такого не выдумаешь, хотя и имя его
уже почти забыто...
Три тысячи вооруженных людей. Это не какой-нибудь отряд разрозненных
волонтеров, которые блуждали с Максимом Кривоносом в Европе. Целых три
тысячи!
И никаких следов не найти ни прославленного вожака, ни его воинов. Ни в
городе, ни в окрестных селах. Правда, на побережье Днестра остались следы
кровавых битв, хотя рука староства похозяйничала и тут. Кто же все-таки
эти воины - жители Каменца или крестьяне из окрестных сел и хуторов,
раскинувшихся вдоль Днестра? Именно их дети и жены являются тем товаром,
за которым охотятся людоловы из Стамбула.
В густом лозняке на берегу Днестра Карпо встретил старого рыбака.
Сначала, бродя по зарослям, он натолкнулся на челн, выдолбленный из
столетней вербы. Свежий след от реки не обманул казака. Вскоре он
обнаружил и рыбака, чинившего сети.
- Тьфу ты, нечистая сила! Ищу тут...
- Кого? - вздрогнув, спросил рыбак.
- Да хотя бы переправу, что ли. Мне бы найти рыбака или, может быть,
молдаванина, хочу переправиться на противоположный берег, браток, - сказал
Карпо, словно и не заметив испуга рыбака.
- Ах, тут такая морока с этими снастями, не приведи бог. Даже не
заметил, как подошел пан казак, а может, и старшина, - жмурясь от солнца,
сбивчиво заговорил старик, присматриваясь к пришельцу.
- Смотри, сразу узнал! Да нашему брату не так просто спрятаться. Не
всякий посполитый с оружием будет бродить тут.
Эти слова не только заинтересовали, но и насторожили рыбака. Он отложил
в сторону снасти, с трудом поднялся, опираясь на коленки. Когда он
пригляделся внимательнее к казаку в форме запорожца, в его глазах
отразилось удивление и радость. Карпо заметил, что старик неспроста
присматривается к нему, он ищет каких-то примет.
- С Днепра?
- С Днепра, браток. А зачем забрел сюда, уже сказал. Видишь, вон за тем
крутым берегом мы воевали с турками, а мой старшина в плен к ним попал, -
будь они прокляты вместе со своим аллахом или шайтаном! Хотелось бы...
- Может, казаку и самому пришлось вкусить той неволи? Я ее на себе
испытал. Спасибо, ваши казаки освободили возле устья Дуная. А теперь на
каждом шагу проклинаю я их басурманские души...
- Вижу, наш человек! - Карпо даже улыбнулся, дружески положил руку на
плечо рыбака. То ли по привычке, а может быть и вполне сознательно,
предусмотрительно огляделся вокруг. - Мой казацкий сотник, с которым мы
приехали сюда, - старый и верный побратим Максима Кривоноса, добрый
человек. Прослышали мы, что ходил он за Днестр, отбивая нападение турок,
вот и приехали из Чигирина...
- Из самого Чигирина?.
- А где же быть лучшим побратимам и друзьям Кривоноса? Теперь вот ищем
его, словно ветра в поле. Банитованный же он этими проклятыми шляхтичами.
Вот и приходится, наверно, ему скрываться у соседей молдаван на границе.
Поэтому я хочу переправиться на тот берег...
Рыбак немного отошел, посмотрел куда-то в сторону. Карпо видел, что
старик колеблется.
- Нет, - превозмогая сам себя, сказал рыбак, покачав головой. - Не
слыхали мы тут о таком... Да мало ли их тут, банитованных, обездоленных? А
чтобы этот... как бишь пан казак назвал того побратима?
Карпо не мог больше сдерживаться и захохотал. Затем подошел ближе к
рыбаку и, понизив голос, сказал:
- Отлично, братья, действительно хорошо оберегаете вы свою правду! Ну и
должен был бы, добрый человек, смелее сказать мне: нет, мол, не знаю, где
он сейчас. Был летом, дал жару нападавшим туркам, он мастак в таких делах.
Это Кривонос, братья, Максим Кривонос!.. Ну да ладно. Я хорошо понимаю
пана рыбака! Максима Кривоноса действительно надо оберегать от всевидящего
карающего ока! Так я прошу передать каменецким воинам, что Богдан
Хмельницкий приехал сюда с добрыми намерениями. Всем, может, не следует
говорить об этом, а этим воинам надо дать знать...
- Не тот ли это Хмельницкий, что когда-то был конюшим у панов Потоцких?
Помнят его у нас.
- Он же, он. Был и конюшим, был и писарем у них... Но был и остался
верным побратимом нашего казачества! Будьте здравы, пойду в корчму, хоть
кусок какой-нибудь тарани проглочу. Очевидно, мы с паном Хмельницким и
заночуем там...
И ушел, не ожидая ответа. Рыбак действительно колебался, окликнуть его
или пускай себе идет человек. "Был и писарем у них..." На Приднестровье
тоже прошел слух, что шляхтичи прогнали его с писарской должности!
Посмотрел на свои рыбацкие снасти и махнул рукой, словно отогнал от
себя всякие сомнения. И пошел следом за разговорчивым чигиринским казаком.
Так и не удалось Богдану Хмельницкому выполнить в Каменце поручение
гетманов. А сделал бы он это, если бы даже и встретил здесь Максима
Кривоноса? Разве он ехал сюда, чтобы выдать его гетманам? Хитрят паны
гетманы, и он будет хитрить! Так ни с чем и выехал в Чигирин.
Большой отряд дворцовой охраны Потоцкого сопровождал Хмельницкого
далеко за пределы этого прекрасного, раскинувшегося на острове города.
Было ли это проявлением шляхетского гостеприимства или уважения к бывшему
конюшему, Богдан не знал. Старый придворный слуга, доброжелательно
относившийся к нему, давно уже помер. Даже пани Елижбета, ставшая женой
Потоцкого, которая искушала молодого конюшего танцами, ни разу за эти дни
не наведалась, не встретилась с ним в Каменце. А напуганные угрозой
нападения турок жители засветло запирали ворота, и вооруженная стража
зорко охраняла многочисленные мосты.
На опушке леса, уже за городом, Хмельницкий любезно распрощался с
сопровождавшими его дворовыми Потоцкого.
- Просим пана полковника успокоить панов гетманов. Не такие уж и мы
безоружные! А тот банитованный пан Кривонос никакого зла панству не
причинил. И, кажется, ушел за Днестр, в Молдавию, - говорили Богдану
Хмельницкому сопровождавшие.
А лес-батюшка, как поется в казацких песнях, будто только этого и ждал,
чтобы укрыть казаков, которые не столько насмехались над посулами наивных
графов, сколько собирали в нем свои силы для борьбы за справедливость.
Уже на первом повороте с Кучманского шляха навстречу путникам из чащи
леса вышли несколько пеших, но хорошо вооруженных казаков из заслона Юрка
Вовгура. Они хлопали плетеными татарскими нагайками по голенищам сапог,
нарушая тишину леса.
- Здравствуй, пан Богдан! - еще издали радостно приветствовали его
казаки. Богдан улыбнулся. Он совсем не ожидал, что может именно здесь
встретить казаков!
В глубине леса укрывалось еще несколько всадников, державших на поводу
коней казаков, вышедших навстречу Богдану. Когда же Хмельницкий соскочил с
коня и поспешил к казакам, из лесу выехали еще около десятка всадников.
Впереди на породистом скакуне ехал Юрко Вовгур. На нем отлично сшитый
жупан, очевидно работы каменецких или знаменитых уманских портных. За
украшенным серебром поясом торчали два венских пистоля, а на боку висела
бросающаяся в глаза дамасская сабля.
Карпо первым заметил храброго воина, который спас его от смерти, и
стремглав бросился ему навстречу.
- Юрко-о, Юрасик, брат мой! - услышал Богдан радостный возглас Карпа. А
сам он здоровался со спешившимися казаками Вовгура. Очевидно, именно они
вместе с Максимом Кривоносом воевали на полях сражений за Дунаем и Рейном,
прославляя запорожских казаков!
- Только сегодня мы узнали о том, что пан Богдан хочет встретиться с
Максимом... - приветливо сказал Вовгур.
- Давай-ка, брат, без "пана", пропади он пропадом в аду... -
взволнованный встречей, сказал Богдан. - Осточертели они мне за эти годы
беспокойной моей полковничьей жизни и писарства.
- Вижу, не искусили пана казака! Наша закваска у сына пани Матрены!
Верно, Богдан, осточертели! Но мы должны помнить, что хотя ты и наш
человек, а состоишь у Короны на службе, которую надо использовать для
нашего дела! Не имеем мы права казацким панибратством предавать тебя. И
так уже тебя, полковника, поставили на сотню. А могут...
- Не жалей хоть ты, Юрко, о моей королевской службе. Она у меня в
печенках сидит! Потом поговорим о ней. Рад, что встретились. Надо бы
где-нибудь остановиться, поговорить.
- Может быть, заедем в корчму... в пашем селе?
- А далеко? - поспешил спросить Богдан.
- Ясно, что не близко. Но все же ближе, чем до неусыпного ока панов
коронных гетманов! Лес и село наши, к обеду доедем на свежих конях, -
заверил Вовгур.
Казаки единодушно поддержали своего вожака. Богдан видел в этом
товариществе сплоченность казаков, еще в юности покорявшую его.
Молча ехали казаки по лесным тропинкам и диким буеракам. Порой
кто-нибудь затягивал удалую песню. Богдан тоже не скучал. Далекое,
заброшенное в глухом междуречье и лесах большое село ждало гостей.
Многочисленный отряд казаков по дороге постепенно таял. По чьему-то
приказу по одному, по два казака исчезали в лесной чаще. В село въехало
всего около десятка всадников вместе с казаками Богдана. Хаты местных
жителей были отгорожены от дороги высокими плетнями. Во дворах стояли
припорошенные снегом стога то ли хлеба, то ли сена для скотины. Кое-где за
плетнем мелькали фигуры людей, было слышно мычанье коров или лай собак.
Они не обращали внимания на вооруженных всадников, которые молча проехали
по извилистой улице мимо деревянной церкви и остановились возле корчмы.
Казаки соскочили с седел и повели коней во двор корчмы, в просторный
камышовый сарай.
Богдан все время внимательно следил за Карпом и довольно улыбался. Он
видел в нем своего помощника в осуществлении такой сложной, смутно
вырисовывавшейся в его сознании большой политики. Но его внимание
привлекло и другое. Когда ехали по селу, за высокими тынами почти не было
видно людей. "Отгородились, - думал он, - и от своих, не только от
турецких захватчиков". А сейчас со всех сторон к корчме шли люди.
Появлялись из-за церковной ограды, выходили из закоулков. Сначала шли
мужчины, парубки и подростки. А вскоре начали показываться и женщины,
толпами направляясь к площади возле корчмы.
Только теперь понял Богдан, что его встреча с вовгуровцами в лесу не
была случайной. Люди заранее узнали о приезде в Каменец гетманского
поверенного и ждали его. Знали все - по какому шляху он будет ехать, как
будет одет. Богдан заметил, что Карпо время от времени исчезал из корчмы.
Неужели Карпо позаботился и об этом? Невольно посмотрел на Карпа. В это
время тот как раз возвратился со двора.
- Это ты предупредил сельчан?
Карпо посмотрел на Хмельницкого, словно не понимая его вопроса.
- Предупредили, говорю, своевременно. Вот как быстро собрались люди! -
И, довольно улыбаясь, пошел навстречу побратиму.
Юрко Вовгур в это время давал какие-то поручения казакам, разговаривал
с крестьянами, то расспрашивая их о чем-то, то в чем-то убеждая. Мужчины и
парни обступили его тесным кольцом, шутили, хохотали и в то же время
получали какие-то приказы.
- Так что же, сначала пообедаем в корчме, а потом уже... - спросил Юрко
у Богдана Хмельницкого.
- А что же еще, Юрко? Ведь для этого, кажется, и в село ехали, -
спокойно ответил Богдан. Хотя он прекрасно понимал, что здесь происходит.
У него не было никакого сомнения в том, что людей созвали сюда не только
для встречи с казаками Вовгура, а главным образом для того, чтобы
поговорить с ним...
Богдану давно не приходилось вот так встречаться с людьми,
собравшимися, чтобы поговорить о каких-то очень важных общих делах! Хотя
он до сих пор не уяснил себе, что это за общие дела, но что они очень
важные, почувствовал сразу. Однажды, когда он гостил у матери в Петриках,
его тоже окружили ее односельчане. И странное дело - только сейчас
почувствовал, что толпа благосклонно относящихся к тебе людей,
единомышленников, как-то возвышает тебя в собственных глазах. Поселяне в
серых свитках, в латаных кожухах, засаленных штанах и дедовских шапках.
Были среди них и безрукие инвалиды, и со шрамами на лицах. Как близки ему
эти приметы военной и трудовой крестьянской жизни. Такие же, как и у
чигиринцев!
- Я так думаю, Богдан, что и впрямь не хлебом единым жив человек!
Пообедать можно будет и в хуторах, что поближе к Каменцу... - загадочно
улыбнулся Юрко, переглянувшись с Карпом.
- Неужели увидимся? - спросил Богдан, поняв намек Юрка.
- А почему бы и нет!.. Карпо еще в Каменце передал нам, что вы хотите
встретиться со своим побратимом.
- И что же? Состоится эта встреча?
- Думаю, да! Ждем гонцов. Но мне кажется, что нам не мешало бы
пообедать, ведь мы и не завтракали по-настоящему. А к тому времени и люди
соберутся. Ведь не только с одного этого села созываем мы их. А люди у нас
послушные и надежные.
Вовгур осторожно взял Богдана под руку и, понизив голос, промолвил:
- Ему тоже не близко до этого села. Вот и говорю, что хорошие у нас
люди! Почти все присутствующие здесь - настоящие воины, у каждого есть
оружие. В каждом селе, да и в Каменце есть наши вооруженные люди. Даже от
турецких захватчиков, говорят, сумеем отбиться! В каждом селе караулы
поставили, так посоветовал Максим... Да вот и он, легок на помине, -
поднимаясь со скамьи, радостно воскликнул Вовгур.
Следом за ним вскочил и Богдан, присматриваясь к людям, которые входили
в корчму и рассаживались за столами на дубовых скамьях. И все-таки
бросился к двери, навстречу еще не показавшемуся Максиму.
Но вот на пороге остановился еще более широкоплечий, чем прежде,
поседевший, с роскошной бородой и усами Максим Кривонос! Он свел на
переносице свои кустистые брови и, медленно снимая шапку, оглядывал
просторную корчму. Беглым взглядом окинул присутствующих, словно искал
кого-то.
И вот он увидел того, кого искал! Обеими руками растолкал окружавших
его людей, уронил шапку, которую кто-то тут же поднял и подал ему в руки.
Взволнованный Богдан обеими руками схватил поседевшую голову такого же
взволнованного друга и прижал ее к груди. Потом посмотрели друг другу
пристально в глаза, словно хотели заглянуть в самую душу.
- Все-таки мы встретились с тобой, Максим, брат мой!.. - прошептал
Богдан над ухом Максима, словно таясь.
Максим ничего не ответил, только глаза выражали его чувства! Обнялись,
прижались друг к другу головами. А когда Юрко Вовгур взял Кривоноса за
локоть, они оба будто очнулись и, как на крестинах, трижды крест-накрест
поцеловались. Затем Богдан отошел немного, посмотрел на Максима сбоку,
перевел взгляд на людей и дружески улыбнулся.
А корчма уже была заполнена людьми до отказа. Двое казаков из отряда
Вовгура стояли в дверях и впускали теперь не всех.
- О-о, Трофим, заходи! Люди тоже пришли с тобой? - спрашивали они
кряжистого казака.
- Не все, но наберется... - многозначительно ответил Трофим.
Богдан посмотрел на Трофима, потом на столпившихся в корчме.
- Мне все они кажутся Трофимами, - тихо произнес Богдан.
- Все мы и есть Трофимы своей родной земли! - засмеялся Максим, держа
руку на плече Богдана. И они снова обняли друг друга.
- Ну, здравствуй, брат Кривонос! Как тяжело было нам жить в разлуке...
- Что правда, то правда, тяжело. Но не вижу ничего утешительного и в
будущем. Ведь я... банитованный! Смертник на языке панов шляхтичей, не то
что ты, брат...
- Скажи, обласканный королем. Но той же самой шляхтой...
- Банитованный, знаю! Нашего Богдана знает каждый сущий на Украине! Это
хорошо, Богдан. Слыхал я, что и мать свою навещаешь, завел семью,
хозяйство. Все это очень хорошо. Но дадут ли паны спокойно жить?.. Что я
им, проклятым, учинил теперь худого, отбив вместе с людьми нашествие
людоловов? А они рыскают, ищут! Вишь, тебя вот послали...
- Послали, но я сказал им...
- Знаю, ты поступил благородно. Сказал им, что Максима ловить не будешь
и другим не позволишь... А коронный гетман, говорят, наставлял
посоветовать мне, чтобы убирался вон со своей родной земли. Слыхал,
Богдась, слыхал и знаю все. Но теперь уже не уйду! С какими трудностями
пробивался я в родные края!..
- Теперь уже не уйдешь, брат, не пущу! Народ вот этот не пустит... А я
буду хлопотать за тебя, шею не разгибать в поклонах...
- Не поможет. Да и не нужно кланяться им. Лишь бы была твоя искренняя
дружба. Она мне больше всего нужна, это и есть моя воля! А люди... Вот
видишь, какие они!
- А вы помните ли меня? - крикнул какой-то казак. - В Белой Церкви я
привозил сено к деду Митрофану. Вы тогда говорили мне: казаком растешь,
Федор.
- Вот и вырос! - улыбнулся Богдан.
- Точно на дрожжах! Да наши люди всюду растут. Растем, лишь бы вы,
старшины, не чуждались нас, простых людей.
Сидевшие за столом дружным хохотом поддержали Федора. Какими
пророчески-возвышенными казались его слова...
После Федора откликнулся второй, третий... А потом заговорили все в
корчме и на улице. Когда Богдан, наскоро перекусив, вышел вместе с
Кривоносом во двор, он не узнал людей, которые уже не крадучись, а открыто
выходили на площадь с улиц и переулков.
- Хотелось бы и мне, братья мои, матери и отцы, услышать, о чем тут
толкуете. А может быть, попросим нашего брата Максима сказать за нас всех,
даже за тех, что не успели прийти сюда?
- О чем? - загудела многочисленная толпа.
Теперь Богдан увидел, что среди собравшихся людей много вооруженных.
Очевидно, это не только казаки Вовгура, смешавшиеся с толпой, а и
крестьяне, которые для поднятия духа пришли на эту сходку в лесу с
оружием!
- Да разве я вам наставник. О чем, о чем... Не о поднятии же зяби, -
кругом все запорошено снегом. И не о корчевке пней хотелось бы послушать.
О жизни и о будущем давайте поговорим, люди добрые. Вы сделали большое
дело, отбили нападение турок, не позволили взять себя в ясырь. И я,
поверенный коронного гетмана, посланный сюда, чтобы выявить среди вас
бунтовщиков, горжусь вами! Тут один казак спрашивал, понимаем ли мы, чего
добиваются, чего хотят наши люди. Понимаем, братцы, понимаем и одобряем
ваши стремления к тому, что паны шляхтичи называют бунтом. Такой бунт,
откровенно говоря, успокаивает сердце и воодушевляет людей на борьбу за
мир. Но тут у вас если и не к войне готовятся, то, во всяком случае, к
надежной обороне! А это и есть самое главное, что можно назвать восходящей
звездой народных надежд! Так считайте меня своим братом, только братом
казаком, а не врагом, подосланным панами. Буду...
И не сказал, что именно будет делать он, поверенный гетмана, прибывший
для выявления и усмирения бунтовщиков. Толпа людей загудела, зашумела. Все
люди хорошо знали чигиринского полковника Богдана! "Богом данный", -
говорили о нем в народе. И двое представительных старшин смешались с
толпой.
"Точно на дрожжах растут!" - не выходило из головы Богдана. И это
только тут, на Подольщине. Даже когда солнце и звезды будут затянуты
тучами, Кучманский шлях укажет им путь! А когда раздастся клич с Днепра -
пойдут и на Запорожье! Чигирин сделают своим центром, а на все четыре
стороны от него - что байрак, то и казак! Так думал Богдан, а вокруг
шумели и кричали не только мужчины, но и женщины.
- У себя на груди спрячем каждого, но не дадим на глумление шляхтичам!
- кричала одна из молодух.
- Сколько нас было сожжено на кострах лютым псом Потоцким. Но всех ему
не сжечь: Самого поджарим на костре! - угрожала другая.
- Тише, люди добрые! Спасибо вам, что пришли встретиться с нами.
Успокойтесь и расходитесь по домам, там вас ждут дети, жены и хозяйство! -
воскликнул Максим Кривонос, когда уже начало смеркаться. - Но каждый из
вас должен помнить, что вы нас не знаете, не видели и не слышали. Ваше
молчание - наша защита. Турки совсем рядом. А это страшный и коварный
враг. Они денно и нощно рыскают опять за нашими душами. Особенно за
молодежью. На нашу беду - с другой стороны нам тоже не дают покоя.
Польская шляхта и без аркана закрепощает нас вместе с землей. Отбиваться
нашему народу есть от кого... Но не хвалитесь оружием, а крепко держите
его в своих руках. И поклянемся, братья, что мы никому чужому не раскроем
наших замыслов. Вы избрали старших в хуторах, в сотнях, положитесь на них,
они укажут вам путь и в труде, и в боях. Придет время, они кликнут смелых
и сильных. Кузнецы пускай продолжают закалять мечи, не дожидаясь, когда
они потребуются. А теперь по лесным тропинкам разойдемся по домам.
Берегите себя, своих старшин на хуторах, а мы всегда начеку!
Расходились, словно таяли от теплых слов старшого. Прощаясь с людьми на
площади, Богдану хотелось каждому пожать руку, - ведь кто его знает,
придется ли еще встретиться в тесном кругу спаянных единой волей людей.
Судьба воина полна всяких неожиданностей.
Пожимая людям руки, Богдан напоминал:
- Я, Хмельницкий, Богдан Хмельницкий из Чигирина! Будете в наших краях,
прошу в гости. И в великий пост троицу отпразднуем. Приезжайте в Субботов,
друзья...
Кривонос восхищался Богданом, а в голове роились мысли: как быть
дальше? Где применить его ум, энергию, бесстрашие? Не каждый шляхтич так
образован, как Хмельницкий. А как закалял свою волю при сложных
взаимоотношениях с Короной? Не у каждого есть такая вера в силу народа,
как у Хмельницкого. Такому бы страной, родной землей управлять, а не
выполнять мелкие, шпионские поручения гетманов.
- Давай-ка, брат, поговорим и мы. Давно мы не беседовали с тобой! -
сказал Максим Кривонос прощавшемуся с людьми Богдану.
- Давай, Максим, хоть и помолчим, лишь бы вместе, чтоб души наши
говорили. Более двадцати лет горе мыкал и ты. Да и мне не сладко пришлось
в проклятой турецкой неволе...
- Нет, не совсем так, Богдан. Я хотя и был изгнанником, но на чужбине
чувствовал себя свободным, как орел. А ты...
- Я тоже старался вырваться на волю, Максим. Турецкий плен явился для
меня рубежом между юностью и зрелостью. Это, брат, хотя и жестокая, но
хорошая школа для нашего брата казака. Да и там, даже среди турок,
встречаются настоящие люди, с душой и сердцем побратимов, не говоря уже о
таком великомученике, как патриарх Лукарис Царьградский.
- Слыхали, слыхали и мы о нем. Погиб святейший, вечная ему память и
слава! Как казака, замучили его на галерах и с камнем на шее бросили в
море. А не слыхал ли ты еще об одном великом человеке, борце за свободу -
Кампанелле?..
- О боже праведный, Кампанелла! Его названый брат помог мне бежать из
неволи... Говори, что случилось с этим гигантом науки и мучеником. Слыхал
я, что он бежал во Францию. У меня есть некоторые его книги на латинском
языке.
- Умер и Кампанелла. Сколько зим ему пришлось отсидеть в казематах,
калекой вырвался из когтей иезуитов. А умер он во Франции солнечным
майским утром!..
- Умер солнечным утром! - как молитву, повторил Богдан за Кривоносом.
- Трагической была его судьба. Но итальянский, испанский да и
французский народы старались облегчить ее. Простые люди похитили
Кампанеллу, переправили во Францию уже совсем немощного, но
прославившегося на весь мир! Народ явился стоголосым глашатаем его славы и
оказал большую услугу истории и науке, сохранив его сочинения! -
мечтательно произнес Кривонос, словно читал по писаному.
- Кампанелла! - вздохнул Богдан. - "Город солнца", пророческая фантазия
мечтателя о том, как сделать людей равными, как лучше использовать
материальные блага, добытые коллективным трудом! Это гигант мысли, да
жаль, что он был одинок!
- Нет! На земле много хороших людей, Богдан. Кампанелла тоже не был
одиноким в своей борьбе за равенство людей. Слыхал ли ты о Рембрандте? Об
этом простом голландском маляре, ставшем великим художником! Наверно,
слыхал?
- Только то, что успел мне рассказать о нем наш хитромудрый Юрко
Вовгур. Хотелось бы, чтобы и ты подробнее поведал мне о нем. Мне известно,
что он освободил тебя из неволи, как меня святитель Лукарис! А что мы,
собственно, знаем еще? Только то, что мир велик, а знания держат паны под
замком, как скряги золото. Сами едут учиться в западные страны. На
лазурных берегах постигают науку. А как тянутся к знаниям простые люди! Но
что мы можем знать...
Беседа затянулась до ночи. Порой они говорили с таким пылом, словно
призывали друг друга к борьбе, то начинали вспоминать роскошные зеленые
луга на побережье Днепра и даже девушек. Один вздыхал, завидуя женатому
Богдану, второй утешал как мог.
- Не утешай, Богдан. Вспоминаем мы об этом скорее как о своей юности,
далекой теперь молодости. Которая из них была для тебя первой Евой?
Изменившая тебе послушница монастырская, прельстившаяся богатством и
султанской славой, или настоящая турчанка...
- Их было две на заре моей молодости...
- Даже две! Две женские судьбы коснулись крыльями в стремительном
взлете юности... А Рахиб-хоне такая же несчастная, как и Анна-Алоиза,
встретившаяся на моем тернистом пути. Иезуиты отняли у нее женское счастье
и материнскую радость... А что я могу сказать о своей Василине из
Подгорца? Разыскал я ее, свою первую и юношескую любовь. Она теперь
пожилая вдова, долго не могла узнать меня, а может, из предосторожности
просто боялась признаться. От меня родила, говорит, сына Николая, но уже
будучи замужем за другим. Родители поторопились, чтобы не осталась с
байстрюком в девках! А жаль, что она не осталась в девках!.. "Николай стал
теперь казаком", - сказала она. Вот и ищу, как вчерашнюю мечту. Николай
Подгорский...
- Рахиб-хоне и не обещала мне сына, будучи четвертой у моего баши.
Только... Не стоит об этом...
- Да, Богдан, не стоит. Поговорим об этом в другой раз. Тебе пора.
Каменецкие шляхтичи, наверное, уже послали своих джур к коронному гетману
с сообщением о твоем пребывании здесь.
- Ты прав. Я рад, что мы с тобой начали этот большой разговор! А
Рахиб-хоне, или скорее уж Ганна, или твоя Василина - это только сердечные
занозы.
- Но эти занозы все-таки глубоко вонзились в наши сердца, - засмеялся
Кривонос. - На всю жизнь!
- Это тоже роднит нас с тобой. Николая Подгорского я поищу у нас. Лучше
бы тебе самому приехать к нам! Где такому быть, как не среди запорожцев! А
наш разговор мы еще продолжим. Лукарис, Кампанелла, Рембрандт! Есть о ком
вспомнить и нам!.. Может быть, заглянешь хоть на несколько дней ко мне в
Субботов. Ни бог, ни сатана не узнает! Твой след своими ногами затопчу, не
позволю шляхтичам выполнить их людоедский приговор.
- Люди уже готовы к восстанию. Нельзя их оставлять одних, погибнут. Об
этом и ты не забывай. Но знай, что мы на Подольщине готовы в ближайшую
весну вспахать и посеять зерна свободы! Однако подождем приднепровцев!..
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВМЕСТЕ С СУХИМ И СЫРОЕ ЗАГОРИТСЯ!
В субботовском хуторе Хмельницкого шумно праздновали новые крестины. У
них родился второй сын.
Только вот роженица до сих пор еще оставалась в постели, вызывая
тревогу у родных. Тяжелые роды измучили, обессилили немолодую уже женщину.
Целую неделю пролежала она в тяжелой послеродовой горячке и, лишь когда
пришла в сознание, узнала, что родила сына. Радовалась ли она появлению
еще одного ребенка на свет и в без того большой семье, трудно сказать.
- Мальчика привел господь бог принять от тебя, Ганна. Будь здорова,
доченька! - сказала уже совсем состарившаяся Мелашка, когда та открыла
глаза.
- А кормите вы его?.. - забеспокоилась Ганна, с трудом поворачивая
тяжелую голову.
- А как же, бог с тобой! Соседка молодуха вам еще спасибо говорит. Три
раза в день носим к ней кормить ребенка. Чтобы не распирало, говорит...
Молочной породы молодуха!
Богдан был рад рождению второго сына. Тимоше пошел уже восьмой год, а
рос он один в окружении девочек. Он тяжело переболел оспой, которая
оставила следы на его лице. Сейчас все тревоги за его жизнь остались
позади, но мать глубоко переживала за сына, оставшегося на всю жизнь с
оспенным лицом.
Хмельницкий устраивал пышные крестины, послал гонцов на левобережье
Днепра, в Лубны и Переяслав, даже в Киев! Друзья юности были самыми
желанными гостями на этом семейном торжестве в доме Хмельницких.
Готовились устроить богатые крестины, как подобает казацкому старшине. В
доме появился младенец! Прибавилось хлопот, и Богдан прежде всего
советовался с Мелашкой обо всем.
- Можно ли, мама, доверить такого малыша нашей воспитаннице Гелене? -
спрашивал он старуху.
- Дивчине, слава богу, уже пятнадцать минуло. Таким только и нянчить
детей! А что она шляхтянка... Да какие там шляхтичи ее родители? Батрачили
всю жизнь в корчме чигиринского жида. Мать ее во время родов умерла, а она
выросла под присмотром служанок корчмаря. Отец долгое время служил у
арендатора Захарии, покуда не ушел вместе с казаками в море. В бою с
турками и погиб ее неудачник-отец. Вот Ганна и приютила у себя сиротку.
Потому что на родственников, если они и окажутся, надежды мало. Бедный
родственник, что дырявая сума у нищего. Как-нибудь вырастим, говорила пани
Ганна, потом отблагодарит. До чего же умная, набожная, не расстается со
своим молитвенником, правда латинским, а с ребенком ласковая. Вот только
плохо с языком... - говорила Мелашка.
- Это не страшно, матушка, даже очень хорошо. Я собирался взять учителя
польского и латинского языка, чтобы учить детей, особенно Тимошу. Не все
же время нам жить в этом лесу, пора и в люди выходить... За это не бранить
надо девушку, а поощрять. Свой язык Тимоша знает, ведь дома и на улице
говорит. А позже приглашу хорошего воспитателя.
- А мне-то что, Богдась! Лишь бы все живы были в окружении этих
приблудившихся, но назойливых панов. В самом деле, самой когда-то стыдно
было, что не могла двух слов связать по-польски, когда во Львове
обращались паны Хмелевские. А Олена... или как там, будем привыкать, -
Гелена вон как на панском языке стрекочет. Да еще и книжечку какую-то или
молитвенник на этом языке читает.
Богдан понимал, как важно для человека знать несколько языков. Сам он
увлекался латынью. "Город солнца" Кампанеллы перечитывал много раз, любил,
как и во время учебы в коллегии, читать стихи Кохановского. Одиночества не
любил ни на службе, ни дома. Иногда они выпивали с Карпом за ужином по
рюмке варенухи или водки, купленной у чигиринского шинкаря - выкреста,
которого Богдан называл "недокрещенным". После такого ужина Богдан брал в
руки бандуру и своим сильным приятным голосом затягивал песню о зеленом
орешнике, заставляя Карпа подпевать ему.
Богдан любил принимать гостей, друзей, казацких старшин. Дом
Хмельницких всегда был гостеприимно открыт для приезжавших к ним людей,
особенно друзей Богдана.
- Живем все время оглядываясь, изо дня в день ожидая чего-то худшего,
какой-нибудь беды. Польская шляхта, словно саранча, набрасывается на
богатые земли, испокон веку принадлежащие нам... - говорил иногда Богдан
своим друзьям. - Встречая своих старых друзей, словно возвращаешь на
мгновение годы юности. Да, годы идут, и стареем мы, как желтяк в
огороде...
Крестины - это настоящее событие, большой праздник в семье. Отец хотел
широко отметить рождение сына, не считаясь с затратами.
Жена до сих пор еще болеет. Из-за ее болезни отложили крестины сына уже
на целую неделю. Злые языки начали поговаривать о безбожии отца... даже
намекать на его магометанство.
Богдан заходил к Ганне. Она сразу как-то преображалась, в глазах
вспыхивали огоньки, даже лицо как будто становилось свежее.
- Балуешь меня, Богдась, как бывало в молодости... - говорила Ганна,
захлебываясь от счастья.
Богдан не мешал ей предаваться иллюзиям. Сам же он давно забыл о своих
юношеских чувствах к ней. К тому же молодость его прошла в разлуке с ней.
Он давно охладел к Ганне, остались только семейные обязанности.
Жизнерадостная когда-то дочь Сомко, искренне любившая Богдана, чувствовала
это и глубоко переживала. А другая Ганна, черниговская, словно заклятие
какое-то! Порой она заслоняла собой законную жену, мать его детей, этого
желанного второго сына. О! Его он не отдаст... никакой другой Ганне!
Богдан нетерпеливо выходил во двор, открывал ворота, чтобы посмотреть
на улицу, не едут ли от батюшки кумовья с его вторым сыном. Друг детства
Богдан Станислав Кричевский напросился в крестные отцы и повез крестить
младенца в чигиринскую соборную церковь. Он попросит священника назвать
мальчика Юрием... в честь Георгия Победоносца... Даже улыбнулся Богдан,
вспомнив о настойчивом желании Кричевского. Священники не любят, когда
кумовья настаивают на своем. Иногда они назло им нарекают младенца
Мелхиседеком или Иудой.
Станислав Кричевский... Как давно это было! Вспоминаются первые встречи
в киевской бурсе. А где сейчас еще один их соученик, бурсак Ивась
Выговский? Кажется, работает в киевском старостве, выслуживаясь перед
польской шляхтой. Станислав Кричевский дослужился у них до полковника
казачьего Чигиринского полка. Присмирел и привередливый полковой есаул
Сидор Пешта, ставший полковником по воле гетмана Потоцкого.
- Не сердись на него, - уговаривал Богдана Кричевский. - Нудный он, но
что придирчив - это не так уж плохо для военного дела...
И Кричевский по-дружески советовал Богдану пригласить на крестины и
полкового есаула, ведь они служат в одном полку.
- Моя мать говаривала: с кем детей крестить, с тем век в мире жить! А с
Пештой, мой милый друг Станислав, мы никогда жить в мире не будем, -
оправдывался Богдан перед Кричевским. - Ведь сам ты убедился: коронный
гетман поручил ему пригласить меня на осмотр восстановленной Кодацкой
крепости. А передал ли есаул Пешта мне это приглашение? Сказал, сам, мол,
поеду вместо сотника... Слышал? Вместо сотника! Словно нет у Хмельницкого
звания полковника, присвоенного самим королем!.. Нет, не стану я
приглашать Пешту на это семейное торжество.
Днепровские пороги, вербы и осокори на островах, да и сам солнечный
летний день наполняли радостью сердце полковника Хмельницкого. В Кодак он
приехал как гость коронного гетмана, радуясь случаю снова почувствовать
жгучую романтику свободы, вкусить, может быть, утраченной теперь славы. Но
там еще существует Запорожская Сечь, есть друзья!
Выезжал он сюда, как на отдых, после торжественных и шумных крестин
своего второго сына - Юрия, доставивших ему немало хлопот. Наконец и Ганна
выздоровела, снова стала заниматься хозяйством. Он даже завидовал ей. Как
умело распоряжалась она, провожая косарей и гребцов в поле, чабанов - к
отарам овец...
Адам Кисель через своего нарочного сообщил Богдану Хмельницкому о дне
осмотра крепости на Днепре коронным гетманом, который пригласил и его на
это торжество.
Чигиринские казаки глубоко переживали, узнав о намерении польских
шляхтичей уничтожить Запорожскую Сечь. Поэтому Богдан Хмельницкий не
удивлялся, когда казаки откровенно в присутствии его и полкового есаула
называли Кодацкую крепость собачьей конурой, построенной для сторожевых
псов, которые будут преграждать путь к морю. Очевидно, казаки
неодобрительно отнесутся к поездке субботовского полковника на праздник
открытия крепости. Они могут расценить это как содействие Короне и шляхте
в их настойчивом стремлении прибрать к рукам казачество...
Не лучше ли было бы ему отказаться от такого почетного приглашения? Там
соберутся люди, которые должны будут выражать свое восхищение военным
могуществом Короны, вспоминать о недавней кровавой победе Потоцкого. Тот
же Пешта определенно снова будет млеть от подобострастия и скалить свои
зубы в угодливой усмешке, улыбаясь шляхтичам. И непременно скажет: "А
полковник Хмельницкий не приехал, забавляясь рыбной ловлей в своих прудах
и новорожденным сыном Юрием..."
Дались им эти пруды! Богдан даже сплюнул, вспомнив о сплетнях,
распространяемых в Чигирине. Вполне возможно, что эти сплетни
распространяют сторонники есаула Пешты. В одном полку служат они с Пештой,
но по воле польного гетмана - не на одинаковом положении...
"За пределами полка мы еще не так поговорим с прихвостнем пана
Потоцкого!" - подумал Богдан, презиравший есаула. Неприятные воспоминания
о встречах с Пештой в Чигирине вызывали у Богдана не только возмущение, но
и отвращение к нему.
Хмельницкий прекрасно понимал, почему коронный гетман пригласил его.
Знатная шляхта не была единой в вопросах государственной политики Речи
Посполитой. Король всячески поддерживал Конецпольского, настаивавшего на
необходимости войны с Турцией, чтобы избавиться от уплаты позорной дани
султану. Но Владислав - политический деятель, а не ревностный католик,
каким прежде всего является каждый шляхтич. И это невольно
противопоставляло его знатной шляхте, иезуитам - этому оплоту католицизма.
Ведь по их мнению король обязан был активно поддержать войну иезуитской
коалиции венского императора против протестантской лиги Запада.
Конецпольский мог только посочувствовать королю, зная, как тяжело ему
противостоять натиску шляхты. К сожалению, коронный гетман не был
настоящим помощником королю, а лишь немногословным советчиком.
И как это ни странно, но Богдан Хмельницкий, пожалуй, единственный
среди казацких старшин, хорошо понимал это. Он, скрытный по натуре
человек, мотал себе на ус, но никогда не делился своими мыслями даже с
ближайшими друзьями. Да их и не было среди верхушки казачьих старшин.
Хотелось Богдану или нет, но он вынужден был заехать в полковую
канцелярию в Чигирин. В просторном дворе полка у привязей уже стояло
несколько оседланных коней. Ему бросилось в глаза покрытое мхом и плесенью
старое корыто у колодца. И он стал присматриваться, не стоит ли
низкорослый, гривастый конь... И увидел посреди двора карету, запряженную
четверкой лошадей.
Из полковой канцелярии вышли полковник Кричевский и черниговский
подкоморий, придворный советник Адам Кисель. Кисель был такой же
подтянутый, подвижный, как и прежде, высоко держал голову, даже шея стала
длиннее. Взгляд у него был уверенный, властный.
Следом за Киселем толпой вышли и другие чины полкового "отродья", как,
с легкой руки Карпа Полторалиха, про себя называл их Богдан Хмельницкий.
Впереди шел высокий и какой-то нескладный увалень, не по возрасту
подвижный полковой есаул Сидор Пешта. За ним следовал кряжистый, такой же
юркий шляхтич Данило Чаплинский. Должность писаря в казачьем полку не
особенно отягощала его. Но в ней он видел свою великую миссию, возложенную
на него шляхтой. Занимая эту должность, он не только внимательно следил за
казаками, но и себя не забывал. Он хотел крепко осесть на степных
просторах, зарился на плодородные земли. Мечтал стать зажиточным
шляхтичем-осадником. Иногда он, чтобы скрыть свои алчные намерения,
говорил Пеште, что ему мешает его шляхетское происхождение.
- Был бы казаком, черт возьми... проше пана, давно стал бы полковником!
Имел бы собственный хутор и сенокосы, пруды...
Богдану было приятно, что казацкие старшины ждали именно его приезда.
Не слезая с коня, он поздоровался со всеми, по-казачьи взмахнув шапкой.
Потом соскочил с коня, отдал поводья Карпу, пошел навстречу Кричевскому.
Кисель, извиваясь как вьюн, опередил Кричевского.
- Весьма рад приветствовать пана Хмельницкого, - еще издали произнес
он, чтобы его не опередили другие. Ведь ему было известно, что сам
коронный гетман пригласил Хмельницкого на осмотр Кодака! "Каким
недальновидным человеком был Сагайдачный, который так невежливо обошелся с
матерью этого казака, как с простой посполиткой..." - подумал Кисель.
- Я тоже рад, пан Адам. Привет вам сердечный и от моей жены!
- Разве до сих пор помнит пани... пани...
- Ганна же, Ганна, - подсказал Богдан.
- Да, да, Ганна, бардзо дзенькую. Так смешались языки, не правда ли,
пан Богдан, смешались?..
- Разве только языки?.. Привет пану Станиславу, рад видеть тебя в
добром здравии! О-о, да здесь, вижу, собрался весь цвет полка.
- Со счастливым приездом и пана Богдана, - отозвался Кричевский. - Цвет
полка, как всегда, в полной готовности. А тут пан есаул говорил, будто бы
ты отказываешься от приглашения гетмана...
- Я же не сказал, что отказывается, - поторопился Пешта. - Только
думаю, что откажется пан сотник. То есть я...
- Пан сотник, возможно, и отказался бы, а полковник Богдан Хмельницкий
не собирается-пренебрегать высоким вниманием коронного гетмана...
- Да бог с вами, пан полковник, - махнул рукой Адам Кисель. - Как
можно, ведь при мне пан Станислав посылал гонца из Варшавы в Чигирин,
чтобы пригласить пана Хмельницкого. Именно пана Хмельницкого, прошу пана!
- А пан есаул мог бы и сам, без особого приглашения, ехать, коль ему
так приспичило, - улыбаясь, бросил Богдан.
Сопровождавшие Богдана казаки громко захохотали, а за ними и чигиринцы.
Писарь Данило Чаплинский исподлобья посмотрел на казаков и тоже засмеялся.
Этим он крайне удивил есаула Пешту, словно неожиданно дал ему пощечину.
Ведь, кроме Чаплинского, среди присутствующих здесь не было у него ни
единомышленников, ни противников Хмельницкого.
- Не скажите, пан Хмельницкий! - выпрямился Пешта. Он словно покачнулся
всем телом. - Как полковой есаул я, кажется, тоже занимаю не последнее
место среди казачества. У меня больше оснований представлять наш полк у
пана коронного гетмана, чем...
- Мне неизвестно, действительно ли коронный гетман хотел бы видеть там
именно есаула Чигиринского полка. Кажется, и не коронный гетман назначал
пана Пешту на эту должность, слишком тяжелую для здоровья такого...
- Договаривайте, прошу, - какого?! - не подумав, горячился Пешта и, как
парубок на гулянье, по-петушиному подскочил к спокойно стоявшему Богдану.
Хмельницкий одну ногу поставил на ступеньки крыльца так, что дубовая
доска заскрипела, и уперся рукой в колено. И трудно сказать, чего было
больше в его взгляде, устремленном на опьяневшего от негодования есаула.
На покрасневшем лице Пешты выступили капельки пота. Уничтожающий взгляд
Хмельницкого сказал все, но Пешта еще хотел и услышать, что скажет Богдан.
Неужели он думал, что Богдан Хмельницкий, воспитанник иезуитской коллегии,
не найдет веского слова! Для Пешты было бы лучше, если бы Хмельницкий
промолчал.
- Говорю, слишком тяжела коронная служба для чигиринской стоеросовой
дубины! Именно это я и хотел сказать, пан Сидор, да воздержался.
Подыскивал более мягкое выражение из уважения к нашей почтенной компании,
- широким жестом руки показывая на присутствующих здесь полковников и на
Адама Киселя. - Я стыдился бы лезть туда, куда тебя не Просят... И,
пожалуйста, садитесь, пан есаул, на коня, вижу, он оседлан не для прогулки
по Чигирину. Мне тоже будет приятно приехать к пану Станиславу
Конецпольскому в сопровождении еще и полкового есаула. Солидно, даже
блестяще, черт возьми! Пан полковник, надеюсь, удовлетворил бы мою просьбу
назначить и полкового есаула в мою свиту? - обратился "Хмельницкий к
Кричевскому и, не дожидаясь ответа и не скрывая своей насмешки, закончил:
- Впрочем, полковник Хмельницкий мог бы найти более подходящего человека
для" своей благородной свиты! Чигиринский казачий полк - это наша
гордость. Каждый полковник должен считать за честь, когда его сопровождает
в такой ответственной миссии казак чигиринец! Коронный гетман-очевидно,
рассчитывает услышать от нас беспристрастное и искреннее мнение о
построенной им крепости на Днепре. Казацкий старшина должен открыто
сказать ему правду, как это принято у нас, к каким последствиям могут
привести подобные действия Варшавы. Коронный гетман надеется, что среди
казацких старшин есть такие, которые на протяжении пятидесяти лет говорили
и теперь скажут правду! А скажет ли полковник, есаул Сидор Пешта, ставший
им по милости польного гетмана? Мы знаем, что пан Сидор будет льстиво
обхаживать знатного шляхтича, словно жена мужа, которому только что
изменила. Он обомлеет перед коронным гетманом и начнет хвалить крепость,
даже не осмотрев ее как следует, не поняв ее значения или угрозы, которую
она представляет со своим французским, немецким или иезуитским гарнизоном,
стоя на исконных казачьих путях к морю...
Пешта даже захлебнулся от ярости. Он только двигал челюстями, то
раскрывая, то закрывая рот, как выброшенный на берег налим.
Богдан повернулся и пошел к группе старшин...
Еще в Субботове, накануне отъезда в Кодак, размечтавшийся Богдан
старался представить в своем воображении красоту южных украинских степей,
старые осокори и ивы, которые приветствовали его, когда он впервые попал
на Сечь, в пору своей романтической юности. Как давно это было! И вот он
снова на Сечи, пути на которую долгое время были для него отрезаны грубой
реальностью.
А днепровские волны, как и тогда, ни с кем и ни с чем не считались.
Они, как и прежде, набегают на неприступные скалистые пороги, разбиваясь
на мелкие брызги, и с шумом падают, не замечая наглости шляхты,
построившей здесь крепость. И, право, кому и зачем нужна здесь такая
могущественная, непреодолимая крепость? Богдан еще издали увидел ее,
возвышающуюся над Днепром, и от романтики, навеянной воспоминаниями о днях
юности, не осталось и следа. Крепость не только напоминала о себе, но и
угрожала! Возвышалась она в мареве южного зноя, и, словно черной завесой,
отделяла казаков от просторов юга, от безбрежных степей, тянувшихся до
самого моря...
На этом торжестве наказным гетманом был Станислав Потоцкий, вместо
отсутствующего польного гетмана Николая Потоцкого. Пан польный гетман в
это время двигался со своими войсками к Черным Шляхам, чтобы предупредить
опустошительные набеги турок. Но население Подольщины хорошо понимало, что
польный гетман озабочен не только угрозой басурман. Потоцкий этим лишь
неумело хочет скрыть свое истинное намерение усмирить подольских крестьян,
начавших бунтовать после появления тут Максима Кривоноса!
- Устрашу ли я турок, но этого живучего зверя изловлю! - хвастался
спесивый вояка.
Наказной Станислав Потоцкий, разумеется, ничего не сказал Богдану об
этой похвальбе польного гетмана заарканить и Кривоноса, как он заарканил
десятки народных "бунтовщиков". Николай Потоцкий, узнав от Конецпольского,
что на открытие Кодака приглашен и Хмельницкий, советовал брату Станиславу
по-дружески принять приднепровского полковника. А полковник Хмельницкий и
рассчитывал именно на дружеское отношение, доверие и гостеприимство.
Неужели это только лукавство верхушки польской шляхты, которая хочет
одурачить его? Ведь Потоцкому известно, что на приеме у коронного гетмана
Богдан отказался предать своего друга Кривоноса!..
- Я тронут вниманием пана Станислава, оказанным мне на этих далеких,
беспокойных и привлекающих иллюзией человеческой свободы берегах Днепра!
Сердечно приветствую пана полковника, а в вашем лице и его милость пана
коронного гетмана и желаю ему доброго здоровья! - с неподдельной
искренностью произнес Хмельницкий.
- Gratum! Приветствую и я приднепровского пана полковника! Его милость
даже сегодня вспоминал о вас. Надеюсь, пан Хмельницкий не против того,
чтобы мы хотя бы в этот торжественный день вспомнили о чудесных днях нашей
первой встречи в Кракове? Какой воинственный вид у пана, а эти первые
борозды на лбу, отпечатки житейских забот, и, кажется, ищущий мира
беспокойный взгляд... - рассыпался в любезностях Станислав Потоцкий.
- О Езус-Мария, милый друг, какое приятное воспоминание, какая
романтика, как в притче о возвращении сына Авраама! Стоит ли спрашивать,
пан Станислав? Надо было бы еще и тогда, по немецкому обычаю...
- Бокал бургундского выпить на брудершафт?.. О, это верно... Да это,
кстати, никогда не поздно. Хозяин, кажется, не из скупых. Обед для
уважаемых панов будет дан вон в тех шатрах, установленных над кручами
Днепра. Пан коронный гетман поручил мне показать гостям его
фортификационное сооружение. Но он хочет лично ознакомить с ним наиболее
достойных гостей.
Богдану льстило такое внимание к нему коронного гетмана. А Потоцкий
по-своему понимал это. Он был уверен, что воспитанник иезуитской коллегии
хотя и остался до сих пор православным, но, живя долгое время во Львове,
не мог не поддаться влиянию католицизма. И шляхтич Станислав Потоцкий
открыто говорил об этом. Коронный гетман именно за то и уважал полковника
Хмельницкого, что он свои мысли и разговоры никогда не связывал с
религиозными убеждениями. Да и есть ли они у человека, который не
пренебрег даже мусульманством, лишь бы вырваться на свободу!..
- Я рад, что встретился тогда с паном Станиславом, ибо зародившаяся
тогда дружба между нами связывает нас до сих пор. Только не хватает здесь
еще одного друга нашей юности!
- Хмелевского? Пресвятая матерь, да он же здесь со своим полком,
сопровождающим пана коронного гетмана!
"Право же напрасно меня мучит угрызение совести из-за этой поездки на
Кодак", - подумал Богдан, польщенный дружеским расположением Станислава
Потоцкого. По приказанию наказного гетмана несколько джур бросились в
разные концы широкой площади, чтобы разыскать полковника Хмелевского.
А Богдан с Потоцким переходили с форта на форт, оценивали мощь орудий и
в то же время любовались с крепостных стен степью, красотой Днепра,
прозрачным небом, взлетом в лазурную высь степных соколов. Какая
стремительность полета и какое приволье в безграничном просторе неба!..
- Это прямо сказочно, пан Станислав! - восхищался Богдан.
- Не правда ли, чудесная крепость? - в том же тоне подхватил Потоцкий.
- При чем тут крепость?..
Богдан все еще находился во власти своих мыслей и не сразу понял, о чем
спрашивает его полковник. Потоцкий словно вылил ушат воды на
размечтавшегося о свободе Богдана Хмельницкого. У него заныло в груди,
потемнело в глазах. Если бы в этот момент не подоспел коронный гетман,
Богдан надерзил бы Потоцкому.
Суетливая толпа военных, окружавшая коронного гетмана, точно стая
черных воронов, готова была и солнце прикрыть собой, лишь бы находиться
рядом с ним. Ведь они осматривают свою самую южную крепость! Обливаясь
потом, они угодливо славословили и коронного гетмана Станислава
Конецпольского, и крепость. А он шагал еще довольно бодро, хотя и опирался
на тяжелый суковатый посох. Длинная венгерская сабля на боку, словно
жалуясь на посох, беспорядочно болталась на украшенных серебром ремнях, а
шпоры на желтых сафьяновых сапогах сиротливо позванивали, заглушаемые
приветственными возгласами толпы. Одобрительные, а порой и слишком
льстивые улыбки приводили в умиление гетмана. Громкие возгласы идущей
позади толпы принуждали гетмана двигаться вперед. Главный виновник
торжества Станислав Конецпольский не повелевал, а подчинялся толпе гостей,
осматривавших крепость.
Краковский магнат, политический рулевой Речи Посполитой, коронный
гетман не мог скрыть своего удовлетворения такой пышной свитой именитых
шляхтичей великой Польши. Наиболее ловкие из них, несмотря на свой
преклонный возраст, старались протиснуться поближе к гетману, горя
желанием показаться ему на глаза, переброситься с ним словом, выразить
восхищение крепостью.
Богдан вежливо посторонился, давая дорогу хозяину-победителю с его
свитой. И Конецпольский заметил это. Он в нерешительности остановился и
все же подошел к Хмельницкому, который поспешил первым поздороваться с
гетманом.
- Искренне рад приветствовать вашу милость пана коронного гетмана, так
много сделавшего для безопасности своего государства! - низко
поклонившись, произнес Хмельницкий. Он не лукавил и мог прямо смотреть в
глаза Конецпольскому. Ведь он действительно много сделал для
восстановления крепости, называя это жертвой на алтарь отечества!
- Я очень ра-ад видеть здесь па-ана Хмельницкого. Прошу панов
полковников осмотреть крепость и потом высказать свое мнение... Кстати,
там, - гетман указал рукой в сторону Днепра, - есть и казаки. Пан Ад-дам
Кисель предусмотрительно прислал сюда Черниговский охранный полк. А
накануне приб-были сюда и запорожцы...
Лучше бы и не говорил о таком оскорбительном неравноправии казачества,
прибывшего на эти торжества. Казаков не допускают в крепость даже в этот
торжественный день! А шляхта, как саранча, снова пленила гетмана и
двинулась дальше.
- Пан коронный гетман сказал: "Черниговский охранный полк". Как это
надо понимать, пан Станислав? - спустя некоторое время спросил Богдан у
Потоцкого.
- Как обычно. Пану Богдану, очевидно, до сих пор не известно о том, что
теперь на порогах по очереди будут нести службу полки реестровых казаков.
Первым напросился нести охранную службу пан Кисель с Черниговским полком.
Этот полк прибыл сюда несколько дней тому назад, а через три-четыре месяца
его заменит другой.
- Серьезно взялся пан коронный гетман...
- Да не он это придумал. Пан польный гетман Николай Потоцкий разработал
такой порядок присмотра за запорожцами. А мне поручено проследить, чтобы
соблюдался этот порядок.
...Черниговские реестровые казаки и запорожцы не были приглашены на
этот праздник. Они несли охранную службу в лесу на берегу Днепра, в
нескольких милях от крепости. И только ли потому, что их не пригласили? Но
их никто и не, спрашивал, хотят ли они отпраздновать вместе с коронным
гетманом восстановление крепости на Кодаке.
Сухие пни, оставшиеся от вырубленного вокруг крепости леса, буйные
побеги молодняка словно упрекали тех, кто уничтожил деревья. Станислав
Потоцкий вдруг заколебался, стоит ли ему ехать к казакам. Ведь он не
протестовал, когда узнал, что казацким старшинам запретили участвовать в
этом празднике.
Однако улыбка Богдана Хмельницкого успокоила его. Очевидно, ему
известно об этом запрете польного гетмана. И когда Хмельницкий сказал, что
не мешало бы наказному гетману на Приднепровской Украине побывать у
казаков, тот сразу же решил ехать к ним. Привели коней, и Станислав
Потоцкий тут же ловко вскочил в седло. Хмельницкому тоже подали скакуна.
При выезде из крепости их нагнал Станислав Хмелевский.
Он так мчался на своем коне, словно гнался за турками. Еще издали
окликнул Хмельницкого и радостно приветствовал его. И совсем холодно
поздоровался с Потоцким, таким же, как и он, шляхтичем, другом детства,
которого в имении Николая Потоцкого в присутствии Богдана встречал куда
теплее. И Богдан подумал: где же это единство шляхтичей, которым они так
кичатся в Речи Посполитой? Его нет и между этими двумя шляхтичами, бывшими
друзьями детства.
На юге страны, в воспетых низовьях Днепра, еще не чувствовалось
наступления осени. Роса высыхала уже к завтраку, а листья только начинали
желтеть, но не увядала расцветшая за лето жизнь! В лесу перекликались
птицы, дозревали поздние ягоды ежевики.
Подвижные казачьи дозоры охраняли дороги, которые вели в расположение
их полка. Трех полковников, ехавших в сопровождении большого вооруженного
отряда, дозорные заметили, еще когда они только появились на участке
вырубленного королевскими хищниками леса. Конники Черниговского полка
выехали из лесу навстречу гайдукам Потоцкого, гусарам Хмелевского и
Богдану Хмельницкому с его джурами. Словно во вражеский стан ехали
полковники! Лесная чаща усиливала неприкрытую настороженность предстоящей
встречи.
- Теперь панам старшинам, наверно, пешком придется идти к нашему
полковнику. В такой чаще на коне не проедешь, - чего доброго, еще без
глаза останешься. Наши запорожцы поэтому и не заходят в лес. Если мы
понадобимся, позовут, говорят они. Да это не так уж и далеко: вон за лесом
начинаются и крутые берега Днепра... - говорил словоохотливый черниговский
казак.
Полковники безоговорочно согласились с предложением казака, хотя
усматривали в этом излишнюю предосторожность черниговского полковника.
Правда, идти было недалеко, но петляющие в лесной чаще тропинки удлиняли
этот путь.
Они вышли на широкую поляну, которую пересекал овраг, образованный
вешними водами. Овраг извивался поперек поляны, круто спускаясь к Днепру.
Отдаленный гул порогов волнами перекатывался по оврагу, - казалось, что
содрогается земля.
- Так тут, очевидно, и пороги совсем рядом? - спросил Потоцкий на
украинском языке. Он оглядывался по сторонам, словно пугаясь гула порогов.
Казаки даже улыбнулись, когда наказной польских войск спросил их на
чистом украинском языке. То ли в этом сказывалось влияние коронного
гетмана Конецпольского, то ли грозный шум порогов не совсем дружелюбно
встретил панов с Вислы?..
- Я бы не сказал, пан наказной, что они рядом. Но это же днепровские
пороги! Голоса батюшке Днепру не занимать, его слышно далеко... - объяснил
пожилой старшина.
На поляне вплотную друг к другу стояло несколько больших куреней,
покрытых ветками и осокой. В одном из куреней услышали голос старшины
дозора. Из самого большого куреня вышло несколько старшин казачьего полка.
Особенно внимательно присматривался к ним Богдан. Уж слишком сухо
встречали они коронных полковников и непочтительно вели себя даже по
отношению к нему.
Поэтому Хмельницкий так обрадовался, заметив в толпе среди казацких
старшин Золотаренко. Почувствовал, как у пего дух захватило. Он не был ему
ни братом, ни родственником, но в его имени заключалась какая-то неведомая
сила, романтика воспоминаний. Только имя и... юная девушка на хуторе у
Днепра, буйные дни молодости!..
Вместе с полковником Золотаренко из куреня вышел молодой приземистый
Иван Серко. Он с кем-то громко спорил, то и дело оборачиваясь назад.
Полковник Золотаренко прикрикнул на них:
- Довольно, хлопцы! Ведите себя пристойно, видите - наказной гетман
пожаловал к нам в полк... Да и не один, мать родная...
- Вижу, кажется, и Хмельницкий с ними. Смотри, ей-богу, он!.. - не
унимался Серко.
Богдан тоже не сдержал себя и, нарушив торжественность встречи,
бросился к казакам. Он допускал, что для несения охранной службы сюда
могли прибыть черниговские казаки, но только не полковника Золотаренко.
- Эй, братья казаки! Низкий поклон вам! - воскликнул Богдан, спеша им
навстречу. В эту минуту он пожалел, что приехал к ним в обществе коронных
полковников! Они теперь, казалось, мешали ему, как узнику кандалы!..
Золотаренко, спеша встретить королевских полковников, быстро отошел от
Богдана, бросив ему на ходу:
- Непременно побывай у запорожцев! Но только один, слышишь, - один, без
них!..
- Что тут случилось? - поинтересовался Богдан.
- Все в порядке, понял?.. - уже издали ответил полковник Золотаренко,
учтиво кланяясь наказному гетману и Хмелевскому.
- Как жаль, пан наказной гетман, что нас заранее не предупредили о
вашем прибытии! Мы приготовили бы настоящую гетманскую уху! Сейчас как раз
лещи косяками ходят в заливах. Ах ты, матерь божья, не знали... -
печалился Золотаренко, словно в самом деле сожалел, что не мог достойно
встретить гостей.
- Нас трогает ваше внимание, уважаемый пан полковник. Мы только
поддержали компанию пану Хмельницкому. А его, как видите, манит и Кодак и
казаки! Полковник тоскует по своим боевым друзьям!
- Слышу, вы, пан наказной, меня вспоминаете? - спросил Богдан,
оглянувшись.
- Да ничего серьезного, уважаемый пан Богдан. Мы объясняем старшинам,
почему так неожиданно нагрянули к ним.
Золотаренко суетился, словно посаженый отец на свадьбе. Отдавал
какие-то срочные приказания своим джурам, старшин разослал в разные
стороны лесной чащи, словно по карманам распихал. Полковников Потоцкого и
Хмелевского окружил таким вниманием, что они действительно забыли о
Богдане Хмельницком.
- Иван! Сотника Серко ко мне, - распорядился Золотаренко.
- Меня? - удивленно оглянулся Серко.
- Тебя же, тебя. Спустись с полковником Хмельницким к Днепру, пошли
казаков рыбы достать у запорожцев! Да сами не задерживайтесь... А может
быть, пану Хмельницкому неинтересно встречаться с запорожцами? Они скучают
немного, готовятся вместе с донскими казаками отвоевывать у турок Азов для
московского царя. А нашего брата казачьих полковников ругают при всяком
удобном случае... Хочешь, оставайся здесь с нами. Я просто думал, что у
полковника там есть старые друзья. Иван Богун теперь сотником у
запорожцев. Филонко тоже... А мы в это время немного поговорим с паном
наказным гетманом. Как кстати, что вы приехали к нам. Ведь нас туда не
приглашают... Пригнали сюда, как на пожар. Пан Кисель настоял, чтобы
именно наш полк начал нести охрану крепости. А что это за охрана: коль нас
прислали охранять крепость, так почему угнали за тридевять земель от нее,
в этот совиный лес? Да разве и убережешь ее, если она не способна сама
устеречь приднепровские дороги к нашему краю...
Богдан понимал Золотаренко с полуслова. Тот не отходил от наказного,
стараясь занять его чем-нибудь и задержать. О том, что Потоцкие не уважают
запорожцев, знал каждый казак и посполитый. Но, кроме того, они относились
с подозрением и не только к запорожцам... Намеки друзей заставили Богдана
задуматься. В этих приднепровских степях и лесах он почувствовал силу и
свободу.
Иван Серко позавидовал своему старшему товарищу. Он галопом скакал за
Хмельницким и догнал его только возле Днепра. Дернул его за жупан.
- Правильно поступил, что решил повидаться с казаками. А то их там
грызут всякие сомнения, одолевает неверие, - шепотом произнес Серко,
словно их мог здесь кто-нибудь подслушать.
Богдан оглянулся, понимая, что Серко хочет поговорить с ним именно о
совете Золотаренко "непременно побывать у запорожцев".
- Кого же из запорожцев мне нужно повидать, Иван? На что это вы все так
предусмотрительно намекаете? Знаю, что вместе с Богуном ушел на Сечь и его
побратим Джеджалий. Хотели перетянуть и Мартынка от лубенцев. Недавно он
заезжал к матери и рассказывал об этом... А казаки", вижу, чертом глядят
на меня. Или, может, какую-нибудь сплетню распространяют обо мне коронные,
а?
- Оттого, что много знаешь, пан полковник, и голове тяжело. Но не все!
А неужели тебе, уважаемому коронным гетманом казацкому полковнику,
неинтересно встретиться с запорожцами? Спрашиваешь - кого, чего?.. Может,
там найдешь и свою судьбу, казаче. Думаешь сегодня и вернуться в Кодак или
заночуешь у запорожцев? Думаю, что не помешало бы. Кажется, и Назрулла
туда должен приехать. Донские казаки что-то затевают с Азовом и запорожцев
подговаривают...
Ехали они по хоженым тропам вдоль берега. Справа поднимался крутой
берег, изрешеченный дырами - гнездами ласточек - и увитый ржавыми корнями,
свисавшими книзу, словно нечесаные волосы. А слева, шумя и пенясь, нес
свои воды Днепр, образуя водовороты у крутых берегов.
Вдруг за непредвиденным поворотом крутого берега сразу светлее стало...
Перед ними нес свои воды, устремясь к Днепру, полноводный в эту пору еще
один его приток. В устье его Богдан увидел несколько десятков казачьих
челнов и даже покачивающийся на воде огромный плот, привязанный длинным
канатом к столбу. Некоторые из казаков что-то делали возле челнов, другие
сидели на берегу, а несколько человек голыми в холодной воде тащили
рыбацкую сеть.
Кое-кто из запорожцев сразу узнал Богдана. Но встречали его не так
приветливо, как черниговские казаки. Большинство из них подчеркнуто
называли его "паном полковником", поздравляя с приездом на Сечь. О том,
что коронный гетман только его пригласил на торжественное открытие
Кодацкой крепости, запорожцы уже знали.
- Не Богдан ли это, братцы? Словно на званый обед в престольный
праздник пожаловал к нам! - неожиданно выкрикнул один из запорожцев. -
Ну-ка, давай поцелуемся, черт возьми! Вот хорошо сделал! Да погоди, я
сейчас... - И Иван Богун мимоходом окинул взором людей, окруживших
Богдана. Он, так же как и Серко, что-то недоговаривал. Посмотрел и тут же
скрылся в прибрежных оврагах. Словно намекнул Богдану о чем-то приятном
для обоих.
"Дурачится молодежь!" - подумал Богдан, залюбовавшись атлетической
фигурой Богуна, его оголенной мускулистой спиной, пышущей здоровьем.
- Неужели они в самом деле рады мне? - спросил он у Серко. - Это
скрасит мое пребывание на празднике коронного гетмана. Встреча с друзьями
- вот настоящий праздник для меня!
- Да, это верно. До каких пор и нам унывать? Поможет ли эта крепость
коронному гетману и польской шляхте взнуздать нашего брата казака? А вот и
они... - умолк вдруг Серко на полуслове.
В этот момент из-за скалы навстречу Богдану и Серко вышла группа
запорожцев. Некоторые из них были в жупанах, а большинство в рубахах,
выпущенных поверх штанов. Многие были и вовсе без рубах, в одних широких
шароварах, на турецкий манер на гашнике. Осенняя прохлада не страшила их.
Загорелые, с бритыми головами и свисающими оселедцами.
Богдан не прислушивался к тому, о чем они говорили. Но когда он увидел
среди них издали казавшегося еще более загорелым Богуна, не удержался и
пошел им навстречу.
- Вот чудаки!.. Осень на дворе, а они в одних шароварах!..
- Как видишь, не один Богун щадит материнскую рубаху. Солнце пока что
одевает и обогревает казаков!.. На Джеджалии вон тоже такая рубаха. Разве
не одна мать нам ткала рубахи?.. Зачем мне отставать от него? - весело
засмеялся Богун.
- Они и здесь неразлучны, как родные братья! - вставил Серко.
- Так они и есть братья. Мать Богуна снаряжала в дорогу Филона, как
родного... О, это он, уже такой усатый... - вдруг запнулся Богдан.
- А кто же еще? Именно он и просил позвать тебя, когда услышал, что ты
тут...
Вместе с казаками шел и Максим Кривонос. Он, как и все, был без шапки,
но в легком подольском жупане, наброшенном на голое тело. Полы его жупана
распахнулись, оголилась могучая грудь, заросшая густыми с проседью
волосами. Ростом он казался ниже Богуна, но был дороднее его и
могуществен, как дуб. Кривонос и сопровождавшие его казаки были вооружены
саблями, а у некоторых за поясами торчали пистоли.
Максим, еще издали заметив Богдана, приосанился и поднял вверх свою
большую правую руку, дружески приветствуя его; левая же рука у него, как у
окружавших его казаков, лежала на рукоятке сабли. На красном нанковом
поясе не только висела большая драгунская сабля, торчали под ним два
набитых пулями пистоля. А между ними висели табакерка и пороховница, на
драгоценных цепочках искусной работы амстердамских мастеров - подарок
Рембрандта!
Кривонос спешил навстречу Богдану, но не произнес ни слова. Условия
конспирации приучили казака быть осторожным. Польный гетман Николай
Потоцкий уже отдал приказ о поимке Максима Кривоноса.
Богдан с тревогой подумал об этом. Не узнают ли польские шляхтичи в
Кодаке о приезде Максима Кривоноса на Сечь? Ведь о пребывании его здесь и
в полку Золотаренко знают некоторые старшины. Богдану теперь стали понятны
намеки Золотаренко и смешные, наивные хитрости Ивана Серко. Из
солидарности с запорожцами Богдан тоже настороженно придержал рукой и свою
саблю, висевшую на украшенном серебром отцовском поясе...
Над крутым лесистым берегом шумного Днепра, объединенные общими целями,
казаки собрались, чтобы после дружеской короткой встречи попрощаться с
Богданом Хмельницким. Кто-то из казаков сообщил, что Золотаренко уже
сварил уху из свежей рыбы. Богдан подумал, что Станислав Потоцкий может
обратить внимание на его долгое отсутствие и пошлет за ним гонца, чтобы
засветло приехать на кодацкое торжество.
Кривонос многозначительно кивком указал на молодого, такого же, как и
сам, широкоплечего запорожца. Не по летам серьезный казак молча сел рядом
с Кривоносом, свесив ноги с кручи. Обвалившаяся земля посыпалась вниз, а
он даже не шелохнулся. Только посмотрел под ноги и слегка улыбнулся
пристально смотревшему на него Богдану.
- Не свалюсь, - заверил он Богдана. Именно к нему он внимательно
присматривался и прислушивался.
- Ну как, ты сразу узнал отца? - спросил Богдан.
- Трудно было узнать его. Мать говорила - горбоносый, сильный. Я ведь
впервые вижу его, - смущенно ответил сын Кривоноса.
- Лучше я тебе расскажу, - вмешался в их разговор Максим. - Разыскали
его казаки на острове среди тысяч таких же горячих, как и он. Отец,
говорят ему, приехал, тебя ищет. А он, нисколько не задумавшись,
спрашивает: "Максим Кривонос?.." Получается, думаю себе, таки мой сын,
матери его лучше знать... Ну, а теперь за эти три дня привыкли друг к
другу. Чувствую - моя кровь, да и духом моим дышит.
- Так, может быть, хочет и называться Кривоносом?
- Конечно, так надо бы. Но стоит ли? Кривонос банитованный, за его
голову Потоцкий обещает уплатить королевские злотые!.. Вот я и советую
Николаю никому не говорить, чей он сын. Не время еще!..
- Так ты уже совсем осел на Сечи или как? - тихо спросил Богдан.
- Да что ты, друг, не могу осесть на глазах у своих палачей!.. Видишь,
снова восстановили Кодацкую крепость, хотят уничтожить казачество. Нет...
- резко оборвал разговор Кривонос.
Вдруг из лесу донесся конский топот и голоса казаков. Запорожцы
вскочили на ноги, схватились за сабли, плотным кольцом окружив Кривоноса.
Поднялся и Богдан, а за ним и Кривонос. Николай Подгорский почтительно
поддержал отца под руку, помог ему подняться.
- Ну... вот тебе, Богдан, и мой ответ, - промолвил Кривонос. -
Проклятые королевские псы все-таки пронюхали. Ты, Николай, оставайся с
казаками, будь здоров. Прощай и ты, брат. Спасибо за дружескую встречу...
Хлопцы! Это по мою душу прискакали шляхтичи. Остановите их здесь если не
словом, так по нашему казацкому обычаю. Развлекайте их, занимайте
разговорами, а обо мне не беспокойтесь! Дмитро, Кузьма, Данило, прыгайте с
кручи первыми! Я следом за вами...
Кривонос еще раз обнял Богдана, сжав его как клещами. Прощаясь, шептал
ему на ухо:
- Что сказать шляхте, сам знаешь. Можешь не скрывать, что виделся со
мной. Имей в виду сам, да и людям, кому следует, передай: "Кривонос на
Подолье собирает свое войско. Это будет последняя его схватка с шляхтой!"
Или верну свободу нашему народу, или погибну в борьбе за нее. Но теперь им
уже не удастся казнить Кривоноса!..
По-отцовски похлопал сына по плечу и прыгнул с крутого берега Днепра
следом за своими отчаянными друзьями. Несколько запорожцев последовали за
ними по приказанию молодого Джеджалия. Последним соскочил с кручи и сам
Филон Джеджалий, на прощанье махнув рукой. Искренность друзей растрогала
Богдана.
Стремительная скачка конницы, звон оружия и крики эхом разносились по
лесу. Так ездят в лесу только гусары!
- Э-э-эй! - крикнул Богдан так громко, что эхо прокатилось над рекой. -
А мы, друзья, давайте сядем, как сидели, и я вам расскажу что-нибудь. Мы
должны задержать тут гусар. Говорить с ними буду я, мне не впервые...
Гусары не заставили себя долго ждать. Они окружили запорожцев. Вместе с
гусарами прискакал и Станислав Потоцкий. Они налетели, словно бешеные, и
запорожцы, окружавшие Богдана, едва успели вскочить на ноги. Потоцкий,
соскочив с коня, стал осматривать лесные заросли.
- Прошу прощения, пан Богдан. Но кроме дружеских чувств у меня есть еще
и обязанности наказного! - сдерживая волнение, сказал он.
Богдан только теперь не спеша и тяжело поднялся на ноги, словно они
онемели у него от долгого сидения за беседой.
- Неужели за мной, уважаемый пан Станислав? Что-нибудь случилось или,
может быть, Кривоноса ищет пан наказной? - спокойно, дружеским тоном,
спросил Хмельницкий.
- Да, пан полковник, ищем Кривоноса. Только что к коронному гетману на
Кодак прискакал гонец от пана польного гетмана с Подолья. Наши
доброжелатели донесли пану Николаю, что этот разбойник сейчас находится у
запорожцев. А они тут на своих чайках! Своего сына разыскивает этот
банитованный...
- Если только на свидание со своим сыном приехал сюда отец, так это
уважительная и благородная причина, уважаемый пан Станислав! Мне вот
казаки тоже сказали, что он был здесь, искал своего Кривоносенка...
- Кривоносенка? - переспросил Потоцкий. - Говорят, что у сына Кривоноса
другая фамилия.
- Вполне естественно. Ведь Кривонос не был женат. Если какая-нибудь
несчастная женщина и родила от него ребенка, так, наверное, не захотела
назвать его именем банитованного отца.
- Так что же это вы, казаки, прячете преступника? - обратился наказной
Потоцкий к запорожцам, не ответив ничего Богдану.
- Не следовало бы таким тоном пану наказному разговаривать с
запорожцами, которые несут службу на границе с турками. По-вашему,
Кривонос банитованный, преступник, а для нас он брат и отец! Да мы почти
все банитованные по воле недальновидных сенаторов... - смело произнес один
из казаков.
- Так и ты?..
- И я! - ответил запорожец, положив руку на пистоль, торчавший за
поясом.
- Мы все тут банитованные!..
Бряцнули выхваченные из ножен гусарские сабли. Запорожцы расступились,
тоже хватаясь за оружие.
- Запорожцы! - властно крикнул Богдан. - Пан наказной несет тут
государственную службу. Он приехал сюда и, естественно, должен был
спросить, прервав нашу дружескую беседу. А я благодарю вас... Если еще раз
приедет к вам наш побратим Максим Кривонос, посоветуйте ему, чтобы он не
рисковал жизнью. Хотел бы и я встретиться с ним и посоветовать, как другу.
Да ему тоже ума не занимать, - кажется, снова собирался податься в
Европу... Ну что же, пан Станислав, Кривоноса, говорят, уже нет на Сечи,
запорожцы не станут мне врать. Да и тяжело уследить за таким, искренне вам
говорю. За двадцать лет всю Европу исколесил вдоль и поперек, с самим
Рембрандтом подружился. А у нас он обреченный... В нем заговорило
благородное отцовское чувство, он разыскивает родственников, у которых
хочет найти пристанище. А такой человек помог бы и татар навсегда изгнать
из наших земель! Думаю, что придет время, когда будут за это благодарить
его.
- И Корона?..
- Мне понятна ирония пана Станислава. Да, и Корона еще не сложила
оружия, пока платит позорную дань турецкому султану. Для того чтобы
избавиться от нее, и такие "банитованные" тоже будут нужны для Речи
Посполитой!.. А возвращаться нам, пан Станислав, действительно пора. Пан
коронный гетман, очевидно, уже заметил наше отсутствие. Замешкались мы...
В связи с торжественным открытием Кодацкой крепости король нарочным
прислал коронному гетману поздравительное послание. Завершение
восстановления южного форпоста Речи Посполитой на Днепре в кругах шляхты
считалось очень важным событием, имеющим большое значение для усмирения
казацкой вольницы. Разбитые в боях, устрашенные сожжением на колах их
побратимов накануне триумфальной поездки Потоцкого по Левобережью, казаки
притихли, совершая тайком панихиды по погибшим во время жестокой кровавой
"пацификации".
Королевское послание представляло собой скорее заклятие отцов
иезуитского ордена, чем поздравление. Выдержанное в тоне наставлений
духовного генерала, оно предвещало величайшую трагедию для украинского
народа. Кровь, бесправие, унижение на собственной земле, в своем убогом
доме!..
Конецпольский сообщил гостям о получении этого послания, но не разрешил
читать его. Он не хотел портить настроение своим гостям, сидевшим за
широкими столами в тени раскидистых столетних дубов на живописном берегу
Днепра. Возвышавшаяся над валами, окруженная со всех сторон водой
крепость, казалось, напирала всей громадой скалистых глыб на эти
гостеприимные столы.
Конецпольскому хотелось, чтобы гости восторгались не евангелическим
посланием короля, а созданной им могучей крепостью на Днепре!
- Мы получили еще и мо-о-наршее поздравление от его величества короля
Влад-дислава. Устами отцов апостольской церкви пан король предрекает, чтоб
эта крепость навечно осталась твердыней нашего королевства! Пусть же
крепнет военное могущество знатной шляхты и нерушимо стоит этот форпо-ост,
оберегающий нашу безо-опасность на далеких рубежах страны, у берегов
неспокойного Днепра! Та-ак поднимем же первый бо-окал за здоровье его
величества короля Речи Посполитой пана Владислава!
- Виват! Виват первому шляхтичу Владиславу!
- Да здравствует король Речи Посполитой!
- Ур-а-а-а!
Гости, стоя за столами в тени вековых дубов, пили за здоровье и
долголетие короля. Сквозь густые кроны деревьев пробивались лучи солнца,
играя на гранях хрустальной посуды на столах. Щедро приправленный лестью
гостей, этот обед приобретал оттенок какой-то мистической торжественности.
А первый тост, провозглашенный хозяином в честь короля, превращался в
символический ритуал шляхты.
Адам Кисель воспользовался удобным моментом, чтобы первым
засвидетельствовать свои верноподданнические чувства, и бросил хрустальный
бокал на землю, разбив его вдребезги. Осколки зазвенели, словно взывали о
помощи!.. Казалось, что этим звоном хотели заглушить гул могучих
днепровских порогов. Богдан даже поежился от такого проявления
верноподданнических чувств, выражаемых звоном безжалостно разбитого
дорогого бокала. Подавляя раздражение, он тоже поднял руку с пустым
бокалом. Будто нарочито выждал, пока все успокоятся, а затем с такой силой
бросил хрустальный бокал в сплетение корней дуба, что казалось, искры
посыпались, когда он разбился на мелкие части.
- Виват, у-ура-а-а! - закричал он во весь голос.
Сенаторы были шокированы поведением полковника из простого казацкого
рода. Вишневецкий переглянулся с Любомирским, старались разгадать его
поступок сенаторы Збаражский и Казановский, которые прежде всего
заботились об укреплении безопасности Кодацкой крепости, окруженной
казаками - настоящими хозяевами приднепровской земли!
И трудно было понять, почему Конецпольский улыбнулся, когда
Хмельницкий, разбив бокал, посмотрел на него. Богдан в ответ почтительно
поклонился ему и тоже вежливо улыбнулся.
А слуги уже подали другие бокалы - розовые, золотистые, зеленые и
кроваво-красные, которые еще больше украсили стол, освещенные
пробивающимися сквозь ветви лучами заходящего солнца. Богдану поставили
красный бокал, отчего у него тревожно забилось и без того возбужденное
сердце.
"Красный кубок - к ссоре..." - вдруг вспомнил Богдан слова Мелашки.
И он обвел взором столы, ища глазами, кому из гостей поставили такой же
ярко-красный бокал, как и ему. Коронный гетман держал светлый, с золотым
ободком хрустальный бокал. Станиславу Потоцкому достался зеленый с
росинками. А Вишневецкий вертел в руках такой же, как и у Богдана,
ярко-красный бокал. Лучи солнца переливались на гранях хрусталя, что,
очевидно, забавляло лубенского магната. Маршалок обеда будто сознательно
разделил гостей, поставив одним розовые, другим зеленые и небольшой группе
ярко-красные, точно кровь, бокалы.
Вот Адам Кисель - с ним пересекаются пути Богдана. Но литовский канцлер
Сапега, к которому Богдан не питал неприязни, тоже держал в руке красный
бокал.
Какой же бокал подали полковнику личной гвардии гусар коронного гетмана
Станиславу Хмелевскому?
Богдан улыбнулся, подумав о недоброй примете. В это время слуга налил
ему венгерского вина. Словно кровью угостил! Хмельницкий поискал глазами
свободный бокал другого цвета. Неужели слуги намеренно подали
кроваво-красные бокалы только ему, Вишневецкому и Киселю?
"Не буду пить из красного бокала!"
В это время к Хмельницкому подошел сидевший на противоположном конце
стола Станислав Хмелевский. Богдан оторопел: у Хмелевского в руке горел
такой же кроваво-красный бокал.
- Не ужасайся, мой милый друг! - успокоил его Хмелевский. - Как
говаривала незабываемая пани Мелашка, пить из красного бокала - значит
пролить кровь друга. Но древняя польская пословица гласит совсем другое -
кровное родство. А один старый венгерский крестьянин говорил воинам,
сражавшимся за Дунаем: Христос в Канне Галилейской наливал воду в красные
стаканы, и молящимся казалось, что они пьют настоящее вино, испытывая
торжественно-праздничную благодать! Выпьем же и мы, Богдан, из красных
бокалов это венгерское вино, а не воду за нашу крепкую дружбу!..
Богдан обрадовался словам друга. Он только сейчас подумал, что зря
поддается всяким предрассудкам. Вдруг их бокалы поймали пробившиеся сквозь
дубовые листья лучи заходящего солнца. Вино в бокалах заискрилось,
наполняя радостью сердца друзей. Им казалось, что кровью скрепили они свою
Юношескую дружбу, начавшуюся еще во Львовской коллегии!
- Да, за нашу крепкую дружбу! - произнес Богдан, подумав, как кстати
подошел к нему друг незабываемых юношеских лет! Тотчас улетели куда-то
тревожные мысли, сверлившие пьянеющий мозг.
Слуги следили за тем, чтобы бокалы не стояли пустыми.
- Пустой бокал не вдохновляет, а огорчает гостей, - напоминал коронный
гетман маршалку обеда.
И бокалы друзей не стояли пустыми, слуги тут же наполняли их,
старательно выполняя приказ гетмана. А за столами шумели подвыпившие
гости.
- Давай-ка чокнемся с хозяином! - предложил охмелевший Хмелевский. -
Коронный гетман всегда был высокого мнения о тебе. Иногда ставил тебя в
пример своему сыну.
- Это уже нехорошо поступает пан коронный гетман! Так дразнят пса,
лаская другого. Но простим ему этот непедагогичный поступок, настраивающий
против меня Александра. А ведь верно, пошли, Стась! Ты первым
провозгласишь наш тост.
Двое друзей с красными бокалами в протянутых руках подошли к коронному
гетману. Искрилось вино, капая на пол прозрачными каплями, как чистые
слезы счастливой новобрачной. Некоторые гости поняли намерение немного
подвыпивших полковников. Постепенно стали утихать пьяные голоса.
- Виват вельможному пану гетману! - вдруг выкрикнул Адам Кисель,
заискивая перед Конецпольским.
Коронный гетман тоже разгадал замысел полковников и довольно улыбнулся.
Это льстило ему. Он поднял прозрачно-золотистый хрустальный бокал и
немного отошел от кресла. Как завороженный глядел на подходивших к нему
двух статных полковников.
- Когда мы были на Дунае, воинственные чехи говорили нам: "Наздар!" [Да
здравствует! (чешск.)] Сердечно поздравляем ясновельможного пана
Станислава, нашего уважаемого коронного гетмана, - начал Хмелевский,
подыскивая слова.
- Прославленному хозяину, государственному кормчему политики Речи
Посполитой мы, слуги и друзья, желаем еще больших успехов в этом нелегком
труде! - с подъемом завершил Богдан приветственный тост.
Под гром аплодисментов полковники низко поклонились гетману, как
молодые из-под венца, поднимая над головой бокалы. Когда гетман подошел к
ним со своим золотистым бокалом, полковники с двух сторон одновременно
ударили о него своим. Гости замерли. Рука гетмана дрогнула от
переполнявших его чувств. А Богдан застыл, как перед решающим прыжком.
Казалось, что гетман вот-вот упадет от волнения. Настороженность
полковника была замечена хозяином, довольным вниманием уважаемого гостя.
И одновременно три руки бесстрашных воинов поднесли бокалы к губам.
Казалось, что до сих пор трехголосый звон хрустальных бокалов звучал в
воздухе. Его поддержал и заглушил звон бокалов многочисленных гостей.
Этот обед оказался более привлекательным и торжественным, чем осмотр
громоздкой крепости, стоявшей на земляной насыпи и срубе из бревен
столетних дубов. Только жерла пушек, установленных на высоких башнях,
могли в самом деле внушить страх своей ужасающей огневой мощью...
Когда гетман поднял руку, призывая к спокойствию, гости утихомирились,
наступила тишина. Коронный кормчий у руля политики Речи Посполитой желает
говорить!
- Пшепрашем бардзо, уважаемые панове! Этот тост наших полковников
растрогал не то-олько меня. Надеюсь, что панове шляхтичи разде-ля-яют
на-аше мнение о целесообразности постройки это-ой крепости - оплота
шляхетской и королевской власти на д-далекой границе нашего государства!
- Виват! - закричали подогретые выпитым вином шляхтичи.
- Пан полковник Хмельницкий, - продолжал Конецпольский, поднятием руки
призывая гостей к вниманию, - кажется, не в восторге от крепостей. Об
одной из них он был невысокого мнения. Хотелось бы услышать, что скажет
п-пан Хмельницкий о творении искусных французских строителей, выполнивших
волю нашей шляхты. Фортификационные сооружения на нашей южной границе
должны убедить в нашей силе н-не только в-внешних врагов, но и непокорную
чернь! - Коронный гетман указал рукой, в которой держал бокал с вином, на
высокие валы крепости, где с каждого угла башен, укрепленных бревнами и
камнем, торчали, поблескивая медью, жерла пушек.
Богдан не ожидал, что ему придется подвергнуться еще и такому
испытанию. До этого момента у него было приподнятое настроение,
возбужденное лучшими винами хозяина. Ему не хотелось портить его, и в то
же время он не мог кривить душой...
А Конецпольский властной рукой все еще показывал на созданную им
военную крепость. Один из первых шляхтичей Речи Посполитой кичился не
уважением к трудолюбивому польскому народу, который нес на себе бремя
бесконечных военных поборов и мобилизаций. Он, как и польские шляхтичи,
пользуется славой, завоеванной ценой героизма и крови безымянной толпы,
имя которой - хлопы...
Гетман ждал. Богдан по его взгляду понял, какого серьезного ответа ждал
от него властелин и какое значение он придавал ему. Тут не отделаешься
какими-нибудь словесными выкрутасами, не соврешь и своей совести,
подсластив слова льстивой улыбкой...
Что мог сказать испытанный изменчивой судьбой воин, теперь уже
полковник казачьего войска? Известная истина гласит: руками построено -
руками и разрушается!
В таком духе, и только в таком должен ответить воин, который заботится
о своей чести и об уважении народа...
- Крепости строятся руками людей, уважаемый пан гетман. Карфаген не
единственный пример, подтверждающий эту истину...
Бокал в руке гетмана дрогнул, из него выплеснулось вино. В словах
Хмельницкого Конецпольскому послышались угрожающие возгласы: "Распни,
распни!.." Но гетман гордо поднял голову, подошел к креслу. Затем
остановился, посмотрел на гостей, на Богдана Хмельницкого. Казалось, вот
сейчас он произнесет: "Распни!" - и уймет чрезмерное возбуждение. Но во
взгляде гетмана отразились горечь и боль. Он тоже человек!..
Гетман отшвырнул от себя бокал, словно хотел избавиться от тягостного
проклятия, но ловкая рука Богдана подхватила его и поставила на стол.
Конецпольский тут же взял бокал. Казалось, что он получил еще один, и
теперь неотразимый, удар от такого ловкого, благородного рыцаря.
- Gracia est [благодарю (лат.)]. Пан Богдан чу-увствительно ранил
своего соперника. Но н-не унизил человеческого достоинства и чести воина!
А эт-то ценнее золота! Только Карфаген, как известно, разрушили враги, а
тут, на Днепре...
- Кичиться цепями, ваша милость, никогда не считалось благородным!
Здесь нет аналогии. Не крепости ad walorem [по достоинству (лат.)] должен
был бы строить брат против брата, то есть польский парод против
украинского...
Солнце, стоявшее над горизонтом, будто ждало этой последней сцены за
столами. Засуетились слуги, зажигавшие свечи в разукрашенных фонариках,
заранее развешанных на деревьях, как праздничные украшения.
- Считаю, что финита ля комедия [комедия окончена (итал.)], мой друг, -
тихо промолвил Хмелевский, выводя Богдана из задумчивости.
...Когда стемнело, двое старых друзей выбрались из крепости и поехали
продолжать праздник в лес, к Золотаренко. Разумеется, этого не следовало
бы делать. Хмелевскому это только вредило. Но об этом они подумали уже на
лесной поляне, когда дежурный казак привел их к куреню полковника.
И снова Богдан оказался на островах за порогами, среди густого лозняка,
высоких столетних осокорей и верб. Он опять вспомнил, как приятный сон, о
своем пребывании здесь в годы юности. И как горько, что уже нет в этом
запорожском курене ни старика Нечая, ни... пусть даже и Сагайдачного, и
Назруллы. Словно сон всплыло в памяти и исчезло, оставив лишь горький
осадок да душевную боль.
Теперь уже нет здесь былой безудержной казацкой вольницы. Но все-таки
есть казаки! Такие же голые и бедные, нуждающиеся, как и те, что живут на
хуторах. Только в хлопотах о хлебе насущном здесь все еще живет прежний
казацкий дух! Непреодолимый дух свободных воинов!..
Приближаясь к островам, Богдан, оторвавшись от нахлынувших
воспоминаний, еще раз оглянулся, чтобы убедиться, не едет ли за ним
горячая голова Стась Хмелевский. Переглянулся с Карпом Полторалиха, своим
- побратимом и верным джурой. Богдан вместе с ним уговаривал Хмелевского
возвратиться в крепость. Ведь он поехал к запорожцам, не получив
разрешения у щепетильного в таких делах своего старшего - коронного
гетмана! Они с трудом убедили его хотя бы к утру вернуться к своим гусарам
и объяснить, что для безопасности должен был сопровождать своего друга в
Черниговский казачий полк. Ведь здесь не так уж много друзей у уважаемого
коронным гетманом полковника Хмельницкого...
На острове, словно в пчелином улье, шумела казацкая ватага.
Запорожцы узнали Ивана Золотаренко и молодого Серко, которые приехали
вместе с Богданом Хмельницким. Они много слышали о бесстрашном сотнике,
храбро сражавшемся у Кумейковских озер. Может, и не все, что говорили о
нем, было в действительности, но верили всему, ведь не зря простого казака
назначили помощником черниговского полковника. Второго стройного старшину,
в малиновом кунтуше, с пистолем за поясом и с дорогой дамасской саблей на
боку, узнали не сразу.
Хмельницкий теперь был известен не только как бежавший из турецкого
плена воин, но и как полковник, удостоенный чести самого короля. За что-то
же уважают его король и коронный гетман...
Уважают или... приручают, как дворового пса, чтобы прибрать к своим
рукам и натравить на своих же братьев казаков. Поэтому запорожцы не искали
встреч с Хмельницким, не вступали с ним в разговоры. У запорожцев было
достаточно своих забот!
- Принимай, пан кошевой, нас с полковником Хмельницким, который по воле
пана Потоцкого служит на сотне в Чигиринском полку. Рады ли нашему
приезду, не спрашиваем, так как видим, чем вы сейчас заняты, - сказал
хорошо известный на Сечи Иван Золотаренко.
- Запорожцы всегда рады гостям, и тем более друзьям, - сказал кошевой,
отрываясь от своих дел. - У нас сейчас, братья полковники, хлопот полон
рот. Посылаем подмену нашим казакам в Азов. Не первый год мы поддерживаем
донских казаков!.. А еще приехали к нам в курень и дорогие гости из
Москвы, от царя. Если желаете, милости просим на казачий Круг. - И,
обращаясь к Богдану, продолжал: - Да, кажется, полковник, и твоя мать из
казачьего рода, да и отец твой, подстароста, царство ему небесное, не
чуждался наших людей. Яцко Острянин частенько вспоминал твою матушку. Жива
ли еще она?
- Недавно заезжал Григорий, говорил, что еще жива, - с достоинством
ответил Богдан, воспринявший намек на благожелательное отношение его семьи
к казакам как упрек себе. - Очевидно, кошевому известно, что я тоже
являюсь старшиной казачьего полка...
- Ну да, конечно. Знаем, старшина чигиринского реестрового
казачества... Поторопимся, братья. Нас там уже ждут, - не унимался
кошевой, снова уколов Богдана королевским реестром.
Когда Богдан вошел в многотысячную толпу казаков, он как-то даже
оробел. На лесной поляне несколько тысяч казаков окружили возвышение для
старшин, сооруженное из повозок. Тесаные доски, лежавшие на возах, были
покрыты ряднами, а посередине был разостлан большой турецкий ковер для
казацких старшин. Знамена, боевые клейноды запорожских полков,
свидетельствовавшие о их боевых заслугах, в два ряда торчали с обеих
сторон возвышения, олицетворяя бессмертную славу победоносных украинских
войск.
Кошевой взял под руку Богдана, кивнул головой Золотаренко и повел их к
помосту. Там уже ждали кошевого, и ему навстречу вышли несколько старшин.
Богдан почувствовал, каким огромным уважением пользовались у казаков их
старшины. Уважение к кошевому как бы возвышало и его в глазах казаков.
Кошевой, словно своего сына, выводил его на широкую дорогу казацкой
судьбы.
- Вчера ночью мы проводили страшного для королевской шляхты мятежного
казака Кривоноса, - наклонившись к уху Богдана, тихо, словно на исповеди,
прошептал кошевой. - Сколько пришлось пережить человеку!.. Его
сопровождают молодые казаки во главе с Джеджалием и Богуном. Они проведут
его под самым носом у Потоцкого!.. А сегодня с Азова прискакал полковник,
готовим подмогу донским казакам. Да еще и московский посол...
- Слух был и у нас, - заговорил посол московского царя, обращаясь к
Хмельницкому. - Проведали и мы о пленнике басурманском, о тебе,
Хмельницкий. Бают, и обасурманился, слышь... Да кто из нас не
обасурманится спасения ради!
- Очевидно, и брата царского посла тоже не миновала злая судьба? -
спросил Богдан.
- Вестимо, а то как же! Аллагу акбар, душа моя, брат полковник. Не
обасурманившись, небось гнил бы там, на земле турецкой. Почитай, более
десятка годков я у них промытарился.
Кошевой атаман отошел от стоявших на помосте старшин, резко поднял
вверх свою булаву. Гомон и шум тысячеголосой толпы мгновенно утих, словно
оборвался.
Богдану бросилась в глаза пестрота казацкой толпы, цвет и форма одежды
которой были самыми разнообразными. Большинство из казаков получили боевую
закалку в сражениях за Дунаем, на землях Чехии и Австрии. Об этом можно
было судить по вооружению казаков. Наряду с турецкими саблями за поясами у
многих торчали венские пистоли. Некоторые казаки держали в руках даже
французские мушкеты, немецкие самопалы. И эти благородные воины потерпели
позорное поражение в боях у Кумейковских озер! Сколько казаков после этого
сражения вынуждены были уйти за пределы русской границы, за Дон, на
вольные поселения, преградив турецко-татарским захватчикам путь на Русь.
Так поступил и поседевший в боях, прославленный казак Яцко Острянин!..
- Братья казаки! - воскликнул кошевой, торжественно подняв булаву вверх
и тут же опустив ее вниз. - Собрались мы на этот запорожский Круг, чтобы
сообща решить наши неотложные дела. Мы не какое-то разгромленное войско,
существующее по воле и милости нынешних победителей, а крепнущая,
несокрушимая сила нашего народа, стерегущая его свободу!.. Сегодня мы
выслушаем нашего казацкого атамана Юхима Беду, который прибыл из Азова.
Потом выслушаем посла московского царя, товарища и брата нашего Григория
Андреевича, сына Конашева. Пусть еще раз поведает казачьему Кругу о
подарках, которые он привез из Москвы, от его светлости царя, на
одиннадцати подводах. Об этом пускай лучше сам расскажет. Согласны ли,
братья казаки, начать с приветствия посла московского царя?
- Согласны!
- Приветствуем, слава!..
Кошевой снова взмахнул булавой, и все умолкли. Даже казаки, стоявшие
далеко от центра Круга, которым передавали слова кошевого, тоже утихли.
Кошевой повернулся, взмахнул опущенной вниз булавой, пригласил послов
выйти вперед. Конашев пригладил густую седую бороду, для приличия по
обычаю пропустил свою свиту, потом решительно вышел вперед. Полы его
расстегнутого шелкового кафтана развевались, как и борода. Под кафтаном за
поясом и у него торчал инкрустированный серебром пистоль.
- Сразу видно, царской службы человек! - говорили стоявшие впереди
казаки.
И эти слова передавались из уст в уста, славя великую Русь, близкий по
вере и крови народ!..
- Братья казаки, днепровские воины православной матери Окрайны! -
воскликнул Конашев, взмахнув бородой, как метелкой. - Царское вам слово
привета и милостивые гостинцы от его величества, от братского народа
русского. Да велел его величество благодарить запорожцев за службу добрую
сторожевую от басурманов турецких, от крымских напастников людоловов.
Разорение от них и смертная тревога людям православной державы... И велел
его величество через стольника и воеводу своего Григория Пушкина, чтобы и
азовское сидение прекратить, коли что...
- Как это прекратить, коли за этот Азов столько полегло донских и
запорожских казаков? - выкрикнул старшина, выходя вперед.
Богдан оглянулся и увидел Юхима Беду, загорелого и поджарого, как
тарань, но такого разъяренного. Он стоял, опустив вниз могучие кулаки, и
испытующе смотрел на посла. На его лице застыло удивление: "Как это
прекратить?" Полковник, казалось, никого не видел, кроме Конашева, ожидая
ответа на свой вопрос.
- Его величеству виднее, родные мои. Да и сколько же сидеть в том
проклятом Азове, братья казаки? А турецкий султан вон какую тревогу бьет,
царству Московскому грозит нечестивым своим походом. Целый боевой флот
морской пригнал под Азов. Изо дня в день пушки его палят по донцам и
запорожцам, что в крепости этой сидят. А проку-то что! Добро бы только
сидели. Да ведь что день, то голов скольких наши недосчитываются. Да
пропади он пропадом, Азов этот турецкий!..
- Сколько там погибло одних только запорожцев! А вши, болезни... -
добавил и кошевой.
- Братья запорожцы, казаки послали меня просить у вас помощи! Я оставил
там вместо себя Данька Нечая, - снова выкрикнул Беда, но уже не так
громко, как в первый раз.
Только теперь он заметил Богдана. Быстро подошел к нему.
- Как брату родному, рад тебе! Счастлив видеть тебя здоровым и
бодрым...
При таком холодном отношении к Богдану запорожцев эта дружеская встреча
была для него как бы дуновением свежего ветерка. Как брата, обнял он
бесстрашного воина, только что прибывшего с азовского побережья,
охваченного войной. Богдан стал расспрашивать его об обороне приморской
крепости. Сначала он тоже не понимал, зачем сдавать туркам отвоеванную
твердыню. Сколько усилий и крови стоило отвоевать ее и удерживать, а
получается все во вред стране, повод для войны с Москвой. Казаки,
обороняющие крепость, дразнят турок, как лютых зверей.
- Вижу, трудно вам приходится, хотя вы и в крепости, - искренне
посочувствовал Беде Богдан.
А сам он никак не мог успокоиться, задетый требованиями московского
посла.
- Тяжело, брат, как и на всякой войне! - ответил Беда. - Но в этом
затянувшемся поединке турки, бывает, за одного казака расплачиваются тремя
головами! Донцы предлагают отбить у турок их корабли... Наш отважный
Данило Нечай намеревается плавать на них за казацким хлебом, словно из
собственного амбара собирается брать его, буйная головушка! А то -
сдавать... Слышал, велят без боя сдавать Азов голомозым. Позор, сами
открываем врагу ворота в собственный дом!
А московский посол, словно и не слышал Юхима Беды, продолжал:
- Не в диковину и нам, знаем, трудновато отступать, да приходится.
Ночь-матушка вызволит, братья казаки. А отойти надо. Сам Григорий
Гаврилович Пушкин на Дон собрался с тем же государевым поручением к
казакам...
Посол умолк, окидывая взглядом оживленную толпу казаков. И снова
взмахнул бородой, поднял руку, призывая к вниманию:
- Рядите, братцы казаки, разумное ваше решение - так и доложим его
величеству. Только незачем, брат Беда, канитель эту в упорстве вашем
чинить. Азовское сидение не ко времени государству нашему, да и казакам
тоже. Больно уж войн-то много и на русского человека. Там швед или тот же
езовит, хоть и увяз он по уши в енту европейскую войну, а сидение в Азове
и казакам тягость кровавая!..
Казаки зашумели, не дав Конашеву договорить. Он смутился, оглянулся и
отошел в сторону.
В этот момент на его месте стал полковник Юхим Беда.
- Говорят, они рассказывают... - начал он, озираясь по сторонам. Поднял
руку, призывая к порядку. - Два года мы держим крепость в своих руках,
отбили у турок охоту нападать с моря на наши христианские земли. Донскими
казаками в крепости сейчас командует наш же брат казак, выкрест Назрулла!
Они с Данилом Нечаем задумали такой поход на турецких кораблях... А теперь
же снова ретироваться, снова реки крови...
- Вишь, и в самом деле не то говорят! Вон целый полк у нас собрали,
идем на смену страдающим в Азове! - раздались голоса из передних рядов.
- Давай, Беда, ударим о переда! Веди на Азов. Мы тоже пойдем на
турецкие корабли!..
Сначала вскочили на ноги и зашумели казаки, окружавшие помост, потом к
ним присоединились сидевшие вдали, у перелеска. Богдан вздрогнул, словно
неожиданно подстегнутый конь. Какое-то мгновение он колебался, обдумывал.
- Казаки, братья, сыновья нашего могучего Днепра! К нам обращается
Москва! Устами посла великого московского царя с нами советуется русский
народ... К чему стремимся и мы на нашей украинской земле? Мы стремимся
навести порядок, настоящий, разумный порядок для наших людей. Мы хотим
строить свою жизнь так, чтобы она была защищена от нападения всевозможных
захватчиков и угнетателей!.. Где же этот порядок, если мы своих самых
коварных соседей - турок, словно псов, дразним своим бессмысленным
сидением в Азове. Губим людей, тратим время. А люди - это самое ценное,
что у нас есть! Братья мои, славные запорожские и все украинские казаки!
Давайте наведем порядок на нашей земле - давайте пахать, сеять, чтобы
своим собственным хлебом, а не добытым набегами на турок, кормить себя и
своих детей!..
- Верно говорит полковник! - раздались голоса.
- А кто он, чей полковник? Ладно скроен и крепко сшит...
- Ладный казак, черт возьми! Такого бы нам атамана хотя бы на один
поход!..
- Так он же из чигиринской сотни, дырявые головы! Наш казак, хотя и
реестровый. Из неволи убежал, говорят. Во время похода на Дунай казаки
покойного Ганнуси отбили его у турка...
Зашумели казаки, стараясь перекричать друг друга. Но быстро
успокоились, усаживаясь на землю.
Только шумели от ветра стройные осокори и шептала лоза, усыпляя
казаков, стремившихся уйти из Сечи на море.
И усыпили!
Богдан не сразу стал тяготиться своей жизнью. Еще зимой он
почувствовал, что ему осточертели ежедневные поездки из Субботова в
Чигирин. Назначение его, полковника, командиром сотни расценивал как
наказание. А за что наказали - как ни ломал себе голову, не знал. Во время
пребывания в Сечи это высокое звание полковника казалось чужим, словно
украденным у кого-то. Выходит, что ты теперь пешка в руках польного
гетмана Потоцкого, который помыкает тобой, как ему заблагорассудится. Это
и привело к тому, что запорожцы так настороженно относятся к тебе... Тебя
решили разобщить со своими людьми, подальше был бы от них. Полковник...
командует сотней!
Пришла весна, оттаяла и дышала полной грудью земля, ожидая пахаря.
Богдан приехал из полка раньше, чем обычно, передал коня конюху, но в дом
не зашел. Почему так не милы ему теперь родной дом, семья? А прежняя
любовь к детям, особенно к сыновьям, словно превратилась в обязанность,
они стали для него как чужие. Его что-то раздражало, выводило из
равновесия. Но что - сам не знал и боялся доискиваться истины.
Набухали почки на деревьях в саду, в том самом саду, где он впервые
услышал рассказ матери о Наливайко. Разрослись груши, не узнать и яблонь,
под которыми его ласкала мать. Отлогий косогор огорода манил в заросли на
берегу реки Тясьмин.
Мама, мама!.. Умерла. Умерла одинокой, чужие люди сложили у нее на
груди сморщенные, натруженные руки. Вложили ли в эти навек застывшие руки
свечу?.. Даже Григорий не застал матери живой, хотя она, почувствовав, что
дни ее сочтены, вызвала его из киевской бурсы. Не застал. Соседи положили
ее в гроб, они и похоронили...
Ходил по вишеннику, словно искал следы ног теперь ставшей особенно
дорогой матери. Нет, не найти ему ее следов!
У Богдана закружилась голова, заныло сердце. Он вдруг выхватил из ножен
отцовскую, из дамасской стали, саблю, подаренную ему матерью, когда гостил
у нее в Белоруссии. Взял ее за концы руками, то ли клянясь сабле, то ли
любуясь украсившим ее узорчатым рисунком дамасских мастеров. Какие думы,
какие воспоминания пронеслись в его голове, растравляли сердце...
К Богдану подошел Карпо и остановился перед ним, но тот его не замечал.
Только когда Карпо заговорил, Богдан словно проснулся, поднял голову и
посмотрел на своего побратима.
- Говорю, вертится земля, Богдан, вот еще одна новость у нас, - сказал
Карпо и улыбнулся, стараясь как-то смягчить впечатление от своего
неожиданного появления.
- Знаю, Карпо. Чаплинского назначили чигиринским подстаростой. Добился
своего по милости Николая Потоцкого! Рано оперился! Пролезла вошь за
воротник.
Карпо весело усмехнулся, подошел ближе к Богдану.
- Острянина убили свои же взбунтовавшиеся казаки...
Только теперь Богдан, как ужаленный, встрепенулся:
- И Острянина? Это на московской земле?
- Да, где-то там. Сразу после того, как он вернулся от царя с подарками
для казаков и себя. Свои же казаки, переселенцы, взбунтовались на новом
месте и убили. У казаков все шиворот-навыворот получается. Взбунтовались
и... снова целыми группами возвращаются на Днепр. Лучше воевать за свою
свободу и родную землю, чем зря топтать ее у соседей.
Пораженный новостью, Богдан обеими руками поднял саблю и изо всей силы
ударил ею о колено. Но сабля из дамасской стали с пронзительным визгом
пружинисто выпрямилась, острым концом поранив левую руку. Капля крови
привела полковника в бешенство и он со всего размаху ударил саблей по
сухому пню спиленной груши. Дамасская сталь не выдержала и разлетелась на
куски.
Богдан посмотрел на окровавленную ладонь и с яростью отбросил
разукрашенную рукоятку сабли в заросли.
- Краденая! Душу мне, как укор еще и за отца, терзает, - словно
оправдывался Богдан, тряхнув окровавленной рукой. И снова посмотрел на
Карпа, теперь уже другими, трезвыми глазами. - Острянина убили сами же
казаки! Что творится в этом беспокойном и несправедливом мире! Кто же
ведет этих казаков, убивших своего атамана?.. Хватит, Карпо... К черту все
это! Есть у нас земля, хутор, два пруда с рыбой, пасека, сенокосы,
занимаемся хозяйством. Довольно уже казаковать. Надо искать иных путей для
осуществления своей мечты. Пускай Чаплинские и Пешты служат польской
шляхте!
Взволнованный Хмельницкий положил руку Карпу на плечо. Чувствовалось,
что в груди у него кипел гнев, но он старался сдержать себя. И пошли
вдвоем, пробираясь, как в дебрях, между деревьями старого сада, на которых
от весенних соков набухали почки.
На дорожке их поджидала Ганна. Вдали, насторожившись, стояла дворовая
челядь. Невольно совершив такой поступок, он словно хотел покрасоваться
перед ними. Хозяин!.. Оглянулся и посмотрел на Карпа, словно искал у него
поддержку и оправдания своего поступка.
Взглянув на жену, окончательно убедился, что поступил правильно. Как
кстати сломал саблю - этот символ своей страсти и военного положения!
Ослабевшая от непосильного труда, жена в последние годы все время болеет и
теперь больше не встречает его приветливой улыбкой. А как нужна ему сейчас
женская улыбка!
"И ей осточертел я! Очевидно, смотрит на меня как на гуляку!.."
- Видела, Ганна, - довольно! Сломал саблю, как бы дал торжественную
клятву заниматься только хозяйством. Пускай упрекают меня казаки, как
когда-то упрекал покойный Сулима! Ведь все хозяйство на твоих плечах
лежит...
- Что ты говоришь? - то ли не расслышав, то ли с иронией переспросила
Ганна, когда-то ласковая жена, а теперь обессиленная хозяйскими хлопотами
и болезнью женщина.
- Хватит, говорю, наказаковался. Ноги моей больше не будет в полку.
Принимаюсь теперь за хозяйство, хозяюшка моя. Куда это, на самом деле,
годится, черт возьми! Моя хозяюшка превратилась в батрачку... Детьми
некогда заниматься, уму-разуму их учить. И все это ложится на слабые плечи
жены, - старался он разбудить ее женские чувства. - Вот и сломал отцовскую
саблю о грушевый пень. А теперь засучу рукава и... за дело.
- Да что ты, Богдан! Вон к тебе люди приехали, - кажется, из самой
Варшавы. Вот и пришла сказать тебе, - произнесла она не как прислуга, а
как любимая жена, пропустив мимо ушей то, что говорил заботливый муж.
Новое и совсем неожиданное событие развеяло недавнее настроение
Богдана. Как укор совести мелькнула мысль: "Как ты смел нарушить
завещанные предками обычаи..." И даже следа не осталось от неожиданно
вспыхнувшего душевного пожара.
...Возле больших, сплетенных из лозы яслей, вплотную друг к другу,
стояли оседланные кони. В стороне от них карета с гербом, забрызганная
дорожной грязью. Дворовые люди и чужие воины, громко разговаривая,
занимались лошадьми. Богдан сразу узнал оседланного золотисто-рыжего коня
полковника Кричевского. Рядом с ним беспокойно топтался на месте
жирноватый крымский скороход сотника Федора Вешняка. Отдельно были
привязаны незнакомые, все как на подбор, гривастые гнедые лошади, на каких
ездят немецкие рейтары.
Что случилось? Ведь утром в полку было спокойно...
Увидев взмыленных коней, приветливо улыбавшихся казаков и гусар,
забрызганную дорожной грязью карету, Богдан воспрянул духом.
Без шапки, с пустыми ножнами на боку, поспешил в дом, словно хотел
предотвратить какое-то несчастье. Хмельницкий так стремительно вбежал в
комнату, что в первое мгновение находившиеся в доме застыли от
неожиданности. А он присматривался к ним, особое внимание обратив на
присмиревшего юношу в гусарской форме. Его искренняя улыбка и светившийся
в больших глазах ум вызывали чувство зависти у Богдана.
Первым поднялся из-за стола Станислав Кричевский, приветливо
улыбнувшись другу.
"Ух-х, все в порядке!.. - перевел дух Богдан, продолжая смотреть на
юношу. - Кричевский отнесся бы к моей беде, как к своей..."
- Казацкий привет уважаемым гостям! - наконец произнес Богдан, подняв
вверх обе руки. Гости обратили внимание на его окровавленную руку и пустые
ножны.
- Вижу, пан Богдан снова проделывал замысловатые упражнения саблей? -
спросил Кричевский.
- Да еще какие замысловатые, уважаемый пан Станислав, - засмеялся
Богдан, снимая ножны.
Со скамьи, стоявшей у двери, поднялся молодой сотник Чигиринского полка
Федор Вешняк. Он по-казацки выпрямился и указал рукой на незнакомого
Богдану седого пана в дорогом одеянии королевских Мазуров. Холеный шляхтич
почтенных лет, казалось, впервые надел эту щегольскую форму. Он важно, как
подобает высокому посланнику, но и без излишней здесь, на далекой окраине,
шляхетской надменности поднялся со скамьи.
- Это уважаемый подканцлер Речи Посполитой пан Радзиевский, который
прибыл к вам вместе со своим сыном как посол от самого короля, -
представил Вешняк.
- Действительно, как посол, прошу, но с визитом вежливости к пану
полковнику! - промолвил подканцлер. - Я с большим удовольствием выполняю
данное мне королем поручение к пану полковнику! - И он низко поклонился
Богдану.
То, что Радзиевский старался говорить на украинском языке и приехал
сюда вместе с сыном, взволновало Хмельницкого.
- Прошу, прошу! Я рад приветствовать желанного гостя и весь к услугам
вашей милости пана подканцлера. Вы здесь расскажите о поручении его
величества короля или...
- Очень прошу! Именно здесь, в присутствии полковых старшин. Его
величество король не одобрил странного назначения пана полковника
Хмельницкого на должность сотника Чигиринского полка. Этим указом король,
с согласия коронного гетмана, поручает вам, полковник, очень важное дело
по подготовке к походу против турок. А пока что пан полковник будет
находиться в негласном (не афишированном) звании генерального есаула
реестровых казаков!
Эта торжественная речь, пересыпанная недомолвками, прозвучала как
чествование Богдана на многолюдном празднике. Подканцлер так же
торжественно направился навстречу Хмельницкому и трижды накрест
поцеловался с ним.
- Вместе с его величеством королем и коронным гетманом поздравляем и
мы, молодежь, пана полковника Богдана с таким вниманием к нему Короны! -
довольно смело произнес бойкий сынок подканцлера.
Радзиевский подождал, пока сын закончит свои поздравления, затем
вытащил из кожаного кошелька, торчавшего за поясом, вчетверо сложенный
королевский-указ.
- Этот указ, уважаемый пан Хмельницкий, его величество король Владислав
приказал вручить вам непременно в присутствии полковника полка, в
котором... по злой иронии судьбы, надо сказать, должен был выполнять
обязанности сотника один из способнейших казацких старшин страны!
Радзиевский еще раз, теперь уже совсем по-дружески, обнял Богдана.
Потом его поздравил и Станислав Кричевский. Он горячо поцеловался со своим
кумом.
- Все-таки тебе придется саблю вложить в ножны! Без сабли хиреет
казацкая душа! Да и не к лицу такому воину, как ты, принимать важных
гостей без оружия.
Теперь он трезво посмотрел на свое поведение возле грушевого пня.
- Сейчас не до сабли... Внимание короля обязывает просить уважаемых
гостей к столу. Девчата, где вы?..
Но действительно ли внимание, оказанное Хмельницкому королем, подняло
ему настроение, избавило от отчаяния? Гости, особенно близкие, и прежде
всего Ганна, заметили перемену в Богдане, он снова стал таким, как прежде.
Он был внимателен. Прислушивался к каждому слову высокого гостя, ни разу
не возразил ему, на юмор отвечал юмором. Об умении Богдана Хмельницкого
принять и угостить знали даже в кругах знатной шляхты. Каждый тост он
сопровождал прибауткой и умел поддержать любой разговор.
Однако то, что Радзиевский послал своего сына к жолнерам, насторожило
Богдана. Значит, подканцлер желает поговорить с ним!..
- А мир сегодня, уважаемый пан Богдан, - начал Радзиевский, - мир
содрогается не только от уже происходящих событий. Внутренние, так
сказать, вновь рожденные силы уже ищут выхода, чтобы вырваться наружу...
- Не слишком ли затянувшуюся европейскую войну имеет в виду пан
Иероним? - спросил Богдан. И Радзиевский почувствовал, с каким большим
тактом, как дипломат, хозяин придавал разговору иную окраску. Лучше любого
дипломата он умел скрыть свое недовольство непатриотическими разговорами в
его доме такой важной особы. Очевидно, подумал: не выпытывает ли
подканцлер его настроение и мнение, надеясь в нем найти союзника в
затяжной борьбе средней шляхты с королем Владиславом?..
- Разумеется. Я имею в виду затянувшуюся войну в Европе. Свыше двадцати
лет валандаемся, как говорят простые люди. И все это из-за престижа если
не католиков Рима, так протестантов Запада...
- Вы правы, валандаемся, - снова поспешил хозяин высказать свои
соображения. - Хотя католицизм и смягчает характер верующих, а
протестантизм укрепляет его, однако оба эти религиозные направления
являются как бы специей для вредного препарирования настроения
человечества. Ведь и эта кажущаяся мягкость католиков в действительности
порождает слабость нации в целом, так же как и громкое могущество
протестантов делает ее черствой. Когда речь идет о будущем человечества,
религия не должна доминировать в жизни государства.
- Но разве можно отделить ее от государства, уважаемый пан Богдан? Ведь
в наше время именно религия определяет политику королей, дипломатов!
Правда, турецкий вопрос, являющийся самым наболевшим для Речи Посполитой,
не имеет ничего общего с религией. А впрочем... - вдруг задумался гость и,
не видя возражения со стороны Богдана Хмельницкого, заговорил о
европейской войне. - Упорное стремление венценосного нашего родственника
испанского короля снова подчинить себе Голландию диктуется далеко не
религиозными побуждениями. Испанский король, поддерживаемый паном
Казимиром, до сих пор еще надеется на лояльность к этому нашего
королевского двора... Поэтому вполне естественно, что его милость кардинал
пан Мазарини, определяющий нынешнюю политику Франции, считает нас тоже
данниками все из-за того же нашего королевича... Кардинал проявляет очень
большой интерес к воинственным украинским казакам. О том, что они
исповедуют православие, и речи нет! Цивилизованному Западу, стремящемуся
распространить протестантизм на всю Европу, очень нужны настоящие воины,
чтобы навсегда сбить спесь еще и с мадридских католиков!..
- Вот это уже настоящий наш, военный разговор! Не импонирует ли
политика кардинала Мазарини и панству Речи Посполитой?..
Богдан поднялся и через стол подал руку гостю. Это взволновало и
порадовало Радзиевского. Они пожали друг другу руки, теперь уже как
единомышленники.
Хотя Богдан и сломал отцовскую искусно сделанную дамасскими мастерами
саблю, он по-прежнему оставался воином, - видно, ему на роду написано быть
казаком. Этого хотела его мать.
Мама, мама! Нет теперь у него матери...
В состоянии какого-то непонятного протеста сломал он отцовскую саблю.
Но против чего протестовал, какая внутренняя борьба происходила у него в
душе - вряд ли откровенно и искренне признался бы даже своему самому
лучшему другу. Умерла мать?.. К этому он был подготовлен еще во время
последнего прощания с нею в Петриках. А что же еще?..
Его казацкая душа не находила покоя из-за натянутых отношений с
запорожцами. А в полку на каждом шагу вредил я подсиживал его есаул Пешта.
К тому же некоторые из сослуживцев относились к нему с недоверием. Вишь,
любимец короля - с ним даже сам коронный гетман советуется...
О том, что Богдан Хмельницкий сломал саблю, стало известно и королю
Владиславу. Об этом эпизоде в жизни субботовского полковника рассказал
королю Владиславу Радзиевский, представив все это как веселое развлечение
отчаянного казака. Однако Владислав иначе расценил этот факт. Он возлагал
на полковника Хмельницкого большие надежды, видя в нем опору в задуманной
им войне с Турцией. Владиславу, мечтавшему свести счеты с турецкими
султанами, нельзя было терять такого воина, как Хмельницкий. До каких пор
такой нации, такой гордой шляхте оставаться позорным данником дикой
заморской орды!
Желая поднять воинственный дух полковника реестрового казачества
Хмельницкого, король прислал ему свой символический подарок - новую,
украшенную чистым золотом саблю тоже дамасской работы!
Летом субботовский хозяин и воин, поглощенный казацкими и личными
делами, вынужден был снова принимать королевского посланника. На этот раз
им был молодой Иероним Радзиевский, удостоенный звания секретаря новой
королевы Марии Гонзаги. Посланник всего-навсего только саблю привез от
короля, не преминув подчеркнуть, как благосклонна к полковнику королева.
Это явилось напоминанием ему об ответственности перед королем и казацким
войском. К тому же такое внимание со стороны самой королевы, фаворитки
французского правящего двора!
А тут... Он даже не представлял себе, что так разрастется его хозяйство
в Субботове. На распаханных свободных землях колосилось просо, спела
пшеница, отцветала гречиха. В прудах надо было выловить хищных щук, чтобы
не уничтожали вкусной малокостистой рыбы. Пришлось заменить быка,
приобрести четыре молочных коровы из племенника звенигородского
подстаросты, отдав ему за это шестерых коров приднепровской породы.
И днем и ночью, даже на службе, был занят своим хозяйством. Невольно
из-за этого ему приходилось больше оставаться дома. Ганна прекрасно
понимала своего мужа и во всем помогала ему, поскольку она еще с детства
хорошо разбиралась в хозяйских делах. Даже дети теперь не беспокоили ее.
Она спокойно оставляла их на попечение старушки Мелашки и расторопной
сиротки Гелены. Девушка теперь возмужала, дружила со старшими дочерьми
Хмельницкого. А обоих сыновей Богдана она не только нянчила, обучала
польскому языку, но и была для них строгой воспитательницей. Тимоша стал
уже подростком, она не очень потакала ему, порой подсмеиваясь над его
стремлением казаться взрослым.
Получив от короля саблю, которая напоминала ему о его положении и
обязанностях в войсках реестрового казачества, Богдан решил посоветоваться
с женой. С кем же, как не с ней, с хозяйкой дома, было посоветоваться ему
о хозяйских делах. Карпо такой заядлый воин, что днем и ночью только о
походах и думает!
- Видишь, Ганна, совсем засосала меня нудная королевская служба в
казацком реестре, - жаловался Богдан жене.
- А ты бы поменьше усердничал! Сама все вижу, мы с матушкой Мелашкой
говорили об этом. Ты не щадишь себя, разрываешься на часта при такой
двойной нагрузке. Хорошо сделал, что взял еще челядинцев, нашел путного
рыбака для прудов, садовника...
Богдан кивал головой, соглашаясь с женой, а мысли уносили его далеко от
надоевшего за эти годы хозяйства в Субботове. Ведь он мечтал о дальних
казацких походах, порой переносился мысленно и в совсем далекое будущее.
- Меня мучит совесть из-за Сулимы, - сказал он, словно и забыл, что
рядом с ним Ганна.
- Сулима? Когда это было? Что теперь думать о Сулиме, тебе надо как-то
хоть Назруллу сдержать. Не знаю, что и посоветовать тебе. Пускай бы
утихомирился он, что ли.
Может ли утихомириться его обиженная злой судьбой душа?.. Богдан
поднялся и ушел от жены. Еще проговоришься незаметно, думая вслух. Жена
может быть советницей только в домашних делах. А вне дома... Потоцкий вон
хочет обуздать благородную душу казаков, которая горит неугасимым огнем
мести ляхам за поражение у Кумейковских озер, где разбились их извечные
надежды...
Он даже тряхнул головой, словно хотел избавиться от бунтарских мыслей.
Потоцкие сильнее затягивают петлю на шее свободолюбивого украинского люда,
закрепощают приднепрян... Земля, где жили твои деды и прадеды, уже не
принадлежит тебе, она становится собственностью польской шляхты! А тут еще
и какой-то червь сомнения гложет душу, как раскаяние неувядающей
молодости... Да пропади пропадом такая одурманенная жизнь!
О эти мысли! Они ведут Богдана, как поводырь слепого, по извилистым
дорогам страны! Что бы он ни делал, где бы ни находился, в полку или дома,
его не покидала мысль, что все эти заботы временные. Все это не для него.
Его, как когда-то и Сулиму, влечет неизвестное будущее, полное опасностей
и превратностей судьбы.
Ведь вокруг угрожающая, не сулящая ничего хорошего неизвестность. Она
устрашает! Украину грабят, кровавой плетью принуждают людей работать на
шляхтичей. А казаков держат на островах, точно заключенных, обрекая их на
жалкое существование. Польские шляхтичи упорно стремятся окончательно
закрепостить украинский народ, отнимая у него принадлежащие ему от
деда-прадеда земли, порабощая страну, завоеванную алчными колонизаторами.
А ты, полковник королевского казачьего реестра, жить должен! Именно
потому ты и живешь, что с молоком матери впитал любовь к свободе и добру.
Ты обязан привить дух независимости и свободолюбия подрастающему
поколению, наставить его на правильный путь! Этот путь, проторенный дедами
и отцами, не должен зарасти бурьяном, как зарос он после гибели
Наливайко... Надо беречь его, упорно пробивать вперед! Ганна, Ганна...
Утаптывай и ты свои стежки, протянувшиеся по дорогим сердцу хлебопашца
нивам и полям. Они твои, тобой взращенные, - гляди, как разрослись!
Погрязнешь в этом, перестанешь жить интересами своей родной, казацкой
семьи.
И вот, когда Богдан Хмельницкий был занят мыслями, волновавшими его, к
нему прискакал гонец короля. Словно в сказке! Снова женятся гетманы,
короли! Изверившемуся в своих силах Владиславу теперь не жена нужна и даже
не приязнь родни княжны де Невер, а могучая поддержка протестантского
Парижа в задуманной им войне с Турцией.
Поэтому Богдана Хмельницкого снова приглашают в Варшаву! А он собирался
выехать в казачьи полки. Казаки, не вписанные в реестры, объединяются в
отряды, извлекая из тайников припрятанное оружие. Еще ранней весной
Хмельницкий договорился с подканцлером Радзиевским о формировании полков
из нереестровых казаков, которые должны помочь королю свести счеты с
крымскими татарами. Это вызвало бы озлобление турок и привело бы к войне с
ними...
Жители Киевщины и Белоцерковщнны ничего не знали о той роли, которую
должен сыграть превознесенный королем Хмельницкий в этом походе. Король
вот уже несколько лет готовится к войне с турками, настойчиво поднимая
воинственный дух жолнеров, сосредоточивая их вокруг Львова, привлекая и
казаков.
Следуя обычаю предков - отправляясь в поход, не догоняй солнце, а
встречай его в пути, - Хмельницкий выезжал из Субботова на заре, до
восхода солнца. Засиделся он на хуторе, обремененный хозяйственными
заботами.
И вот снова в дорогу, в полный неожиданностей и приключений поход. Во
дворе Карпо снаряжал лошадей и, разгоняя сон, затянул песню, подпевая
сверчку:
Та гуляй, козачэ, гэй за сонця,
Хай чэрнява щэ з виконця
В слави зброи тэбэ бачыть!
Бо з досвитку вжэ в байраках
Ворожэньки круком крячуть...
А дивчата, гэй, лыш плачуть...
Не так уж весело было у него на душе. Горькая судьба казаков угнетала
Карпа, хотя на его личную свободу никто не посягал. Занятый хозяйскими
делами, он даже не успел опомниться, как снова надо собираться в поход.
Когда к Карпу подошли Богдан и провожавшие их в дорогу женщины, все
было готово к отъезду.
У ворот Богдана Хмельницкого поджидал сотник Чигиринского полка Федор
Вешняк с отрядом казаков. Они посланы для сопровождения не только
полковника Хмельницкого, но и полкового есаула полковника Сидора Пешты,
тоже отправлявшегося в Варшаву. Но Пешта вместе с несколькими джурами
заранее выехал к генеральному есаулу Барабашу, чтобы вместе с ним ехать в
Варшаву. А Вешняк со своими казаками остановился у ворот подворья
Хмельницкого и ждал, ибо, по народному поверью, отправляясь в дальний
путь, нельзя открывать ворота с улицы, а только со двора.
- Ты не возражаешь, Федор Яковлевич, если мы поедем не по черкасской
дороге, а через мои села, до самого Киева? - спросил Богдан.
- Почему "мои села"? - недоуменно спросил сотник, подумав, не получил
ли Хмельницкий в подарок от короля еще и несколько сел.
- Через мои села! - засмеялся Богдан. - Еще в детстве вместе с отцом я
несколько раз проезжал через них. Поэтому они и "мои", Яковлевич. Так
захотелось проехать по этой дороге, как беззубому старику иногда хочется
пожевать корку хлеба. Узнаю ли я уцелевшие хаты, увижу ли людей на ниве...
- Кто же теперь трудится в поле, полковник? Скоро крестьяне начнут
ячмень для кутьи в ступах толочь. Я тоже люблю наши села. Интересно
посмотреть на них. Неужели до сих пор на пожарищах живут наши люди, после
побоища под Кумейками?
Но и в эту пору на полях трудились люди. В лесах дымились смолокурни,
на возах, принадлежащих старосте, возили бочки с дегтем. Под надзором
панских надсмотрщиков крестьяне поднимали зябь или выкорчевывали пни на
вырубках.
- Кому пашешь землю, добрый человек, что собираешься сеять? -
Хмельницкий соскочил с коня и подошел к пахарю.
Погонщики придержали волов, а пахарь, вырвав плуг из борозды, словно из
рук врага, опрокинул его на землю.
- Что кому пашу? - нарочито переспросил. Ему надо подумать, прежде чем
ответить.
- Ну да, кому, спрашиваю, пашете землю? Коль себе - помогай вам бог!..
- Да теперь, люди добрые, и не знаешь толком. Земля-то - она божья, а
пашем ее мы, люди. Сроду, сколько я помню, она была казацкая, свободная.
Теперь она досталась пану Конецпольскому, сыну коронного гетмана. А та,
что лежит за Черкассами, отдана какому-то выродку Лащу. Тот уже и не волов
запрягает в плуг, а людей наших. Спешат Лащи разбогатеть. Вот и пашем...
Да вон и надсмотрщик, горе наше. А ну-ка, Митрик, Герасим, Погоняйте! Да
пошел же, окаянный Ворон! Что уперся, даже снизки [палки, соединяющие
верхнюю часть ярма] прогибаются, вот-вот треснут...
- Почему стоишь, лайдак? Ждешь, что я вместо тебя пахать буду? - издали
закричал надсмотрщик, и в воздухе засвистела длинная татарская плеть с
коротким кнутовищем.
- Погоди, погоди, пан, стегать татарской игрушкой, - вмешался Федор
Вешняк, рванувшийся навстречу надсмотрщику. За ним поскакали и несколько
казаков, пришпорив лошадей. - Ты что, собачья морда, не видишь, что пахаря
остановил сам генеральный есаул реестрового казачества?
- Не связывайся с дураком! - крикнул Богдан, садясь на коня. -
Камчилатмак [угроза кнутом (турецк.)] - такое обращение с землепашцем
стало у шляхтичей привычным делом... Может, и пан Станислав Конецпольский,
так же как и его сын, кнутом заставляет работать украинских людей?
Надсмотрщик соскочил с коня. Он мгновенно сообразил, что это за казаки,
и, покорно улыбаясь, поклонился и посторонился, уступая дорогу, ибо
понимал, что здесь, в казачьем краю, его власть не всегда поддерживается
отрядами жолнеров.
Изменчивая фортуна колонистов, зарившихся на чужие земли и богатства,
делала их гибкими. Разные лащи, арцышевские, иваси нахлынули на Украину,
как страшная эпидемия. Они стали закрепощать и казаков, превращать
украинцев в поляков! Они открыто издеваются над украинцами! Даже
Хмельницкого "не узнает" Ольбрехт Арцышевский. Поэтому и надсмотрщик не
произнес ни слова в свое оправдание.
Пахарь изо всех сил налегал на ручки плуга, чтобы удержать его в
борозде. Казаки на конях пронеслись мимо надсмотрщика. Чувствовалось, что
они не смирились, а лишь пережидают лихую годину. А рука надсмотрщика уже
сжимала кнутовище длинной плети.
Богдан раздраженно расстегнул сдавливающий шею воротник и с тревогой
смотрел на хмурое небо. У него больно сжималось сердце, когда представлял
себе судьбу тружеников необозримых полей родной Украины!
Проезжая через села, Хмельницкий и его казаки всюду встречали панских
надсмотрщиков, слышали надсадный свист их кнутов, ропот и стон
подневольных людей под пятой шляхтичей. Неужели пан коронный гетман
позволил своему сыну так издеваться над закрепощенными казаками? На
старости лет он снова женился, очарован молодой красивой женой, забыв обо
всем на свете. Он, как мотылек на огонек свечи, тянулся к Софье
Опалинской. Не сжег бы себе крылья в этом пламени!..
Хмельницкий больше не заезжал на поле к пахарям. Не останавливался он и
в селах, разоренных хищными захватчиками. Он даже не заехал к известному
своим гостеприимством городищенскому корчмарю, чтобы накормить лошадей и
перекусить самому.
Перестал лить холодный осенний дождь. Но нависшие тучи не рассеялись,
сгущая темноту ранних сумерек. Не доезжая до моста через реку Рось возле
Корсуня, Богдан решил остановиться, ему захотелось разыскать кого-нибудь
из старых знакомых отца, чтобы заночевать у них, дать отдохнуть лошадям,
побеседовать с людьми в домашней обстановке. Но сколько появилось новых
дворов и хат на извилистой и тесной улочке, тянувшейся вдоль Роси, как
тесно жались они друг к другу, обсаженные оголенными осенью вишневыми
садами. Тесно становится и на вольной приднепровской земле!
- Если усадьбы старых друзей твоего покойного отца так заросли
молодняком, как вот эти вишенники, то... не лучше ли поискать новые, -
посоветовал Богдану Карпо Полторалиха.
Богдан не хотел так легко поддаться искушениям своего побратима. Хотя
действительно в такую темень вряд ли удастся найти среди густых вишенников
усадьбу старого казака, у которого он еще с матерью останавливался на
ночлег.
- Ну, так что, ни дна ему, ни покрышки? - произнес Богдан.
- А то, что грех крещеному человеку проезжать мимо корчмы! Еще старик
Онысько сказывал, что за это бог наказывает казака. Корчму и построили
именно для нашего брата казака! Лучше заехать туда, - посоветовал Карпо.
Казаки захохотали, заразив своим смехом Богдана и сотника.
- Тьфу ты, чего хохочете! Корчма для казака все равно что тещины нышки
с чесноком. Не так ли, пан Федор? - спросил Карпо Вешняка.
- Да отстань ты со своим "паном" хотя бы ночью! Пан да пан...
- О-о, какие мы сердитые, когда нет рядом с нами пана Самойла Лаща!.. А
все из-за этой слякоти, от которой и волки рохнут. Но пан Федор - это
сотник как сотник!.. И пуля его не берет.
- Сотник, сотник. Хватит! - резко прервал Вешняк. - На людях еще дело
другое.
- Не обращай внимания, сотник. Тоже мне, черт вас возьми, нашли из-за
чего спорить. На людях следует называть человека просто, - вмешался в
разговор Богдан. - Тебе невдомек, что наш Карпо очень любит польских
шляхтичей, это всем известно. Да, так любит, что порой и к себе обращается
"проше пана"... Ну что же, в корчму так в корчму, - добавил он под дружный
хохот казаков.
Теснота в конюшнях корчмы не удивила казаков. Не обратил на нее
внимания и Богдан. Он передал коня Карпу и, не дождавшись Вешняка,
занятого устройством коней всего отряда, зашел в корчму. Ведь на дворе уже
совсем темно, и ему не хотелось оставаться одному, потянуло к людям.
В корчме, набитой путниками, стоял сплошной гул. Большая, как ток в
овине, комната корчмы освещалась несколькими каганцами, один из которых
висел под потолком. Дым застилал глаза. Богдан немного постоял у двери,
чтобы после ночной темноты глаза привыкли к свету. Он снял мокрую шапку и
стряхнул с нее воду.
- Казаки жили до нас с вами, пан коронный стражник, живут и поныне.
Ведь казаки размножаются, как вши за очкуром, уважаемый пан, - послышался
чей-то голос.
- Что правда, то правда... - густым басом поддержал старшина, сидевший
в тесной компании за столом, уставленным жбанами браги.
- Да оно и видно... Не из вши ли и пан Сидор такой вылупился? - не
сдержался Богдан, услышав оскорбительные для военного человека слова
есаула Пешты. Хмельницкий тотчас узнал задиристого чигиринского есаула по
голосу и стал присматриваться, за каким столом он сидит.
- Ха-ха-ха! - раздалось за столами. Все узнали острого на язык
субботовского казака.
В тот же миг они расступились, пропуская смельчака. Не каждый осмелится
ссориться с Пештой. Лучше смолчать, чем связываться с ним! А в присутствии
его высокого покровителя Самойла Лаща, который тоже сидел тут за столом,
мог отважиться на такой шаг только смелый и старший по служебному
положению, чем чигиринский есаул, казак. Присутствующие, кто добрым
словом, кто улыбкой, приветствовали Хмельницкого. В это время в корчму
вошел и сотник Вешняк, а следом за ним Карпо с группой казаков.
Из-за стола, за которым сидели старшины, важно поднялся Самойло Лащ.
Глядя на его расстегнутый кунтуш, раскрасневшееся лицо и улыбку, Богдан
ясно представил себе содержание их разговора, который они сейчас вели.
Владелец села Макарове, королевский стражник угощает казацких старшин
брагой корсунского корчмаря! Он недавно вернулся из поездки к королю и
Конецпольскому, у которых добивался снятия с него обременительных баниций
и инфамий.
- По голосу узнаем смелого чигиринца. Панове чигиринцы никак не
поладят, как та сыновья, что не могут поделить отцовское наследство,
уважаемый пан сотник? - улыбаясь, заметил Лащ, словно подливая масла в
каганец.
Но Лаща поддержали только несколько его сторонников. Стражника
остерегались и не любили, а его появление в Корсуне не предвещало казакам
ничего хорошего. Богдан заметил, что язвительное словцо, словно разбухшее
от влаги зерно, находит тут благоприятную почву.
- Сыновья, пан стражник, как-то поделят принадлежащее им имущество,
примакам не отдадут... А пан Лащ не тот тост провозглашает! - с упреком
сказал Богдан Хмельницкий.
Казаки в корчме переглянулись. Ведь кто из них не знает Хмельницкого,
одного из храбрейших ныне чигиринских сотников? Такому попадись на язык!
Этот полковник никому спуску не дает!
Сидевшие за соседним столом потеснились, уступая место чигиринским
казакам. Богдан почувствовал, что большинство старшин поддерживает его.
Это еще больше подогревало его гнев и неприязнь к этому некоронованному
властителю казацкого края. Арцышевским и другим королевским приспешникам
есть с кого брать пример!
Богдан помнит Лаща еще с детских лет, когда он впервые услышал обидное
для казаков панское прозвище "разбойники". Королевский стражник теперь
давно уже не юноша, каким был в те годы в Чигирине. Его коротко
остриженные волосы уже покрылись инеем. Тогда был он просто Лащом, а
теперь - Лащом-Тучанским. Но до сих пор остался не по возрасту все таким
же сорвиголовой. На этом безродном головорезе словно лежало клеймо
гнусного человеконенавистника. Рот Самойла Лаща перекосила презрительная
улыбка, он широко расставил ноги, как бычок на бойне. Властно ступил
несколько шагов. Небрежно бросил пустой кубок на стол.
У Богдана не было настроения ссориться, тем более с королевским
стражником-задирой. А эта неожиданная встреча в корчме не предвещала
ничего хорошего. Сидевшие за столом притихли, поставили кружки с недопитой
брагой, переглядываясь друг с другом. Словно советовались между собой,
кого поддерживать им, воинам той же украинской земли.
Самойло Лащ выжидающе смотрел на полковников реестрового казачества -
на старшин-сорвиголов, которые сопровождали его. Он ждал, подойдет ли этот
казацкий старшина поприветствовать его, королевского стражника.
В молодости им уже однажды пришлось столкнуться в Чигирине. Но теперь
он королевский стражник и судьба их снова свела на тех же приднепровских
землях. С кем же, за чьим столом по-панибратски, как водится у казаков,
выпьет бокал вина этот чигиринский сотник?
Когда из-за стола поднялся и черкасский полковник, есаул реестровых
войск Барабаш, Лащ даже улыбнулся, как победитель.
В переполненной людьми корчме установилась жуткая тишина. Кто из них
заговорит первым, что скажет? Слова чигиринского сотника, казалось, до сих
пор еще звучали в накуренной и душной корчме. За столом, где для
Хмельницкого освободили место, поднимались полковники и сотники.
Определились две группы, хотя и не равные по числу; Полковник Нестеренко
шагнул навстречу Хмельницкому и Вешняку, приглашая их к столу.
- Мы немного запоздали, отстали от чигиринских казаков... - наконец
откликнулся Хмельницкий. И все в корчме облегченно вздохнули, зазвенели
кубки с брагой. - Вон, вижу, пан Пешта успел уже за стол пана королевского
стражника сесть. Приветствую и я пана Самойла в таком его окружении...
Хмельницкий как-то сразу преобразился, стал каким-то другим. Но нет! Он
тот же самый, - очевидно, только могила исправит натуру, на которой
остался след семилетнего воспитания иезуитов!
Он словно клещами сжал протянутую Лащом руку и прямо глядел ему в
глаза. Королевский стражник даже смутился на мгновение.
- Зря говорят, что пан Богдан до сих пор считает себя выше других, даже
своих друзей... - наконец промолвил Лащ.
- Пан Лащ лучше бы не прислушивался к таким разговорам! Если эти
друзья, как сам видишь, пан стражник, и при ясной погоде прячут головы
свои под крылышко... Удивляюсь я полковнику Сидору.
- Чему? - поторопился спросить Пешта. Он пытался теперь показать, что
не прячет свою голову ни под свое крыло, ни под крыло банитованного
королевского стражника. У него на шее даже жилы посинели от напряжения.
- Выезжали-то мы в одном направлении. Мог бы и заехать ко мне, чтобы
вместе двигаться, - с издевкой в голосе заметил Богдан, еще больше
обостряя отношения с есаулом своего полка.
- Пану Богдану более мягкие перины стелют сироты-наймички, когда болеет
жена. Вот мы и не решились прервать сладкий сон субботовского пана
хозяина. Сподручнее было заехать за паном Барабашем, есаулом реестрового
войска.
Присутствующие в корчме, увидев, как покраснел от гнева Богдан, поняли,
что снова надвигается буря. Сидор Пешта надеялся, что казаки смехом
поддержат его наглый выпад против Хмельницкого. Но кроме нескольких
старшин, соседей Пешты, никто из присутствующих и рта не раскрыл. Даже
спесивый хозяин этих мест, проводник не угасшей и поныне "идеи усмирения"
казачества Самойло Лащ не поддержал Пешты. А полковой есаул больше всего
рассчитывал именно на поддержку королевского стражника и из-за него шел на
скандал с Хмельницким. Пешта не знал, какой ценой Лащ добился милосердия у
короля и разрешения снова вернуться в староство, в край казачьих
поселений...
Хмельницкий пошел за Нестеренко. Уже садясь за его стол, он услышал
сдержанное замечание Лаща:
- Не стоило бы пану Хмельницкому так неучтиво вести себя с уважаемым
гетманом полковым есаулом. Ведь его сотня в одном полку с вами...
- Сотня чигиринских казаков - это сотня друзей, пан стражник. Но есть
ли они у Пешты среди тех же чигиринских казаков?
- А ты, субботовский хуторянин, уже и подсчитать успел? - снова, как
пес на привязи, гаркнул Пешта.
- Прошу успокоиться, пан есаул! - поднял руку Лащ. - На корсунской
земле свои порядки. Она сумеет постоять за честь верного Речи Посполитой
есаула!
В такие минуты Лащ забывал о собственных неприятностях. Он снова
поднялся из-за стола. В его голосе уже звучали недобрые нотки. Обычно Лащ
мог начать ссору просто из-за какого-нибудь слова. Все знали, сколько он
раз был наказан за свою неудержимую склонность к ссорам.
- Заслуживает ли сотник Чигиринского полка высокого заступничества? -
не сдержался Богдан Хмельницкий. - Пану Лащу хоть на старости лет
следовало бы позаботиться и о своей чести. Кого защищает пан Лащ? От кого?
Не нарвется ли пан Лащ на еще одну баницию? Как видно, печальный конец его
скандального наставника Криштофа Немирича так и не научил его ничему? Мы
едем в Варшаву по приглашению короля. Сюда скоро подъедет королевский
джура пан Радзиевский. Вот мы и поможем ему при случае доложить об этом
королю...
- Ты что же, угрожаешь королевскому стражнику? Осторожнее, турецкий
мулла, ты можешь и не попасть к королю! - разъярился, как рассвирепевший
зверь, Лащ.
- Не пана ли Пешту поставишь на моем пути, банитованный? Лучше бы за
собой следил. Разве подобает пану королевскому стражнику по-разбойничьи
захватывать чужие хутора и земли! Хочешь уничтожить Терехтемиров, оплевать
это извечное пристанище казачества, его славы, единственный наш
госпиталь!.. За это ответ будешь держать перед украинским народом,
мерзавец. А ты опять задираешься с хозяевами этого края?
- Может... пан отберет? - с удивлением спросил взбешенный Лащ, подбирая
слова.
- Как шелудивого пса, выгоним вон отсюда, на улицу! - указал Богдан
Хмельницкий на окно, за которым разыгралась вьюга. - От краденого не
разбогатеешь, пан Тучанский, даже будучи королевским стражником.
И Хмельницкий, словно уже успокоившись, потянулся за кубком с брагой.
Снял со своего плеча чью-то руку - кто-то по-дружески успокаивал
полковника, выражая этим свою поддержку. Он даже не сдвинулся с места
навстречу рассвирепевшему стражнику. Хотя внешне Богдан был спокойным, но
его зловещая усмешка, острый взгляд не предвещали ничего хорошего. А
Самойло Лащ лишь мгновение колебался, словно любовался сам собой. "Satyrna
twazr Rzeczypospolitej" [чертово рыло Речи Посполитой (польск.)], -
вспомнил Богдан, как когда-то назвал его Радзиевский. Лащ рванулся к
Хмельницкому, как кролик навстречу своей неминуемой гибели. Гибкий, тонкий
явор против могучего, раскидистого дуба!
В этот миг словно какая-то сила вытолкнула Богдана из-за стола. В
воздухе угрожающе взвилась нагайка Лаща, но его рука ударилась о глиняный
кубок Богдана, так, что казалось, кость треснула. Хмельницкий, забыв о
сабле, в тот же момент ударил кулаком правой руки в переносицу Лаща. Тот
заревел, точно зверь, и грохнулся на пол. Нагайка выпала у него из руки,
голова покачнулась, глаза налились кровью.
Лащ, поднятый своими сторонниками с пола, силился что-то сказать или
выругаться. Но Богдан Хмельницкий схватил нагайку своего окровавленного
противника и с омерзением отбросил в сторону.
- Убирайся вон из нашей корчмы, выродок... И чтобы духу твоего не
слышно было в наших краях. Как банитованного, уничтожим на перекрестке
дорог! - воскликнул Богдан, с трудом сдерживая себя. Он взял чей-то
наполненный кубок и стоя осушил его. Выжидающе посматривал на дверь,
услышав шум во дворе.
Действительно, спустя минуту в корчму вошел вместе с белоцерковскими
казаками молодой Радзиевский, как добрый гений, как недремлющее око короля
Владислава.
Король Владислав наконец породнился с французским двором. Не без
удовольствия думал о том, что женитьбой на немилой княжне де Невер он не
только нанесет удар иезуитам в Польше, но и приобретет могучих союзников
во Франции.
И он не колебался долго. После смерти королевы Цецилии Владислав
женился на Марии Гонзаге. Теперь ему было на кого опереться в
осуществлении своих замыслов, которых не поддерживала шляхта. Он уже
подготовил войско для войны с Турцией, задуманной еще во время Цецорского
похода. Поэтому не хотел поддерживать, государство, воевавшее с Францией.
Он даже отозвал остатки своих войск, находившихся на службе у венского
двора.
Единственно, что его беспокоило, - это здоровье, которое он растратил
еще в юношеские годы. А Конецпольский женился уже в третий раз... Из-за
женитьбы он отошел от государственных дел, и король лишился надежной
опоры. Теперь в кресле канцлера сидел Осолинский, который, как и в
молодости, был нестойким, изворотливым и льстивым.
- Изменил, продал, как Иуда Христа!.. - возмущался король Владислав,
оскорбленный на сейме шляхтой, которую поддержал Осолинский.
Владислав много лет мечтал о том, чтобы отомстить Турции за поражение,
которое понесла под Цецорой Польша, избавить страну от выплаты позорной
для поляков ежегодной дани султану. Однако знатная шляхта не поддержала
короля Владислава, а наоборот, выступила против него, заискивая и льстиво
унижаясь перед султаном.
И нет надежд на избавление Польши от такого позорного унижения! Именно
теперь, когда с годами ухудшалось здоровье Владислава, сейм категорически
отказался объявить войну мусульманам. Шляхта своим решением просто
запретила королю даже думать о войне с Турцией.
А что ему теперь делать с пятнадцатью тысячами жолнеров,
сосредоточенных вокруг Львова? Они поверили королю, потому что сами, как и
он, ненавидят жестоких турок. А что он скажет теперь казацким старшинам,
которые приехали в Варшаву за получением приказа о походе на восток?
Наконец, как он будет смотреть в глаза Хмельницкому, этому храброму и
благосклонному к нему воину, который должен был возглавить этот военный
поход, получив почетное звание польного гетмана?
Сенаторы сейма решительно отстаивали престиж шляхты и были неумолимы в
отношении к Владиславу. Бессердечное зазнайство... или дальновидность?
Король в тот же день слег в постель, сломленный не столько тяжелым
недугом, сколько позорным унижением со стороны шляхты. К событиям в сейме
присовокуплялись еще и приключения брата Яна-Казимира за границей,
посвящение его иезуитами в кардиналы и унизительный торг за него с
Францией... Каким острым лезвием иезуиты ранят душу ненавистного им
человека!..
Обессиленный Владислав плакал, как ребенок, проклиная шляхту и своего
брата. Постоянные заигрывания брата с иезуитами были для Владислава как
нож в сердце! С трудом он выслушал рассказ Радзиевского о ссоре Лаща с
Хмельницким. И лишь горько улыбнулся:
- Напрасно вы, пан Иероним, вмешались в их ссору. Пусть бы подрались,
как петухи. Может быть, хоть Хмельницкий научит банитованного Лаща уважать
государственный порядок и не позорить звание королевского стражника. Вот
до чего докатилась Польша! Банитованные, преступники охраняют государство,
которое сами же и обворовывают...
Король лежал в постели, внимательно прислушиваясь к тому, как маршалки
готовились к охоте в Пуще. Будут ли там женщины, чтобы веселее было княжне
Регине?..
- Ваше королевское величество, прибыли казацкие полковники во главе с
генеральным есаулом Барабашем. До Збаража их сопровождали полковники,
есаулы и сотники многих и нереестровых полков, готовых к походу по приказу
его величества короля Речи Посполитой! - докладывал вернувшийся с Украины
посол Владислава Иероним Радзиевский, растравляя его душевные раны.
В отчаянии король Владислав замахал руками, не желая встречаться с
ними. Кому нужны теперь казаки, зачем вооружили жолнеров? Приезд казацких
полковников в Варшаву в дни заседаний сейма еще больше обозлит сенаторов.
"Опять приехали просить об увеличении реестра казаков!" - снова будут
вопить шляхтичи.
- Но, честно говоря, зачем мне теперь нужны эти казацкие старшины? -
нервничая, говорил король, униженный отказом сейма. Врачи лечат короля
припарками и пиявками, заговаривая ему зубы. Дворцовые эскулапы с
чрезмерным усердием лечат и те болезни, которых у него нет, хотят
поставить короля на ноги. Какую пышную зимнюю охоту готовят для его
величества!
- Король и сам себя должен готовить к этой охоте, как своего гончего
пса Кудлая! - горько шутил король.
Паж королевы, молодой Радзиевский, удивленно поднимая брови, с испугом
смотрел на короля, отказывавшегося принять казачьих полковников. И вдруг
его осенила мысль:
- Может быть, ее величеству королеве принять этих воинов?
- Королеве Марии? - оживился король. Он вспомнил о ее настойчивой
просьбе как о напоминании об уплате израсходованных королевой трехсот
тысяч на снаряжение теперь уже никому не нужного похода против турок.
Королева добивалась от него оказания вооруженной помощи Франции, воевавшей
против испанского короля в Нидерландах...
- Так пригласить или нет казачьих старшин к ее величеству королеве
Марии-Людовике? - снова спросил настойчивый паж королевы. - Кстати, к ней
надо было бы пригласить и болгарских послов, которые приехали просить
помощи им освободиться от турецкого ига. Эти люди одной веры с казаками и
так же, как они, ненавидят султана. Может, подсказать казакам, чтобы они в
союзе с болгарами выступили против мусульман?
- О Мария! - набожно воскликнул король. Королева тоже Мария, и
Радзиевский мог и не понять набожного зова Владислава. Но он был не по
летам толковым человеком, пажом королевы и ловким политиком, дипломатом!
- Так пригласить сюда ее величество? - неотступно наседал Радзиевский.
- Пресвятую Марию, матерь божью, не пригласит пан Иероним. А к королеве
следует пригласить казачьих старшин, хотя бы и вместе с болгарскими
послами. Пускай пани Гонзага немного развлечется в их обществе. Устроит им
дипломатический файф-о-клок в угоду политикам Франции...
Король Владислав тяжело вздохнул и, сдерживая душевную горесть,
отвернулся к стене. Этот ловкий паж, дипломат Радзиевский как будто читает
мысли короля и заранее готовит на них ответ.
Королева Мария-Людовика Гонзага в этот раз охотно согласилась взять на
себя трудные, не женские хлопоты. Молодой паж Иероним Радзиевский не
особенно расстраивался, будучи исполнителем воли новой королевы. Она
действительно была новой, но с большим жизненным опытом. Ведь дальновидные
политики Франции, еще когда она была совсем юной, решили сделать ее первой
женой Владислава. Венценосные дочери не имеют права сами выбирать себе
мужей. Княжна дождалась смерти своей счастливой конкурентки, слабой
здоровьем королевы Цецилии, поняв с помощью царедворцев, что в таких делах
возраст не имеет значения. Об этом она могла судить и по Радзиевскому,
который, будучи уже женатым, до сих пор был у нее пажом...
Он не по возрасту развил кипучую деятельность при королевах. Умный и
энергичный, молодой Радзиевский был как бы находкой для короля Владислава.
Назначенный пажом новой королевы, ловкий Иероним Радзиевский не вызывал
подозрений у знатных шляхтичей, они не обращали на него внимания.
Разъезжает молодой человек по стране, забавляя этим королеву-француженку,
- и пусть!..
В большом зале королевского дворца казачьих полковников-послов встретил
хорошо знакомый им паж королевы. Энергичный и широко образованный пан
Радзиевский был в курсе всех событий, происходивших не только в окружении
королевы, но и на широком государственном горизонте Речи Посполитой.
Казаки разговаривали с ним как со своим человеком. Они рассчитывали, что
их примет сам король. Богдан поздоровался с Иеронимом Радзиевским на
латинском языке, словно перед беседой с его величеством хотел подчеркнуть,
что хорошо владеет и этим языком.
Казацкие послы хотели первыми явиться на прием, но, войдя в зал, уже
застали там других гостей. Возле заветных дверей королевских апартаментов
толпилось несколько человек в странном одеянии, то ли гражданском, то ли
духовном, как у валахов или турок. Стройный монах, возможно, прелат
какого-нибудь униатского братства или восточно-византийского ордена,
громко говорил, горячо убеждая в чем-то своих товарищей.
"Не болгарскую ли слышу речь?" - мелькнула в голове Богдана мысль,
вызвав грустные и такие близкие его сердцу воспоминания о Болгарии. Он
даже шагнул вперед, чтобы лучше разглядеть духовника. И тут же остановился
как вкопанный, напрягая память, стараясь вспомнить, где он встречал этого
человека. Внутренний голос подсказывал ему. Какие могут быть сомнения -
это он, это он!.. Но кто он? Служитель патриарха Лукариса? Или аббат
костела, монах обители Алладжи?!
Богдан Хмельницкий подошел к ним и спросил:
- Болгары? Неужели мне грезится... Петр Парчевич?
Высокий молодой духовник резко обернулся, густые брови сошлись у него
на переносице. На какое-то мгновение мысли унесли и его куда-то в бездну
головокружительных догадок или снов.
- Брат... Богдан Хмель!!
И только теперь разошлись сведенные брови, засияло лицо, расплывшись в
улыбке. Встретились братья, сыновья одной праматери славянки, которая хотя
уже и ушла в небытие, но оставила своим детям безграничную любовь друг к
другу!
Сошлись они, словно горы из известной пословицы, нарушив вечную веру в
незыблемое "гора с горой не сходится". Вспомнил Богдан юношу Петра и
застенок смертников в Пловдиве... Только сила реального мышления
превращала того юношу заключенного в этого почтенного священника.
А здоровались теперь как братья, как родные, после горькой разлуки на
берегу Дуная, по прошествии такой бездны лет! Не плакали и не смеялись эти
взрослые дети своих плаксивых родителей. Только любовным взглядом ласкали
друг друга. Потом разговорились, да и то не о своих чувствах. Судьба
родины, патриотами которой они были, еще больше сближала их в этом зале.
Когда в дверях королевских покоев показался секретарь королевы Ронколи,
Парчевич скороговоркой завершил их разговор:
- Не погиб еще болгарский лев [символ болгарской государственности], он
не спит, а лишь дремлет... Так не упустим же подходящего момента для
совместного нападения на Турцию...
Богдан Хмельницкий воспринял эти слова как заклятие.
В первый момент трудно было узнать королеву среди роскошно одетых дам и
девушек, вышедших из открывшихся позолоченных дверей королевских
апартаментов. Богдан больше присматривался к сопровождавшим их мужчинам,
одетым в западноевропейские камзолы. Среди них он искал глазами Владислава
IV.
Только услышав нежный голос, он оторвал свой взгляд от мужчин. Это
приветствовала гостей на французском языке хозяйка, новая королева Речи
Посполитой. Иероним Радзиевский уверенно перевел казакам речь королевы
Марии-Людовики де Невер:
- Ее величество королева Речи Посполитой желает всем собравшимся здесь
здоровья и успехов в их благородном деле. К большому огорчению, его
величество пан король Речи Посполитой сейчас болен и не сможет никого
принять. - И обратившись к казакам: - Ее величество пани королева Мария
просит остаться здесь только рыцарей украинского казачества, панов
полковников, и подойти к ней для деловой беседы...
Один из придворных не совсем вежливо попросил болгарских послов
оставить зал. Королева считала удаление болгарских послов нарушением
придворного этикета и словно просила извинения на латинском языке,
приглашая казаков остаться в зале для разговора с ней. Кроме Богдана
латинский язык знал и Барабаш. Нестеренко наклонился к Богдану,
прислушиваясь к его переводу. Королева заметила это и довольно улыбнулась.
Теперь она была уверена, что сможет свободно договориться с казаками.
- Неожиданная болезнь короля не дала ему возможности получить
удовольствие от беседы со своими верными друзьями казаками. Он просил
передать вам свои извинения и вот это письмо пану генеральному есаулу. Я,
как королева, должна заменить своего мужа Владислава в разговоре с
казаками. Речь идет об одном и том же военном деле... - заговорила она не
спеша, словно нанизывала слова, как бусы, на нить. Но, произнеся слово
"дело", задумалась, словно колебалась, продолжать дальше или нет.
- Если воля его величества выражена в послании, переданном по его
ведению пану генеральному есаулу, - Богдан указал на письмо, которое
Барабаш прятал уже во внутренний карман, словно что-то украденное, - мы с
радостью услышали бы ее из уст вашего величества королевы Речи Посполитой.
Интригующее послание короля, переданное казачеству через Барабаша, не
на шутку задело Богдана. Или, может быть, король в тот момент забыл о нем?
Но вполне возможно, что кто-то хочет перехитрить короля, противостоять
воле владыки? Возможно, в спешке послание переадресовали кому-нибудь из
казацких старшин?
Королева улыбнулась. Неужели она уловила его настроение? Надо быть
осмотрительнее!.. А как очаровывает и успокаивает воинов, особенно
приднепровских казаков, улыбка коронованной женщины! Королева посмотрела
на Радзиевского как на заговорщика. Будто подтвердила какую-то
предварительную договоренность. Почтенный пан из свиты королевы уже
закрывал дверь за последним болгарином из посольства Парчевича. Королева,
словно хозяйка праздничного торжества, а не делового, приема, радушно
говорила:
- Мне приятно было слышать о благородном поведении отважных казачьих
старшин, достойно ответивших на дерзость коронного офицера мосье Самуэля
Лаща. Мосье Радзиевский подробно доложил об этом королю. Королевский
стражник получит не только нагану [замечание (польск.)]. - Королева еще
ласковее улыбнулась казакам, употребив единственное польское слово,
почему-то пришедшее ей на уста. - Капитан Лащ-Тучанский, говорят, очень
нетерпим и ведет себя крайне непристойно. Это уже переходит всякие
границы. В западных странах добропорядочность государственного служащего
является законом!.. По поручению больного короля обязана сообщить казацким
рыцарям, что войны против Крыма и Стамбула не будет... Убедить дворянский
сейм Речи Посполитой в том, что турецкий султан вместе с крымским ханом
являются плохими соседями нашего государства, было тяжело даже королю.
- Очень странно, что шляхтичи уже на улице чванливо хвастаются этой
победой над королем, - ответил Богдан Хмельницкий, воспользовавшись
паузой, которую словно умышленно сделала королева. - Поэтому мы очень
признательны пани королеве за информацию о надменном поведении шляхтичей в
сейме. Но нас это не остановит, ваше величество. Казацкие полки,
подготовленные по требованию короля для похода против турок, не сложат
оружия, коль оно уже находится в их руках. Вон братья болгары просят нас
помочь им избавиться от турецкого гнета. Существующие реестры не
удовлетворяют казаков, и мы требуем увеличить их, но паны шляхтичи только
посмеиваются над этим. А должны были бы... во всяком случае, умнее,
по-государственному, подходить к этому вопросу, учитывая, что по соседству
существует жадный на ясырь, коварный враг. Мы хотим, ваше величество,
через вас выразить свои верноподданнические чувства его милости королю,
заверить в нашей преданности и уважении к нему. Просим вас быть нашим
посредником и ходатаем перед ним. Пусть он разрешит увеличить реестр
казаков, чтобы этим освободиться от крепостной зависимости хотя бы тем
украинским воинам, которые по воле короля уже вооружились для ведения
задуманной королем войны против султана.
- Полковник радует нас такой благородной защитой вооруженных казаков и
солидарностью с болгарами. А положение с вооруженными казаками, как мне
кажется... не такое уж катастрофическое. Вооруженные воины, да еще такие
отважные рыцари, как украинские казаки, именно сейчас очень нужны для
войны в Европе.
- Казаки не будут воевать за победу венского цесаря и за господство
католиков, по существу иезуитов в Европе! - горячо возразил Хмельницкий.
- Не слишком ли резко, полковник? - неожиданно вмешался в разговор
Барабаш.
- Полковник Барабаш хочет усложнить беседу, говоря на незнакомом
королеве языке, - ответил Хмельницкий по-латыни, чтобы скрыть этим свое
несогласие с мнением Барабаша.
Королева не поняла, что сказал Барабаш. Но из того, как казацкие
полковники словно разделились на две группы, сделала вывод, что и в их
среде нет единства. Она даже засмеялась от такой догадки. Горячность
Хмельницкого импонировала ей. Но станет ли она, королева Речи Посполитой,
именно его союзницей?
Еще свежи в памяти требования кардинала Мазарини помочь Франции
наемными войсками, чтобы наконец изгнать испанские войска из Нидерландов.
Королева лишь миг колебалась, а потом решилась:
- Может быть, казачество откликнулось бы на призыв французского
правительства, которое не может смириться с захватнической политикой
Испании на севере?..
Полковники переглянулись. Хмельницкий вдруг вспомнил о давнем намеке
Радзиевского, о котором он уже забыл, что, возможно, придется повоевать
казакам во Франции. И только сейчас сообразил, что европейские политики
уже давно обсуждают этот вопрос, как острую военную проблему. Поэтому он
вопросительно посмотрел на своих товарищей. Они уже знали, о чем идет
речь, поскольку Барабаш перевел им разговор Хмельницкого с королевой. Для
Хмельницкого было важно выяснить мнение полковников, их настроение.
- Ваше величество, казаки могут дать ответ, когда получат вполне
определенное предложение, - с достоинством сказал он, удивленный и
восхищенный смелостью королевы. Ведь оказание помощи кардиналу Мазарини
казаками означало бы, что они открыто выступают против иезуитской коалиции
в Европе, а значит, становятся врагами Речи Посполитой.
- В Париже хорошо знают и ценят украинских казаков, - снова продолжала
Мария-Людовика Гонзага с чуть заметной улыбкой на устах. В ее тоне звучала
то ли показная смелость, то ли боязнь за свой политический шаг, вызванный
родственными чувствами к Франции. - Кардинал Мазарини, кажется, уже
присылал своего посла с таким предложением к какому-то своему старому
другу казаку...
- У кардинала Мазарини есть друзья среди казаков? - удивленно почти в
один голос спросили полковники, глядя на Хмельницкого.
- Друга или только хорошего знакомого, - уже не сдерживая игривой
улыбки, продолжала королева. - Перебинусом звали его. Однако наш новый
канцлер мосье Осолинский отговорил посланника де Бержи от выполнения этого
нелояльного по отношению к нашему правительству поручения. Собственно, не
советовал, а это почти то же самое, что не разрешил. А согласился ли бы
пан полковник Хмельницкий, невзирая ни на что, принять такое предложение
королевы?! Вернее, согласился бы он возглавить хотя бы два полка отважных
воинов и пойти с ними на службу к французскому правительству?
Это уже был разговор смелых. Открыто предлагалось стать на путь измены
Речи Посполитой...
Лишь миг поразмыслив, Богдан Хмельницкий принял предложение королевы.
- Да, ваше величество! Мы согласны выставить два полка самых храбрых
украинских казаков. Пускай даже знатные шляхтичи сочтут это изменой,
возможно, в этом обвинят и королеву, но у казаков есть своя голова на
плечах. Поэтому мы берем на себя вину за этот поход в защиту врагов
иезуитов!
От восторга королева даже не удосужилась оценить благородство казака!
Завихрилась зима, стала хозяйничать, как молодая невестка в доме.
Казацкие полковники торопились домой, на Украину. Ведь речь шла о том, кто
проворнее справится с делами в полку. Назревали бурные события в
расшатанном разногласиями правительстве Польской Короны. На всех ступенях
этой неустойчивой государственной лестницы каждый шляхтич старался
опередить другого. О разговоре королевы с казачьими полковниками в тот же
день стало известно и в сейме. Ее слова чуть ли не на улице в искаженном
виде повторялись сенаторами, хотя они и не страшили зазнавшуюся шляхту.
После приема во дворце у казацких полковников не хватало тоже времени.
Каждый из них первым стремился добраться на Украину, чтобы встретиться с
казаками, предупредить людей, живших в волостях. Уже выйдя из приемной
королевского дворца, полковники почувствовали, как ускользает у них из-под
ног земная твердь, как зарождаются бурные противоречивые страсти.
Полковники уже опаздывают в свои полки!
- Король болеет. Шляхтичи, как во время междуцарствия, прибирают
государственную власть к своим рукам, - первым заговорил Барабаш,
обращаясь к Караимовичу. Трудно было понять, искренне ли он говорит,
сожалеет или за этими словами скрывает истинные мысли.
- Что касается меня, я не стал бы читать этого полного отчаяния
королевского послания, - торопился высказать свое мнение Караимович. - Ну,
узнают наши люди, что король болеет, что сейчас не до казацких
вольностей...
- Но ведь речь идет не о хлебопашце, пан Илляш. Для короля, как и для
шляхтичей, казак - одно, а хлебопашец - другое. Крутит селянин хвосты
панским волам - такова его судьба. На то и вол в хозяйстве, чтобы было
кому ходить за ним. Какой прок хлебопашцу от этого послания, хотя оно
написано и самим королем... А Мартин Калиновский, слышал вон, тоже
заигрывает с казацкими старшинами. Он как-то шепнул мне при встрече, что и
нам, казацким старшинам, неплохо было бы воспользоваться нынешней
кутерьмой и добиться шляхетских прав и нобилитации.
- Шляхетство казакам?
- Не казакам, такое скажешь! - закручивая усы, сказал Барабаш. - Речь
шла о старшинах, да и то не обо всех... Так ты торопись, - вдруг
спохватился Барабаш, провожая Караимовича в дорогу. - Пан Осолинский тоже
интересовался содержанием королевского послания к казакам. Очень
уговаривал меня приехать на свадьбу. Дочь свою выдает замуж за сына
черниговского старосты.
Илляш Караимович несдержанно захохотал:
- На свадьбу к Осолинскому? Высоко же, вижу, поднимают нашего брата.
Более подходящего случая тебе, полковник, и не найти для разговора с
канцлером! Но я так думаю, пан Иван, королевское послание лучше отдай мне.
Мы сегодня и выедем на Украину вместе с черкасскими казаками.
- Разумно советуешь, Илляш. Только и ты с ним... Королевское послание
словно искра для пожара. Вспыхнет искра - не погасишь ее всеми водами
Днепра! Тогда и нобилитация наша превратится в пепел, уцелеют ли и наши
души.
- Да что у меня, головы нет на плечах? Если кто-нибудь и спросит,
скажу, что послание у Барабаша!
- А я буду говорить, что оно, у тебя, полковник, - засмеялся Барабаш...
Хмельницкому тоже не хватало суток, чтобы со всеми повидаться, всюду
поспеть. К тому же он понимал, что нельзя выпускать из поля зрения своих
есаулов, не натворили бы они чего худого с этим посланием. Хоть разорвись
надвое: Илляш Караимович выезжает на Украину, а Барабаш тайком остается в
Варшаве. У кого же из них будет королевское послание? Очевидно, Илляш
Караимович отвезет его на Украину, чтобы не спохватились сенаторы и не
отобрали его еще в Варшаве. Надо бы перехватить его!..
Сразу после выхода из королевского дворца Хмельницкий сказал полковнику
Нестеренко:
- Тебе, Иван, следовало бы перехватить послание короля. Слышал, они
хотят скрыть его от казацкой ватаги. А кого они считают ватагой, нам
нетрудно понять. Паны есаулы сами хотят получить шляхетскую нобилитацию.
- Так Иван Барабаш, кажется, уже получил ее...
- Все это разговоры! Пану Радзиевскому все известно. Он говорит, что
Осолинский только обещает Барабашу эту шляхетскую нобилитацию. Только для
себя или для некоторых старшин вымаливает, как нищий. Но ты же знаешь, как
паны сенаторы в сейме проклинают нашего брата казака. Недосуг им сейчас
морочить головы нобилитацией казацких полковников.
- Сам сатана их не поймет, Богдан. То грозятся разогнать казаков,
уничтожить Запорожье, а нынче слух прошел, что сам коронный гетман не
прочь увеличить реестры.
- Наведаюсь и к коронному гетману, когда буду возвращаться домой, -
задумавшись, сказал Хмельницкий. - Старый гетман теперь занят молодой
женой! Да тот же Радзиевский обещал взять меня к коронному гетману, когда
поедет к нему по своим делам. А ты, полковник, поезжай сегодня же. Вешняк
вместе с казаками останется со мной...
В тот же день вечером король со своей свитой собирался выехать на
двухнедельную охоту в Пущу. Богдан неотступно следовал за Радзиевским,
чтобы все-таки успеть повидаться с королем.
Несмотря на такую суету и спешку, король дал согласие принять Богдана
Хмельницкого. Он говорил Радзиевскому, что сам хочет повидаться с этим
единственным в стране трезво оценивающим обстановку человеком. Такой
светлой голове сидеть бы в королевском кресле и управлять государством!..
Однако предупредил Радзиевского, что располагает всего лишь часом времени.
Но за час заседания в сейме сенаторы отвергли внешнюю политику короля,
свели на нет его прерогативы в обороне страны, осмеяли его благие
предложения, направленные на установление мира на Украине. Что же остается
первому человеку в государстве? Пока что королю еще не запретили выезжать
на охоту. Это не противоречит ни конституции, ни интересам чванливых
шляхтичей. Регина Вишневецкая тоже согласилась принять участие в
королевской охоте.
На приеме у короля оказался и Мартин Калиновский. Ему хотелось
повидаться с королем после такого бурного заседания в сейме. Владислав
однажды намекнул черниговскому старосте, что если тот будет поддерживать
его, то он не останется в долгу... Но как мог воевода сбалансировать свои
верноподданнические чувства на таком бурном заседании сейма, когда каждый
из обезумевших сенаторов, как шпион, пытался выведать у него, за короля он
или за шляхту. Как тяжело быть вместе с ними, боясь потеряться, как на
перекрестке дорог, лавируя, чтобы не испортить отношения со знатной
шляхтой и заслужить благосклонность короля...
- О святой боже, как хорошо ты учинил, что и пан полковник Хмельницкий
так кстати оказался тут, - с необыкновенной любезностью встретил
Калиновский Богдана в охотничьей комнате короля.
И, хочешь не хочешь, эти недолюбливавшие друг друга политики
поздоровались, словно давние и хорошие знакомые. Богдану совсем не
хотелось, чтобы при его разговоре с королем присутствовал черниговский
староста. Но избежать этого теперь уже было невозможно. Он даже не успел
как следует ответить на льстивое приветствие Калиновского. Открылась
дверь, и в приемную вошел король Владислав в охотничьем наряде. Его
сопровождали многочисленная охотничья свита, доезжачие и вездесущий
маршалок двора. О чем будет говорить с деловым человеком охотник,
охваченный всепоглощающей страстью богини Дианы?..
В первое мгновение Владислав будто бы удивился, увидев двух известных в
стране людей, которые должны были сыграть далеко не одинаковые роли в
осуществлении его замыслов. О чем они могли говорить друг с другом? Их
доброжелательные улыбки ничего не говорили.
- А-а! Пан черниговский староста, очевидно, на свадьбу сына приглашает
полковника Хмельницкого? Похвально, благородно поступаете, пан
Калиновский! - улыбаясь, сказал король, подавая руки сразу обоим, как это
делают по-охотничьи, накрест. Во время неофициальных встреч Владислав
разрешал себе и такую вольность. Сейчас он человек, собирающийся на охоту,
а не король, опозоренный шляхтой на сейме!
- Да, да, ваше величество... - подтвердил Калиновский. - Пан
Хмельницкий, надеюсь, окажет моей семье такую честь... ("Наверное,
задобренный гостеприимством казак не откажет ему показать королевское
послание!" - роились мысли.) Поэтому я пришел сюда, чтобы пригласить ваше
величество на наш семейный праздник! Тешу себя надеждой, что пан Владислав
согласится. Дети - это наши цветы, как иногда ласково изволит говорить
ваше королевское величество.
Он даже тронул короля своими словами. Младший сын Владислава, последняя
его надежда, снова безнадежно занемог...
- С удовольствием приеду, ведь знаменитый староста воеводства является
для короля как бы членом его семьи! Брак детей - счастливое будущее
рода!.. Разумеется, непременно приеду. Пан Хмельницкий и расскажет нам в
доме старосты о вчерашней его беседе с ее величеством королевой. Это самый
лучший выход для вооруженных уже казаков. Конституция и сейм пока что не
касаются этих благородных дел. Кстати... - Король обернулся к
Радзиевскому. - Сейчас в моих покоях королева беседует с французским
амбасадором [послом (польск.)] Флесселем де Бержи. Не согласился бы пан
посол завершить эту интересную беседу с нами? Пан воевода, надеюсь, не
откажется помочь нам отправить казаков морем через наш Гдынский порт во
Францию...
В это время порывисто открылась дверь и в приемную ворвались клубы
холодного воздуха, протянувшись словно лисий хвост. Король повернулся к
двери. На его лице играла улыбка. - Казалось, что вот-вот он скажет о
чем-то радостном, приятном для всех.
Вместе с клубами морозного воздуха вскочил в открытую дверь одетый
по-дорожному, хотя и не в охотничьей одежде, встревоженный первый помощник
коронного гетмана полковник Скшетуский. Король даже попятился назад,
мрачнея.
- Пан краковский староста, коронный гетман Станислав Конецпольский
скоропостижно скончался, ваше королевское величество, - дрожащим голосом
доложил Скшетуский и в знак траура склонил голову.
Король оцепенел. Растерянно окинул взглядом присутствующих.
- Станислав Конецпольский. Konies Polski [конец Польше (польск.);
пророческий каламбур на фамилию Конецпольский], - тяжело вздохнул
Владислав.
Обитатели Субботова жили в какой-то тревоге и напряжении. У раскрытых
ворот усадьбы Хмельницких Мелашка прощалась со своим сыном, теперь уже
полковником Мартыном. Любовалась им, какой он стройный! Вот он подошел к
казаку, державшему на поводу двух коней, взял из его рук поводья одного из
них, рыжего, словно искупанного в золоте. А на дворе уже пахло весной, на
деревьях набухали почки, по полям гулял теплый ветерок.
- Плакать, мама, не надо, - тихо уговаривал Мартын мать.
- Не надо, говоришь, сынку? Да разве я плачу, - тьфу, пропасть! Глаза
матери, как колодезный сруб, всегда покрыты росой... В такую дорогу сына
провожаю! - оправдывалась Мелашка и рукавом, как молодая жена, вытирала
слезы.
В такую дорогу... Не в первый раз казаки отправляются в дальние походы.
Мартыну уже приходилось бывать не только за Черным морем, не только
воевать с турками, но и за Дунаем. Этот поход во Францию казался далеким
не только старой Мелашке, но и казачьим полковникам.
Ганна Хмельницкая не выходила из дому, чтобы еще больше не расстраивать
прощавшуюся с сыном мать. Своего мужа Богдана она проводила еще две недели
тому назад. Едва высидел дома до масленицы, все рвался в Чернигов.
Ганна понимала, почему этот дальний заморский поход так увлек Богдана,
и не осуждала его. Именно такого Богдана любила она, а не того, что свою
самую лучшую саблю, память отца, так легкомысленно сломал на пне грушевого
дерева.
Сегодня утром Ганна услышала, как один из казаков полковника Мартына
рассказывал о гибели старшины из Черниговского полка, когда они
переправлялись по хрупкому льду Днепра под Киевом. Эта весть встревожила и
Ганну. Успел бы Богдан своевременно переправиться через Днепр!..
- Не слышал, казаче, кто этот несчастный? - спросила она казака.
- Старшина из Черниговского полка, пани Ганна. Сказывают, что муж
сестры полковника Золотаренко.
Эти слова казака как-то больно кольнули в сердце Ганны. В ее душу
закралась тревога. Как ей хотелось хотя бы услышать из уст мужа свое имя,
произнесенное с такой же теплотой, как он однажды вспомнил Ганну
Золотаренко... Вспомнил и задумался, как иногда задумывался, когда в
разговоре кто-нибудь называл этот далекий от Субботова город. Так
задумываются мужчины только тогда, когда таят в своем сердце какое-то
непоправимое раскаяние!
Неужели только дела, связанные с военным походом во Францию, заставили
Богдана так поспешно выехать в Чернигов?..
О несчастной сестре полковника Золотаренко, может быть, и до самой
смерти не узнала бы Ганна, если бы Пешта не пожурил при отъезде Богдана:
"Зачем полковнику брать харчи в дорогу, ежели в Чернигове его так
гостеприимно принимают в семье полковника Золотаренко и его сестры!"
Богдан, как обычно, никак не реагировал на эту шутку, то ли не услышал
ее, то ли не понял. Он даже бровью не повел! А у Ганны сейчас кошки
скребут на душе. Почему он ни слова не говорил ей о том, что в семье
Золотаренко его тепло принимает и эта несчастная теперь сестра?
А в действительности Богдан с сестрой Золотаренко до сих пор так и не
встречался. Пешта услышал разговор о ней на свадьбе у пана Калиновского в
Чернигове. Иван Золотаренко рассказывал о постигшем его сестру горе -
гибели мужа во время переправы по талому льду под Киевом... Заметив, как
Богдан реагировал на это, дальновидный Пешта сделал свои выводы. А Ганне с
ее больным сердцем было достаточно и слов Пешты.
"Неужели он ради нее так спешил в Чернигов?.." - думала она, стоя уже
на пороге дома и наблюдая, как Мелашка прощалась с Мартыном. Ганна послала
куда-то Тимошу, Геленке велела заняться домашними делами, а маленькому
Юрасю разрешила пойти вместе с дочерьми на Тясьмин. Ей хотелось остаться
одной с этими тревожными мыслями...
Как раз во время проводов Мартына к усадьбе Хмельницких подъехал отряд
субботовских казаков во главе с Карпом Полторалиха. Ганна вот уже
несколько дней ждала их, время от времени выбегая за ворота. Они
возвращались после проводов Богдана в ту далекую и неизвестную страну, где
короли выдают замуж своих престарелых дочерей, делая их королевами.
Франция казалась Ганне какой-то загадочной, сказочной страной!
- Эй, брат Мартын, не опоздаешь ли? Мы встретили твоих казаков под
Золотоношей! - еще издали крикнул Карпо.
- Ничего, догоним! Мы так условились, чтобы шли через Золотоношу.
Корсунские казаки вместе с белоцерковскими пойдут через Киев. А что это за
молодца ты привел? - спросил Мартын, оглядывая безусого юношу.
Карпо засмеялся. Может быть, Карпо ответил бы ему, как всегда,
прибауткой, но прежде всего подошел поздороваться со своей тетей Мелашкой.
Совсем юный, если судить по едва пробивавшемуся светлому пушку на
губах, стройный казак, приехавший вместе с Карпом, понимал, почему так
заинтересовались им в семье Хмельницких. Ведь они приехали в дом Богдана,
наказного атамана, возглавившего такой ответственный заморский поход
казаков! Он сам просился туда у известного на Приднепровье наказного
атамана. Для этого он и в Чернигов убежал от родителей. А Богдан
Хмельницкий, взяв его обеими руками за плечи, улыбаясь, посоветовал, как
отец:
- Единственному сыну у родителей я не советую прямо из бурсы да в
поход...
- Но такой поход, во Францию! Хотелось бы повидать свет после
шестилетнего обучения в бурсе, - умолял юноша.
- Сначала погляди на этот свет, юноша, у себя на родине... - И Богдан
умолк, о чем-то думая. - А не пошел бы, Петр, учителем к моим сыновьям?
Старшему сыну уже пора за учебу браться.
- Пошлите его в бурсу, пан полковник.
- Какой я тебе пан? Скорее отец. Ну как, Петр, договорились? Вот мои
хлопцы с Карпом едут в Субботов. Поезжай и ты с ними туда, там и подождете
моего возвращения из Франции. Тимоша, моя надежда, подрастает! Латинскому
языку его уже немного научили учителя, а вот казацкую науку постигает на
улице. А ты его научишь владеть саблей, стрелять из пушки. Пора уже
приучать хлопца к военному делу. Я давно уже ищу такого человека, как ты.
Ведь говоришь, что любишь пушечное дело, учился ему у киевских пушкарей. В
доме полковника наставником его сыновей должен быть хороший, к тому же
молодой воин, вот такой, как ты... Ну, так что, согласен?
Молодого Петра Дорошенко уговаривать не пришлось, он сразу же
согласился. Его привлекала не роль учителя в семье Хмельницкого - он давно
мечтал ближе познакомиться с этим знаменитым в казацком краю человеком.
Поэтому и стремился отправиться с ним во Францию! Возможность ближе
познакомиться с Богданом, его семьей показалось юноше еще более
заманчивой...
- А где же вы оставили полковника? Не у Золотаренко ли в Чернигове? -
спросила Ганна с искренней простотой.
- Что вы! Да он сам нас оставил там! - восторженно воскликнул Карпо. -
Не успели мы с ним встретиться, как пан наказной атаман и умчался из
города! Он должен был нагнать полковника Золотаренко. Потому что только с
ним и с сотником Серко они должны раньше всех прибыть во Францию, к
Мазарини. Там они будут встречать своих казаков.
В течение одной ночи казаки оставили крепость Азов, отошли по
приазовской степи за Дон и скрылись там в густых лесах, не опасаясь
преследования турок. Наступила весна. Бездорожье и опасность поджидали
казаков за каждым буераком. Измотанные осадой, турки, заняв Азов, не
погнались за ними. Теперь казаки остерегались своих внутренних врагов. На
родной земле приходилось оглядываться и прислушиваться. Ведь их землю
заполонили алчные паны колонизаторы, их наемные, не менее жадные войска.
Сначала Назрулла не раздумывал над тем, куда ему податься.
Распространявшийся слух о походе казаков во Францию по призыву какого-то
Пьера Шевалье манил и его за пределы Речи Посполитой. Русским воинам,
входившим в азовский отряд, посоветовал самим выбирать себе путь, а
донских казаков отпустил на Дон. Весной его небольшому отряду легче
пробиться во Францию, раздобывая продовольствие.
Но на Украине казакам Назруллы пришлось преодолевать не только
полноводные весенние реки. Им преграждали путь отряды польских жолнеров.
При первой же стычке с разжиревшими на украинских харчах немецкими
драгунами утомленные длительным переходом азовские казаки Назруллы
вынуждены были отступить.
- Не с таким настроением шли мы сюда!.. - с горечью жаловались азовцы,
направляясь к казачьим хуторам Приднепровья.
Однако казаки Назруллы не бросили оружия, не разбежались по домам.
Жолнеры Потоцкого вместе с кавалерийскими отрядами реестровых казаков
объявили, что они хотят схватить только их атамана полковника Назруллу.
- Будем драться! - говорили казаки Назруллы поселянам, жившим в
низовьях Днепра. - Казаки должны защищать не только свое человеческое
достоинство! Мы будем воевать не за то, чтобы попасть в реестр. Шляхтичи
составляют его в своих интересах. Но за свободу нашего народа не пощадим
мы своей жизни. А полковника нашего Назруллу мы в обиду не дадим!..
В приднепровских селах все больше собиралось вооруженных людей,
объединявшихся в отряды.
Чигиринский полк реестровых казаков во главе со своим полковником
Кричевским вдруг поспешно отправился из Чигирина в далекий поход на
Подольщину. Николай Потоцкий приказал Чигиринскому полку прочесать
подольские леса и села, усмирить разбойников, действующих, как говорят,
под началом Кривоноса...
Теперь у чигиринского подстаросты Данила Чаплинского были развязаны
руки. И ему нетрудно было сказать, что и на Чигиринщине появились
смутьяны. Чаплинский поспешно собрал отряд из жолнеров и реестровых
казаков, приказав ему изловить всех "разбойников" из распыленного отряда
Назруллы. Ближайшим советником у него был Сидор Пешта.
- Все азовцы, уважаемый пан Данило, настоящие казаки. Стоит ли вступать
с ними в драку - наши ведь люди. Их надо прибрать к рукам, только
попугать, а может быть, кое-кого и лозой отстегать для острастки. И
разбредутся они по домам, пойдут за панским плугом, как та коза за возом.
Ловить надо их атаманов! - говорил Пешта Чаплинскому.
- Кто же они, из чьих хуторов? - раздраженно допытывался Чаплинский.
- Да это неважно! Ловите, пан Данило, турка! - поучал полковник Пешта.
- Турка, турка! Теперь сама пресвента дева не разберет их. Все
отуречились, кому, где и когда вздумалось. Со своим Назруллой они
разговаривают только по-хлопски! Попробуй разбери, узнай гунцвота! А все
этот Хмельницкий...
Пешта и успокаивал Чаплинского, и давал ему советы не только по долгу
службы - как писарь и полковник реестровых казаков. Даже и не глубокая
ненависть к казацкой вольнице толкала его на это. Он сам дрожал от страха,
когда думал о встрече с Назруллой. Пешта прекрасно понимал, что Назрулла
никогда не забудет и не простит ему то, что он предал его и выдал
разъяренной шляхте!..
Пешта узнал о том, что рейтары разгромили казаков Назруллы возле
острова Кодак. Они разбрелись по всему Правобережью, а часть из них
переправилась на левый берег Днепра. Значит, их надо ждать в Чигирине!
- Хмельницкий сейчас служит у французского короля, теперь трудно до
него добраться - руки коротки, - рассуждал Пешта.
- Погоди, пан Сидор. Да и тут, под рукой, можно ему насолить. Турок
считается побратимом Хмельницкого. Ходили слухи, что джура, побратим
владельца субботовского хутора, причастен к вооруженному нападению донских
казаков на турецкого посла, чтобы освободить Назруллу. Очевидно, Назрулла
захочет повидаться со своим спасителем...
И Чаплинский в сопровождении большого вооруженного отряда задумал
посетить Субботов. А какие у Хмельницкого мельницы, пруды, сенокосы!
Откуда все это взялось у простого хлопа, не шляхтича, какой богатый урожай
собирает он каждый год! Послать бы туда хороших карателей, чтобы проучить
его за турка-выкреста, за укрытие государственного преступника! Кому, как
не подстаросте, следует нагрянуть с отрядом рейтар на хутор, разыскивая
преступника Назруллу. По долгу службы он может заглянуть и в покои
субботовского хозяина!..
А Назрулла в это время уже находился на Веремеевском хуторе у
Джеджалиев. Мелашка ночью проводила его вместе с Карпом за Тясьмин. А
позже сама же и подстаросту к столу пригласила, радушно угощала. Ведь пани
Ганна совсем занемогла.
Отряд Чаплинского продвигался медленно, ища удобного повода, чтобы
проникнуть в пределы Субботова.
Еще ночью рыбаки перевезли Назруллу с Карпом через Днепр, высадив их на
веремеевском берегу. Густая шелюга да ивы приветствовали полковника,
помахивая желтыми сережками. Не только казаки, но и рыбаки знали этого
прославленного атамана, защищавшего Азовскую крепость. Знали также и о
том, что хотя он и турок, но крещеный, носит на шее большой серебряный
крестик, сделанный в известном Афонском монастыре. То ли он хотел
подчеркнуть всем своим естеством, что он казак, то ли вызывал на поединок
иезуитов, осудивших его на смерть!
- Да тут немало и азовцев укрывается, наверно, встретитесь с ними.
Только, казаче, не зная броду, не сунься в воду. Будь осмотрительным, -
советовали рыбаки.
- Спасибо, друзья! - старался Назрулла правильно выговаривать слова.
К вечеру они выбрались из зарослей лозы, приблизились к хутору. А там
уже три дня поджидали их гайдуки, наблюдавшие за берегом Днепра. Они
окружили хутор Джеджалия и, как говорили, собирались этой ночью
переправиться на противоположный берег Днепра.
В Лубнах поднялась суматоха. Непоседливый лубенский магнат Вишневецкий
в это время приехал домой. Ему тут же сообщили о том, что турок-выкрест,
которого донские казаки отбили у ехавшего из Варшавы турецкого посла, ушел
из Азова на Приднепровье!
- Кто-нибудь видел этого выкреста или только болтают со страху? -
поинтересовался Вишневецкий, возвратившийся домой после долгого пребывания
в Варшаве, на сейме, в хорошем расположении духа. Он не жалел денег на
Некоторое время вдова Ганна, сестра полковника Золотаренко, жила у
брата в Чернигове. До этого жила с мужем, словно угождая кому-то, а не
себе. Ее муж, родом из обедневших шляхтичей, будучи военным, больше
находился в разных походах, чем дома. Ганна за десять лет замужества не
почувствовала себя своей в его семье. Только и того, что считалась
замужем.
- Хотя бы кто-нибудь подбросил вам какого-нибудь племянника для меня,
коль сами неспособны, - порой шутливо упрекал Иван любимую сестру. После
смерти матери увез ее с приднепровских хуторов к себе, чтобы присмотрела
за его детьми.
На хуторе остался старый отец, остался там и сад, и соловей, который
щебетал ей о первой девичьей любви. Там провожала она единственного в
жизни казака, который так страстно посмотрел ей в глаза, словно пригубил
полный бокал чистой девичьей любви...
Страстный взгляд юноши спалил ей тогда крылья, и она с грустью в сердце
ждала его, подолгу выстаивая у калитки. В призрачных мечтах у нее
отрастали опаленные крылышки. И тогда она с детской непосредственностью
открыла свою тайну не матери, а брату. А он увез сестру к себе в Чернигов,
выдал замуж за пожилого вдовца, полковника Черниговского гарнизона
старосты Калиновского. Полковник Филипп, увлеченный военной службой,
казалось, забыл о своей молодой жене и семейных обязанностях. Поэтому не
было ничего странного в том, что Ганна очень часто ходила на богомолье в
Киевскую лавру, училась у брата грамоте, чтобы на досуге хотя бы Псалтырь
почитать.
Отслужив в Лавре панихиду по матери и мужу в годовщину его смерти,
Ганна пошла с богомольцами вдоль Днепра, намереваясь навестить старого
отца. Во всяком случае, так говорила она богомольцам, с которыми шла.
Но по дороге, утоптанной копытами лошадей, все ей виделись следы
чигиринского полковника Богдана Хмельницкого. До сих пор она сознательно
избегала встречи с ним, женатым человеком. Много раз расспрашивала о нем
своего брата, но встречи с ним боялась.
Вдруг, уже подходя к своему хутору, она увидела казаков. Их было не
меньше двух десятков. По два-три в ряд ехали они по торной прибрежной
дороге на утомленных конях. Они даже не разговаривали между собой,
поторапливая лошадей.
Встревоженная мыслями Ганна сошла с дороги, отстав от группы
богомольцев. Она шепотом, словно читала молитву, благодарила судьбу за
такую встречу. Ганна была уверена, что это едут чигиринские казаки,
которые могут рассказать ей много интересного!..
Трудно было определить, кто из них старшой, ехали они осторожно,
сомкнутым строем. Поравнявшись с почтительной богомолкой, которая так
вежливо уступила им дорогу, они стали приглядываться к ней.
- Чья ты, молодуха? Далеко ли путь держишь? - спросил пожилой усатый
казак.
И когда Ганна повернулась к нему лицом, он остановился. Остановились
еще двое пожилых казаков, ехавших последними.
- Ах ты господи! - с испугом воскликнула Ганна. - Кажется, я вас,
казаче, знаю. Погодите, голубчик, а не...
- Да, конечно, это я. Вот тебе и "господи"! Как тебя тогда, сердешную,
звали? - вспоминал казак. - Батько Максим, это наша знакомая молодуха! Вон
с того хутора... Вот, дьявол, память отшибло. Кажется, Ганнусей звали?
Конечно, Ганнусей, хозяйка на хуторе, сорочка с вышитыми рукавами, Рябко
на привязи...
- Какая я теперь Ганнуся? Называйте Ганной, будьте добры. Теперь и я
узнаю казака: кажется, Роман, приезжал со своим старшим.
- Роман же, Роман. Ах, такая жалость, что так спешим! - горевал
Гейчура.
- Господи, неужели так трудно заехать? А я вот иду к старику отцу в
гости. Пожалуйста, заезжайте к нам. Уже вечереет, переночевали бы у нас,
как у себя дома, отдохнули бы и коней своих накормили.
- Нет, нет, молодуха, не знаю, как тебя зовут... - заговорил старшой. -
Нам нельзя в хуторах задерживаться. Наступило такое время, что казаку
приходится каждого кола у плетня остерегаться. Ведь не так далеко и от
Киева отъехали. А там столько разных жолнеров... Как-нибудь в другой раз,
если позволите. Только никому ни слова, что видела нас...
"Максим Кривонос!" - промелькнуло в голове Ганны. Именно таким и
обрисовал его брат Иван. По тому, как фыркали изнуренные кони, Ганна
поняла, что казаки не по доброй воле так спешат. Кривонос!.. Самым лучшим
своим другом называл его Богдан!
- Может быть, показать вам дорогу, что идет мимо хутора, подальше от
недремлющего ока? А там, у левады, и усадьба моего отца. За ней густая
роща, и тянется она до приднепровского леса. Может, все-таки переночевали
бы у нас? А до утра и о жолнерах разведали бы, чтобы знать, с какой
стороны и кого остерегаться. Сама бы и разузнала, все равно не спится
ночью... Вот сюда, в кустарничек, сворачивайте, казаки, как раз на дороге
ни души. Я же побегу постерегу возле тына, а кто-нибудь из вас,
пожалуйста, пусть подождет меня возле трех дубков за огородами. Виданное
ли дело ехать ночью, да еще таким усталым.
Возле трех дубков ее ждал старшой. Следом за ней по-старчески семенил
отец. Дочь не забывала его и часто навещала. И всегда она была для него
желанным, долгожданным гостем.
В охраняемой казаком и батраком хате со старательно занавешенными
окнами за столом сидели, разговаривая, казаки. Не все казаки остановились
на хуторе, часть из них осталась в густом кустарнике, но их тоже угостили
ужином. Когда совсем стемнело, через хутор проскочил большой отряд
жолнеров из Киева. Они спросили батрака, который возился на скотном дворе,
не проезжал ли кто-нибудь через хутор.
- Проскакали как оглашенные, своими глазами видел, в это время как раз
закрывал ворота, загнав во двор бычков, - ответил батрак. - Пена кусками
падает с коней, а они стегают их, несчастных...
- И много их? - допрашивал старшой, махнув рукой жолнерам, чтобы ехали
дальше.
- Разве разберешь при такой их скачке?.. По меньше, чем вас. Куда там,
намного меньше. Едут да все озираются, совсем мокрую скотину безжалостно
бьют...
Кривонос только головой покачивал, слушая этот рассказ батрака. В
разговор вмешался Роман Гейчура:
- Да они не прочь поиграть саблей, показать свою удаль. Разве мы не
знаем чигиринских казаков! А полковник Кричевский, очевидно, что-то
задумал. Шляхтич Арцышевский недавно прочесывал леса и села Приднепровья.
Говорят, что нас ищет, а сам со своими головорезами, словно турок, грабит
крестьян, бесчестит девушек. Даже детей не щадят проклятые паны! Привязали
к конским хвостам, по турецкому обычаю, да так и замучили четырех девушек!
Вот пан Максим и послал меня к чигиринскому полковнику, который прибыл с
казаками, чтобы поймать Кривоноса. "Пожалуйся, говорит, полковнику
Кричевскому на этого вампира". Понятно, со мной они могли поступить так,
как и с другими. Ведь шел я к ним без оружия, мог и без головы остаться.
"Так ты тоже кривоносец?" - спрашивает меня полковник Кричевский. И
смеется, ну побей меня вражья сила, словно мы вместе с ним у кумы горилку
распивали. Думаю: что делать? Узнал он меня или только прощупывает? Ведь
они в каждом подозревают кривоносовца. "Казак, отвечаю, я. А кто у нас, из
несчастных, не казакует, не уходит к Кривоносу, уважаемый пан полковник?
Вон четырем детям, неповинным детям, а не кривоносовцам, говорю, головы
сняли гайдуки пана Арцышевского, привязав их, по его приказу, к конским
хвостам". Так и режу, - думаю, семь бед - один ответ.
Полковник вдруг как вскочит из-за стола. Даже саблю выхватил из ножен.
"А ты понимаешь, - говорит он, - что значит честь человека, и умеешь ли
сдержать слово?"
Струсил я, но не подал виду. "Жизнь свою готов отдать, говорю, за
правду, пан полковник". Я думал, что он имеет в виду мой донос на
Арцышевского.
"Не о том, Гейчура, совсем не о том я спрашиваю тебя! - покачал он
головой. - На кой леший мне нужна твоя жизнь? Хватит, шляхтичи достаточно
отняли их у вас, дураков... Поди и скажи своему Кривоносу: пускай он
немедленно исчезает, хоть под землю! Я не хочу ни" его крови, ни крови
своих людей. Чтобы и духу вашего тут не было, покуда я с чигиринскими
казаками буду хозяйничать в этих краях! Так и передай своим. Покуда я
здесь, вашего Кривоноса тут нет. И тебя, конечно... Да смотри, чтобы и сам
нечистый не узнал об этой нашей с тобой дружеской, скажем, беседе!.."
Я только руками развел: "Что вы, помилуй бог, зачем мне болтать об
этом?"
"Кривоносу об этом ты должен рассказать да еще некоторым, более умным
казакам... А чтобы наши польские государственные чины знали, как мы несем
службу, мои хлопцы отстегают тебя. Поручу это чигиринским казакам, чтобы
большая огласка была..."
- Избили-таки? - спросил старик хозяин.
- А то как же, помилуют, держи карман! Шепчу хлопцам: "Имейте совесть,
не вместе ли воевали, когда меня под Белой Церковью прошило пулей?"
"Ложись, - говорит чигиринский казак. - На тебе поучимся, ловчее других
будем бить. Ложись!"
Хлестко били хлопцы, ничего не скажешь. Им это забава. А полковник
стоял в стороне, горько усмехался и все-таки остановил их на восьмом
ударе... Зато они в Перевалочной по-настоящему лупили даже самого пана
Арцышевского. С остервенением били, не считая ударов. Дай, боже, нам
поскорее добраться до таких же панских собак, как этот Арцышевский!
Справедливый полковник у чигиринских казаков!
- Так он же кум самого Хмельницкого! - тихо, но ясно вставила Ганна.
- Ну да, кум. Это по его воле мы притихли, разошлись по домам. Кто куда
- и молчок. Теперь вот едем на Запорожье, везем мать на свидание с сыном!
- сказал последние слова Кривонос с улыбкой, посмотрев на странного
казака, сидевшего рядом с ним. У него была перевязанная платком голова,
как у раненого.
- Матерь божья! Да вы женщина, - бросилась Ганна к "казаку". - А я-то
думала - все казаки разговаривают, а этот словно воды в рот набрал, ни
слова. Думаю, ранен... Как это хорошо! Пока мать жива, сердцем своим она
всегда с детьми... Лишил меня господь материнского счастья, чужому
радуюсь, - неожиданно заплакала вдова.
Теперь уже Подгорская утешала расстроившуюся хозяйку.
Приближалось запоздавшее в этих северных краях лето. Но не оно
оживляло, не оно радовало природу морского побережья. Над ним пролетали на
север встревоженные кем-то острокрылые чайки. В их испуганном крике
слышалась тревога. От лета не улетают миролюбивые чайки. Очевидно, в
приморских заливах и в лесных чащах Фландрии нарушили их привычный покой.
Богдан Хмельницкий со своим отрядом наконец натолкнулся на приморские
заставы французских войск. Настороженные печальным криком чаек, испуганные
наступлением с моря испанцев, захвативших Дюнкерк, солдаты охотно
рассказывали высокому офицерству, что испанцев в море "видимо-невидимо".
Оттуда вон и чайки улетают на широкие просторы бескрайнего моря.
- Мы идем на помощь французским войскам. Далеко ли еще до них? -
поинтересовался Хмельницкий.
Граф Конде любезно прислал Хмельницкому переводчика, который должен был
сопровождать его во время пребывания казацкого войска во Фландрии. Правда,
Хмельницкий, зная хорошо латинские язык, мог обойтись без переводчика.
Луи де Бурбон, которому еще в молодости присвоили титул герцога
Энгиенского, казалось, был создан для войны. Блестящая победа над
испанцами под Рокруа сделала двадцатидвухлетнего Конде прославленным
полководцем французских вооруженных сил. Прошло лишь пять лет после
первого триумфа его военного гения. После Рокруа был и Фрейбург!
Командование испанских войск во Фландрии считало, что появление на
побережье еще и украинских казаков под его водительством грозит
уничтожением испанцев на севере Европы.
Однако сам Конде не переоценивал своих успехов и открыто радовался
прибытию ему на помощь украинских казаков. Он с особым вниманием принял
Хмельницкого в Париже и, провожая его во Фландрию, выделил ему в
сопровождение отряд отличных карабинеров во главе с полковником и
прекрасным толмачом.
Хмельницкий в таком сопровождении заезжал на позиции французских войск,
разговаривал с офицерами и солдатами. Однако их успокаивающие данные о
ходе боевых действий не усыпили его бдительности. Ведь это война!
Он оброс бородой, несколько недель не слезал с коня, блуждая по
приморским дебрям в поисках исходного рубежа для наступления казачьих
войск на Дюнкерк.
После многодневных, непрерывных поисков они наконец добрались до
наскоро сколоченных французскими саперами оборонительных сооружений,
предназначенных для украинских казаков. На пригорках еще почти не было
никаких фортификационных укреплений. Только по давно разработанной штабом
схеме наскоро установлены орудия. Огневые позиции были защищены толстыми
бревнами из липы и ольхи, закрепленными вкопанными в землю столбами
высотой в рост человека. Ни ядер, ни пороха возле пушек еще не было.
- А чем будем стрелять? - словно с упреком спросил казацкий атаман.
- У испанцев тоже отсырел порох на баржах, о чем уже известно и в
Париже. Кабальерос восстанавливают взорванные нами пороховые склады в
Дюнкерке. Только после этого начнут сушить свой порох, - рассказывали
французские пушкари.
Но вскоре стало известно, что с моря к Дюнкерку подходят новые десанты
испанских войск. Узнав о прибытии казаков, они спешат закрепить за собой
захваченный осенью Дюнкерк. Они хотели отрезать и окружить во Фландрии
опасные для лих казачьи войска, но запоздали. Теперь торопились встретить
казаков как можно дальше от Дюнкерка! А тут проклятый порох!..
Какой-то офицер, встретившись с Богданом Хмельницким, сообщил ему о
том, что французское командование уже направило на морское побережье двух
квартирмейстеров разыскивать казацкие полки. Они должны как можно быстрее
доставить их на рубежи обороны. Под ногами уже тлеет прошлогодняя трава и
вот-вот вспыхнет, ежели испанцы опередят казаков! В Дюнкерке знали от
испанских рыбаков о прибытии не только каравелл с новыми подкреплениями
для испанских войск, но и украинских казаков, пришедших на помощь
французам.
- Нам известно о том, что направляется сюда не только армада свежих
испанских войск. Они везут к Дюнкерку конницу, закупленные в Англии пушки
новейшего образца, с пистонами вместо пороховых запалов! - рассказывали
французские офицеры...
Иван Серко, который был помощником у Богдана Хмельницкого, еще из
Парижа поскакал на север встречать казаков. Ему, заброшенному в эту
далекую, чужую страну, хотелось поскорее встретиться со своими земляками.
Кроме того, он должен был сообщить о прибытии казаков генералу французских
саперов, которые поспешно рыли окопы и возводили бастионы, чтобы
преградить путь испанским войскам, продвигающимся с тыла Франции. В это
время французские войска вели упорные бои на широком придунайском фронте
против войск объединенной иезуитской коалиции юго-восточной Европы...
Днем и ночью скакали за Серко его соотечественники-казаки. Они рады
были ехать теперь по твердой земле, а не по бурному морю, мучаясь от
безделья и морской болезни. Старые испанские каравеллы беспрерывно
раскачивались из стороны в сторону, будто специально притормаживали, чтобы
оттянуть высадку казаков на французскую землю. Теперь настроение у казаков
поднялось, они рвались в бой. Их глаза искали врага в этих заброшенных
уголках Европы.
Конница во главе с полковниками Иваном Золотаренко и Мартыном
Пушкаренко уже на третий день после высадки на берег с отживающих свой
век, облепленных ракушками каравелл двинулась длинной стройной колонной в
последний перед боями марш. Им было приказано мчаться без задержки, чтобы
преградить путь испанскому десанту, который в районе Дюнкерка намеревался
прорваться на широкие просторы Франции.
Полковник Криштоф Пшиемский удивлял Богдана Хмельницкого своей
необыкновенной изворотливостью, настойчивостью и неутомимым рвением. Он
заботливо собирал распыленных в приморских чащах казаков. Однако
Хмельницкий ничего не знал о тайных поручениях королевы Пшиемскому следить
за "изменчивыми" казаками... Мягкий в обхождении, как и все шляхтичи,
высокомерный Пшиемский всегда готов был услужить сильным мира сего. Он
тайно и добросовестно выполнял поручение королевы. Позже Богдан
Хмельницкий ругал себя за то, что не смог сразу разгадать этого коварного
человека.
Около двух десятков казачьих сотников прошло перед глазами Пшиемского.
Сотники, возглавлявшие конницу, быстро проскакали со своими казаками мимо
Пшиемского, а те, что шли в пешем строю, имели возможность присмотреться к
придирчивому надсмотрщику. Здесь, как говорится, что ни казак, то и сам
себе атаман! Полковник Юхим Беда, возглавлявший сотню, своей
внимательностью насторожил Пшиемского.
Во главе с сотниками двигались солидные лубенские казаки; не совсем
слаженно, но весело маршировали кропивенские; группами односельчан шли
подоляне; пристально присматривались к незнакомому миру черниговские
казаки.
Один из воинов спросил у всадника, который обгонял их колонну:
- Куда так торопитесь, казаки? Война вон сама идет навстречу нам!..
- Месье полковники порадовали нас новостью, что свежий десант испанских
моряков еще вчера вечером высадился в Дюнкерке! Словно на праздник,
говорят, прибыли с новенькими пушками. У них скорострельные ружья, как и у
немцев, с этими проклятыми пистоновыми запалами...
- А порох для пушек подмочили, недотепы! Теперь сушат его в портовых
пороховых складах.
- Да мы взаймы возьмем у испанских цыган это немецкое чудо, хоть
порезвимся на приморском просторе... - отозвался Юхим Беда.
Казаки захохотали, передавая друг другу эту остроту. Пушкаренко
придержал коня. Казацкой коннице было приказано еще до рассвета
встретиться с Хмельницким. Впереди ехали, указывая путь, трое французских
карабинеров вместе с Иваном Серко. До войны дорог здесь не было, только
звериные тропы.
Ивана Серко одолевали разные мысли. Все, что здесь происходит, думал
он, под силу только Хмельницкому. Какой широкий размах!.. Плен у турок -
это не героизм, а несчастье, о нем можно не вспоминать. Здесь же совсем
иное дело. Действительно, у Хмельницкого незаурядный талант. Близок к
королю, чуть ли не другом был покойному заике, коронному гетману. А как
смело и независимо держал себя с этим прославленным безусым победителем
под Рокруа, принцем Бурбонским!..
Хмельницкий в это время без устали, не обращая внимания на опасность,
скакал по позициям, которые должны будут занять украинские казаки. Где
сосредоточить полки Золотаренко и Пушкаренко, Вешняка и Пшиемского? Не
лучше ли конницу Пушкаренко повести во втором эшелоне, как советовал
Конде?..
Хмельницкий, командовавший двухтысячным казацким войском, встретившись
для краткого разговора со своим помощником Иваном Серко, тут же снова
послал его навстречу казакам. Серко он сделал полковником-джурой не только
для того, чтобы возвысить себя в глазах французов. В чужой стране Богдану
нужен был надежный помощник. Именно таким был Иван Серко, который разумно
и точно выполнял волю Хмельницкого, руководившего казаками в этой большой
войне. Надо было торопить казаков, чтобы опередить испанцев, которые
вот-вот должны были развернуть боевые знамена для наступления из-под
Дюнкерка.
Граф Конде, договорившись с Хмельницким о том, что казаки должны отбить
у испанцев Дюнкерк, направил в помощь Хмельницкому такого же молодого, как
и сам, полковника Тартю с отрядом конных карабинеров. Полковник должен был
поддерживать связь с соседними французскими полками. Конде прикомандировал
к этому отряду и прекрасного знатока украинского языка Жака Сарделя. Жак
еще мальчиком пришел на Украину вместе с инженером Бопланом. Здесь, в
низовьях Днепра и Подолии, прошли его детство и юность.
- Граф Конде рассказал мне о своем разговоре с вами, мосье наказной
атаман. Нам нельзя допустить ненасытных кабальерос испанского короля в
глубь Франции. Их надо отвадить от Нидерландов, - настойчиво напоминал
Хмельницкому полковник связи, который на своем тяжелом коне с
подстриженной гривой неотступно скакал рядом с ним.
- Во время своего последнего разговора с графом я заверил его, мосье
полковник, что казаки не только сдержат испанцев, но и искупают их в море.
Да, да, полковник, искупают! Мосье полковник может не удивляться. Граф
Конде нисколько не сомневается. У нас есть известие о том, что мосье Пьер
Шевалье отыскал и ведет сюда полк казаков с командиром, которого я хорошо
знаю, полковником Назруллой. Казаки умеют сдерживать слово, дав согласие
принять участие в таком далеком походе. Шутя они говорят, что дают это
слово не священнику на исповеди... Молодой граф Конде - известный в Европе
полководец. Такому воины врать не будут. Прошу вас поторопить интендантов
с выплатой жалованья казакам, чтобы не мешкали. Казаки умеют и любят
воевать. Но хотят живыми получить за это плату. Ведь в какую даль
забрались, верные своему слову. Казачьи полки уже вступили на вашу землю,
охваченную пожаром войны.
Передовой отряд Золотаренко словно из-под земли выскочил навстречу
Хмельницкому. Обрадовавшись встрече с казаками, Иван Серко первым
прискакал поздравить Богдана с прибытием его войска. Встречало казаков и
всходившее солнце, разгонявшее мрак в лесной чаще. Слышнее становился шум
морских волн, словно они перекатывались совсем рядом, за перелеском.
Подпевая морским волнам, жалобно стонали встревоженные чайки, будто
предвещая затяжную кровавую битву.
Но казацкую конницу не пришлось вводить в бой полк за полком. При
сближении с противником события развернулись иначе, чем предполагал
Хмельницкий. Испанцы первыми предприняли внезапное нападение. Ни у
французских офицеров, ни тем более у Хмельницкого не было еще определенных
сведений об обороне Дюнкерка. Со стороны моря, в глубь побережья, испанцы
сооружали линию укреплений. Когда узнали, что прибыли украинские казаки,
они прекратили работу и взялись за оружие. С запада Дюнкерк был почти
неприступен. Испанцам как-то удалось заполнить морской водой два широких
рва, перекрыв доступ к земляному валу. А из-за него отчаянные кабальерос и
несколько пушек должны были отражать наступление противника. Поэтому
пришлось отказаться от внезапного нападения на Дюнкерк конницы под
командованием полковника Золотаренко.
Вдруг содрогнулась земля от одновременного залпа орудий с военной
каравеллы. Чугунные ядра угрожающе проносились и падали в перелесках,
срезая верхушки деревьев. После каждого такого залпа раздавались
одобрительные возгласы в передовых рядах испанцев. Это были хорошо
вымуштрованные солдаты. Только громкая слава украинского казачества
настораживала командиров испанцев.
Полковник Пшиемский возглавлял самый большой по численности полк,
состоявший из переяславских и подольских казаков. Он должен был уже
двинуться с полком вдоль морского берега, чтобы завязать первый бой с
врагом, привлечь его внимание, усыпить бдительность.
- Почему полковник Пшиемский не вступает в бой? - удивлялся
Хмельницкий, с трудом сдерживая гнев. И перешел с левого фланга к центру,
надеясь, что опытный полковник выполнит решение совета старшин, который
состоялся ночью перед боем.
- Очевидно, скоро вступит, - успокаивал Хмельницкого полковник Вешняк.
Он встретил Хмельницкого в лесу и показал ему удобную для обозрения
высотку. - Отсюда будет легче руководить полками. Мои полтавцы и лубенцы
едва сдерживаются, ожидая первого удара Пшиемского, - заверял он
Хмельницкого.
- Так начинай, Федор! Пшиемский увидит, поддержит тебя. Как-никак
первый бой!.. А я с черкасцами... - неожиданно отозвался Серко.
- Погоди, Иван! - остановил его Хмельницкий. - Передай корсунцам,
пускай идут следом за Вешняком. Да узнай через связного, что случилось с
Пшиемским...
И в этот момент донесся шум боя. Вначале тишину прорезали одиночные
выстрелы, редкие, неизвестно, с чьей стороны. Удачно для казаков начался
первый день боя. Тут тоже случилось непредвиденное. Испанцы рассчитывали,
что испугают казаков своими орудийными залпами. Они предполагали, что
стрельбой из пушек уже изрядно напугали их, именно теперь надо бросить
против казаков свои главные силы. Самые большие отряды они двинули к морю,
чтобы одним ударом разгромить правый фланг и слева напасть на оставшиеся
казачьи войска.
Замысел испанцев был прост. Богдан Хмельницкий, как по писаному, сразу
же разгадал его.
- Серко ко мне! - приказал связному. - Золотаренко, видишь, как хитрят
испанцы? Немедленно прорвись со своей конницей с этой стороны траншей
прямо к Дюнкерку!
- Дело говоришь, прорвусь! Только надо собрать казаков в кулак, чтобы
не распылялись.
- Двигайся врассыпную, Иван! Я потороплю твоих да еще и у Пушкаренко
возьму часть...
- Разреши и мне, атаман! - как вихрь, выскочил Юхим Беда со своими
чигиринскими казаками.
- Гони, Юхим!.. А ты, Серко, остаешься тут вместо меня, держи панов
комиссаров возле себя. Я должен спасать Пшиемского!
Он лишь оглянулся на своих казаков и галопом поскакал на правый фланг.
Там гремел бой. Пшиемский нуждался в помощи.
Полк Пшиемского состоял из хорошо обученных казаков и не растерялся от
неожиданного нападения противника. Именно в момент начала наступления
испанцев казаки проскочили в окопы. Они их и спасли от стремительного
удара вражеской конницы, а может быть, и от позорного разгрома. Казаки
успели выстрелить из своих ружей. Одновременный залп из множества ружей,
как холодная вода, охладил разгорячившихся кабальерос. Около десятка их
свалилось с коней, остальные обратились в бегство. А ведь они возглавляли
колонну противника. За ними повернули и задние, подхватив двух раненых
всадников. Остальные всадники остановились в нерешительности: кому из них
первому идти на смерть от метких выстрелов казацких стрелков?..
Командиры испанских войск, быстро оценив тяжелое положение конницы,
немедленно бросили в бой пехоту, которая, словно саранча, двинулась на
казацкие окопы. Но казаки воспользовались ее задержкой. Сотня за сотней
они выскакивали из окопов навстречу врагу...
Казаки не заметили, как их полковник при первом же появлении кабальерос
выскочил из окопа и побежал назад. Может быть, Пшиемский искал более
удобного места для руководства боем через связных? Но связных у него не
было... А казаки тем временем ружьями, саблями преградили путь испанцам.
Это был настоящий, не на жизнь, а на смерть, казацкий бой. Кололи
пиками, рубили саблями. Казаки слышали крики и стоны своих, но
прислушивались к смертельным воплям врагов. Испанская конница несколько
раз порывалась помочь своим кабальерос. Но что можно было понять в таком
хаосе? Только наскакивали лошадьми друг на друга, давили своих же
неосторожных воинов...
Казаки вдруг спохватились, что нет с ними их полковника. К счастью,
привычные к войнам, они сами знали, что делать дальше. Продолжался
смертельный поединок, гибли казаки, но и обессиливался враг! Казаки:
отчаянно рубились, передвигая подразделения туда, где больше всего наседал
противник. Страшнее всего было увлечение казаков боем. Они даже не
заметили, что конные кабальерос окружали их со стороны моря...
- Бери влево, казаки! На соединение с полком Вешняка!.. - приказал один
из сотников, взяв на себя командование полком вместо полковника. И хотя он
тут же и упал, сраженный испанским конником, казаки услышали его приказ и
рубились теперь, отходя влево, на соединение с соседним полком.
Богдан еще издали увидел, в каком положении находится полк. Обойдя
стороной своих, проскочил вперед, чтобы защитить пеших казаков со стороны
моря. Теперь встретились совсем иные силы - привыкшие к легким победам и
уверенные в своей непобедимости испанские кабальерос и чигиринские конники
Хмельницкого с французской кавалерией. Испанские кабальерос увлеклись боем
с пешими казаками, намереваясь нанести им неожиданный, уничтожающий удар,
и прозевали конницу Хмельницкого.
Да и сам Богдан Хмельницкий не плелся позади, рванул рысью вперед,
выскочив из оврага, и ловким ударом первым сбил испанца с коня. Конь врага
круто повернул, преградив путь Богдану, и он, как и полагалось командиру,
оказался позади своей загоревшейся яростью конницы. Охваченные
воинственным пылом казаки и карабинеры на полном ходу стремительно
врезались в ряды противника. Испанцы не выдержали натиска казаков. Они
вдруг растерялись, уже не думая о победе. Неожиданное нападение на них со
стороны моря словно связало им руки, они теперь заботились лишь о
спасении. Сатанинская храбрость казаков, о которой были много наслышаны
еще весной, окончательно подорвала дух этого войска. Кабальерос обратились
в бегство!
Некоторые казаки погнались за ними, но Хмельницкий в тот же миг
остановил их.
- За мной, на помощь полковнику Пшиемскому! - крикнул он так громко,
что его услышали и казаки полка, которому они шли на выручку.
- Пшиемского нет, полковник! - откликнулся сотник подольских казаков
Антон Лымарь.
- Так остановите полк, сотник, от моего имени! Враг отступает! Вон
Вешняк уже ударил слева! Но и его надо остановить...
Именно в это время и появился полковник Пшиемский. Он стал торопливо
отдавать приказания, не зная толком, кому и что приказывает. Он увидел
наказного атамана в момент боя и должен был оправдаться, во что бы то ни
стало предупредить страшный для него вопрос о причине отсутствия в полку
во время наступления.
Казаки полка Пшиемского останавливались, группировались, выясняя, кого
нет среди них. Крайняя сотня, оказалось, больше всех поредела, почти треть
бойцов была убита.
Очень странной показалась после такого ожесточенного боя тишина. Теперь
уже доносился отдаленный шум моря. Первая, словно пришедшая в себя, чайка
застонала на берегу. Отдельные выстрелы из ружей и отдаленный шум на
правом фланге, как и стон чайки, сливался с гулом моря.
- Эй, Макар, ты моложе всех, скачи к Золотаренко, приказываю ему
прекратить бой! - бросил Хмельницкий одному из чигиринцев.
Испанцы первыми направили группу воинов с белыми флагами, с носилками и
лопатами. Хмельницкий еще издали увидел их и приказал:
- Не трогать! Разумно поступают. Столько же выделить и наших казаков,
чтобы захоронить погибших и подобрать раненых. Да белый флаг, как и у них,
не забудьте поднять!.. Вот хорошо, Иван, как раз кстати пришел, - сказал
он Серко. - Займись захоронением убитых, положите на возы раненых. Пан
Пшиемский! - крикнул Хмельницкий. - Немедленно скачите к нашей коннице.
Остановите оба полка и возвращайтесь вместе с полковниками ко мне на
совет. Мы должны учиться у врага и в дальнейшем лучше их вести бой. Надо
наши потери подсчитать, чтобы сравнить их с потерями противника. Испанцы в
лучшем положении - казаки почти не оставляли им раненых! Это приятно нам.
Да узнайте, нет ли гонцов от нового пополнения войска с Украины...
Ротмистр Самойлович давно уже вернулся в Лубны со своими гайдуками. И
до сих пор его терзала совесть из-за того, так ли, как подобает ротмистру
Вишневецкого, вел он себя с казаками во время памятной встречи с ними.
Стоит ли из-за этого корить себя, - может, трезво оценить происшедшее?..
...Прощаясь, Самойлович пожелал казакам счастливого пути. Но когда уже
отъехал от них, повернулся и спросил:
- А Данило Чаплинский наведывался уже на хутор Хмельницкого в
Субботове?..
Карпо Полторалиха тотчас обернулся. Сопровождавшие его казаки тоже
остановились.
- Что он там забыл? - воскликнул Карпо, и его вдруг охватила тревога.
- Ты не знаешь Чаплинского? - сказал Самойлович. - Подстароста хочет
расширить свои владения. Сидор Пешта как-то говорил, что разбитной вдовец
подыскивает себе шляхтяночку с хорошим приданым. А как разбогатеешь? Разве
что от набегов на казацкие хутора. Теперь защищать их некому, все казаки
отправились воевать во Францию...
И ротмистр лубенского магната уехал, заронив в душу казака зерно
тревоги. Карпо дальше не поехал. Каждому хочется разбогатеть, это
естественно. Но хваткий чигиринский подстароста, очевидно, будет искать
более легких путей для своего обогащения. Выкрест шинкарь в Чигирине,
Захария, однажды стал поносить хозяина субботовского хутора за то, что тот
и корчмы не имеет, а так разбогател, что зависть берет. И сенокосов,
говорит, у него за день не обойдешь, и пруды в оврагах, а рыбу бочками
солит...
Сейчас Карпо вспомнил разговор шинкаря, и слова Самойловича еще сильнее
встревожили его.
- Слышали, что сказал с перепугу ротмистр? - спросил он товарищей. -
Еще раз собирается жениться подстароста...
- Не шафером ли к нему пригласили тебя? Пусть женится на свою голову,
велика беда. Возьмет какую-нибудь засидевшуюся в девках шляхтянку с
приданым, хотя бы для друзей... - как бы успокаивая Карпа, сказал Филон
Джеджалий.
Казалось, что тревога, которая охватила казаков, передалась и их
лошадям. Рыжий конь Джеджалия круто повернулся, потоптался на месте и стал
бить копытами о землю. Тогда заговорил и Назрулла:
- Верно предостерегаешь, Карпо-ака, правильно! Ты думаешь, не хотелось
Богдану взять тебя в поход, ведь вы побратимы... Но он оставил тебя на
хуторе, жена у него больная.
- Правильно, Карпо, нечего ехать тебе с казаками. Не поеду и я. Пани
Ганна тяжело больна, а хозяйство какое у них... Или Дорошенко не
справится, чтобы и Тимошу учить, и хозяйство вести? - словно с укором
сказал Джеджалий.
- Думаешь, что в шаферы подстаросты мечу? Я бы его женил... Нашу рябую
сучку не отдал бы за этого подслеповатого крота! Слышишь, я бы его так
женил!.. Поезжайте, хлопцы, без меня. Хотелось наведаться к Богдану, свету
повидать, да не суждено, - заключил Карпо с грустью.
- А теперь, после сказанного ротмистром, тебя одного я и не пущу домой!
- решительно сказал Джеджалий, круто поворачивая коня.
Попрощавшись с Назруллой, пожелали казакам вернуться домой с победой и
попросили передать от них привет Богдану.
Взяли с собой ближайших своих товарищей-казаков, галопом поскакали к
Днепру. Если удастся найти паром, будет хорошо. А нет - на конях вплавь
переправятся на правый берег. Слова ротмистра о Чаплинском поторапливали
их.
Вода в Днепре поднялась, приближалась пора последнего перед
наступлением лета паводка. В некоторых местах приходилось ехать по
заливным лугам. Умолкнувшие птицы разлетались, испуганные незваными
гостями.
- Будем искать переправу или тут повернем?.. - спросил Карпо, с
волнением все время думавший о разговоре с Самойловичем о торгаше Захарии,
зарившемся на субботовский хутор, и о неоднократных намеках подстаросты
Чаплинского на необмолоченные стога хлеба у Хмельницкого. Все это говорило
о злых намерениях и об угрозе семье Хмельницкого.
- Давайте, хлопцы, переплывем здесь, - решился Карпо. Он лег на спину
коня, привязал к седлу скомканную одежду и сказал Филону: - Приезжай,
Филон, в Субботов, жеребчика богдановского впервые оседлаем. Попробую
объездить, покуда вернется Богдан.
- С удовольствием, посмотрю и на жеребчика... - сказал Филон,
раздеваясь. - Поеду и я с вами. Айда, казаки!
С разгона вскочил в бурную реку, потянул за поводья коня. По казацкой
привычке любил переправляться на противоположный берег реки на коне.
Заплывая вперед, направлял коня или, держась рукой за седло, отдыхал на
мутных волнах Днепра.
Быстрое течение отделило их друг от друга, некоторых казаков крутило в
водовороте. Карпо оглянулся, подсчитывая, все ли плывут. Течение помогало
им, заставляя поживее работать руками. И каким далеким показался крутой
чигиринский берег.
А оттуда давно уже следили за переправой казаков. Над крутым,
осыпающимся обрывом стоял Роман Гейчура, спрятавшись в кустах терновника и
боярышника. Кривонос их заметил. Привыкший всегда быть начеку, все видеть
вокруг, он заметил их, еще когда они подъезжали к берегу.
- А поди-ка, Роман, погляди, что это за вояки пробираются через лозняк
к Днепру. Не Вишневецкого ли гайдуки охотятся за нами? - велел Гейчуре.
Отряд Кривоноса еще с утра въехал в густые заросли на берегу.
Казак-гонец, ехавший из староства, предупредил о том, что из Чигирина
собираются выступить в погоню за ними королевские гусары со старшиной.
- Все еще пытаются Кривоноса поймать эти "пше-прашам", паны шляхтичи, -
искренне и без лукавства предупредил чигиринский казак. - А сами в наших
краях трусливо озираются вокруг, как воры. Неизвестно, ищут ли его или у
самих поджилки трясутся - как бы не попасть в руки казаку.
Кривонос, скрываясь здесь, почему-то вспомнил об этом разговоре с
чигиринцем и послал еще одного казака:
- Поди да предупреди дураков, которые плывут по Днепру, чтобы
остерегались. Чего такой гам подняли?..
Роман оставил коня казаку, побежал вдоль берега, то выскакивая из
кустов терновника, то снова прячась. Наконец прыгнул с кручи, скатился по
песку как раз в том месте, где Карпо выбирался из реки на берег.
- Тьфу ты! Спятил ты, что ли, Карпо? Чего тебя носит нечистый среди
бела дня на Днепре, когда гусары, словно гончие псы, рыскают, выслеживая
нас? Да тише вы, черти нашего бога!
Гейчура протянул руку Карпу, придержал коня, покуда тот торопливо
натягивал на себя одежду. Конь стряхнул с себя воду, порывался уйти от
Днепра. А одежда Карпа все-таки намокла, пришлось отжимать.
- Я бы тоже ахнул, как ты, Гейчура. Каким ветром сюда принесло тебя,
что с батькой Максимом? Давай тихонько, коль правда, что за тобой эти
собаки гонятся.
Максим Кривонос обрадовался встрече с друзьями.
- На Сечь направляемся, братья казаки. Хотелось бы, пока хорошая
погода, где-нибудь под крышей укрыться. Видишь, надвигаются тучи. А тут
эти злые собаки, пропади пропадом они! Жолнеров и в Чигирине, и в
старостве уже предупредили о нас; черт его знает, как проберешься теперь
на Низ, - сокрушался Максим.
- Подожди, батьку, не все сразу, - успокаивал Карпо. - Ищут ли они нас,
или мы их выслеживаем, все равно нашему брату запрещено болтаться в полном
вооружении. Да еще такой ватагой! Мы сделаем иначе: проскочим через лес в
Холодный Яр, а оттуда, может и под дождем, прямо в Субботов. Там мы как у
бога за пазухой. Присмотримся, что это за гусары тут шастают. А потом...
- Будет ли "потом", казаче? Ведь нам надо на Сечь. Да и не одни мы, с
матерью к сыну едем. А в ваших краях пан Кричевский сейчас мелкую шляхту
усмиряет, делая вид, будто ищет меня, - промолвил Максим.
- Эх, не вовремя вы, матушка, собрались в гости к сыну. Гусары лучше
гончих псов находят след. Наверное, возвратятся, догонят вас, -
предупредил Карпо.
- Видите, хлопцы, вон дождь на носу! - промолвил кто-то из чигиринских
казаков. - Если верно, что с вами пани Кривоносиха, чего же мы зря теряем
время? Ведь сын ее тоже пошел с Богданом Хмельницким...
- Ежели вы говорите о Николае Подгорском, так он ушел вместе с
полковником Пушкаренко, возглавляет сотню ирклеевских казаков, - произнес
другой чигиринский казак.
Раздались отдаленные раскаты грома, стал накрапывать дождь. Казаки,
объединившись в один отряд, направились от Днепра в лесную чащу. Позади
всех двигался с двумя казаками Роман Гейчура. Ненастная погода помогла им
скрыться от разыскивающих их гайдуков.
После первого неудачного боя с испанцами не только наказной атаман, но
и казаки поняли, что воевать в этой далекой стране труднее, чем на
Украине. Чуждая война, чуждая земля, - пропадешь ни за понюх табака.
Испанцы воюют иначе, чем турки и татары. Они привыкли уже господствовать в
этой стране. И, как разбойники, будут цепко, точно зубами, держать
награбленное, захваченное чужое добро. Но самое страшное в том, что здесь
уже применяют новейшее огнестрельное оружие.
- Додумались же проклятые цыгане прямо с каравелл бить из пушек!.. -
говорил на совете старшин полковник Вешняк.
Стрельба с каравелл, правда, не так уж и опасна для казаков, потому что
ядра беспорядочно перелетали через лесистые холмы. Но это оружие было
таким неожиданным для казаков, что вызвало смятение, охладило даже
воинственный пыл запорожцев. Особенно у нескольких сотен пеших казаков.
Каравелла с пушками не стояла на одном месте. Она передвигалась,
проклятая, вдоль берега в зависимости от обстановки на поле боя. Сейчас
каравелла с пушками довольно рискованно приблизилась к крайнему северному
крылу оборонительного рубежа Дюнкерка.
Хмельницкий на совете больше молчал, давая возможность высказаться
старшинам. Пушкаренко тоже возбужденно говорил о пушках на каравелле,
находившейся совсем близко от правого фланга казаков:
- Вот если бы нам такие пушки под Кумейками, мы не потерпели бы
поражения... Тогда Потоцкий словно на турок напал, проклятый... А этих
надо по-нашему бить, как запорожцы турок!
- Поэтому я и советую, - сказал Золотаренко, - сосредоточить все наши
силы и стремительно обрушиться на врага! Я заметил, что испанцы боятся
нашей конницы, а это нам на руку. Возможно, она даже еще страшнее для них,
чем их галера с пушками для нас. Разреши мне с полком прорваться вперед и
прогуляться - сто чертей им в печенку! - так, как это умеют казаки.
Прогуляться так, чтобы тошно было их командирам. Ведь они являются для нас
главной опасностью, поскольку не достигают до них ни наши пули, ни острые
сабли казаков Юхима Беды... Тут важны внезапность и боевой азарт. И,
конечно, никакой пощады! Позавчера Беда набрал пленных да "парля", "парля"
с ними. А они, проклятые, вон видишь, ружья свои портят перед тем, как
поднять руки. Я приказываю рубить таких без сожаления, миловать только
тех, кто сдается в плен с исправным оружием!
- Да живые испанцы - это тоже оружие, - возразил Беда. - Мы более
трехсот испанцев передали французам. Они уже не будут воевать против нас!
При удачном нападении не каждый испанец успеет испортить оружие, думая
прежде всего, как бы свою душу спасти. В моей сотне многие казаки уже
научились обращаться с этими чудо-ружьями. Надо приказать нашим бойцам,
чтобы в спешке не забывали подбирать пистоны к ружьям!
- Это правильно, брат Юхим! - поддержал Хмельницкий Беду, впервые подав
голос на этом совете казацких старшин. - Но неплохое и наше казацкое
оружие - внезапное нападение. Ружье плюс внезапность, о которой мы сейчас
говорим!..
Неожиданный отдаленный гул боя, ружейная стрельба как будто бы в тылу
противника, встревожил старшин. По побережью прокатывалось эхо от
выстрелов. Хмельницкий вопросительно посмотрел на полковников, сотников:
- Чья сотня, панове сотники, находится в дозоре?
- Кажется, молодого запорожского сотника ирклеевских казаков да
запорожских пушкарей...
- Николая Подгорского? Пан Пшиемский, вы предупредили, как я
приказывал?
- Я не успел его предупредить, спешил на совет старшин... Передал
приказ связным пана Беды... Казак поскакал к нему. Но Подгорский во
вчерашнем бою слишком углубился в расположение противника и, очевидно,
самопалы ищет в оврагах...
Шум боя быстро отдалялся к морю. Время от времени среди ружейных
выстрелов раздавались отчаянные вопли людей.
- Чувствуется рука запорожцев!
- Ирклеевские казаки тоже умеют схватить врага за горло! - сдерживая
волнение, воскликнул Юхим Беда. - Николай советовался со мной сегодня
ночью. Собирался идти к испанцам одалживать пуль для ружей. Ведь неспроста
и я посылал к Подгорскому связного казака.
А бой отдалялся, то утихая, то снова вспыхивая на морском берегу. Вдруг
послышался звон сабель и отчаянные крики людей.
- Заседание совета прекращаем! - приказал Хмельницкий. - Полковнику
Беде со своей сотней немедленно отправиться на помощь Подгорскому!
Молодой, горячий запорожец так и погибнуть может. Остальным полковникам и
сотникам тоже на коней и... в решительный бой, по-нашему, по-казацкому!
Три мощных залпа, содрогая воздух, эхом прокатились по морю.
Просвистели ядра, падая на предместье Дюнкерка или, возможно, и в море.
Хмельницкий взмахом руки приказал джуре подать ему коня. Атаманы быстро
ускакали к своим сотням. Лишь густой перелесок отделял место заседания
совета старшин от передовых позиций казаков.
Хмельницкий оставил вместо себя наказным атаманом полковника
Пшиемского, а сам помчался в ту сторону, где вел бой молодой сотник
Николай Подгорский. Иван Серко понял, что Хмельницкий поручает ему полк
подольских казаков, поскольку полковника Пшиемского взял к себе.
Казакам уже после первых столкновений с испанцами не понравилась такая
война.
Молодой сотник Николай Подгорский хотя еще и не успел побывать в
больших походах запорожцев на Черное море, но уже не один раз сражался с
крымскими татарами. Война в далекой Фландрии показалась ему совсем иной.
Но казаки постепенно приноровились и к ней. Казак из сотни Юхима Беды,
посланный для связи с Подгорским, согласился пойти вместе с его казаками в
глубокую разведку. Им было интересно выяснить, с кем приходится воевать,
чего надо остерегаться. Да и скорострельные пистонные ружья не давали им
покоя. Слышали они и о том, что сотники двух смежных сотен выслали казака
"обманщика". Сам Хмельницкий присутствовал, когда отправляли в разведку
этого храбреца...
Казацкие разведчики, где во весь рост, а где и ползком, пробирались
среди прибрежных кустов. Испанские воины безмятежно спали, убаюканные
тишиной прохладного утра. Потому что еще со вчерашнего дня, после
наступившего перемирия для захоронения погибших на поле боя, им стало
известно от казака "беглеца" о том, что украинские казаки не хотят
участвовать в этой войне, выражают недовольство ею.
Разведчики-казаки и не нарушали этого затишья. Они выкрали у сонных
испанских солдат ружья и тихонько вернулись к себе еще до наступления
утра. Гордились не только захваченными скорострельными ружьями, а и тем,
что хорошо изучили оборонительные укрепления противника.
- Лафа, брат Николай! Они спят как убитые, ей-богу, у них можно забрать
не только ружья, но и пушки на галерах, - докладывал Сидор Белоконь при
молчаливой поддержке казака из сотни Юхима Беды.
- Что бы ты с ними делал? - удивленно спросил Подгорский. - Пушка
хорошо стреляет, когда она стоит на удобной позиции. Да и хороший пушкарь
для этого нужен.
- Иногда, Николай, лучше, когда она совсем не стреляет. А нам бы это
было на руку.
- Это правда, хлопцы, лучше, чтобы она не стреляла. Хотя среди нас есть
и пушкари!.. Много ли испанцев охраняют пушки?
- Да есть, конечно, на то и война. Но и нас немало под твоим
командованием! Дорогу уже знаем. Если незаметно проскочить по этому,
оврагу и внезапно напасть на них - одни слева, а другие устремятся к
морю... Проснувшиеся испанцы вынуждены будут бежать, - во всяком случае,
те, что возле моря. У них же не будет вооруженной поддержки. Вот их бы и
надо добивать, покуда опомнятся в Дюнкерке...
А глаза, глаза так и горят у казака! Он с восторгом то потрясает в
воздухе "одолженным" ружьем, то шепотом докладывает, как необходимо
внезапное нападение.
- Хватит! Поведешь ты, Сидор! А я с ирклеевскими казаками буду
сдерживать испанцев, что находятся с конницей слева от нас, - решил
Подгорский.
- Да господи боже мой, разве мне впервой! Под Кременчугом мы с Гуней
вон какую кашу заварили! Поведу! - согласился казак, хотя не спал всю ночь
- только что вернулся из разведки.
Приближался рассвет, с моря на перелески подул свежий ветер, донесся
крик чаек. Сотня под командованием Сидора, оставив десяток казаков в
резерве, пробралась по оврагу в тыл испанского отряда, состоявшего из
моряков и кондотьеров. Отряд получил подкрепление в составе двух десятков
конников. Они должны были удерживать участок обороны, проходившей возле
русла высохшего ручья. Их кони под присмотром нескольких кавалеристов
паслись на лугу, остальные кавалеристы спали. Прекрасно спится утром на
морском берегу! Даже чайки пели им колыбельную песню. Еще вечерам испанцы
узнали от казацкого "пленного" о том, что украинские казаки тоскуют по
родине, собираются менять свои боевые порядки, пеших будут сажать на
коней, а бывшие конники будут идти следом...
"Можно и поспать, противник отвоевался", - смеясь, успокаивали своих
испанские офицеры.
- Впереди лошади! - шепотом сообщил Белоконь, первым выбравшись из
оврага.
- Возьмешь запорожцев...
- Всех?
- Хотя бы и всех. Мне хватит ирклеевских казаков. Айда! А море, гляди,
проклятое, как у нас, шумит! Да смотрите в оба!
- Такое скажешь. На то и море... Разве мы не бывали на морском берегу у
турок...
Первый выстрел раздался со стороны луга, где паслись кони испанцев.
Кто-то выстрелил, кто-то завопил смертельным криком. Подгорский старался
не прислушиваться. Своих ирклеевских казаков он разбросал по оврагу, как
сеятель зерна из горсти, вмиг отрезав испанцев от их лошадей. Изредка
раздавались выстрелы, доносился стон умирающих. Ирклеевские казаки
действовали тут саблями, пиками. Теперь только случайная пуля могла их
настигнуть.
Рассветало, когда стрельба перенеслась к самому берегу моря. Сотник
прислушивался к этой стрельбе и к крикам людей.
- Не наши ли кричат? - махнул рукой. - Нет, это испанцы орут, леший бы
их взял. Ирклеевцы! Драться - как за родную землю, слышите! Мы и здесь ее
защищаем! Бейте их, проклятых, беспощадно, покуда не опомнились, руби - и
наутек!
Сам размахивая саблей, точно косарь, первым ворвался во встревоженный
муравейник захваченного врасплох противника. У Белоконя была крепкая рука,
молодецкая храбрость и какое-то особое чутье в выборе своих жертв.
Выбирать жертв не было времени, когда противник бросал оружие, падал на
землю, Николай перескакивал через него и настигал следующего, не
бросавшего оружие. Он преграждал путь каждому, кто стремился проскочить
направо, к коням или к галерам, стоявшим на морском берегу.
Запорожцы Белоконя за несколько минут уже сидели верхом на конях.
Испанцы неохотно отдавали казакам лошадей, тем паче что к седлам некоторых
из них было прикреплено оружие. И теперь уже на конях, размахивая саблями,
казаки двинулись к морю. Ни прибрежная охрана, ни часовые у пушек на
галере не ожидали нападения. Впереди у них находились такие знаменитые
кабальерос! Лишь услышав топот лошадей и увидав, как летели головы у
стоявших на часах воинов, пушкари бросились рубить швартовые канаты: в
море их спасенье!
Но Сидор Белоконь и тут оказался смышленее их. Он на бегу соскочил с
коня и одним выстрелом уложил пушкаря рубившего топором канат. Остальные
испанские пушкари побросали свои орудия, потому что стрелять по отдельным
казакам бессмысленно. Они стремглав бросались в море, на ходу снимая
одежду.
В этот момент и прозвучали три орудийных выстрела из испанских пушек.
Прозвучали не одновременно, а один за другим. Казаки теснили испанцев к
морю, чтобы не дать им прорваться в лес, где завязывался настоящий бой.
Казаки Белоконя обрубили уцелевшие канаты якорей, отталкивали галеры в
море, прислушиваясь к завязавшемуся бою.
- Наконец-то казаки Золотаренко вступили в бой! Слышишь, Сидор?
- Слышу! Чего разглагольствуешь, как у тещи в гостях, зажигай-ка
фитили, что лежат на ядрах. Черт с ними, с этими пушками. И айда в челн,
на берег! - приказал Белоконь и последним прыгнул с галеры в челн.
Едва пристав к берегу, они опрометью помчались в овраг к лошадям. А на
галере разгорались фитили на пушечных ядрах.
- Ложись, хлопцы! - крикнул напоследок.
Хаотические взрывы ядер на галере слились в один страшный гром. С ревом
и свистом летели чугунные осколки на берег, падали в море, поднимая снопы
брызг.
Галера перевернулась, затем закружилась, как бешеная собака, словно
искала подходящего места на дне. Закипела вода, заклубился пар на месте,
где погружалась в море пылающая галера с четырьмя бортовыми пушками.
- Айда, братья пушкари, на помощь нашим! Ты, Григорий, бросай второго
коня и скачи к сотнику. Доложи: приказ выполнен. Пушки теперь стрелять не
будут! - радостно воскликнул Белоконь.
А кому доложишь, где найдешь сотника в таком жарком сражении? Казаки
начали первое, по-настоящему казацкое наступление на обманутых казацким
"языком" испанцев. Хмельницкий скакал впереди всех на глазах у врага, -
казалось, что и пули почтительно кланялись этому бесстрашному, храброму
воину.
Можно было бы сказать, что вот так и день проходил. Но он не проходил,
это страшное побоище казалось бесконечным. Испанцы бросались то в одну, то
в другую сторону. И не потому, что они пытались нащупать слабое место в
боевых порядках казаков. Сам бой, внезапно навязанный им казаками,
принуждал их действовать быстрее, искать выхода. Но они снова и снова
попадали в страшную сечу. В эту ночь казаки были в ударе, а известно, что
настоящую казацкую сечу пока не выдерживал ни один враг. Конница
полковника Золотаренко, как буря, налетала на бегущих испанцев, сметая их.
И тут же громила кичливых испанских кабальерос, зайдя с тыла.
Не заставил себя ждать и полковник Пушкаренко. Его отдохнувшие казаки с
остервенением бросились на испанцев. Они не сговаривались с казаками
Золотаренко, действовали, как подсказывал разум, им надоели неудачи первых
боев в этих далеких краях.
Хмельницкий еще на заре побывал в каждом из этих полков. Рассказывал
старшинам и казакам о беспримерном подвиге сотника Подгорского. В этот
день двоих коней джуры сменили Хмельницкому, несколько раз почти силой
вытаскивали его из опасной сечи - ведь он был наказным атаманом храбрых
украинских воинов, сражавшихся далеко от своей родины!
В полдень Хмельницкий приказал своему джуре пригласить к нему
полковника Пшиемского и находящихся при нем французских офицеров. Казацкие
войска продвинулись вперед на пятнадцать миль, приблизившись к Дюнкерку.
Взяли в плен более тысячи испанцев, которых на поляне в лесу окружили
вездесущие казаки Юхима Беды. Перепуганные, обесславленные испанцы падали
на колени, в отчаянии молились своему ангелу-хранителю: "Спаси и помилуй!"
- думая теперь только о спасении души. У каждого из них была семья, был
дом. А ненавистные войны, то в Италии, с партизанами Мазаньело, то вот
тут, на севере Европы, отнимают у них лучшие годы жизни...
Связной полковника Пшиемского нашел Богдана Хмельницкого среди пленных
испанских офицеров, совсем недавно таких заносчивых.
- Пан атаман, - обратился к нему связной, - полковник Пшиемский
приказал...
- Кому приказал полковник? Может, связной из вновь прибывших войск с
Украины? - прервал его Хмельницкий.
- Приказали... - поправился связной, - что курьеры из Парижа прибыли,
велели подождать Конде!
- Конде, Конде... Граф Конде, полководец могущественной Франции, -
совсем миролюбиво поправил Хмельницкий связного. - А не сказали курьеры,
когда надо ждать самого графа Конде?
- Нет, не сказали, прошу прощения. А пан полковник Пшиемский велел
передать вам о том, что пан Конде встревожен и из Парижа курьеров к нам
прислал. Сам следом за ними отправился.
Хмельницкий подозвал к себе полковника Беду:
- Сам Конде решил посетить нас! Оставляю тебя тут для связи, полковник.
Сотню поручи толковому казаку, пленных надо доставить живыми.
- Но как их доставить, пан Хмельницкий?
- Как полагается! Сам поговори со всеми полковниками. Ивана Серко,
этого способного полковника, назначаю наказным нашего войска. Бой надо
продолжать до тех пор, покуда враг будет сопротивляться. Но если побегут с
поля боя, не надо преследовать их. Приближается вечер. Пленных пускай
своих казаки направляют навстречу нам. Ну, ни пуха ни пера, Юхим! Что-то
мне как снег на голову этот неожиданный приезд графа Конде.
Хмельницкий нагнулся в седле, протягивая руку Беде на прощание:
- Да, Юхим, всем полковникам передай от меня дружеский привет. И сообщи
им, что целый полк наших казаков под командованием Назруллы движется с
Украины. Вместе с ним жду вестей из Субботова, от Карпа, что-то тревожится
у меня душа за них.
В сопровождении многочисленной свиты из полковников и джур поскакал в
свой штаб. Но принц Конде Луи де Бурбон прибыл туда раньше его.
Хмельницкий предполагал, что граф Конде прибудет к ним в сопровождении
большой свиты, состоящей из генералов французской армии, с сотнями
адъютантов и джур, с полками отборных сторожевых войск. А он приехал в
сопровождении лишь одного полковника-адъютанта и двух десятков гусар. Их
едва хватило, чтобы окружить походную карету графа, запряженную четверкой
оседланных гусарских коней. Кони еще не остыли, с их удил, которые они
беспокойно жевали, слетала на землю пена.
Главнокомандующий французских вооруженных сил первым заметил
приближение Хмельницкого, когда тот выскочил из леса на поляну. В тот же
миг он поднял руку, останавливая полковника Пшиемского. И сам двинулся
навстречу Хмельницкому.
Хмельницкий соскочил с коня.
- Искреннее уважение пану великому гетману могучих вооруженных сил
французского народа! - Непривычно для уха француза прозвучало это пышное,
но искреннее приветствие наказного атамана казачьего войска.
Молодой самоуверенный граф дружески улыбнулся и воскликнул в ответ:
- Салют мосье Хмельницкому! Прекрасно воюете, господа! В Париже стало
известно о поражении казаков в первых сражениях с испанцами. Вынужден был
отложить свои дела и двинуться в эти прерии, чтобы выяснить обстановку,
при надобности и помочь. Да здесь, вижу...
- Виктория, мой господин!
- Мне бы хотелось услышать не "господин", а... Есть ли на языке
запорожцев еще более мягкое слово, чем "друже"? Хотя я слышал из уст ваших
помощников месье Серко и Золтенко, - кажется, так?..
- Золотаренко, прошу...
- Да, да, Золотаренко. На их языке слово "друже" звучит как надежда в
беде! - с трудом объяснил граф, обеими руками пожимая руку Хмельницкому.
- За "друже" я тоже буду рад. Это слово означает полное
взаимопонимание, надежду и веру. Но, наверное, пан граф, так называть друг
друга годится лишь за столом гостеприимных хозяев. Вот и я, выпив с вами
по кубку бургундского вина, с радостью назову вас своим другом. Но, к
сожалению, здесь мы пока лишь воины!
- Согласен. Сейчас будет бургундское вино. - Конде повернулся к
сопровождавшему его полковнику и что-то сказал.
В этот момент из леса донесся беспорядочный шум, а вскоре показались и
первые военнопленные. Их сопровождали вытянувшиеся в цепочку казаки Юхима
Беды с саблями наголо.
- Прошу господина графа назначить старшего для принятия от нас пленных,
- сказал довольный Хмельницкий. - Других трофеев наши казаки пока что не
берут. Получил донесение о том, что с Украины движутся сюда свежие
подкрепления...
В шатре полковника Пшиемского долго продолжался разговор
военачальников. Говорили не только граф Конде и Хмельницкий. Выслушали
здесь и полковников, и пленного испанского "капитана-гидальго", и старшин
Франции и Украины.
- Война в этой стране еще не завершена, уважаемый господин граф. Но с
прибытием нового казачьего пополнения она будет завершена именно так, как
мы с вами договорились в Париже, - закончил. Богдан Хмельницкий, словно
поставил точку на этом важном разговоре с командующим вооруженными силами
Франции. Он чувствовал, судя по некоторым намекам графа, что тот желает
еще о чем-то поговорить с ним. С минуту на минуту Хмельницкий ждал гонцов
с докладом о прибытии полка под командованием Назруллы. Очевидно, Конде
будет говорить об участии казаков в другой войне, и не только в Европе!..
Только поздно вечером состоялся ужав, устроенный графом Конде. Компанию
Хмельницкому и Конде составляли полковник Пшиемский с несколькими
старшинами, сопровождавший графа французский полковник и даже старшин
офицер из пленных кабальерос. И то, что ужин состоялся в глубоком лесу,
по-походному, в шатре, а не во дворце, не помешало ему быть приятным.
Конде попросил рассказать о бое, в котором взяли такую массу пленных.
Предупредительный испанский пленный офицер охотно согласился рассказать об
этом бое, как его оценивал побежденный воин. Испуганный испанский офицер,
описывая ужасы сражения, не скупился на краски.
- Неизвестная до сих пор в Европе тактика стремительных атак казаков
тотчас сковала руки нашим закаленным в боях кабальерос! - говорил офицер.
То ли рассказ его, то ли какие-то далеко идущие замыслы подогревали
графа, он прерывал рассказчика, расспрашивал об испанских воинах,
генералах... Очевидно, выпитое вино возбуждало воображение, придавало
рассказу экспансивного испанца большую яркость. Около полуночи граф
пожелал поговорить с Хмельницким с глазу на глаз.
- Двум военачальникам на поле брани всегда есть о чем поговорить
наедине, без свидетелей! - произнес он, словно оправдывался перед
полковниками и сотниками, которым предлагалось оставить этот гостеприимный
шатер.
- Прошу пана Пшиемского позаботиться о создании соответствующих условий
для беседы с его светлостью. Но если прибудет гонец от казаков с Украины,
немедленно приведите к нам! - сказал Хмельницкий полковнику Пшиемскому.
Граф Конде поднялся, проводил полковника Пшиемского до выхода из шатра.
Затем он выглянул из шатра и вернулся, убедившись в том, что они с
Хмельницким остались одни. Это придавало беседе еще большую таинственность
и разжигало любопытство не только командующих.
Меры предосторожности графа Конде немного угнетали Хмельницкого. О чем
им еще говорить? Ведь уже все сказано о ходе боев, договорились и о плате
казакам, о сроке пребывания их во Франции! Даже говорил с ним об ожидаемом
прибытии отрядов казаков с Пьером Шевалье, о чем доложил Хмельницкому
гонец, прискакавший из Гданьска.
- По донесениям из Варшавы... - начал Конде, пристально посмотрев в
глаза собеседнику, словно он требовал от него согласия на этот секретный
разговор, очевидно не только о войне здесь, во Фландрии. У Богдана даже
промелькнула мысль: не собирается ли граф говорить с ним о неудачах,
которые постигли казаков в Польше и на Украине?
- Если это донесение исходит от ее величества госпожи королевы... -
начинал догадываться Хмельницкий.
- О нет! Мария-Людовика - это не та лошадь, на которой гидальго
добывает себе славу победителя!
И он залился задорным, молодецким смехом. Взял графин и снова налил
вина Богдану и себе.
- Королева, правда, большая любительница интриг. Она не жалеет для
этого ни денег, ни своего имени!.. Ее замужество говорит об этом. Но
прелат Мазарини не возлагает больших надежд на ее помощь Парижу. Нам
известно из ее писем не только о том, что украинское казачество недовольно
своей судьбой, жестокой пацификацией войсками Потоцкого.
- Неужели и это известно правителям Франции? - искренне удивился
Хмельницкий. - Не скрою, коль уж заговорили об этом. Не только казачество,
но и весь украинский народ не простят польской шляхте, не забудут жестокой
несправедливости и унижения их военного и человеческого достоинства.
- Вот именно это я и имел в виду, начиная разговор с вами! У нас с вами
не так много времени, да и обстановка не совсем подходящая... Господин
Хмельницкий, очевидно, видит и понимает, что война в Западной Европе
подходит к концу. Завершаем ее мы, французы, как победители. Почти
тридцать лет продолжалась она. Да еще каких тяжелых лет! Разве Франция
воевала столько времени только для того, чтобы подписать еще один мир с
черной коалицией иезуитов?..
С какой ненавистью и горячностью говорил Конде об этом! Богдан
почувствовал, как и в его душе загорается ненависть и жажда отмщения
давним жестоким врагам его народа.
- Но иезуиты остаются, уважаемый граф! Остаются с поднятым мечом,
возможно - с еще большей уверенностью в своей силе, с жаждой реванша...
- Да, да. И меч, и до сих пор не сломленная уверенность, господин
Хмельницкий, в том, что право интердикта [запрет, вето (лат.)] принадлежит
только им, слепым последователям Игнация Лойолы!
- Игнаций Лойола!.. А Лютер, прошу прощения, уважаемый граф? Разве он
не призывал убивать, душить, как бешеных собак, людей, то есть народ,
который добивался человеческих прав?
- Святая правда, - в тот же миг согласился граф. - Лютер тоже был
духовником, как и все они... Я говорю о том, что украинское казачество
великолепным ударом по иезуитам сбило спесь с испанского короля!
- Еще не совсем сбили... Но все идет к этому!
- Не сомневаюсь, что будет именно так. А не интересует ли вас судьба
всей иезуитской коалиции после нашей полной победы в Европе? Правда,
существует еще и Турция, ближайший сосед будущей антииезуитской коалиции в
Европе!
- Какую вы имеете в виду коалицию, позвольте спросить, господин граф?
Ведь Франция находится в дружественных отношениях с Турцией. Понятно, что
иезуитская Польша, господствующая в Восточной Европе, представляет собой
значительную силу, преграждающую путь экспансии протестантского Запада.
- Мне приятно беседовать с человеком, который так прекрасно разбирается
в политической обстановке в Европе! Королевская Польша сейчас представляет
собой нечто подобное стволу старого, подгнившего уже, трухлявого дерева!
Лицемерие, консерватизм - вот их традиции! Она рухнет под натиском
казачества, умно поддержанного Западом и, вполне возможно, Москвой. Это
вы, господин Хмельницкий, очевидно, хорошо понимаете и сами. Но поймите,
что настало время и для польской шляхты отказаться от наследования
престола королевской династией и перейти к избранию королей из среды
знатных людей могущественной западноевропейской коалиции. Это приведет к
объединению сильных государств континента.
- Выбирать королей из других стран, то есть варягов, как говорится у
нас! А кого же из принцев Европы может избрать своим королем польская
шляхта? Разве что...
- Вы, господин Хмельницкий, верно оцениваете политическую ситуацию в
Европе. Действительно, и я считаюсь принцем по крови, но у меня нет
никаких шансов получить престол Франции... Польшу можно было бы превратить
во вторую Францию, возможно еще более могущественную, при наличии таких
доблестных казаков...
- О-о, понимаю, господин Конде. Конечно, вполне понимаю, да и не только
я один. Понимает весь наш народ, но и благоразумно ждет... - Богдан как бы
опомнился. - Погодите. Может быть, нам только кажется, что мы
разговариваем без свидетелей... О, слушайте... Не убегает ли отсюда
мерзавец, подслушивавший наш разговор?
Граф Конде даже кубок не поставил, а бросил на стол. Вокруг шатра
поднялась какая-то суматоха.
- Что здесь? - воскликнул Конде.
К шатру подбежали казаки и французы из охраны графа. Но их опередили
несколько забрызганных грязью всадников. Один из них соскочил с коня.
- Где Богдан Хмельницкий? - раздался молодой, немного охрипший голос.
- Я тут... Не снится ли мне? Кого я вижу? Петро Дорошенко!.. Что
случилось дома?..
- Да нет, пани Ганна еще не умерла, пан Богдан, хотя дни ее уже
сочтены. Там такое творится, в нашем Субботове... Но и тут тоже не
лучше... Полковник Пшиемский только что с обнаженными саблями встретил нас
в лесу. Набросился на нас, как на турецких захватчиков. Вместе с тремя
жолнерами он поскакал к шведской границе, горланя: "Измена, гунцвот,
измена!.."
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. РУБЕЖ СОМНЕНИЙ, РАЗДВОЕНИЯ И ТЕРЗАНИЙ
Не в таком бы настроении возвращаться Богдану в родные края!..
Почти целый год пришлось, как изгнаннику, рисковать своей жизнью на
воине в далекой Франции. Но прошлого не вернешь, не поднимешь настроения
только тем, что снова оказался на знакомой еще с юных лет окраине Варшавы.
Усталость, особенно тяжелые душевные переживания наложили свой
отпечаток на лицо Богдана. Не прошла даром и бешеная скачка, когда он
мчался от берегов Северного моря, опережая дни и ночи.
Это поспешное путешествие началось так же внезапно, как и наступившее
затмение солнца. В этом захватывающем явлении природы он видел грозное
предзнаменование. Тяжелые мысли, вызванные известием Дорошенко о
сгустившихся тучах над Субботовом, как эти черные шторы на солнце,
омрачали его душу. Что творится в мире, куда исчезли порядочность,
честность в человеческих отношениях? Умер Конецпольский, вместе с ним ушли
и его обещания, заверения. Покойного ни в грош не ставит даже родной сын!
Сгустились тучи над могилой коронного гетмана, а, как известно, вместе с
тучами приходят бури!
Подлый, ничтожный доносчик! Удастся ли опередить его, как солнце
опережает тень луны? А надо бы любой ценой опередить Пшиемского, чтобы он
не запятнал его воинскую честь подлой клеветой!
Хмельницкий не находил успокоения. Правда, сообщение Дорошенко скорее
было лишь его предположением. Он уехал из Субботова, зная только о
намерении Чаплинского вернуть староству принадлежащие ему угодья, якобы
захваченные покойным Михайлом Хмельницким. А это угрожало спокойствию
семьи Богдана, могло кончиться, разграблением нажитого им добра.
Вооруженные жолнеры староства, зная о намерениях Чаплинского, готовы в
любую минуту приступить к разгрому усадьбы. И нет ничего удивительного в
том, что они, подстрекаемые выкрестом корчмарем Захарией, напали на сына
Хмельницкого Тимошу, который мчался по улицам Чигирина к Тясьмину. Они
остановили его, стащили с седла. Подстароста Чаплинский, не отличавшийся
особой отвагой в военном деле, остервенело отстегал плетью Тимошу.
Хмельницкий и Чаплинский повздорили еще до сражения у Кумейковских
озер. Пренебрежительное отношение Богдана Хмельницкого к Чаплинскому,
словно короста, глубоко въелось в его душу. Этого Чаплинский не забудет и
не простит ему, пока жив. Вот и хотел отомстить Хмельницкому, сгоняя
злость хотя бы на его сыне. Что теперь может сделать ему Хмельницкий,
банитованный любимец короля!
А тут в Чигирин прискакали гонцы от коронного гетмана с приказом:
"Сжечь гнездо изменника Речи Посполитой!" Прибытие из Франции ревностного
доносчика полковника Пшиемского ускорило осуществление мстительных
намерений чигиринского подстаросты. К сожалению, Хмельницкому не удалось
опередить Пшиемского. В Субботове семья Хмельницкого жила под постоянной
угрозой подстаросты Чаплинского изгнать их с хутора. Мелашка советовала
немедленно мчаться хоть на край света к Богдану. В тот же день Карпо
Полторалиха и снарядил Петра Дорошенко в дорогу.
Ганна лежала тяжелобольная - у нее парализовало руку и ногу. Но она
просила Мелашку не сообщать Богдану о ее недуге. В то же время она
понимала, какое страшное несчастье нависло над их семьей, и советовала
именно об этом известить мужа. Ее так измучила болезнь, что свет был не
мил. Какое горе навалилось вдруг! А у нее ведь дети. Что будет с ними, как
будут жить? Скорее бы вернулся отец!..
С волнением и тревогой она говорила об этом с Мелашкой. Чаплинской
все-таки напал на гумно с необмолоченным хлебом. Услышав об этом, Ганна
потеряла сознание и, не приходя в себя, скончалась...
Богдан Хмельницкий, терзаемый тревожными думами, еще не знавший о
постигшем его горе - смерти жены, подъезжал к Варшаве. Небольшой отряд
отважных чигиринских казаков с подменными лошадьми и старшиной Петром
Дорошенко, сопровождавший Богдана, проезжая по дорогам Польши, не вызывал
никакого подозрения. В это тревожное военное время столько воинов
передвигалось с запада и с востока! Дороги, ведшие в Варшаву, особенно
были забиты разными воинами.
Богдан Хмельницкий вспомнил о корчме Радзиевского, находившейся на
окраине Варшавы, о которой распускалось много всяких слухов. Вспомнил о
благосклонном отношении к нему ее молодого владельца Иеронима Радзиевского
(теперь известного государственного деятеля!), который неоднократно гостил
у него в Субботове. Этот энергичный, жаждавший действий человек, кажется,
является сторонником короля, а не шляхты.
Именно к нему и решился обратиться со своими жалобами Богдан
Хмельницкий. Богдана больше всего беспокоила мысль, удастся ли ему
опередить полковника Пшиемского, помешать этому подлецу оклеветать его.
- Тебе, Петро, придется остаться с казаками да почаще заглядывать ко
мне в корчму тоже, - приказал он Дорошенко, прерывая тяжелые мысли. То ли
его тревожила неизвестность, то ли им овладевало чувство страха.
Неприветливой и чужой показалась ему столица государства, терзаемого
беспокойными войнами.
Но в корчму Богдан зашел с высоко поднятой головой, как подобает
сильному духом воину. Ведь в пароде неспроста говорят: на слабого,
шелудивого пса свои суки, как на врага, оскаливают зубы! Рукой поправил
сивую смушковую шапку с длинным малиновым донышком, - пусть видят, что
вошел не какой-нибудь прощелыга, а полковник! В самой большой светлице
корчмы облюбовал себе стол со свободными четырьмя дубовыми скамьями. И
радовался, что может по очереди накормить и своих казаков.
- Подать вина и закуски на четверых! - потребовал он, словно находился
в корсунской или чигиринской корчме.
И удивился, увидев обеспокоенного его появлением пана Янчи-Грегора
Горуховского. Тот вдруг застыл на месте, словно испугался полковника
Хмельницкого. Словно шелудивого пса, разглядывал Богдана прихвостень пана
Радзиевского. Горуховский остановил слугу, который должен был обслуживать
Богдана Хмельницкого.
- Пану полковнику лучше было бы пообедать у меня в комнате... - понизив
голос, сказал он.
- Пан Янчи-Грегор хочет пригласить меня в гости или... предостеречь? -
спросил Богдан, не выдавая своего беспокойства. И тоже понизил свой
немного охрипший голос и, как бы извиняясь, окинул взглядом свою
загрязнившуюся в дороге одежду.
- По-дружески хочу предостеречь уважаемого пана Богдана. Прошу вас в
мою служебную комнату, там поговорим.
Он даже взял Хмельницкого под руку, то ли проявляя уважение, то ли
торопя его поскорее пройти мимо подвыпивших жолнеров, купцов и
разгулявшихся шляхтичей.
- Уже почти две недели вас всюду ищут гонцы коронного гетмана,
получившие приказ арестовать как изменника, - шепотом сказал Янчи-Грегор,
плотно прикрывая за собой дверь. - Приказано схватить пана и немедленно
заковать в цепи. И я не могу поручиться, что и в нашей корчме не находятся
такие гонцы.
- Получается, что пан Янчи-Грегор на себя накликает беду, принимая тут
банитованного! Или, может быть, я уже и арестован? - Хмельницкий схватился
за саблю. - Банитованный... За что, дьявольская ты судьба, за что? Ведь я
повел свои войска, выполняя волю королевы... Оказывается, не в ту сторону
повел их, будучи верен верноподданническому долгу. Что же, можно и
изменить направление!
Хмельницкий тут же овладел собой, опустил руку. Кому жалуется?
- Кстати приехали, пан полковник! С минуты на минуту ждем пана
Иеронима, еще вчера условились. Коронный гетман такую кашу заварил в
стране! Король сейчас остался один. Канцлер Осолинский и хорунжий
Конецпольский сейчас где-то на Украине. Пан Иероним сейчас в немилости у
шляхты из-за того, что поддерживает оскорбленного ею короля Владислава и
его политику. В этой стране шляхта может оскорблять даже короля, и не
только на заседаниях в сейме.
- Так король еще не отдал приказа о моем аресте?
- Сила короля у нас сейчас измеряется силой взбесившейся шляхты.
Король, очевидно, сам остерегается, боясь стать жертвой заговорщиков. Он
весьма сожалеет о том, что не вовремя отправил Осолинского. А ведь
королева отправила вместе с паном Хмельницким и полковника Пшиемского...
Разве разгадаешь их замыслы... А вот и пан Иероним! - воскликнул
Горуховский, посмотрев в окно.
"Разве знаешь, разве разгадаешь их замыслы? Делают одно, а думают о
другом, посылая с тобой таких шпионов, как Пшиемский!.."
Чтобы освободиться от гнетущих мыслей, Богдан резко встал из-за стола и
подошел к окну. Он увидел большой двор корчмы. Утренний туман рассеялся,
поднявшись над лесом, окружавшим Варшаву, начинался теплый летний день.
Во дворе стояла карета с гербом, запряженная тройкой лошадей. Молодой,
но уже располневший Радзиевский молодцевато выскочил из кареты, словно
хотел покрасоваться перед окнами своего многолюдного заведения. Он что-то
приказал сопровождавшим его всадникам и легко взбежал по ступенькам на
просторное крыльцо корчмы.
Богдан отошел от окна, стараясь подавить гнев, вызванный сообщением
Горуховского. Резко обернулся к двери, куда опрометью выбежал этот слуга,
встречая своего хозяина. Богдан одернул смятый в дороге кунтуш, потрогал
рукой саблю и пистоль.
Полковник Пшиемский скакал напрямик, по кратчайшей дороге к Бару, где
размещалась военная резиденция коронного гетмана, а не в Варшаву.
Пшиемский почти на две недели опередил Хмельницкого. Стремясь как можно
скорее найти гетмана, он загнал не одну лошадь, словно под их копытами
горела воеводская земля. Не щадил он и себя. Прискакав в Бар, он не думал
об отдыхе, а тотчас же направился к гетману. И, как воин с поля брани,
предстал он перед глазами коронного гетмана!
- Измена, вашмость пан гетман! - закричал он, едва перешагнув порог
кабинета гетмана, вместо приветствия и пожелания здоровья хозяину.
- Пресвента матка боска! Пан полковник Пшиемский? О какой измене
говорите вы в моем доме? Что за наветы! И в каком виде явились вы, пан
Пшиемский! Позор для шляхтича!
- Хмельницкий!.. Известный вам Хмельницкий с графом Конде,
родственником королевы, в заговоре!
- В своем ли вы уме, пан? С французами, с родственниками королевы, -
хлопы в заговоре! Мог бы пан Пшиемский спокойно, без истерики, подробно
доложить, как подобает воину? Вижу, что пан явился ко мне прямо с дороги!
- Да, ваша милость, чуть живой. Но дело не терпит промедления. Ваша
милость, очевидно, знает известного итальянца кардинала Мазарини, этого
ренегата и интригана... Сейчас глава французского правительства привлек на
свою сторону такого же, как и сам, но совсем еще молодого интригана -
главнокомандующего вооруженными силами Франции графа Конде.
- Это все нам известно, ведь наша королева родственница ему. Но при чем
тут измена Хмельницкого? Он послан во Францию нашим королем!
- Хмельницкий становится орудием интриг молодого политика! Конде
задумал создать всеевропейскую коалицию против Речи Посполитой и хочет
вовлечь в нее Хмельницкого с казаками. А это означает, что вся украинская
чернь по призыву Хмельницкого возьмется за оружие!..
Слова Пшиемского прозвучали как предупреждение о приближающейся
гражданской войне. Слава Конде Луи де Бурбона, молодого полководца,
туманила головы европейским самодержцам, немецким курфюрстам. Втягивание
казаков, этой огромной вооруженной силы, в союз с протестантской коалицией
действительно представляло неожиданную и грозную опасность для польской
шляхты. Очевидно, и король состоит в этом заговоре! Почему вдруг он так
внезапно направил канцлера Осолинского на Украину? Не по этим ли
соображениям король настаивал на том, чтобы казацкое войско, направляемое
во Францию, непременно возглавил Хмельницкий? Казацкая сила подобна сухому
пороху, которому не хватает только искры, чтобы вспыхнуло пламя на
восточных границах Польши. Не повез ли пан Осолинский казацким
экстремистам эту искру от короля?
Войско Речи Посполитой деморализовано, обессилено бесконечными войнами
в Европе под знаменами иезуитизма! Даже полк самых лучших гусар преступно
разделили между собой коронный гетман и хорунжий Александр Конецпольский
не для войны, а для тщеславия, чтобы сопровождали их, как янычары
турецкого султана. Самые лучшие полки реестровых казаков прихватил
хорунжий якобы для отражения нападения крымских татар.
- Сознает ли пан Пшиемский, какую он, с позволения сказать, новость
привез для шляхетской Польши? - грозно изрек коронный гетман Потоцкий.
- О, вполне! Я не страшусь первым пасть от меча этого изменника. Перед
шляхтой стоит альтернатива - или мы сложим свои головы, или должны
обезглавить мятежных хлопов!
С этой минуты снова зашевелились сановники Речи Посполитой, руководимые
Николаем Потоцким. На Украину поскакали отряды, чтобы схватить
возвращающегося из Франции Хмельницкого. Потоцкий приказал Александру
Конецпольскому использовать жолнеров и реестровых казаков для поимки
Хмельницкого. Родного сына не жалел коронный гетман, гоняя его, как
гончего пса, по Приднепровью, готовя из него еще одного усмирителя
казацкой вольницы.
Подготовив силы для междоусобной войны, коронный гетман поскакал в
Варшаву. Он стремился сюда не затем, чтобы получить у короля разрешение на
ведение этой войны, а похвастаться перед ним на сейме своей политической
дальновидностью. И напомнить королю о его слепой вере в казаков, на помощь
которых рассчитывал в своей борьбе с сановной шляхтой, захватившей
управление государством. Потоцкий обуздает своевольных украинских хлопов,
бросив против них коронное войско, которое сражалось с ним у Кумейковских
озер, усмиряло непокорных на Левобережье.
Любимец королевы, заранее предупрежденный Горуховским о Хмельницком,
вошел в комнату с улыбкой на устах. Улыбка его должна была означать, что
ему, пользующемуся доверием короля, встреча с человеком, которого обвиняют
в измене, нисколько не повредит. Разве только с одним Хмельницким
приходится ему встречаться тайком, помогая королю бороться с зазнавшейся
родовитой шляхтой. Одетый с иголочки, Радзиевский, розовощекий, словно
херувим, нарисованный на лаврских киотах, похлестывал, забавляясь, модным
английским стеком.
- Что здесь произошло? Пан Иероним, прошу объяснить мне. Ведь ясно,
меня оклеветали?.. - горячился Хмельницкий, даже не стараясь скрыть
волнение.
Радзиевский игриво приподнял вверх стек: мол, успокойтесь! И тут же
протянул правую руку Богдану, переложив стек в левую. В пожатии его руки
Богдан не почувствовал прежней искренности, и это еще больше насторожило
его. Как он возвысился! Это уже не тот Иероним, с которым встречался
Хмельницкий на свадьбе у Мартына Калиновского.
- Не могу утешить пана полковника радостными вестями! Король, как
известно, бессилен опровергнуть клевету Пшиемского. А клевета страшная! Он
донес, будто пан Хмельницкий вступил в предательский заговор с графом
Конде...
- Проклятый шпион!.. Неужели король поверил? Да не было никакого
заговора, клянусь богом! Опьяневший от славы фаворит Франции действительно
говорил со мной о своих военных планах, о своем отношении к
восточноевропейским государствам. Но пусть он сам и отвечает за это. Я, в
то время подчиненный ему, должен был слушать. Только слушал - и больше
ничего, на кой черт мне все это!
- Только слушал... А разговор этого хваленого в Европе полководца,
стало быть, заслуживал внимания! - то ли с иронией, то ли восторженно
воскликнул Радзиевский. Его глаза заблестели, и трудно было понять, что
выражали они - восхищение или осуждение. Неужели на северном побережье
Франции говорилось об этом так туманно?
- Только и всего, уважаемый пан Иероним! Стоило ли мне унижаться перед
ним, чтобы сейчас оправдываться! Не скрою, граф Конде говорил о союзе
украинских казаков с протестантской лигой. Я не мог не понять его слов. А
еще лучше, вижу, растолковал их подлый шпион... Я не собираюсь
оправдываться, а жажду собственными руками задушить этого мерзавца, шпиона
в звании полковника!
- Подожди-ка, пан полковник! - совсем другим тоном заговорил
Радзиевский.
Теперь он уже не скрывал своей заинтересованности рассказом
Хмельницкого. Но это длилось лишь мгновение, и он снова заговорил с
Богданом как королевский дипломат.
- А пока что пану Хмельницкому следует самому позаботиться о своей
судьбе, тем более что над его головой уже занесена секира палача.
Присядем, пожалуй, за этот стол у пана Горуховского. Пан Янчи, подайте нам
вина, хотя бы и венгерского, и хорошую закуску, - сказал он корчмарю. - С
самого утра еще ничего не ел. Да о казаках пана Богдана позаботьтесь. О,
они сейчас очень пригодятся полковнику Хмельницкому.
О чем думает теперь этот государственный муж с холодным сердцем и
циничной душой? Интересно, верит ли он сам в то, что Хмельницкому угрожает
секира палача, или это только предположение экзальтированного молодого
человека?
Янчи-Грегор не скупился, подавая на стол отборные вина. Он распоряжался
в корчме не как подчиненный, а как хозяин. Закуски тоже было достаточно.
Обед, очевидно, придется растянуть до ужина. Днем Богдану не следует
показываться в городе, ибо теперь его судьба находится в руках коронного
гетмана.
Богдан держался нечеловеческим усилием. Еще в детстве он приучился
владеть собой, иезуитская коллегия закалила волю, а сложные перипетии на
жизненном пути превратили его в человека с львиным сердцем. Ничем не
выказал своей тревоги. Сначала он пил, как голодный, хорошо закусывал
после каждого кубка вина. Еще бы, после такой бешеной скачки! Но потом
стал заливать вином вспыхнувший в душе пожар. А рассказ Радзиевского еще
больше подливал масла в огонь.
- ...Не знаю, не скажу, - продолжал Радзиевский свой страшный рассказ.
- Мне известно, что пани Ганна померла. Но не знаю, от болезни или печали,
а возможно, и от страха, когда нагрянули захватчики. Еще бы - всю жизнь
прожила в полной уверенности, что трудится на своей земле! А тут приходит
чиновник староства, выгоняет ее, как преступницу, из дому за измену мужа,
заявляя, что она живет на панской земле... А весь Субботов должен перейти
в собственность подстаросты! Выгоняют, словно из чужого двора, уничтожают
плоды ее многолетнего труда и забот. Ведь пришла она в Субботов совсем
молодой, трудилась, не щадя своего здоровья... Говорят, что она почти
целый год болела. А умерла во время нападения подстаросты на вашу усадьбу,
пан Хмельницкий. Говорят, что Чаплинский хотел поглумиться над ее трупом.
Но ваши друзья и слуга или побратим, какой-то Полторалиха, проявили себя
как настоящие воины, отбиваясь от захватчиков. Рассказывают, что они
дрались, как рыцари!.. Хозяйку хутора похоронили по своему обычаю,
сопровождаемые вооруженными кривоносовцами. Как будто сам подстароста едва
не погиб от их сабли. Но казак только ранил его...
- А что с детьми? - простонал Богдан.
- Детей вместе с матушкой Мелашкой приютили монахини лесной обители.
Полторалиха, этот настоящий рыцарь, тоже, очевидно, остался вместе с
детьми. А казаки по лесам и оврагам подались, наверное, на Запорожье. Туда
бежит ваш брат в трудную минуту. Об этом я докладывал королю, сообщаю и
вам, пан Богдан.
- Очень признателен, пан Иероним, вам за откровенность. Отблагодарила
меня шляхта. Змеиным жалом ужалила! Но я не подставлю второй щеки для
удара. Теперь уж и мы померяемся силами, хоть секира палача и занесена над
нашими головами. Будущее покажет, кто первый опустит ее... - воскликнул
Богдан, ударив кулаком по дубовому столу.
На дворе темнело. Янчи-Грегор зажег свечи в канделябре, поставил на
стол еще один жбан вина. Несколько раз переглянулись с Радзиевскнм, как
заговорщики. Радзиевский заботился о спокойствии в корчме, и Янчи-Грегор
заверил его, что все будет в порядке.
- Пан Хмельницкий должен взять себя в руки. Это в его интересах.
Положение у вас сложное, по и не такое уж безвыходное. У вас есть
сторонники даже в Варшаве... Очень жаль, конечно, что сейчас отсутствует
Осолинский... Мы не считаем изменой разговор пана Хмельницкого с графом
Конде. Да и вряд ли помогут разные прожекты поднять престиж короля в нашем
государстве... - пьянея, утешал Радзиевский. - Трагедии наподобие той,
которая произошла с Гамлетом, не так редки в этом суетном мире, пан
Хмельницкий.
- А о чем пан говорит? Гамлет... ха-ха-ха! Поверишь и в Гамлета, не
поняв всей трагедии человеческого рода в наш век! Боже праведный, куда
смотрит твое всевидящее око?.. Хочу, должен, черт возьми, обязан
встретиться с королем. И потребовать от него защитить меня, своего верного
слугу. Когда мы нужны для ведения войны, тогда жалуют нас нежной рукой
королевы, посылают на край света, на верную смерть. А когда заходит речь о
наших интересах, тогда нами пренебрегают. Хватит, дослужились! Гамлет,
уважаемый пан Иероним, напрасно искал какой-то особенной мести и этим
впустую тревожил свою душу. А казаку, который с молоком матери впитал
любовь к сабле, не долго думать, как отомстить!
Радзиевский рассказал Богдану только о беде, которая, словно грозная
буря в широкой степи, обрушилась на семью в его отсутствие. Богдан и не
пытался уточнять, как все произошло. Ему казалось, что в пламени пожара
сгорели его жизнь, детские радости, юношеские мечты, пристань, где
собирался доживать свой век.
...Когда на околице Субботова раздались первые выстрелы, возле
умирающей хозяйки хутора Ганны Хмельницкой находилась только старуха
Мелашка. В соседней комнате лежал Тимоша, избитый подстаростой Чаплинским
в Чигирине. Его старшая сестра Степанида неожиданно вбежала к нему в
комнату, белая, как стена, с расширенными глазами. Она не могла произнести
ни слова, словно онемела от страха. А ей ведь необходимо рассказать брату!
Вдруг она замахала руками, словно поторапливая его:
- Скорей, Тимоша! Там Чаплинский!..
Превозмогая боль, брат поднялся. Вместе с сестрой они побежали к
дверям, но в это время в комнату вбежал, заливаясь слезами, семилетний
Юрко.
- Мама умерла-а!.. - закричал, глядя с мольбой на брата и сестру.
Степанида прижала малыша к себе. Но кто кого утешал в эту страшную
минуту их сиротства, трудно было сказать. Тимоша опрометью бросился к
постели матери. Страшен миг расставания с родной матерью, единственной
опорой и надеждой! Возле покойницы на коленях стояла Гелена, - казалось,
что она молилась, сложив на груди, под подбородком, свои полные белые
руки. Впервые она почувствовала за десять лет жизни в этом доме, как
дорога ей хозяйка. Лишь мертвая стала ей родной. Вспомнила ее теплые,
материнские слова: "Если, Гелена, не почувствуешь радости детства, не
познаешь и счастья материнства..."
А во дворе уже раздавались вопли людей. Там не добро делили, а защищали
его ценой жизни! Одни напали, другие защищались.
Мелашка вместе с девушками обмывала и одевала покойницу, вздрагивая
после каждого выстрела, хотя знала, что на хуторе были дворовые люди и
несколько казаков, оставленных Хмельницким перед отъездом в далекий поход.
Раздались крики у самого порога дома, прогремел выстрел. Но вот, как
посланное судьбой спасение, прозвучал голос Карпа, который согрел им души.
Словно Карпо и Назрулла никуда и не уезжали, а занимались хозяйством.
Во дворе разгорелся бой, как во время нападения татар. Отряд Кривоноса
выскочил из лесу и ринулся прямо на ток, где уже хозяйничали подручные
подстаросты. Завязалась схватка с численно превосходящим врагом. Казакам
пришлось отойти к усадьбе. Но там уже хозяйничал сам подстароста Данило
Чаплинский.
- А ну, казаки, за мной, - приказал Кривонос, поняв, что происходит на
хуторе у Хмельницкого.
Дубовые ворота лежали на земле разбитые, во дворе гайдуки подстаросты
гонялись за девушками, дрались с дворовыми людьми. Карпо первым вскочил во
двор, начал драться с гайдуками, не ожидая приказов. Богдан поручил ему
свое хозяйство, и он должен сам навести порядок.
- Руби, хлопцы! - крикнул он наугад.
Джеджалий со своими несколькими казаками бросился помогать Карпу. А с
улицы донесся зычный голос Максима Кривоноса:
- Роман, гони со своими хлопцами на помощь Карпу, а мы с пани Василиной
поспешим к детям...
Нападение кривоносовцев было таким неожиданным и стремительным, что
Чаплинский приказал своим гайдукам отступить. Но шляхтичу все же хотелось
помериться силами с хлопами, и он бросился навстречу Гейчуре. Однако в
горячке Чаплинский не заметил, что это был Гейчура. И ничто не спасло бы
его от сабли этого отчаянного рубаки, если бы он вовремя не спохватился.
Узнав Гейчуру, Чаплинский резко повернул коня и рысью поскакал к воротам.
Разъярившийся Гейчура успел только слегка ранить его в плечо. Изгнав с
хутора разбойников Чаплинского, Кривонос и его казаки узнали о горе,
постигшем семью Богдана. Раненый гайдук рассказал им об "измене"
полковника Хмельницкого во Франции.
- Коронный гетман приказал отобрать владение у сотника Хмельницкого. А
его семью выгнать с хутора. Самого Хмельницкого приказано поймать и
заковать в цепи, - признался раненый гайдук.
- Хлопцы, надо спасать семью Богдана! Сам он, пока жив, не позволит
обесчестить себя. Давайте спасать детей!.. - приказал Кривонос.
Наступили сумерки. Вокруг хутора выставили дозорных, готовясь отдать
последний долг покойнице, похоронить ее. Казаки при свете факелов делали
во дворе гроб. Гейчура с двумя хлопцами съездили в лесную обитель святой
Матрены. Они привезли оттуда верхом на коне престарелого священника, едва
живого от испуга. Ночью и похоронили хозяйку дома возле ворот усадьбы, под
развесистым дубом. Еще мать Богдана посадила это дерево в первую субботу
поселения на этой земле. Поэтому и назвали хутор Субботов. Говорили, что
Матрена посадила этот дуб в честь рождения сына. Правда, рассказывали
старики, что пани Матрена и сама хорошо не помнила, где она родила Богдана
- в Переяславе, на возу, перед выездом в эти дикие степи, то ли тут, в
Субботове.
- А что, братья, будем делать с живыми, похоронив хозяйку? - спросил
Максим после печальных похорон.
- Надо уберечь детей пана Богдана! - робко посоветовал священник.
- Детей надо немедленно увезти из этого проклятого гнезда. Может быть,
на Сечь, к запорожцам? - посоветовала Василина Кривонос.
- Разве сейчас пробьешься с ними туда, пани Василина? Это же дети,
теперь их только с мечом устережешь! А хватит ли у нас сил?
- Хватит! - крикнул Роман Гейчура. - Я с казаками буду отбиваться, а
ты, батько Максим, прорывайся с детьми Богдана...
- Так не годится! - возразил Карпо. - Если Роман с батьком Максимом
берутся сдержать гайдуков, я с несколькими своими хлопцами прорвусь с
семьей Богдана хоть на край света. До запорожского коша, во всяком случае,
пробьемся.
- Я тоже с тобой, Карпо, - отозвался Филон Джеджалии.
Усиленные новыми отрядами, гайдуки подстаросты Чаплинского
сосредоточивались на берегу реки Тясьмин для нападения на хутор. На
востоке занимался рассвет. И казаки приготовились к бою. Женщины и дети,
дрожа от страха, не сдерживали уже плача.
- Дети мои! - торжественно, с дрожью в голосе, произнес монастырский
священник, который до сих пор молчал, больше прислушиваясь к нарастающему
шуму войны, чем к разговору старшин. - Увезем детей пана Богдана в нашу
обитель, построенную в честь его матери Матрены. Десницей божьей защитим
ее внуков за высокими стенами в лесу. Есть у нас и кое-какое оружие... А к
их отцу советую отправить на всякий случай несколько смельчаков. И да
расточатся врази брата нашего во Христе Зиновия-Богдана...
Карпу Полторалиха вместе с несколькими казаками поручили сопровождать
детей Хмельницкого и старуху Мелашку. Настоятеля прихода тоже посадили на
коня, вооружив его рогатиной...
Не успели кривоносовцы опомниться после отправки детей Хмельницкого в
монастырь, как на хутор с трех сторон началось наступление гайдуков
Чаплинского. Пешие гайдуки двигались снизу, от реки. Отбиваться от них
конным казакам было не с руки. А приказать казакам слезть с коней тоже
рискованно.
- Оставить усадьбу, казаки! - крикнул Максим Кривонос. - Айда к
перелеску! Да рубите гайдуков, как врагов! А главное, надо не упустить
зачинщика этого беззакония!
- Разве в темноте узнаешь его?
- Руби, Роман, каждого, не пропустишь и подстаросту! - посоветовал
Филон Джеджалий.
- Но не увлекаться, казаки! Нас горсть. Мы должны задержать их, чтобы
дать возможность Карпу спасти детей и пани Мелашку. А потом и ускачем в
лес, на Каменец, к своим подолянам, - приказал Максим Кривонос.
Когда на улице разгорелся бой, гайдуки старосты уже подожгли усадьбу
Хмельницкого. Завыли собаки на привязи, мычала скотина в хлевах.
- Пойду выпущу скотину, - помчался Филон Джеджалий к скотному двору.
- Если успеешь! Уже бой идет, сам будешь пробиваться к своим! -
приказал Максим, выхватывая из ножен саблю.
...Чаплинский знал о том, что где-то на Украине находится канцлер
Осолинский. Надо спешить, ведь канцлер поддерживает стремление короля в
его намерении вступить в войну с турками, в которой не последнюю роль
должен играть Хмельницкий. Подстароста торопился закончить свое черное
дело. Он приказал сжечь всю усадьбу Хмельницкого.
- Не оставлять и следа от гнезда этого мятежного ворона-изменника! -
орал приходящий в ярость подстароста, мечась с факелом в руке.
А в этом "гнезде" осталась лишь одна Гелена. Может, ей было жаль
расставаться с домом, в котором выросла? Или растерялась, снова оставшись
сиротой? "Не уйду, - думала она в отчаянии, - не оставлю одинокой в могиле
свою матушку Ганну! Пан подстароста не посмеет тронуть меня, шляхтянку. Да
и ухаживал он за мной в Чигирине, на ярмарке, не как за своей пуречкой..."
[дочерью (польск.)] Когда же гайдуки с трех сторон подожгли солому и сухой
хворост, чтобы сжечь дом, Гелена выбежала во двор и стала умолять не
делать этого. Один из гайдуков бесцеремонно схватил за рукав неосторожную
девушку. Она резко вывернулась, вырываясь, и, полуодетая, столкнулась с
подстаростой.
- Что вы делаете, негодяи?.. Ведь она шляхтянка! - накричал на гайдуков
Чаплинский, подхватив девушку.
Он вмиг сорвал с себя керею, накинул ее на голые плечи Гелены. Взяв
девушку под руку, повел ее вниз, к реке, где стояли челны. Покорилась ли
она ему, или сама поняла, что стала уже взрослой шляхтянкой и должна
искать собственных путей в жизни, связывая свою судьбу с судьбой других
людей в этом беспокойном мире?..
Дом Хмельницкого запылал в костре безумной мести спесивого шляхтича.
Радзиевский, устраивая свидание Хмельницкого с королем, пытался трезво
оценить неблагоприятные для полковника условия, сложившиеся в стране.
Варшава - столица! Именно в ней плетется сеть коварных политических
интриг, ополячивания украинского народа. Именно тут решается и его,
Богдана, судьба.
- Может быть, пану наказному атаману лучше в закрытой карете поехать на
свидание с его величеством королем Владиславом? - советовал
предусмотрительный и опытный в подобных делах дипломат Иероним
Радзиевский.
- Мне нечего прятаться в карете, я не преступник, а наказной атаман его
величества короля Речи Посполитой! - возразил Богдан Хмельницкий. - А если
нападут на меня, буду отбиваться! Пусть жители Варшавы увидят, как
шляхтичи воздают почести воинам королевской службы. Я здесь отстаиваю
честь своего народа. Заодно и свою жизнь защищаю...
На свежем гнедом коне из конюшни Радзиевского Богдан ехал рядом с
каретой сановника. Пятеро казаков во главе с Петром Дорошенко ни на шаг не
отступали от кареты, составляя своеобразный кортеж. Для варшавян это было
привычно. Еще продолжались бурные заседания сейма, по улицам столицы
проезжали сенаторы из провинций необозримой Речи Посполитой. Сопровождение
у сенаторов всегда было пышным.
Заранее предупрежденный, король готовился к встрече с Хмельницким. Не
много осталось у него прославленных полковников, которых он мог бы принять
как своих доброжелателей. Его нескрываемые симпатии к казакам приводили к
козням и заговорам сенаторов против него. А это не только нервировало, но
и серьезно настораживало Владислава, принуждая его подбирать себе
преданных сторонников. Король приказал маршалку двора никого, кроме
Хмельницкого, не принимать - он болен!
Богдан тоже волновался, вспоминая о разговорах с Радзиевским в корчме.
Трагедию своего положения, опасность, нависшую над семьей, позорное
изгнание из родного дома он воспринял как тяжелый крест, взваленный
врагами на его плечи. Но нести ли это бремя - решит после встречи с
королем. На разъезжавшие по улицам Варшавы кареты сенаторов не обращал
внимания. Он был погружен в думы, как полководец окруженной врагами армии.
Король ждал приезда Хмельницкого. Когда ему доложили о прибытии
Радзиевского с казачьим полковником, поспешно кивнул головой. Тут же
поднялся с кресла, пошел навстречу, хотя дверь была еще закрыта и шагов не
слышно было. "Разве он не в полковничьей форме? Или шпоры у воина
заржавели в далеких походах?.." - подумал Владислав.
Но в этот момент дверь, как всегда во время приемов, резко открылась,
зазвенели шпоры. Иероним Радзиевский вежливо пропустил Богдана
Хмельницкого к королю, ожидая, когда тот пригласит и его.
Но приглашения не последовало. Возможно, озабоченный король забыл о
Радзиевском. Ведь он принимал своего наказного гетмана, возглавлявшего его
войска во Франции!
Дверь закрылась. Встреча короля со своим подчиненным фактически
превратилась во встречу окруженного врагами полководца с одним из немногих
преданных ему воинов.
- Не надо, прошу пана!.. - сказал король, когда Хмельницкий опустился
на колено, чтобы приветствовать монарха. - Владислав Четвертый хотел бы
принять вас не как слугу, а как союзника, соратника и друга, да будет вам
известно, уважаемый пан полковник! Да, да, пан полковник!
- Но мне стало известно... - порывался Богдан.
- И мне известно. Королю должно быть все известно, уважаемый пан
Хмельницкий! Могу лишь посочувствовать вашему горю. На Украине сейчас
находится пан Осолинский. Будем надеяться, что он призовет к порядку
дебоширов!.. Недавно на сейме шляхтичи разбирали десятки подобных дел.
Напали на Ольбрихта Арцышевского, на заседателя суда Мартина Скжицкого,
особенно отличается нападениями и разбоем князь Вишневецкий... Такова
реальная действительность Польского государства. Дурную славу создает себе
знатная шляхта Речи Посполитой. Сейм рассмотрит и позорное дело о
нападении на усадьбу полковника Хмельницкого! Я, как король, своей властью
потребую этого!
- Но это чинило не государство, ваше величество, а...
- А страна анархии шляхты и иезуитизма... Присядем, полковник, и
поговорим об этом, как государственные мужи, а хотелось бы и... как друзья
в этом мире.
Такой прием и тон короля поразили Хмельницкого. Ведь он шел к нему с
жалобой и намерением потребовать сатисфакции. А приходится выслушивать
жалобы самого короля. В словах короля звучала тревога за судьбу страны и
страх за свою собственную жизнь.
- Король имеет право сказать: моя жизнь - это жизнь страны и ее народа!
А могу ли сказать это я, Владислав Четвертый, королевствуя вот уже столько
лет? Страна, ее народ из года в год скатываются, как по крутому горному
склону, едва успевая удовлетворять алчные аппетиты шляхтичей. Не король, а
шляхта управляет, подчиняя интересы страны интересам собственного,
благополучия. Шляхта взяла на свое вооружение религию. Иезуиты завлекают в
свои сети влиятельнейших магнатов, даже королевского брата, наследника
престола, втянули!
- Что я слышу, ваше величество? Да королю же подчиняются
государственные люди, сенаторы, наконец, армия, гетманы, полковники.
- Все это фикция, уважаемый пан полковник. Фикция в условиях господства
распущенной знатной шляхты! В этой стране есть король, но в ней есть и
зловещее либерум вето! Именно этим страшным правом и пользуется шляхта,
лишая короля всякой возможности проводить законы в сейме, отказаться от
ежегодной выплаты позорной дани султану... Королю Речи Посполитой не с кем
разговаривать вот так, как с вами, пан Хмельницкий. Я сожалею, что
своевременно, присваивая вам звание полковника, не назначил вас
главнокомандующим вооруженных сил страны. Весьма сожалею...
- Это на десяток лет раньше, ваше величество, сделало бы меня
банитованным. Даже существование на земле покорного слуги вашего
величества давно бы стало таким же проблематичным, каким оно есть ныне.
Ведь из-за благосклонности ко мне вашего величества моих детей, как
щенков, выгнали из родного дома, меня самого по навету предателя осудили
на смерть.
- Знаю. Но я еще король и имею хоть какую-то власть.
В это время отворилась дверь и вошла королева Мария в сопровождении
Иеронима Радзиевского. Ее высоко поднятая голова свидетельствовала о
неуважении к своему мужу - королю Речи Посполитой. Придерживая подол
своего длинного платья, она прошла мимо Владислава, даже не взглянув на
него, подчеркивая этим пренебрежительное отношение к нему, о чем знали не
только в столице.
- Прошу простить меня, ваше величество, за мое вмешательство, но я
хотела опередить коронного гетмана пана Николая Потоцкого, который хотел
сейчас войти к вам. Я считала своим долгом спасти вас в создавшемся
положении или хотя бы предупредить. Королева в любое время имеет право
зайти к своему мужу. Пан коронный гетман взволнован, озабочен
неблагополучием в нашей стране...
Король Владислав бросил растерянный взгляд на Радзиевского, посмотрел
на Хмельницкого, как бы умоляя дать ему какой-нибудь совет.
- Что я могу посоветовать вашему величеству? Пан коронный гетман
согласно конституции... - начал было Радзиевский, подбирая слова, чтобы не
разгневать ни короля, ни королеву.
- К черту вашу конституцию, знаю! У меня на приеме полковник, которого
мы по милости ее величества посылали во Францию, чтобы... чтобы в его
отсутствие обесчестить гнусной клеветой, обвинить в измене родине и тем
временем поглумиться над семьей!.. Конституция!..
- Но коронный гетман настаивает, в его руках армия!
- Лучше бы с этой армией устраивал парады в честь шляхты... Пригласите
сюда пана коронного гетмана! - приказал Владислав стоявшему в дверях
маршалку, едва сдерживая себя.
Когда маршалок вернулся и с поклоном открыл дверь, король уже сидел в
кресле. Усталость делала преждевременно состарившееся лицо озабоченного
правителя серым и непроницаемым. Владислав достал платочек с золотистым
гербом короны и вытер чело.
Вошел гетман Потоцкий, звякнув шпорами. На его сабле и поясе блестели
золото и драгоценные камни. Пышные усы придавали лицу родовитого шляхтича
особенную горделивость.
Потоцкий, пристально посмотрев на короля, королеву и Радзиевского,
смерил Богдана грозным взглядом всесильного.
- Произошло что-то страшное в войске, пан коронный гетман? - торопил
король, стараясь быть твердым, хотя голос его дрожал.
- Произошло, ваше величество... Произошло то, чего не должно быть в
цивилизованной стране!.. - Потоцкий гневно посмотрел на Хмельницкого. -
Произошла измена, позорная для чести Речи Посполитой! Об этом я уже имел
честь докладывать вашему величеству и сейму!
- Что же именно? - Король поднялся с кресла.
- А то... Да что же меня, коронного гетмана государства, король
принуждает говорить обо всем этом в присутствии изменника нашего
государства?
- Имя? - глухо промолвил король.
- Полковник Хмельницкий!.. - далеко не тоном победителя произнес
Потоцкий.
- Ложь! - воскликнул Хмельницкий. - Вы изменяете государству своей
политикой попирания прав украинского народа! Вот это является настоящей
изменой отечеству! Не мир и спокойствие страны нужны вам, а междоусобная
война! - И Хмельницкий вызывающе шагнул навстречу Потоцкому.
Потоцкий не ожидал такой смелости от обвиненного в измене человека,
такой достойной шляхтича независимости в отстаивании своей чести. И стоял,
словно заколдованный. Позор! Коронному гетману на приеме у короля нечего
возразить этому банитованному изменнику. Ведь ему следовало бы приказать
маршалку позвать свою охрану, чтобы арестовать Хмельницкого и заковать в
кандалы...
Успеют ли? Законы подобных поединков по-своему решают секунды. Казак
вооружен. Хмельницкий значительно скорее выхватит саблю, чем подоспеет
вооруженная охрана гетмана. А слава об этом казаке уже разнеслась по всей
стране!
- Имеет ли право заподозренный в измене воин приходить на прием к
королю вооруженным и так открыто апеллировать к его величеству, возводя
оскорбительную клевету на всю королевскую Речь Посполитую? Пусть пан
полковник устанавливает свое алиби перед сеймом, - спокойнее сказал
Потоцкий.
- И установлю! Но только ли перед сеймом, на котором безраздельно
господствуют сенаторы и его милость пан Потоцкий, а не наделенные
государственным умом представители народа!
Потоцкий хотел было ответить Хмельницкому, но король, стоя у кресла,
поднял руку:
- Пусть так бендзе! [будет (польск.)] Дело чигиринского полковника,
наказного атамана наших войск во Франции Богдана Хмельницкого еще раз
вынесем на обсуждение сейма. И непременно в его присутствии!.. Пан
коронный гетман позаботится о безопасности полковника и о
беспристрастности при рассмотрении дела, касающегося его чести... Пан
Потоцкий хочет еще о чем-то поговорить с королем?
- Да, ваше величество. Но хотел бы... - Потоцкий посмотрел на
Хмельницкого.
- Разумеется, без посторонних, как всегда, - согласился Владислав,
довольный своей победой.
Обездоленный Богдан ждал в Варшаве решения сейма до самой осени.
Сенаторы пожелали выслушать и вторую сторону в рассматриваемом ими деле и
послали гонца за Чаплинским. А Потоцкий лично советовал Хмельницкому:
- Полковнику лучше всего ждать решения сейма в корчме Радзиевского.
Нужны ли теперь Богдану, выбитому из колеи, какие-то решения сейма? Его
судьба всецело зависит от подстаросты Чаплинского. Но стоит ли и возражать
против предложения коронного гетмана? Да. Он ждал справедливого решения
сейма, хотя уже и убедился в том, что ему самому нужно искать пути к
лучшему своему будущему.
Еще летом он отправил из Варшавы на Украину своих друзей казаков. Мало
осталось их у него. А сколько гонцов ему нужно разослать во все концы
этого суетного мира!
- Обо мне, Петр, не беспокойся, - успокаивал Богдан Дорошенко, - сам
король приставил ко мне надежную охрану. В Чигирин буду ехать не один.
Вишь, как охраняют меня...
- У панов шляхтичей свои порядки. Король велит одно, а коронный гетман,
говорят люди, делает по-своему. Боюсь я за тебя, пан Богдан, - беспокоился
Дорошенко.
- Ах, если бы ты знал, Петр, как осточертело мне это слово "пан", да
еще когда так обращаются свои люди! Не тревожься. Не в лесу же я остаюсь
среди разбойников. Потоцкий и без короля отдавал такое же приказание
гусарам. Да если и случится что, буду защищаться, покуда смогу держать в
руке саблю. Мне теперь все равно. Поезжайте, на великие дела провожаю вас!
Да не забудь сказать, что "убегаешь в полк", оставив банитованного. А в
Москве...
- Знаю, что в Москве, Богдан!.. Добраться бы до нее, воспользовавшись
этой суматохой... Так что же, ждать тебя в приказе или встретимся
где-нибудь?
- Подождешь у путивльского воеводы, но уже с вестями от царя.
Дорошенко взял с собой двух казаков, а еще двоих направил к Серко и
Золотаренко во Францию. Они должны были передать им приказ Хмельницкого о
немедленном возвращении казачьих войск на Украину.
Богдан остался ждать решения сейма в Варшаве лишь с одним субботовским
казаком Гаркушей. Разъехались его казаки, словно вырвались из-под
надоевшего заключения. Для вида они даже поругались между собой на
конюшне, чтобы не вызывать подозрения. Ночью и выехали из Варшавы, словно
бежали от полковника.
Хмельницкий дождался еще большего позора. Сенаторы в своем кругу уже
решили его судьбу. На сейме свели, словно двух петухов, Хмельницкого и
Чаплинского с его "шляхетскими претензиями". И осмеяли Богдана, опозорили
публично.
- Вопрос о донесении полковника Пшиемского советую, панове, передать на
суд Чигиринского полка, как вопрос об измене сотника их полка... - в
заключение предложил коронный гетман сенаторам.
Краткая, но пламенная речь одного из провинциальных сенаторов о том,
что таким решением шляхта сама подрубает сук, на котором сидит, вызвала
только злое осуждение со стороны Потоцкого.
После этого уже никто не решился выступить против предложения коронного
гетмана. Даже король и тот воздержался. Казалось всем, что будет лучше,
если" решит дело беспристрастный и справедливый полковой суд.
Даже сам Хмельницкий не возражал против этого соломонова решения. Он
выходил из дворца вместе с депутатами сейма. Шел, пошатываясь, словно
пьяный, думая о своей дальнейшей судьбе. И не видел перед собой никого и
ничего.
А его ждал не только Гаркуша. На привязи стояло трое коней, а не двое.
Вдруг он увидел Станислава Хмелевского, шедшего ему навстречу.
- Не грезится ли мне, Стась? Боже мой, как нужен мне именно сейчас ты,
твой совет! - обрадовался Богдан. - Скажи, что мне делать, где искать
правды, спасения?..
- Постой, постой, Богдан! Ради этого и приехал сюда. Я сию же минуту
должен исчезнуть, пока никто не заметил нас вместе. Сенаторы сейма, как
Иуду за сребреники, склонили на свою сторону коронного гетмана. Тебя
ошельмовали и обрекли на смерть... Надо спасаться! Как друг, предупреждаю
тебя: предательство! Уже снаряжены отряды гусар, которые должны
сопровождать тебя до Чигирина. Среди них есть такие, которым поручено
расправиться с тобой. Берегись! Приказано заковать тебя в цепи или отсечь
голову и привезти ее Потоцкому!
В отчаянии Хмелевский наскоро пожал Богдану руку, вскочил на коня и
вмиг исчез, словно ветром его сдуло.
- На когда приготовить пану полковнику гусар для сопровождения? В
Чигирин или в Киев направится пан Хмельницкий? - не моргнув глазом спросил
молодой ротмистр уже возле корчмы Радзиевского.
- Думаю, что задерживаться мне здесь незачем, пан ротмистр. Наступает
осенняя распутица, развезет дороги. Если можно, хотел бы выехать завтра,
после завтрака. И, конечно, в Чигирин, в полк, ведь пан ротмистр и сам
видит, что со мной остался только один казак! - с неподдельной горечью
сказал Хмельницкий.
Поверил ли хитрый ротмистр? Кажется, поверил. Но сейчас Богдан уже не
доверял даже собственным впечатлениям.
...Утром, как условились, отряд гусар во главе с ротмистром прибыл к
корчме Радзиевского.
Но при въезде во двор им сообщили:
- Хмельницкий, вызванный королем, еще в полночь выехал со своим
казаком.
И гусары, словно гончие псы, бросились к коронному гетману, чтобы
уведомить его об этом. Решили узнать у короля. Сначала король удивился, а
в душе обрадовался, что Хмельницкому удалось бежать. Он долго и
настойчиво, словно сообщник, расспрашивал придворных о Хмельницком.
Наконец через маршалка сообщил:
- Полковник Хмельницкий всю ночь, до рассвета, ждал приема у короля, но
король не смог принять банитованного.
Потоцкий догадывался, что его ловко обвели вокруг пальца. И лично
отправил гонца в Киев и Чигирин с приказом:
- Поймать! Заковать и доставить ко мне на суд! Будет сопротивляться -
снять голову! И король дал звание полковника такому лайдаку!
- Как это могло случиться, пан полковник? - вмешался полковник
Скшетуский, стараясь показать своему грозному гетману, что он не обратил
внимания на проявление такого непочтения к королю.
- Вот так и случилось, уважаемый пан полковник! С этой минуты судьбу
этого изменника Корона вручает в руки вооруженных гусар. Посылаю в погоню
за ним и свой отряд во главе с вашим сыном, пан полковник. Нех пан мчится
за этим бандитом! - в заключение подчеркнул Потоцкий.
Еще днем Хмельницкий спокойно разговаривал с Горуховским о своей
встрече с королем:
- Удивляюсь, пан Янчи-Грегор, почему так поздно назначил его величество
пан Владислав это свидание. Ведь утром я должен выехать с гусарами в
Чигирин. Там полковой суд должен окончательно разобраться в моем деле.
Большое спасибо пану за гостеприимство и приют.
- Стоит ли благодарности? Для всех один закон, уважаемый пан полковник.
Пан Иероним уже мне намекал о недовольстве коронного гетмана тем, что мы
приютили пана Хмельницкого. Пан Иероним всю вину свалил на меня, -
очевидно, придется мне нести наказание за это. И, говоря откровенно,
трепещу в предчувствии грозной немилости пана коронного гетмана. Гетманы
по-своему измеряют век слуг корчмы. Учился при отце на часового мастера, а
что будет дальше со мной, не знаю...
Богдан встревожился перед отъездом, увидев во дворе двух хорошо
вооруженных, даже с самопалами, воинов на оседланных конях. Спросил у
Гаркуши:
- Что это за всадники? Куда едут?
- Признаюсь, пан Богдан: это я подговорил их ехать с нами, - виновато
промолвил чигиринский казак. - Недовольны хлопцы, ропщут на свою судьбу...
- Хватит, наслужились у пана Иеронима, хотим бежать от этой проклятой
жизни к казакам, - подъехав к Богдану, сказал один из всадников. - Пан
Гаркуша согласился взять с собой и нас. В дальней дороге одного казака
пану полковнику мало...
- Так сразу и согласился? - удивился Богдан.
- Да что вы, пан полковник! О казацкой свободе мы уже давно беседуем с
Гаркушей, еще с первых дней нашего знакомства на этом постое. Коронный
гетман вооружил нас, своих крепостных, навоевались уже. А снова
становиться крепостными не хотим, уважаемый пан полковник. Хотя и нелегкая
судьба ждет нас на Днепре, но все же - сам себе пан!
Поверил или только сделал вид, что поверил, но как им откажешь? Он
согласился взять этих двух воинов с собой. Ведь после сообщения Стася
Хмелевского сколько их еще надо ему!
- Будем вас, друзья, считать жолнерами, которые по воле коронного
гетмана сопровождают меня.
"Жолнеры" засмеялись, но не возражали против такой разумной
предусмотрительности полковника. Богдан, разумеется, и не думал заезжать
на свидание с королем. Бежавшие с ним воины хорошо знали дорогу на
Смоленск, но советовали объехать ее стороной.
- Польские войска зорко следят за Смоленском, потому что коронный
гетман Потоцкий не верит никаким письменным соглашениям с русскими. Лучше
бы обойти его через полесские леса, а потом через Чернигов направиться в
Москву, если в этом полковник видит свое спасение.
Хмельницкий должен был согласиться со своими попутчиками, потому что
самому ему никогда не приходилось ездить по этой дороге. А упоминание о
Чернигове пробудило в нем надежду на спасение. Там родная сторона, свои
люди, а как они нужны ему сейчас! Как жаль, что нет рядом с ним Стася
Хмелевского. Только бы с ним одним, с другом, - хоть на край света!
По очереди он посылал вперед с Гаркушей то Йозефа Шкрабу, то Лукаша
Матулинского. Оба беглеца прекрасно понимали нескрываемую предосторожность
полковника. Будучи на его месте, они поступали бы точно так же. Вскоре и
Богдан убедился в полной искренности своих новых польских друзей. Он был
доволен ими и просил Гаркушу еще подыскивать хороших воинов.
Потоцкий отправил в погоню за беглецами не только полковника
Скшетуского с отрядом гусар. В помощь ему он послал на Украину и его сына,
Ежи Скшетуского, на которого надеялся, как на самого себя. Это он делал
для того, чтобы полковник не распылял свои отряды, отрезая пути
банитованному Хмельницкому к границам Московии.
- Пан полковник понимает, как важно для безопасности королевства
поймать предателя Хмельницкого. Хлопы Приднепровья давно уже ждут вожака.
Поэтому мы должны не допустить его к этим бунтарям. А Хмельницкий с его
настроениями очень бы им пригодился!..
Через несколько дней гусарские отряды полковника Скшетуского разбрелись
вдоль московской границы. Младшему Скшетускому было поручено наблюдение за
лесом, окружающим Субботов и Чигирин.
Однажды Матулинский и Гаркуша натолкнулись на один из таких отрядов
гусар полковника Скшетуского.
- Подожди, пан казак, - шепотом остановил Матулинский Гаркушу. - Будто
слышу голос самого полковника Скшетуского.
Соскочили с коней, прижались к земле. Матулинский осторожно выбрался на
вершину холма, спрятавшись между березами. Действительно, впереди них, на
перекрестке песчаных дорог, суетились столичные гусары. Разве Матулинский
не знает этих заносчивых вояк!
- Что прикажете теперь, пан полковник? - спросил Матулинский,
повернувшись к Богдану, хотя сам уже сообразил, что надо делать. - Там
полковник Скшетуский с гусарами. Я уверен, что он гонится за нами. Правда,
гонится как-то неуверенно - часто сбивается со следа. Это совсем не похоже
на дотошного Скшетуского. Нам повезло, что его отчаянный сын Ежи не пошел
следом за нами, пан Хмельницкий.
- А не удастся ли нам прорваться с боем? - спросил Богдан, по привычке
проверяя разведчика.
- Конечно, можно. Но, мне кажется, лучше обойти их. Вступить в бой
можно со слабым противником. А это известный рубака. Ведь пану интереснее
живым добраться до Днепра! Советую оставить одного из нас, чтобы какое-то
время не выпускать их из виду. А вам надо взять вправо, обойдя Мазурские
болота.
- Согласен! Кого же мы оставим для наблюдения?
- Можно и меня. Пан Гаркуша непременно должен ехать вместе с вами. Ведь
вас на каждом шагу подстерегает опасность, - сказал Матулинский.
- Дельный совет. Гаркуша должен быть с полковником, иначе как он узнает
о его новых планах, - добавил Шкраба.
- Хорошо. Вижу, вы, хлопцы, опытные воины! - согласился Хмельницкий. -
Кого же из вас пошлем вместо Гаркуши?
- Хотя бы и обоих! - улыбнулся Матулинский. - Придется мне, потому что
я уже и местность эту знаю. А пан Йозеф лучше меня знает каждую тропу в
Мазурских болотах.
- Что же потом вы будете делать один, пан Лукаш? - полностью
доверившись жолнерам, спросил Богдан.
- Придется догонять вас, если избежим стычки с гусарами!
До поздней ночи пробивались сквозь густые заросли. Еще днем они слышали
какие-то неясные звуки, похожие на хлопанье плетью. Неужели выстрелы? Но
кто стрелял - Матулинский или гусары?
Вдруг они наткнулись на какой-то хутор. Богдан припомнил, что
Матулинский советовал Шкрабе обойти этот хутор справа, не ехать по дороге,
проходящей мимо него. Йозеф Шкраба время от времени останавливался, делал
какие-то пометки на деревьях, которые все реже и реже встречались тут, и
они мчались дальше.
Только в полночь остановились они отдохнуть и попасти коней на лугу
около реки. Богдан велел обоим своим попутчикам немного уснуть на снятых с
коней седлах, а сам поднялся на холм, прислушиваясь к ночным голосам. Не
впервой приходится ему искать спасения в лесных дебрях! Неужели это были
выстрелы, которые предвещали или извещали о гибели Матулинского?
Проведенная в тревоге ночь и обворожительный рассвет убаюкали и
Богдана. Он присел на мшистый камень и задремал. Но и дремля настороженно
прислушивался к шуму. Вдруг сквозь сон услышал топот конских копыт. Припал
ухом к земле - топот слышался четче. Странно: не Скшетуского ли ведет
Матулинский сюда?
Посмотрел с холма на своих воинов. Один из них тоже поляк...
- Черт знает что такое! Каких еще доказательств тебе надо с их стороны,
разве они не рискуют, отправившись вместе с тобой в этот путь! - вслух
корил себя, поднимаясь на ноги.
Вскоре в предрассветной мгле меж деревьев Богдан увидел Матулинского.
Он тащил за собой в доводу изнуренного коня.
- Ну, слава Езусу, наконец нашел вас. Я так и предполагал, что вы здесь
заночуете. А наш бестолковый Йозеф так усердно делал пометки на деревьях,
что их нетрудно заметить и гнавшимся за нами гусарам...
- Разве нас и до сих пор преследуют?
- Более опасного гончего пса, чем сын Скшетуского, трудно найти. Умный
и догадливый пес, весь в отца. Но с его отцом что-то непонятное делается,
или, может быть, мне действительно удалось сбить его со следа. Похоже на
то, что самому королевскому полковнику надоело гоняться за нами и он,
по-видимому, возложил поиски на сына.
- А удалось ли пану жолнеру сбить их со следа? - не успокаивался
Хмельницкий.
- Выстрелами, конечно. Первым выстрелом за озерцом мне хотелось и
какого-нибудь гусара зацепить. А вторым - указал им направление своего
бегства. Они снова побрели назад через озерцо. Какое-то время будут
кружиться по моему ложному следу.
- Скшетуский может найти эти следы и на этой стороне озера!
- Да нет, уважаемый пан полковник. Через озеро я переправлялся по их
следам и в ту же самую сторону. Только спустя некоторое время на звериной
тропке повернул в противоположную сторону. Я далеко за озеро завел гусар.
На мой след пан Скшетуский не нападет. Но я хорошо знаю этих служак
Короны, советую не задерживаться тут. Только нам надо взять еще правее на
восток, пан полковник. Потоцкий сообразил, что вы, пан полковник, будете
бежать в Москву, и по всем направлениям разослал гусар, чтобы перерезать
вам пути. Думаю, что теперь по всей Московской дороге до самого Путивля
шныряют польские гусары.
С трудом удалось кривоносовцам оторваться от преследовавших их жолнеров
подстаросты. Обойдя Холодноярский лес, где могли наскочить на засаду
подстаросты, казаки Кривоноса старались обойти стороной и Белую Церковь,
прорываясь на Каменец.
- Поменьше разговоров! - приказывал Максим Кривонос своим казакам,
заботясь о том, чтобы запутать следы своего небольшого отряда. - Тебе,
Карпо, советую тайком вернуться в монастырь, к семье Богдана. Кроме тебя,
некому защитить детей в случае опасности. Да и в Чигирин наведаться не
мешало бы...
- Нам в Чигирин нельзя и нос показать. Там наши люди так напуганы, что
самих себя чураются, не то что казаков, спасая свои семьи.
- Так надо и вам объединяться в этих лесах, собирать свои полки, как мы
делаем на Подольщине. Пора уже поднимать людей! Ненависти к панам
шляхтичам у них достаточно, а вот смелости не хватает. Вот и нужно, чтобы
вы поддали ее им. Вишь, скрываются... Хотя к нам вон сколько чигиринцев
пристало...
Ночь разлучила друзей, а лесные чащи прикрыли Карпа с двумя десятками
казаков. Но каких казаков! Кони у них необыкновенные, с какой-то
дьявольской сноровкой, сами выбирали дорогу.
Перед рассветом, когда в лесу замолкли совы, казаки Карпа пробирались
через потайной лаз в каменной стене монастыря, указанный им самими
монахинями. Они горели ненавистью к шляхтичам, почти все были ранены в
бою. Монахини промыли казакам раны кипяченой водой, смазали смальцем и
перевязали белыми, выстиранными в гречишной золе бинтами.
Карпо разрешил Тимоше Хмельницкому, который теперь был старшим в
осиротевшей семье, уехать на хутор к Филону Джеджалию. Он пытался
отговорить его:
- Война, Тимоша, не для таких мальцов, как ты. Думаешь, как удался
ростом, так уже и казак... Да и нельзя оставлять сестер и Юрася. Кому, как
не тебе, быть их опорой...
Тимоша смущался, ему не хотелось перечить Карпу, которого он боготворил
за его военную смекалку и во всем старался подражать ему. Кроме того,
Карпо считался побратимом отца. Но у подростка ломался характер, в нем уже
бурлила юношеская удаль. И все же, хотя в душе и не соглашался с Карпом,
не выражал своего протеста. Он только исподлобья смотрел на Карпа,
буркнув, что не станет ожидать еще одного нападения подстаросты. Карпо
решил не удерживать его, только предупредил:
- Смотри, никому не говори, куда путь держишь. Не каждый нищий
признается, на какое богомолье собирается. Может быть, ты поехал бы в
Киев, к святым отцам на учение. Почему бы и нет, разве не поверят сыну
полковника, который сам получил духовное образование?.. Словом, смотри,
Тимоша, поступай сам как знаешь, ты уже не ребенок. А Филону передай, что
Карпо, мол, собирает надежных людей. Пускай и он попытается поговорить с
лубенцами в своем полку. В случае чего пойдем к запорожцам, а то и на Дон.
Я и среди донских казаков чувствую себя как дома. Вот только бы отца
твоего дождаться. Передай Филону, что казаки теперь не будут сдерживать
крымских татар, если они нападут. Пускай попотрошат шляхту. Вон сам
хорунжий, сынок коронного гетмана Конецпольского, и паны шляхтичи едут
сюда испробовать свои силы. Пусть испробуют, хотя бы и с турками. Хватит,
навоевались, защищая шляхтичей от голомозых. Пускай теперь сами воюют. По
мне, я натравил бы татарскую орду на этих спесивых, высокомерных и
ненасытных шляхтичей.
Тимоша молча кивал головой, только в конце разговора спросил:
- А если нападут, отбиваться?
Карло деловито, как старшина, промолвил:
- Всего не предусмотришь... Я в твои годы отбивался...
- В таком случае я тоже буду отбиваться!
Тимошу проводили через яр за монастырские владения два отчаянных
казака. Больше всего они остерегались разъездов подстаросты Чаплинского.
А чигиринский подстароста помышлял лишь о том, чтобы закрепить за собой
захваченный Субботов. Этот хутор он получил за то, что первым оказал
помощь коронному гетману в усмирении взбунтовавшихся хлопов в пограничных
районах Речи Посполитой. Если не успеешь закрепить за собой, подоспеют
другие, набросятся, как вороны на падаль. Победа должна быть завершена
полным разгромом, чтобы и духу Хмельницкого да этого банитованного
Кривоноса тут не было.
Правда, посланные подстаростой в Холодноярский лес разведчики не
принесли ничего утешительного.
- Нет казаков в этом лесу, - докладывал чигиринский казак Лигор. - Они
прослышали, что сам сынок Конецпольского идет навстречу крымчакам. Теперь
поднепрянам не до бунтов. А в монастырь нас не пустили.
- С кем вы там говорили?
- С кем же? С Карпом Полторалиха, который охраняет детей Хмельницкого,
спрятанных в монастыре. Сказал, что только через его труп войдет туда
реестровый казак, если бы даже и захотел помолиться у монастырских
матушек.
- Не помолились - ну и дьявол с ними. Значит, неправда, будто бы
Полторалиха помогает Кривоносу?
- Так оно или нет, не знаю, - пожал плечами реестровый казак. - Сам
Пешта направил его для помощи подстаросте. Карпо - родственник Мелашки,
считается побратимом Хмельницкого. Очевидно, как родственник и оберегает
сирот.
- Разве нет других, кроме Карпа? Что это вы все - Карпо да Карпо...
- Что же, по-вашему, мы должны разбить стены единственной нашей
святыни, которая отстаивает православие от унии? Только разбивать их
придется жолнерам. А пан Пешта приказал нам монастыря не трогать...
Подстароста задумался. Такое соседство с Субботовом будет портить ему
не только настроение. Посполитые, которых он хотел заставить обрабатывать
ему землю, не позволят глумиться над монастырем святой Матрены. Не лучше
ли и мне прикинуться таким же богобоязненным?
- Монастыря не трогать! - решительно приказал. - Этот Полторалиха
действительно опасный казак. Но если уж ему приходится стеречь детей
Хмельницкого, пускай стережет.
- Старший сын полковника, Тимоша, которого пан подстароста уму-разуму
учил в Чигирине, подался уже в Киев, собирается учиться в Могилянской
бурсе, - сообщил второй разведчик из чигиринских казаков.
Положение семьи Хмельницкого, находившейся в Матренином монастыре, было
ясным для подстаросты. Он не был наделен особой сообразительностью, а
казаков ему посылал полковник Пешта, и у него не было оснований не верить
им. Чаплинский посмотрел на тучи, плывшие по небу, как молотильщик на
току: не застигнет ли его в этом лесу ненастье?
- Но если Полторалиха появится в Чигирине, немедленно схватить его и
доставить ко мне! Пускай тогда молится, лайдак!..
Казак, которого посылали на разведку, едва сдержался, чтобы не
засмеяться. На самом деле с ним разговаривал сам Карпо Полторалиха,
возвратившийся от Кривоноса.
- Спасибо тебе, Лигор, если правду говоришь, - искренне молвил Карпо,
выслушав рассказ казака. - Конечно, в монастырь мы его не пустим, а если
ворвется туда, живым оттуда не выйдет! Людям так и передай: сожгли ляхи
хутор Хмельницкого и вот так будут жечь добро каждого нашего хлебопашца,
не говоря уже о казаках. Они хотят отнять у нас землю, разграбить наше
добро, а нас превратить в быдло! Мы для них только быдло и больше ничего,
будь они трижды прокляты! Так и говорите людям. Да вместо вил и граблей
лучше бы запаслись ружьями да порохом, пряча их в закромах под зерном. Так
и передай...
После битвы у Кумейковских озер именем Потоцкого казачки пугали своих
детей:
- Замолчи и спи! Слышишь за окном: ж-ж, гр-грр!.. Это кровопивец
Потоцкий пришел за тобой. Спи, ж-ж...
Вдруг по Украине разнесся слух, что и сын коронного гетмана Потоцкого,
Стефан, правая рука Александра Конецпольского, с королевскими жолнерами
движутся уже вдоль Днепра. Они идут на Низ крадучись, как гончие псы,
желая скрыть от поселян готовящееся нападение на крымских татар.
- Не знаю, как и понимать пана хорунжего, - удивлялся Адам Кисель,
разговаривая с коронным гетманом Николаем Потоцким. - С одной стороны,
сенаторы Речи Посполитой запрещают королю затевать войну с ордой, а с
другой - разрешили коронному хорунжему отправиться в поход против
басурман!
- Пусть это не тревожит пана сенатора, - хладнокровно ответил коронный
гетман.
А сын покойного канцлера Конецпольского тем временем почувствовал себя
главнокомандующим в этом первом для него самостоятельном походе. Он с
горячностью начал поднимать полки реестровых казаков. Они в это время были
в староствах не в полном составе, почти половину из них Хмельницкий повел
во Францию. И до сих пор еще там находились самые отборные полки
реестровых казаков. Коронных войск же под командованием Стефана Потоцкого
была всего лишь горсть. Поэтому Конецпольский настойчиво старался привлечь
на свою сторону как можно больше казаков. Называли их реестровыми
казаками, а принимали всех желающих, не спрашивая, состоят ли они в
реестре. Самый большой полк черкасских казаков хорунжий поставил во главе
своей армии. Он засылал гонцов в Корсунь, Чигирин, призывая казаков
присоединиться к нему вместе с их полковниками и сотниками. А генеральных
есаулов Барабаша и Илляша поставил во главе казацкого войска. Князь
Вишневецкий, узнав о тяжелом положении с войском у Конецпольского, послал
ему около двухсот лубенских казаков.
- Для стычек с крымчаками и мои пригодятся пану хорунжему! - как
всегда, чванливо сообщал Вишневецкий. Во главе своего отряда поставил
ротмистра Самойловича, отличавшегося казацкой удалью.
С некоторых пор в Лубенском полку было заведено, что веремеевские
реестровые казаки числились в сотне Мартына Пушкаренко. Целый полк их
ходил с ним воевать во Франции. Теперь Филону вместе с двадцатью
хуторянами пришлось присоединиться к ротмистру Самойловичу. Пришлось
расставаться со своей молодой женой, с маленьким сыном Семеном.
- Не тужи, Евдокия, так уж нам на роду написано, - утешал он жену,
засовывая пистоль за кумачовый пояс. - Ходили в походы деды наши, воевал
отец, приходится и нам воевать, женушка моя милая! Может быть, Семенушке
нашему не придется воевать, а будет пахать, если не прогонят нас с нашей
земли проклятые шляхтичи.
- Когда вернешься, Филонко? Пусть хранит тебя пречистая матерь божья,
родной наш. Береги себя, не рвись вперед других!..
Джеджалий весело засмеялся, нежно обняв свою расцветшую после родов
молодую жену.
- Буду осторожным, Евдокиюшка моя милая, а как же. Других буду
посылать, а сам... Да, может быть, и воевать не придется, а только
пройдутся хорунжие, распустив знамена, как индюки хвосты. Так ты и не
собирай меня в дорогу, не годится молодухе снаряжать мужа на войну, как
говорит наша мудрая матушка Мелашка. А может, на самом деле мне не идти на
войну?..
- Тоже выдумал! - вмешалась Богуниха. - Надо идти, сынок. Все равно
пронюхают, проклятые, как ты вместе с кривоносовцами помогал Карпу спасать
семью Хмельницкого. Вон видишь, как они расправились с Хмельницким! Не
постигла бы та же участь и его друзей... Хоть со своими людьми будете.
Слава богу, мы с Евдокией не одни тут остаемся. Как-нибудь справимся, не
беспокойся о нас.
- Доберемся и мы до проклятого подстаросты Чаплинского! Слыхали,
приемную дочь Хмельницких Гелену, как татарин, в ясырь увел.
- Гелену? Может быть, сама напросилась, уж слишком непоседлива она,
сказывают люди. А он ведь шляхтич!
- Хоть и шляхтич, но старик! Разве она и у Хмельницких жила не как
шляхтянка, матушка моя? Сказывают чигиринцы, будто бы Чаплинский к себе в
дом уже забрал девушку.
- Тьфу, сумасшедший! Да в уме ли ты, Филон, такое говоришь при
Евдокии... Гелена во внучки ему годится. Проклятые шляхтичи!..
- Так люди говорят, я же там не был. Да от панов шляхтичей всего можно
ждать, - закончил Филон этот неприятный разговор. - Так я пошел, матушка.
Может, с Ивасем встретимся где-нибудь на перекрестках военных дорог.
Лукерия Богун снаряжала в путь Джеджалиева сына, поглядывая на невестку
с ребенком, чтобы не зарыдать. Лукерия представила себя молодой, когда она
вот-так же напутствовала своего мужа. Она не плакала, провожая его на
отработки к панам, а потом в казацкие походы. Жена должна быть доброй
советницей мужу в его неспокойной казацкой жизни, а не обузой. За
непосильной работой у колониста шляхтича, захватившего его землю, за
бесконечными военными походами он света божьего не видит, не то что жены!
Такая земля, столько хлеба вырастить можно, да и надо! А ты прозябай,
не ведая, с какой стороны обрушится на тебя беда. Нет, Лукерия не
уговаривала мужа подчиниться панскому надсмотрщику, не проливала слез,
когда он уходил казаковать. Еще раз она вложила бы в руки мужа кол, чтобы
гнать со двора панских надсмотрщиков...
И как-то радостнее стало на душе у Лукерий от этих воспоминаний. Теперь
она этот кол передала бы своим сыновьям, чтобы гнали им панскую нечисть.
Было всего в ее жизни - и радости, и горя. Сколько лет она была поводырем
у своего слепого мужа, родила ему сына Ивася! Эх-хе-хе!..
Даже покачала головой, словно хотела отогнать от себя эти печальные
воспоминания. Посмотрела на небо, выйдя на крылечко, рукой смахнула с глаз
горячую тяжелую слезу, беспокоясь о судьбе отправляющихся в поход сыновей.
- Не отпускай от себя Ивася, если встретишь его живым и здоровым.
Держитесь вместе, дети, душой будьте едины! Вам еще жить да жить на этом
свете. А вместе, сами знаете, один троих стоит. О нас, женщинах, не
беспокойтесь, мы ведь остаемся дома.
И в самом деле, райским уголком должен был казаться этот дом. Где-то
заплакал ребенок, а дети испокон веков доставляли женщинам не только
заботы, но и радость.
...Сын Конецпольского не слыхал этих разговоров, не знал, о чем думают
его воины, прощаясь с молодыми женами и матерями. У него одна забота -
разгромить крымских татар и турок, напомнить им о достоинстве шляхты и
принудить отказаться от получаемой дани. В войне с ордой приднепровские
казаки были незаменимыми воинами. Но знатная шляхта воспринимала это как
дар божий. Особенно им нужны казаки в войне с татарами. С коронным
войском, пусть численно увеличенным, и думать нечего о войне с ними.
Коронный гетман и послал жолнеров сыну Стефану как пышную свиту, а не для
войны.
Джеджалий задержался на крылечке, издали оглядывая оседланного коня и
четырех казаков, которые отправляются вместе с ним. Вдруг он услышал
бешеную скачку всадников в прибрежном лозняке. Очевидно, хуторские хлопцы
отпросились у родителей, чтобы уйти в первый в их жизни поход. Коронный
хорунжий объявил о том, что в этот поход он набирает и молодежь, которая
не надоедает шляхтичам своими требованиями равноправия, как старшие, а
храбростью превосходит их. Трое взмыленных коней с всадниками скакали
прямо к их двору:
- Не Тимоша ли, мама? Да, он!..
И поспешил к дубовым воротам. Первым въехал во двор Тимоша Хмельницкий.
Он только у порога остановил коня. Двое казаков придержали своих коней за
воротами. По всему видно было, что они вплавь переправились через Днепр.
Голые тела казаков были только перетянуты поясами с саблями. Одежда их
привязана к седлам. Женщины-казачки привыкли к таким сюрпризам и смотрели
на нагих казаков, как на детей в купели.
- Вот и мы! - воскликнул Тимоша, соскакивая с коня. - Разогревали коней
после купания в холодной днепровской воде. Здравствуйте, матушка Лукерия!
Да я сейчас натяну штаны... Кузьма, лови коня, расседлайте своих и вытрите
их хорошенько соломой. Как хорошо, что у Филона и Ивася есть мама! А я...
Лукерия подошла к хлопцу и прижала его голову к своей груди. Трудно
было и ей свыкнуться с мыслью, что Ганны уже нет, оплакивала ее, как
родную.
Услышав разговор на улице, вышла из хаты и жена Джеджалия. Щеки молодой
матери горели, как маков цвет. Она знала Тимошу, познакомилась с ним на
своей свадьбе. Даже удивилась, как он вырос за этот год.
- Поскорее одевайся в сухое, Тимко, а то еще простудишься, не приведи
бог, - отозвалась она.
- Мне, Евдокия, теперь все равно. Отца до сих пор нет, мать умерла, а
коронный хорунжий болтается тут, задумав поход на татар... И не знаю,
останется ли отец живым. Охотятся за ним проклятые Потоцкие!
Лукерия повела юношу в хату одеться, не молодухе же заботиться об этом.
Достала из сундука одежду сына и протянула Тимоше.
- Ты подожди, Филон, накормим сейчас хлопцев, поговоришь с Тимошей, а
потом поедешь, - сказала Лукерия сыну.
Тимоша торопливо одевался, словно и не слышал разговора об отъезде
Филона с казаками. Он был поглощен своими мыслями, а постигшее горе
заставляло думать о будущей жизни. Молчал, то ли прислушиваясь к советам
женщин, то ли решая, как быть. Наконец, когда уже сидели за столом,
высказал желание присоединиться к Филону.
- С кем мне сейчас быть, как не со своими! Пойду в казаки, когда-то
отец тоже начинал в таком возрасте свой боевой путь. Пойду вместе с вами!
Возьми меня с собой, Филон!
Джеджалий посмотрел на жену и на мачеху, словно ждал их совета. Затем
стал присматриваться к Тимоше, хотя знал его с пеленок. Еще молод, зелен.
А в одежде Ивана вроде взрослее стал, на казака похожий. Заметил, что на
губе у него уже пробился шелковый пушок, такой же черный, как и у отца.
Глаза горели, а левая рука лежала на рукоятке отцовской парадной сабли,
висевшей на кумачовом поясе.
- Сказывают, Тимоша, что перед Чаплинским тебя держали четверо
гайдуков? - то ли спрашивал, то ли подзадоривал парня Джеджалий. Тимоша
уже может быть хорошим, надежным джурой.
- Не знаю, от злости на них и не разглядел. Жив буду, я его не так
высеку! Не помогут ни смалец, ни горячие припарки, - смущенно отвечал. -
Коли не возьмешь с собой, все равно поеду следом за вами. Мне с вами
только до Запорожья добраться. А там я подговорю запорожцев и пойду с ними
вызволять отца!
Заговорились и не заметили, как солнце стало клониться к западу. Филон
согласился взять Тимошу в этот поход. А в том, удастся ли юноше уговорить
запорожцев принять его, не был уверен. Не то сейчас время - поляки
неусыпно ведут наблюдение за казаками из Кодацкой крепости. Кроме того,
здесь сосредоточиваются войска под началом коронного хорунжего,
задумавшего поход на крымчаков.
- Не время сейчас, Тимоша. После похода Конецпольского я и сам помогу
тебе уговорить сечевиков, объединить людей, чтобы спасти твоего отца.
Разыщем Мартына, Иван Богуна... А тебя мы назовем Чигиринцем, чтобы
скрыть, что ты сын Хмельницкого. Тимоша Чигиринец! Да друзей своих
предупреди, не пронюхал бы кто, что сын Хмельницкого участвует в походе
шляхты!
- Предупрежу, не маленький. Только надежных людей и в походе тайком
буду уговаривать помочь мне спасти отца. В случае чего подамся в Москву. У
отца там есть немало своих людей, он говорил, что вступим в союз с
московским царем!..
Только в сумерки отправились они в путь, догонять сотню лубенцев, чтобы
под Кременчугом присоединиться к казачьим полкам.
Библейская мудрость гласит, что Иуда Искариотский повесился, когда
осознал подлость своего предательского поцелуя Иисуса Христа. Полковник
Пшиемский был ревностным католиком, который в молитвах осуждал это подлое
предательство. Но в то же время донос на Хмельницкого расценивал как свой
высокий патриотический поступок. И поэтому считал себя первым шляхтичем в
стране, патриотом. Но, как и библейский Иуда, он не мог спокойно ни есть,
ни спать. Полковнику все казалось, что поднятый им шум так и окончится
лишь наскоком Чаплинского на усадьбу Хмельницкого. Не вешаться же ему, как
Иуде, из-за этого, а вот напомнить Потоцкому о "тридцати сребрениках",
которые он должен получить за свой донос, надо. Хмельницкого он отдал на
явную смерть, а где же достойное вознаграждение за это?
- Прошу, ваша милость, пан коронный гетман, понять и меня, - взывал
полковник Пшиемский к совести Потоцкого, встретившись с ним при выезде из
Варшавы. - Какими страшными окольными путями мчался я из Франции, чтобы
предупредить государственных мужей сейма об измене. А какой-то литовский
выродок, цыган, а не шляхтич, Данило Чаплинский пожинает плоды...
- Пан полковник, очевидно, огорчен, что владения этого предателя
достались не ему? - нервно перебил коронный гетман, ставя ногу на
ступеньку кареты. Впереди кареты коронного гетмана выстроились до самых
ворот дворца вымуштрованные гайдуки. Два кучера уже замахнулись кнутами на
лошадей.
- Не огорчен, но, ваша милость, и о себе должен...
Возмущенный Потоцкий прервал разговор, приказав выезжать со двора.
Возможно, в этот момент и он не вспоминал о предательстве Иуды?
Этот разговор Потоцкого с полковником Пшиемским происходил в Варшаве в
первые дни филиппового поста, в конце 1647 года. Года небывалых комет,
появлявшихся на небе, и спада затянувшейся Тридцатилетней войны,
угрожающих примет трагического безвластия в стране.
Но не на новогоднюю прогулку выезжал коронный гетман в таком
раздраженном состоянии. В карете с гербами он доехал только до Брод. А там
пересел на коня, возглавив регимент кавалерии. В его составе были не
только гусары из свиты коронного гетмана. Половина регимента состояла из
нескольких сот наемников, испытанных в боях с бунтовщиками немецких
рейтар. Они ехали на отборных гнедых лошадях с подстриженными хвостами и
гривами, с тяжелыми, в черных ножнах, мечами, как у крестоносцев, с
пистолями за поясами и со старинными рыцарскими бердышами. Казалось, что
коронный гетман вывел их, как на парад истории, в степи, где уже снова
вспыхнули первые зарева пожаров.
В подавлении народных восстаний Николай Потоцкий возлагал большие
надежды именно на немецких рейтар. Однако и украинские казаки тоже прошли
хорошую школу, принимая участие в войне в Европе. Вооружились новыми
самопалами, которые не уступали немецким...
Потоцкий, будучи на сейме, прихватил с собой Самойла Лаща, точно
библейский Христос прокаженного, поставил его во главе гусар и гайдуков,
отправлявшихся на Украину. Лащ лучше других знал, как воюют казаки! Разве
не Лащ обеспечил ему, коронному гетману, победу над казаками во время
сражения у Кумейковских озер? Что-то фатальное видел Потоцкий в Лаще и
глубоко верил в его силу. Вопреки мнению велеречивых сенаторов, он привлек
Лаща для подавления восставших казаков, возглавляемых Кривоносом. Лащ
многократно был осужден королем за его недостойные чести шляхтича
поступки. Однако это не образумило его. Наоборот, на сейме, перед шляхтой,
он демонстративно подчеркивал ужасную несправедливость короля, не ценящего
его воинских заслуг перед Речью Посполитой.
Из донесений разведки Потоцкий узнал, что Кривонос этой ночью прошел
через Белую Церковь, не тронув ни одного шляхтича, ни арендатора, ни
шинкаря. Это в какой-то степени встревожило коронного гетмана: боится или
хитрит?
Максим Кривонос действительно поднял своих людей, заранее собранных
Иваном Богуном, и расположился в Погребищенском лесу на берегу реки Роси.
- Надо быть начеку, друзья, - предупреждал атаман своих старшин. -
Тебе, Иван Карпович, придется пристально следить за тем, что творится в
Белой Церкви. Ежели слухи, распространяемые шляхтичами о новом походе
Потоцкого на Украину, подтвердятся, надо должным образом встретить этого
пана. Кому поручим это дело?
- Давай я встречу его как коронного гетмана! - довольно смело и, как
показалось Кривоносу, довольно легкомысленно предложил Богун.
- Встречают, Иван, только с хлебом-солью. А коронного гетмана с его
рейтарами следует уничтожить как злейших наших врагов. Видишь, снова идет
на Белую Церковь со своими гусарами и рейтарами. Опять тянет за собой
Лаща, как под Кумейками.
- Получается, что Потоцкий встречает именно нас, а не мы его.
- Получается так! Поэтому, братья, будьте на страже! Приказываю
выделить несколько расторопных хлопцев в разведку. Особенно тебе, Иван,
надо не прозевать коронного гетмана Потоцкого.
"Надо не прозевать..." - повторил про себя Богун. Он недолго
советовался со своими белоцерковскими казаками и направил разведчиков в
Белую Церковь, расположившись своим отрядом в густом сосновом лесу. Вряд
ли знал Богун, что, выполняя поручения Максима Кривоноса, он не только
сколачивал отряд повстанцев, но и становился грозным бунтарем, достойным
имени Максима Кривоноса! Белоцерковские шляхтичи предупредили гетмана
Потоцкого о том, что Иван Богун создал отряд бунтовщиков. Почти половина
состояла из исключенных из реестра казаков "за бунтарские настроения".
- Вместо того чтобы пугать жолнеров, панам шляхтичам следовало бы самим
браться за оружие да вооружать свою дворовую челядь. Почему же вы, -
возмущался Потоцкий, - сидите, точно крысы в норах, когда на ваших глазах
Богун собирает бунтовщиков?
Потоцкий со своими войсками не задерживался в Белой Церкви, а двинулся
вдоль Роси на Погребище. Вот как раз здесь и пригодился ему опыт и
сноровка Самойла Лаща.
- Пан Самойло должен воспользоваться ночной темнотой и напасть с
гусарами на спящих богунцев. А с Кривоносом мои рейтары справятся, - решил
коронный гетман.
- Может, сначала послать разведчиков, ваша милость? - колебался Лащ.
Потоцкий поморщился, дав этим понять, что не любит неудачных советов, и
засмеялся, заметив с издевкой:
- Об этом, пан полковник, договаривались с жителями Белой Церкви.
Только вчера ночью прошли эти ребелизанты через город. Сам же бандит
Кривонос повел своих головорезов на Подолье, чтобы скрыться в тамошних
лесах. Мы должны перехватить их, пан Самойло!
- А Богун? Ведь белоцерковцы предупреждали и о Богуне. Несколько недель
он носился тут, собирая сотни таких же, как сам...
- Так что же, пан Самойло уже испугался Богуна? Велю рейтарам взять на
себя защиту чести шляхты, а пан Лащ останется под моей гетманской защитой!
- Рейтарам, ваша милость, достаточно будет и одного Кривоноса. Прошу
оставить за мной Богуна! - решительно возразил Лащ.
- Хорошо, пан Лащ, поручаю этого изменника вам. Отправляйтесь
немедленно, пан полковник, пока Богун не успел далеко уйти. А с Кривоносом
справятся мои рейтары.
Коронный гетман Потоцкий любил побахвалиться своими военными
способностями. Ему так и хотелось посмотреть на себя со стороны, когда он,
как полководец, давал мудрые наставления подчиненным. Некоторое время он
прислушивался к топоту копыт коней гусар, которые мчались за своим
испытанным в боях атаманом Самойлом Лащом. Он был глубоко убежден в том,
что Лащ догонит какую-нибудь сотню бунтовщиков, этим и закончится
операция. И гетман успокоился окончательно.
Другое дело Кривонос! Если верить рассказам шляхтичей, он прошел через
город не в очень-то приподнятом настроении. Но в его отрядах есть немало
закаленных рубак, а его военная хитрость и находчивость известны всем. Да
и воинов у него насчитывается не одна сотня. Есть и пушки, которые везли
не волы, а лошади. Эти легкие пушки послал бунтовщикам богобоязненный
Львовский владыка Арсен.
Когда скрылись за горизонтом гусары Лаща, коронный гетман послал своих
рейтар в погоню за Кривоносом. Он приказал им прежде всего отрезать от
казачьей конницы их пушки. А сам, сопровождаемый двумя десятками
придворных гусар, поскакал вперед.
Река Рось раздваивалась на два рукава. По правому берегу направил своих
гусар Самойло Лащ, стремясь напасть на легкую кавалерию казаков Богуна.
Потоцкий же, не раздумывая долго, двинулся по левому берегу, по которому,
по его предположению, отходили войска Кривоноса. Гетман намеревался
окружить их и уничтожить в междуречье.
"Именно уничтожить, чтобы и следа не осталось! Из-за нашей беспечности
Кривонос стал человеком, вокруг которого объединяются все силы
ребелизантов. Ему удалось с несколькими десятками дерзких разбойников
отбиться от двухсот жолнеров Чаплинского..." - размышлял Потоцкий,
прислушиваясь к каждому звуку.
Белая Церковь давно уже осталась позади. Теперь ехали по перелескам и
сосновому бору вдоль Роси. Густой лес скрывал утренний рассвет,
занимавшийся на горизонте. Здесь все еще было погружено в ночную дремоту,
на что и рассчитывал Потоцкий, собираясь неожиданно напасть на спящих
кривоносовцев. Вначале он думал, что можно было бы и не посылать такой
большой отряд наемных войск, из тысячи отборных воинов. Под Чигирином у
Кривоноса было всего несколько десятков оборванцев, сразившихся с отрядом,
которым командовал бездарный Чаплинский. Сейчас у него их, может быть, и
сотня, но ведь они бегут!..
Именно в это сладкое мгновение самоутешения Потоцкого и завязался бой.
Но не впереди, где рейтары должны были напасть на воинов Кривоноса, а
рядом с гетманом.
Что-то удивительное произошло вначале. Несколько десятков ничтожных
кривоносовцев осмелились напасть на меченосцев рейтар!..
- Прошу, пан гетман! Там!.. - испуганно воскликнул сотник Трутовский.
- Что там, пан сотник? Зачем так громко кричать и пугать меня, пан
Трутовский? Вам следовало бы бросить туда воинов и схватить ребелизанта
Кривоноса!
- Но это не Кривонос...
И в этот момент совсем рядом произошло что-то невероятное. В совершенно
безопасном, казалось бы, месте, под самой Белой Церковью, из лесу вдруг
выскочили с обнаженными саблями, вооруженные самопалами казаки. В серой
предрассветной мгле гетман узнал атамана казаков.
- Богун! - словно взывая о помощи, крикнул Потоцкий, выхватывая
карабелю из ножен.
- Да, пан гетман, Богун, Богун! - И казацкий атаман взмахнул саблей.
Потоцкий вмиг соскочил с седла. Сабля Богуна врезалась в спину лошади.
Гетман пополз в кусты.
Воинское счастье и тут не изменило Потоцкому. Бой прошумел в стороне, а
в кустарнике лишь путались в поводьях рейтарские кони да стонали и хрипели
в предсмертной агонии изрубленные богунцами наемники. Потоцкий выполз из
кустов, освободил поводья коня из-под зарубленного рейтара и вскочил в
седло. Куда же скакать, где свои, где слава, а не позорное бегство? Разве
тут поймешь?
Бой то утихал, то снова вспыхивал где-то впереди. До слуха Потоцкого
доносился стон раненых и отборная брань Богуна.
- Назад! Отступать! - изо всех сил закричал гетман, с трудом сдерживая
отчаяние. Не задумываясь, видят его или нет, он круто повернул коня и
помчался в сторону Белой Церкви.
Позади него стала стихать страшная сеча. Растянувшиеся отряды рейтар
были захвачены врасплох. В этом молниеносно навязанном им бою они не
успели даже сообразить, за что хвататься - за бердыши или за мечи. Они не
знали о способности Богуна наносить стремительные удары. Рейтары
отбивались от богунцев тяжелыми палашами, которыми трудно было защищаться,
ибо они цеплялись за ветки деревьев в густом лесу.
Гетману ничего не оставалось, как отдать приказ об отступлении, хотя и
этот маневр не вызвал у рейтар ни одобрения, ни осуждения.
Богдану приходилось каждую ночь менять направление своего продвижения
на Украину. Днем вместе со своими людьми он осторожно расспрашивал местных
жителей о ближайшей дороге. Иногда во время этого тяжелого пути он
ошибался, терял уверенность. Давала себя знать душевная усталость, и порой
ему стоило больших усилий сдержать себя, не допустить какого-нибудь
необдуманного поступка.
Наступила зима. Теперь не заночуешь в лесу под кустом. Приходилось
искать приюта в селениях. Богдан вынужден был отказаться от своих прежних
намерений податься в Москву. Решил отложить это до более подходящего
времени. А украинская земля уже полнилась слухами о чигиринских событиях.
Это еще больше нервировало Богдана. Его прежнюю рассудительность вытесняло
бунтарство, а порой и иезуитское упорство.
- Кто вы и откуда идете, вояки? - интересовались хозяева, у которых
останавливался на ночлег Богдан со своими побратимами.
- Возвращаемся с войны австрийского цесаря. Мы низовые казаки, третий
год как из дома.
Богдан каждый раз придумывал новую версию, охотно рассказывал о
европейской войне.
- Чем же недовольны протестанты? - спрашивал любопытный хозяин.
- Да еще и как недовольны. Ведь мы навязываем им свои порядки,
насаждаем своих иезуитов, позволяем шляхтичам грабить их добро. А людям
беспокойство - то ли им самим пахать отцовскую землю, то ли угощать нас,
чужеземных воинов. Это не то что принять какого-нибудь ксендза-иезуита. И
постой надо обеспечить для войска, а оно для них чужое. У каждого своя
семья, дети, свои хозяйские заботы и прадедовские обычаи. Ну, и среди
нашего брата воина всякие люди бывают... Словом, навязали мы им эту войну,
навязываем и своего цесаря, своих иезуитов...
- Ты смотри, что делается! Как же это вы, воины? Оно и у нас тут... -
намекал хозяин.
- Слышали. Болит душа и за наших людей. Поэтому мы и возвращаемся домой
с цесарской службы. Навоевались уже, пропади пропадом эта война. Надо
как-то защищать свою землю, свою веру! Не идти же всем в монастыри,
оставляя отцовскую землю и некрещеных детей, чтобы они были вечными
рабами...
Во время таких бесед и самому Богдану яснее становился день грядущий. В
этих краях проходило немало воинов, бежавших из цесарских войск. Это
помогало Богдану сбивать преследователей со следа.
Но полковник Скшетуский и его сын всеми силами старались напасть на
след Хмельницкого, разгадать его замыслы.
То, что Хмельницкий группировал вокруг себя недовольных, раскрывало
гусарам его намерения. Только ли для защиты собирает силы Хмельницкий,
или, может, ждет подходящего момента, чтобы напасть самому? Ведь недаром
говорят, что Хмельницкий родился в сорочке победителя!
Полковник Скшетуский был очень удивлен, узнав, что Хмельницкий кое-кого
прогоняет из своего отряда.
- Как это прогоняет? - интересовались гусары, расспрашивая местных
жителей.
- "Уходите домой, я же вам не атаман! Вон земли лежат невспаханные,
уходите..." - рассказывали те, кто побывал у него в отряде.
Полковник понимал мудрость этих слов Богдана. Он решил разыскать хотя
бы одного человека, которого Хмельницкий прогнал из отряда. Стремление
найти такого человека и простое любопытство не давали покоя полковнику
королевских войск. Неужели ему всю жизнь придется вот так допрашивать и
судить выдающихся вожаков украинского народа? Облагораживает ли это душу
шляхтича, или радует полковника вооруженных сил Речи Посполитой?
На Черкасщине, в одном хуторе, наскочил на группу подозрительных
мужчин. Из шести задержанных у четырех оказалось оружие.
- Так мы только что вернулись с войны в Австрии! - смело оправдывались
задержанные.
"Снова о войне в Австрии твердят, - подумал полковник Скшетуский. - В
какой раз уже слышу одно и то же! Не похоже ли это на заговор?!" Полковник
Скшетуский все больше склонялся к мысли, что все это дело рук
Хмельницкого.
Он послал гонцов к своему сыну Ежи, находящемуся с гусарами недалеко от
Днепра. Гонцы давали надежным людям приметы Хмельницкого, каждый раз
увеличивая сумму вознаграждения за поимку его.
И до Петра Дорошенко дошел слух о преследовании Хмельницкого. Он долго
ждал Хмельницкого в Путивле, да так и не дождался, решил пойти ему
навстречу. И, очевидно, большинство казаков, которых расспрашивали гусары,
были предупреждены Петром Дорошенко. Во всех селениях он хитро запутывал
следы Хмельницкого и привлекал воинов на свою сторону. Дорошенко понимал,
как тяжело скрываться Хмельницкому, стремившемуся добраться в родные края.
Однажды ночью Дорошенко напал на след отряда, который через приднепровские
леса и яры пробивался к Чигирину. "Что они, с ума сошли? - удивлялся
молодой казак. - Вместо того чтобы обойти эту западню, они идут прямо в
руки врагам! Надо догнать и во что бы то ни стало предупредить!"
Дорошенко наконец настиг одного казака, ехавшего последним.
- Кто ты? Чего тут околачиваешься! Не вместе ли с бездельниками
этого... Хмельницкого? - настороженно спросил казака.
И вдруг несдержанно захохотал. Да как тут не захохочешь. Перед ним
стоял Тодось Гаркуша, казак Хмельницкого, одетый в форму королевского
гайдука.
- Тьфу ты, черт возьми, Тодось!.. Что же ты, уже не узнаешь меня,
Дорошенко!
- Да узнал, тише, ишь расхохотался, чтоб тебе пусто было. Вот так
разведчик, тьфу ты! Так мог бы нарваться на самого поручика Скшетуского,
не приведи боже! Чего носишься тут, Петр, ведь ты должен быть в Москве?
Полковник намеревается идти к тебе в Путивль.
- Был и там, и ждал вас в Путивле. Но один купец, ехавший в Москву,
рассказал мне, как рыскают польские гусары, гоняясь за полковником
Хмельницким. Вот я и решил ехать ему на помощь, сбивать гусар со следа!
Гаркуша признался Дорошенко, что ищет надежных людей, у которых можно
было бы переночевать.
- От такой жизни полковник Хмельницкий может и заболеть - всегда
напряжен, как струна на бандуре, вот-вот оборвется! Королевские псы уже
несколько раз окружали нас. Не успеем вырваться, как снова попадаем в
петлю... Полковник, как искра, того и гляди не сжег бы себя. Поселяне
всюду предупреждены, запуганы гусарами. Среди них есть и подкупленные!
- Надо останавливаться на ночлег у своих, надежных людей, чтобы не
рисковать, - советовал Дорошенко.
- Если бы знать, кто надежный! Полковник Скшетуский тут был давно, а
сейчас его сын заполонил всю округу своими гусарами. К тому же снег валит,
следы заметает. Да разве только гусары Скшетуского ищут нас? Вон
чигиринский подстароста по всем дорогам разослал отряды жолнеров и
реестровых казаков. Крысе не проскочить, все пронюхают, проклятые! Засели
в хуторе, где живет сейчас овдовевшая сестра Золотаренко, и подстерегают
Хмельницкого. Ночи не спит женщина, стараясь обмануть гайдуков младшего
Скшетуского.
- Бог с тобой, Гаркуша! Неужто и у старика Золотаренко засаду устроили?
- ужаснулся Дорошенко.
- Да, у Золотаренко. Может быть, что-нибудь худое о нем знаешь?
- Нет, не знаю, - задумавшись, ответил Дорошенко. - Лучше бы обойти их
всех. Особенно тех, которые знают полковника в лицо...
Петр Дорошенко встретился с Богданом Хмельницким в густом лесу.
Дорошенко ужаснулся, с трудом узнав похудевшего, обросшего, изнуренного
беспрерывными переходами Богдана.
- Сейчас у меня единственное желание, Петр: отдохнуть в теплой хате и
проглотить ложку какой-нибудь похлебки! - сказал Богдан. И тут же словно
одумался: - Вот что, друзья, в домах, где я мог бы найти приют, уже сидят
враги и поджидают меня. Бери, Петр, моих хлопцев, и скачите в Чигирин!
Мчитесь что есть мочи, словно от смерти убегаете. Отбивайтесь от гусар и
гайдуков, делайте вид, что и я вместе с вами. А я спрячусь там, где меня и
не ждут...
Прощаясь с Петром Дорошенко, Богдан положил свою тяжелую голову ему на
грудь. Петр Дорошенко был внуком известного казака Дорошенко, который
геройски погиб в битве с крымскими татарами. Он был для Богдана больше,
чем побратим. Как родному сыну, вверял ему Богдан свою жизнь и свое
будущее.
...А оставшись один, Богдан снова вспомнил хутор Золотаренко и Ганну.
Кто же, как не она, может помочь ему!..
Страшные эти мысли, потому что они усыпляют бдительность Богдана. Может
быть, на хуторе уже никого и нет... Возможно, и старик уже умер, а
Ганна... Сколько воды утекло с тех пор, как он видел ее и разговаривал с
ее братом Иваном... Жизнь, как вьюга, бушует!..
"Запорожский казак... Ходил в киевский монастырь на богомолье от
сечевых казаков. А сейчас иду в Боровицу обменять коня..." - вспомнил
Хмельницкий, как он врал людям, с которыми приходилось встречаться. Надо
ли говорить это и отцу Ивана Золотаренко, ежели он еще жив?
Хмельницкий улыбнулся, вспоминая свои встречи с поселянами, которые
сторонились его, как прокаженного. Это и понятно: каждый из них прежде
всего боялся за свою жизнь. А как отнесутся к нему у Золотаренко? Может,
тоже испугаются, увидев его? "Ходил в киевский монастырь на богомолье..."
И снова червь сомнения точит его душу: "Может быть, на хуторе Золотаренко
и в живых нет никого..."
- Пан Богдан! - словно шелест листьев, услышал он в густых кустах
барбариса шепот. - Это я, Ганна, стерегу, хочу предупредить вас, чтобы
спасались!
Ганна! С этим именем связана его жизнь. Но какова ирония судьбы -
сейчас за ним стоит его смерть! Он схватился за саблю, но с места не
тронулся.
- Пан Богдан! В моей хате вас ждет смерть. Бегите...
Он чувствует ее дыхание, волнение. С какой самоотверженностью она
предостерегает его об опасности! Она проводила Богдана к его коню, указала
наиболее безопасные тропинки. Советовала ему бежать в Киев, бросив даже
коня...
Хмельницкого сопровождали уже не трое друзей, с которыми он бежал из
Варшавы. Теперь его отряд состоял из девяти казаков-смертников. Так
называли они себя не потому, что хотели порисоваться.
- Сами погибнем, но не отдадим на поругание шляхте полковника
Хмельницкого, - говорили они в минуту откровения.
Эти молодые смелые парни ненавидели панских гайдуков, которые
преследовали их в хуторах и на дорогах Приднепровья. Таких казаков много
на Украине, они ждут только клича, чтобы объединиться, а если понадобится,
то и погибнуть в смертельной схватке с ненавистными шляхтичами.
С Богданом был и Петр Дорошенко. Ему еще не приходилось самостоятельно
водить казаков в походы, но он был прирожденным атаманом. Это сразу
заметили его товарищи. И как загорелся он, когда Хмельницкий поручил ему
такую рискованную операцию. Видя рвение своих товарищей, Хмельницкий
предупредил их, что успех обеспечит только внезапность и доверие друг
другу.
Друзья Хмельницкого вывели лошадей из яра. Петр Дорошенко первым
вскочил на коня. В тот же миг по его знаку прозвучали несколько
беспорядочных выстрелов. Возглавляемый Дорошенко отряд на отдохнувших
лошадях галопом проскакал на восток. Гусары зорко следили за каждой хатой.
Полковник Скшетуский чувствовал, что Хмельницкий непременно заглянет в
этот хутор. Ведь тут жила у отца Ганна Золотаренко, а он слышал, что
Хмельницкий неравнодушен к этой молодухе.
Услышав стрельбу, Скшетуский решил, что его люди вступили в бой с
противником. И всех гусар, окружавших хутор, он бросил к предполагаемому
месту боя.
Хмельницкий тоже прислушивался к затихающему шуму, поднятому Дорошенко.
А сам, словно прикованный, стоял, держа за поводья встревоженного коня. Но
тут же опомнился, ибо стоять здесь - значит ждать секиры палача!
Время от времени раздавались выстрелы, удалявшиеся в сторону Днепра. А
удалялась ли вместе с ними и смертельная опасность, трудно было сказать.
Порой наступала тишина, глухая, мертвая тишина. Но не этого жаждала
встревоженная душа Богдана. Он хотел слышать гул боя, чтобы по нему
судить, где находится враг...
Сверху падали большие хлопья снега, то ли с неба, то ли с раскачиваемых
ветром веток деревьев. Хмельницкий думал о том, что надо немедленно что-то
предпринимать, чтобы спастись, воспользовавшись стычкой казаков с
гусарами. Ведь уже приближался рассвет.
Он стал пробираться с конем между деревьями. Напрягая зрение,
всматривался в густой лес, за которым грезились хаты, незнакомые, чужие
хаты. Вот, кажется, сейчас и собаки залают, если они еще остались во
дворах, как это было... у родителей светлоликой Ганны.
Он вдруг почувствовал, как закружилась голова. Почти теряя сознание,
оперся о сосну, но тут же сполз вниз и сел на землю.
Ганна или не Ганна? Да, это она, такая же, какой он представлял ее, - с
непокрытой головой, с уложенными вокруг головы косами, в вышитой льняной
сорочке. Она еще издали увидела опустившегося на землю казака, державшего
за поводья коня, и, стараясь отвлечь от него гусар, ласково щебетала:
- Я же вам сказала, что здесь не было никого за последние дни. А
Хмельницкий, говорят, погиб где-то во Франции, - может, слышали об этом...
Наша хата стоит у дороги, к нам часто заезжают проезжие путники. Заходите
и вы, пожалуйста, - обедом угощу, покуда отец на ярмарке...
У пышущей здоровьем и обаянием женщины высоко поднимается грудь,
натягивая льняную сорочку.
Войдут в хату или откажутся осторожные гусары?..
Богдан лежал в забытьи. Снег перестал падать, усиливался морозец.
Грозную и предательскую тишину нарушали петухи да начавшие утреннюю
перекличку собаки на каком-то хуторе. Конь стоял спокойно, не ржал.
Разгребал копытами снег, грыз листья и замерзшую под снегом траву.
Одолевал сон...
Полковник Скшетуский ночью выезжал из хутора. Он лично не видел
казаков, бежавших с Хмельницким, и не особенно верил рассказам. Мог ли
опытный воин, которому завидуют даже гетманы, пойти на такой риск?
Он даже улыбнулся, представив себе картину, как Хмельницкий поучает
своих казаков, посылая их обмануть гусар, чтобы отвлечь погоню. А сам в
это время будет скрываться в какой-нибудь хате или помчится в Киев, чтобы
найти приют у православного духовенства.
Полковник Скшетуский был сыном убитого наливайковцами дипломата гетмана
Жолкевского. Узнав от матери о трагической смерти своего отца, Тобиаш
Скшетуский, еще будучи десятилетним мальчиком, поклялся отомстить за него.
Кому же он мог мстить, как не Хмельницкому, прямому наследнику
наливайковского духа в этой стране. Позже и сына своего учил всегда
помнить о кровавой мести за убитого деда.
"Дикая кровная месть, смерть за смерть... - вдруг вспыхнула у
полковника мысль. - Ведь Наливайко пал от руки палача. Разве этого мало? Я
же получил такое образование, как и Хмельницкий, владею оружием не хуже
его. Неужели мне, полковнику Скшетускому, занимающему с Хмельницким равное
положение, к выполнению своей государственной обязанности надо еще
прибавить, как дикарю, чувство кровной мести?"
В страшных для шляхтича раздумьях Скшетуский коснулся таившихся в
глубине его души благородных человеческих чувств. И он решил направить
своих гусар на ведущие к побережью дороги, куда послал коронный гетман его
сына Ежи, поручика гусар. Пошел ли по этой дороге Хмельницкий или нет, его
совесть будет чиста.
"Народ Украины не без оснований ненавидит нас!" - сделал вывод
полковник. Он даже вздрогнул, подумав об этом. А когда увидел своего
дозорного, который искал его, петляя среди гусар, почувствовал какое-то
облегчение.
- Пан полковник, хорунжий коронного гетмана возвращается из похода!
- Конецпольский?
Неожиданное появление тут чигиринского старосты не обрадовало, а
встревожило полковника, который по приказу коронного гетмана должен был
арестовать Хмельницкого. Может быть, не только это встревожило
Скшетуского? Ведь хорунжий Конецпольский был владельцем Чигиринского
староства! Скшетуский вдруг понял, что он невольно оказался в положении
человека, который чуть ли не укрывает беглеца Хмельницкого от своих гусар.
Он пришпорил коня и поскакал следом за гусаром навстречу сыну великого
Конецпольского, которому сам верно служил.
Встретились как старые друзья. Конецпольский был в хорошем настроении,
довольный своим походом. Победил ли крымских татар, или только устрашил их
- слава одна.
Татары, напуганные армией Конецпольского, отступили на противоположный
берег Дуная. Да, татары действительно боялись его армии, как и самого
имени Конецпольского! Но ему достаточно того, что враг испугался появления
его с казаками.
- Уважаемый пан староста, мы поймали казаков-бунтовщиков! - докладывал
всадник, разыскав Конецпольского.
- Снова бунтовщики? Кто такие, гунцвот, чего они взбунтовались?
- Не вем! Говорят, что возвращаются от австрийского цесаря домой.
- Так почему вы их называете бунтовщиками? Отобрать оружие и отпустить
по домам! - кричал Конецпольский, рисуясь перед Скшетуским. Ведь он -
староста в этом крае! А староста имел право не только наказывать, но и
миловать людей в его пограничном старостве!
Всадник галопом поскакал выполнять приказание.
Подъезжали к прибрежному хутору, из которого только утром выехал
Скшетуский, терзаемый сомнениями и угрызениями совести. Он был смущен,
порой невпопад отвечал Конецпольскому.
Вдруг к ним снова подскакал на взмыленном коне джура. Теперь из отряда
гусар, который пробирался по прибрежным днепровским зарослям.
- Что за спешка, пан дозорный? - спросил Конецпольский, останавливая
его.
- Полковника Хмельницкого задержали на хуторе! Собирался ехать в
Боровицу, менять там коня. В хате хлопа гусары поручика Скшетуского
схватили его... - сообщил джура, захлебываясь от радости.
Разгулялись ветры-вьюги, разгулялись бури, разгорались распри меж
людьми. Даже на Среднем Днепре установилась настоящая зима. Поля и леса
покрылись снегом, когда-то оживленные, торные дороги были непроезжими.
Снежной зиме на Приднепровье не хватало хороших морозов.
Потоцкий не по собственному желанию отсиживался в каменном доме в Белой
Церкви, зорко охраняемый жолнерами, хотя в это время никто и не нарушал
его спокойствия в городе. Кривоносовцы рассеялись, словно сон, даже при
разговоре с коронным гетманом о них никто уже не вспоминал.
Однако гетман не мог забыть своей стычки с ними. Он был рад, что никто
не видел его унизительного бегства. Но сам-то он, наверное, никогда не
забудет позорящих его военных неудач в этом неспокойном пограничном крае!
Сидя в одиночестве, он терзался мыслями, стараясь трезво оценить свое
поведение. Вот до чего дожил, управляя страной, держа меч вместо скипетра
власти. Теперь приходится надеяться только на крепкие стены, спасаясь от
людей, которые при других условиях должны бы встречать его с хлебом-солью.
С хлебом-солью!..
Даже усмехнулся. Но не радость, а горечь проявлялась в этом смехе. Это
скорее был упрек Потоцкого-человека Потоцкому - шляхтичу и коронному
гетману.
Под впечатлением этих размышлений в Белой Церкви Потоцкий и писал
письмо канцлеру Осолинскому:
"...Почти ежедневно ко мне приходят просители из местных жителей. С
какими только жалобами не обращаются они, обиженные нашими панами
подстаростами и государственными служащими!.. Поля, сенокосы, пасеки,
зерно, да и все, что понравится нашим служащим, они отбирают у крестьян, а
непокорных избивают или запарывают до смерти... Это может привести к очень
плачевным результатам не только для милиции, которую могут уничтожить, но
и для Отчизны, если разразится страшная внутренняя война, которая, как
буря, может нагрянуть на шляхту..."
Потоцкий писал это письмо в Варшаву с намерением, чтобы о его
содержании узнали и на Украине! На следующий день после того, как курьеры
ускакали с письмом, о нем уже говорили на каждом перекрестке Белой Церкви.
Спустя некоторое время об этом письме узнали в Кагарлыке, Терехтемирове и
даже в Чигирине. То ли со страху, то ли руководствуясь здравым смыслом,
коронный гетман хотел как-то обелить свою погромную акцию на Украине.
Коронный хорунжий Александр Конецпольский в то же самое время вместе с
обоими Скшетускими и гусарами направился в Киев, оставив под началом
Стефана Потоцкого большую часть своего войска. В помощь ему еще дал
Самойла Лаща. Так хотел сам коронный гетман!
Богдан Хмельницкий в это время находился в заключении в Боровице. За
селением был Днепр, на котором шуршал пока еще крохкий лед. Богдан ждал,
когда замерзнет река, надеясь вырваться за Днепр, во что бы то ни стало
ускользнуть из рук врагов. Жолнеры лишь ждали приказа коронного гетмана,
когда и как казнить присужденного к смерти генерального писаря казачьих
войск Богдана Хмельницкого.
Хотя судьба Богдана и находилась в руках карателей, он верил в свое
счастье и напряженно думал о победе. Хмельницкий не знал, что еще кое-кто
заботился о спасении его жизни.
А таких людей было немало, даже в полках реестровых казаков, которыми
сейчас полновластно распоряжался полковник Барабаш. О смертельной
опасности, грозившей Богдану, узнала и Гелена. Подстароста до сих пор
держал ее в своем чигиринском доме, добиваясь от нее согласия на брак с
ним.
Богдану ничего не было известно об этом. О своей старой дружбе со
Станиславом Кричевским, другом и кумом, он боялся даже вспоминать.
Кричевский сейчас полковник реестровых казаков, однако не со всеми ними
Богдан сел бы за один стол. Чем можно измерить ныне чувство дружбы, когда
над твоей головой занесен дамоклов меч?
Все эти мысли отягощали голову Богдана, сидевшего в заточении.
Задумывался он и над своей жизнью, вспоминал молодые годы, друзей. И с
каким-то чувством раскаяния он прислушивался к доносившейся старой песне,
напоминавшей ему об ушедших юношеских мечтах. Не умели ценить молодости,
транжирили ее, как нетрудовые доходы, не заботились о достойной встрече
зрелости...
Не знал Хмельницкий и о разговоре полковника Кричевского с наказным
атаманом войск Конецпольского, Стефаном Потоцким.
- На мой взгляд, уважаемый пан Кричевский, Хмельницкого следовало бы
передать в руки чигиринского полковника, - рассудительно доказывал Стефан
Потоцкий.
- Полковника или подстаросты? Должен сказать вам, уважаемый пан: как
друг заключенного, я не верю в измену Хмельницкого и не понимаю, почему в
этом не разобрались. Какой-то трусливый глупец распространил версию о его
измене...
- А другие глупцы поверили, - засмеялся молодой Потоцкий.
- Я, уважаемый пан Стефан, этого еще не говорил. Но такой вывод
подсказывает закон логики. Схватить человека, когда он спешит к своим
обиженным детям, схватить только по навету, несмотря на то что у него была
охранная королевская грамота!.. Такая политика коронного гетмана является
для меня загадкой...
- Коронный гетман как гетман, уважаемый пан полковник. Что мог сделать
мой отец, получив донесение от полковника, находившегося вместе с
Хмельницким во Франции? Очевидно, там происходил затрагивающий интересы
нашей отчизны разговор наказного атамана с враждебным нашей вере
полководцем Франции... Но посмотрите, какое письмо направил мой отец
канцлеру Осолинскому, в котором проявляет он столько озабоченности о
судьбе украинских хлопов! Вероятно, тогда у отца были основания именно так
поступить с Хмельницким. А вот письмо... Собственно, пан полковник сейчас
является тут военным представителем коронного гетмана.
Кричевский пристально посмотрел в глаза сыну Потоцкого. В них, как в
зеркале, увидел отображение своей тревоги и горячности. Ярким пламенем
вспыхнуло в его воображении первое знакомство с Богданом в Киеве - именно
тогда зародилось священное чувство побратимства!
Кричевскому казалось, будто он целую вечность стоит, пылая на костре
аутодафе. И вдруг он расправил плечи, словно проверяя, выдержат ли они
предстоящее испытание.
Молодой Стефан Потоцкий даже залюбовался казаком-полковником.
Кричевский прошелся по комнате и снова подошел к наказному атаману
Потоцкому.
- Пан Стефан считает?.. - спросил и облегченно вздохнул.
- Да, - не раздумывая, ответил Потоцкий, понимая, что идет речь о
смертельной угрозе другу полковника.
Счастье перестало улыбаться Богдану. Голова кругом шла от мыслей о
грозном, печальном будущем. Что ждет его завтра? Ночью или днем будут
казнить? Ведь его враги стремятся казнить бунтовщиков при всем народе, для
острастки другим. Или, может, они будут ждать окончательного решения
всесильного коронного гетмана Потоцкого?
О том, что у него онемели руки и ноги, связанные веревками, Богдан не
думал. Когда-то у него уже были связаны руки, но тогда он был пленником
дикарей, и смерть, только кружась над ним, заигрывала с его судьбой, а
сейчас она уверенно ждет рассвета.
У Богдана от усталости слипались глаза, стыла душа. Чтобы разогнать
сон, как-то подбодрить себя, он снова начинал громко ругать и проклинать
своих палачей. Но ни одна живая душа не откликалась на его крики.
Поздно ночью, в одну из таких минут отчаяния, Богдан услышал, как
заскрипел засов в двери амбара, куда его бросили жолнеры. Открылась дверь,
и вошел гайдук, держа в руке трещавший факел. Тишину прорезала отборная
брань, заглушившая стоны Богдана.
- Не спишь, разбойничий полковник? - услышал Богдан голос Самойла Лаща.
- Может быть, пан Лащ попробовал бы уснуть вместо меня, со связанными
руками и ногами? - ответил Хмельницкий.
По тону Лаща Богдан понял, что от него пощады не жди. Неужели этот
чудовищный человек хочет еще взять на себя и роль палача?
А королевский стражник лишь засмеялся в ответ на слова обреченного.
Вместо того чтобы возмущаться и протестовать, как поступил бы на его месте
сам Лащ, Хмельницкий взывает к человеческим чувствам своих палачей.
Очевидно, он еще надеется на милость коронного гетмана, который столько
лет мечтает о расправе с тем, кто угрожает его всевластию!
- Если пан ребелизант не вздумает бежать, прикажу развязать ноги...
Хмельницкий громко, хотя и невесело, рассмеялся.
- Вижу, пан полковник невысокого мнения о бдительности своих воинов.
Но, как своему старому, испытанному сопернику, скажу откровенно: убегу при
первой же возможности! А если бы еще дали мне коня да саблю, дрался бы с
целой сотней гайдуков!
- Пан смертник настолько пропитан бунтарским духом, что потерял здравый
смысл. Хорошо, посадим на коня, дадим и саблю, черт возьми!.. - со злостью
сказал Лащ.
- Что пан полковник задумал?.. - ужаснулся старший в отряде гайдук. -
Ведь мы должны живым доставить его на суд.
- Живым и доставим разбойника. Пан жолнер; ничтожество, если ни во что
ставит себя и своих вооруженных гайдуков... А может быть, пан Хмельницкий
даст слово, что не будет чинить никаких безобразий? - спросил Лащ, словно
заигрывая с противником на дуэли.
Вопрос Лаща показался Богдану Хмельницкому благородным советом воина,
от которого теперь зависит его судьба. Да разве Хмельницкий не знает Лаща?
Он свою несчастную жену с четырьмя детьми оставил на произвол судьбы - так
был увлечен войной. Все равно какая война, лишь бы были кровь и добыча!
- Если дашь оружие, как тут сдержишь слово? Я хотел бы видеть на своем
месте главного мерзавца, который так не по-воински издевается над
неповинным казаком, - промолвил Богдан.
- Вижу, что ты не получишь от меня оружие. Да, собственно, и рук
развязывать не следует.
- Развяжи руки, умоляю. Даю честное слово!
- Хорошо, под честное слово развяжем. Но оружия не дадим! А известно ли
пану ребелизанту-бунтовщику, куда его повезут по приказанию подстаросты
пана Чаплинского? Да скоро сам узнаешь - куда. Очевидно, выпил бы ты
сейчас целый жбан горилки, поднесенный дочерью корсуньского шинкаря?..
Развяжите его да помогите сесть на коня, чурбаны! Пан дал честное слово! А
слово Хмельницкого закон, об этом известно и шляхте! - властно приказывал
Лащ гайдукам своей украинской сотни.
Хмельницкий только теперь понял, что Лащ, по-видимому, изрядно выпил и
сейчас на него заметно подействовал хмель.
- Заиграй ему, Вано, халяндру! - вдруг приказал Лащ цыгану-скрипачу,
который всегда сопровождал его.
Ночную тишину прорезали звуки зажигательного цыганского танца, который
любил Лащ. На хуторе всполошились собаки и завыли, как на пожарище.
Гайдуки вывели Хмельницкого из амбара и посадили на коня. А скрипка цыгана
рыдала, словно провожала покойника на кладбище.
Хмельницкий, будучи еще в Корсуне, слышал о том, что Лащ нигде и
никогда, даже в военных походах, не расстается со скрипачом. Однажды он
даровал жизнь этому бедному цыганенку, который с тех пор с удивительной
преданностью служит у него рабом-музыкантом!
- Перевезем пана в более надежное место... Из Боровицы еще похитить
могут...
Богдан понимал, что Лащ хочет поиздеваться над ним, заставить
унижаться, просить.
- Кто похитит? Друзья? - не удержался Богдан.
- Дябел их разберет, друзья или враги Короны. Разные Поллихи или
Полторалихи шатаются в Холодноярских лесах. Доберемся и до них!
Богдан закрыл глаза. Голова трещала то ли от боли, то ли от чрезмерного
напряжения. Самойло Лащ поверил его честному слову. Поэтому и он должен с
доверием отнестись к сказанному им.
Богдана окутала холодная, морозная ночь. Он полной грудью вдыхал
животворный воздух свободы. Но куда его везут в такую темную ночь? Вдруг
запели петухи, разбуженные собачьим лаем. Ночная темень, как и в темнице,
сковывала его своей неизвестностью.
Лащ верил честному слову Хмельницкого. Казалось бы, что именно сейчас
Лащ и вспомнил о своей встрече с Хмельницким в корсуньской корчме. Но
слово Хмельницкого действовало на Лаща так, словно он сам его давал!
Заключенного Хмельницкого сопровождало около двух десятков гайдуков с
обнаженными саблями. Позорнее всего было для Богдана то, что два гайдука
вели его коня на длинных поводьях.
"Эх, кабы сабля, да рубануть их с одной и другой стороны и пришпорить
коня..." - подумал он, забыв о данном слове, лишь бы ехать на коне как
воин, а не как банитованный, связанный, на повозке.
Ехал навстречу своей неизвестной судьбе. Вот так всю жизнь человек
спешит навстречу своей неизвестной судьбе, порой и грозной, но такой
заманчивой, как грядущий день...
Лащ теперь ехал молча. Он еще вечером отдал приказание гайдукам. Богдан
видел, с какой поспешностью увозили, его, и понял, что Лащ намеревался
перевезти его ночью, словно похищал у одних палачей, чтобы передать
другим. А может быть, сам Лащ захватывает жертву у коронного гетмана,
чтобы, воспользовавшись ею, поторговаться с ним и снять с себя
многочисленные баниции и инфамии.
Отряд мчался на восток, без отдыха, по труднопроходимой зимней дороге.
Хмельницкий понял, что его везут в Чигирин. Бешеная скачка становилась
невыносимой, хотелось отдохнуть, размяться. А может быть, они и в самом
деле убегают от секиры палача?..
Еще со времен первой колонизации земель вокруг Чигирина, в
Холодноярском лесу, поселились монашки. Мать Богдана заложила здесь
монастырь, строить который ей помогали казаки. Они возвели вокруг
монастыря высокую каменную стену, чтобы защитить монашек от набегов
крымских татар. В честь основательницы монастыря его назвали именем
Матрены-великомученицы. А какие муки претерпела эта Матрена, за которые ее
назвали великомученицей, не знали не только прихожане, но и монахини. Они
чаще вспоминали о доброте Богдановой матери Матрены.
Поэтому казаки не забывали об обители, которая всегда давала приют
обиженному шляхтой человеку. Именно сейчас здесь спасалась семья
Хмельницкого, по крайней мере те, кто остался в живых после налета
варваров на их насиженное гнездо.
Монастырь в эти дни был единственным местом на Чигиринщине, где
по-настоящему заботились о спасении Богдана.
Руководил всем этим Карпо Полторалиха. Он посоветовал игуменье
монастыря послать самую молодую монашку Агафию к полковнику Кричевскому.
Матушка игуменья наставляла ее:
- Слушай и запоминай, отроковица! Пан полковник чигиринских казаков
хотя и униат, а может быть, и католик, но душевный человек. В случае чего
напомни ему о том, что он приходится кумом Хмельницкому, дружил с ним еще
с юношеских лет...
Монашка Агафия встретила Кричевского на околице Чигирина.
- Что тебе надо, сестра во Христе? - спросил полковник, обративший
внимание на красивую монашку.
- Христом-богом умоляем вас, пан полковник, спасти сиротам отца, -
промолвила Агафия.
- О ком ты говоришь, сестра? - спросил Кричевский, хотя сразу
догадался, о ком идет речь. - Не о полковнике ли Хмельницком?
- Сам всеблагий умудрил вас, пан полковник. О нем же...
Ничего не ответив, полковник ускакал прочь.
Но в тот же день вечером возле ворот монастыря остановился незнакомый
мужчина, моложавый чигиринский казак. Он был в старых, рваных сапогах, в
одежде с чужого плеча, похожий на нищего или бедного казака.
- Что тебе надобно, смиренный проситель? - спросила его монашка.
- Возвращаюсь я, блаженная матушка, с богомолья, из Киевской лавры.
Разрешите мне поклониться святой Матрене, - не спеша промолвил проситель.
Монашка посмотрела на казака из отряда Полторалиха, охранявшего
монастырь. Тот кивнул головой. Когда монашка отперла и открыла калитку во
двор монастыря, богомолец быстро юркнул в нее.
- Мне срочно нужен казак Полторалиха! - решительно сказал он.
- Карпо? - спросил казак. - Может быть, я могу заменить его. Кто ты,
признавайся, кто подослал тебя?
- О том, что подослан, ты, казак, угадал. А вот кем, скажу только
старшому, - ответил прибывший.
- Завязывать тебе глаза или тут подождешь? Матушка, позовите сюда,
пожалуйста, Карпа! - сказал казак не совсем дружелюбно, преграждая дорогу
прибывшему. - Если обманешь и наведешь сюда жолнеров, сразу читай молитву
за упокой своей души, вот здесь, возле калитки!
- Нас уже пугали, парень, не такие, как ты, - смело ответил незнакомец.
- То-то и хламиду на себя напялил, богомольцем прикидываешься. Не к
лицу это воину. Так смелые не поступают.
- Вот тебя, такого умника, и подстерегал. Разве ты не понимаешь, что за
каждым вооруженным казаком, который заходит к вам, следят гончие
Чаплинского?
- Это уже настоящий разговор. А то - богомолец... Да вот и Карпо. Тут к
тебе какой-то богомолец пришел, брат Карпо, - доложил Полторалиха казак.
- Оружие проверили?
- Вот я и говорю ему, брат Карпо, - начал богомолец. - Меня прислал
полковник казацкого Чигиринского полка Кричевский. Он просил, чтобы
Полторалиха сам приехал к нему. Он собирается освободить своей властью
нашего сотника пана Хмельницкого. Тот сейчас заключен в темнице в
Боровице. А куда ему спрятаться после освобождения? Расстояние не близкое,
кругом жолнеры, да и есаул Барабаш неблагосклонно относится к
Хмельницкому. А Хмельницкого стерегут гайдуки Самойла Лаща. Пан полковник
велел мне напомнить вам об этом, чтобы знали, с кем придется иметь дело.
Действительно, от Чигирина до Боровицы не ближний свет. Всюду по
хуторам рыскают жолнеры Потоцкого, могут напасть на Хмельницкого и убить,
как беглеца.
Карпо собрал около сотни добрых казаков. Это были настоящие воины,
которые верили в силу сабли, как в единственное мерило справедливости!
Эти слова, сказанные когда-то Хмельницким, они услышали от молодого
казацкого сотника Петра Дорошенко, прибывшего сюда на неожиданно созванный
Круг.
- Наш Богдан до сих пор еще надеется на помощь Москвы, - говорил
Дорошенко казакам. - Меня посылал туда за этим. Но когда придет эта
помощь, а сейчас он, друзья мои, схвачен. После битвы у Кумейковских озер
паны шляхтичи бросились грабить украинские земли, заводить свои имения, а
московский царь до сих пор еще не может опомниться после падения
Смоленска, захваченного польскими королевскими войсками. Обессиленное
войско царя, может быть, сейчас с радостью воспользовалось бы нашей
помощью. Но дело в том, что царь до сих пор не может объединить свой
русский народ. Совсем недавно я вернулся из Москвы, куда ездил по
поручению Хмельницкого.
- Что же ты советуешь, молодец? - спрашивали казаки.
- Советую самим спасать Богдана. Полковник Кричевский, может быть, и
сможет вырвать своего кума из заключения. А потом что? Не станет же он
изменником Речи Посполитой?
- Так, может, потом и преследовать нас начнет или как?
- Разве знаешь, как обернется дело. Все Приднепровье заполонили
королевские жолнеры, - рассудительно вставил кто-то из старших казаков.
- Иуда своим поцелуем предал Христа, не собирается ли и пан Кричевский
заработать сребреники от коронного гетмана?
- Не городите чепухи, - строго сказал Карпо Полторалиха. - Именно
помощь полковника нам сейчас и нужна. Берусь с несколькими хлопцами
вывезти Богдана из Боровицы, я там каждый закоулок знаю. Если бы только
полковник Кричевский освободил его из-под ареста.
- Кого из хлопцев возьмешь с собой?
- Мне все равно. Возьму Тодося Гаркушу и Лукаша Матулинского. На первый
раз хватит и нас троих. А Дорошенко придется возглавить остальных и
двигаться следом за нами вдоль Днепра. Ты должен отвлечь внимание гайдуков
Лаща. Потому что нам с Богданом, может, придется податься за Днепр...
- Можете утонуть, лед еще ненадежный.
- Нам не впервой по такому льду переправляться. Значит, так и сделаем,
казаки. Или, может, что непонятно?
Казаки оглядывались, ища тех, кому могло быть что-то непонятно. Ведь он
так просто и ясно рассказал обо всем! А уже приближалось утро, мороз
крепко щипал за щеки.
- Думаю, что отряду пора и в путь, - промолвил Дорошенко.
И все посмотрели на затянутое снежными тучами небо. Отряд - это не
один-два человека, с ним не скроешься. Надо отправиться в дорогу до
рассвета.
- Ты, Петр, подожди гонца от нас и двигайся окольным путем, обходя
злополучный Чигирин, - посоветовал Карпо.
В это же раннее утро подстароста Данило Чаплинский уговаривал Гелену,
стоя перед запертой дверью ее спальни:
- Когда же, Геленка, обвенчаемся мы с тобой?
- Ах, уважаемый пан Данило, если бы только это было одно мое горе...
Подстароста стал прислушиваться. Ему показалось, что Гелена плачет, а
отчего - никак он не поймет. Посмотрел на себя в зеркало, приосанился.
Единственно, что мешает ему, так это лысина да, может быть, еще и
возраст... Но что значит возраст, разве он первый среди литовских
шляхтичей в таких летах женится на восемнадцатилетней девушке? Вон княжна
Корецкая в двенадцать лет уже стала матерью, а дочь Радзивилла в
пятнадцать лет вышла замуж за Яна Замойского.
- Так как же, Геленка? Сегодня я жду пана ксендза, чтобы дать присягу
перед объявлением в костеле о нашем бракосочетании. Хотя об этом и так уже
всем известно в Чигирине. На рождество должны обвенчаться!
- Лучше бы уж из Киева пригласил пан Данило ксендза.
- О, где этот Киев, Геленка!..
На дворе занимался рассвет, приближалось утро, дышавшее зимней
прохладой. Подстароста уже и гостей пригласил на сегодня. Неужели он не
способен уговорить эту девчонку! Если не уговорить, то... Разве не так
поступали и знатные сенаторы, даже пан Сапега, заручившись согласием
родителей невесты! Он уже несколько дней тому назад объявил чигиринскому
панству о том, что женится на Гелене.
- Долго ли еще я буду ждать твоего ответа, Гелена, неразумная девчонка?
- разгневанно пробормотал, врываясь в спальню девушки.
Но на пороге остановился. Девушка рыдала, уткнувшись лицом в подушку.
Ему хотелось подойти к ней, может, пожалеть, а то и... плетью
"приголубить" непокорную. Вишь, блажь в голову пришла, капризничать стала.
Поздно уже! Все жители Чигирина, жолнеры знают об их браке!..
Гелена подняла голову, заплаканными глазами глядя на своего палача
жениха. Что может она сделать, одинокая сирота? Сколько может оттягивать?
Видела она, как мышь пытается обмануть кота, когда тот отвернется или
станет лизать лапу. Мыши невдомек, что кот только делает вид, будто не
видит и не знает ее намерений. Все в Чигирине уже знают...
- Пан обещал исполнить любое мое желание, если я соглашусь на брак с
ним, - промолвила она сквозь слезы.
Гелена, словно мышка, прибегает к разным уловкам, лишь бы спастись. А
Чаплинский расценил ее слова по-своему: Гелена согласна выйти за него
замуж!
- Какое желание, моя любимая невеста? Говори, все исполню.
- Мне хотелось бы выйти на улицу, прогуляться по двору немного, чтобы
на свободе обдумать свое решение. Такая чудесная погода на дворе, а я сижу
в доме. Не по турецкому же обычаю пан хочет взять меня, держа все время
взаперти.
- Хорошо, моя дорогая невеста. Выходи хоть на улицу, только не вздумай
бежать...
- Это было бы самоубийством, разве я этого не понимаю? А мне жить
хочется, пан Данило, и я желала бы на свободе убедить себя, что выхожу за
вас замуж по своей доброй воле. Я ведь на всю жизнь стану женой и,
наверное... госпожой.
Чаплинский даже засиял от радости. Она говорит как обрученная!
- Да-да, моя любимая, станешь женой и госпожой! Пожалуйста, иди
погуляй! Только дай слово, моя милая, что не убежишь, ведь все равно
стражу я предупрежу. Да, собственно...
- Даю честное слово, мой пан... жених! Пускай следит за мной охрана,
лишь бы я этого не видела.
- Может быть, Геленка задумала наложить на себя руки?..
Гелена так горько и искренне засмеялась, что Чаплинский даже пожалел о
сказанном. Какие еще нужны ему доказательства? Молодая девушка любит
жизнь, а она не так уж плоха у нее, хотя бы взять и предстоящее
замужество. Она еще успеет взять свое от жизни! Успеет!
Чаплинский возвращался к себе в комнату в приподнятом настроении.
Встретил горничную и даже не обратил внимания на ее озабоченность.
- Ничего не изменилось, почтенная Дарина! Обед для гостей на
двадцать-тридцать персон. Будут пан ксендз, паны шляхтичи из Корсуня и
Смелы. Очевидно, будет и полковник Кричевский. Но об этом потом...
- Полковник Лащ вас ждет!.. - сообщила горничная.
Чаплинский быстро прошел в дверь, на которую указала рукой горничная.
Как раз Лаща он и забыл пригласить на сегодняшний обед. Как кстати он
приехал!
Во дворе староства скучился целый отряд всадников, а полковник Лащ
заехал во двор Чаплинского, находившийся рядом.
- Кого я вижу! - радостно воскликнул Чаплинский, хотя и не мог скрыть
своей озабоченности. - А как же с ним, с заключенным? - с тревогой спросил
подстароста.
- Привез, как условились! Куда прикажешь, пан подстароста, сдать
Хмельницкого?
Чаплинский, как совершивший удачную сделку купец, потер руки.
- В доме староства есть холодная с крепкими решетками и надежными
запорами. Чигиринские мастера два дня возились с ними. А своих казаков,
пан Лащ, куда-нибудь убери. Сегодня у меня двойная радость!
- Не женишься ли на старости лет?
- Ты бы лучше прикусил язык. Какой я старик, когда мне только
каких-нибудь сорок пять или сорок шесть лет...
- Да кто их будет считать, боже мой, уважаемый пан Данило, если бы даже
было и пятьдесят! Лишь бы здоровье да невеста не обращала на них
внимания... Вот вовремя и мы приехали. Ну, я пошел, давайте ключи от
холодной. Снять ли кандалы с рук Хмельницкого?
- Снимай. Дубовых стен лбом не прошибет. Скажи ему что пан подстароста
женится на его Гелене, пусть радуется. Сегодня пан ксендз объявит о
помолвке!
- Когда собираешься казнить его, подстароста? Учти - Чигирин не
Боровица...
- Об этом я позабочусь, пан Самойло! Живым отсюда не уйдет, даю честное
слово шляхтича! Сегодня я пошлю гонцов к коронному гетману.
- Не надо. Я уже послал гонца еще из Боровицы, через несколько дней
получим ответ.
Чаплинский пошел распорядиться об обеде. Ведь сегодня у него гости - и
такое событие, такой триумф!
А во дворе староства гайдуки сняли Хмельницкого с лошади, связали ему
за спиной руки, перед тем как отвести в холодную.
Богдан посмотрел на Чигирин, на заснеженную, словно на праздник
убранную гору. Она возвышалась на фоне облачного, темного неба так же, как
и прежде, зовя на свои крутые склоны. Сколько мыслей возникло у него,
сколько дорогих воспоминаний она вызвала о его детстве! Плачущая мать,
карий конь, первые друзья, Иван Сулима...
Хмельницкого завели в темную холодную. На окне решетка, оно даже
прикрыто ставнями. Гайдуки торопились, - очевидно, им надоело почти целую
ночь возиться с Хмельницким. Старший из гайдуков приказал:
- Пан полковник велел развязать ему руки, запоры тут крепкие!
- А окно? Света для меня пожалели? Не казацкого вы рода, изуверы! -
выругался Хмельницкий.
- Откроем, не ори, смертник. А сам-то ты казацкого ли рода? Еще
неизвестно, не из шляхтичей ли был и твой отец, - сердито ответил старший
гайдук.
Хлопнула дверь, грозно бряцнул железный засов. "Смертник!" - вертелось
в голове слово, брошенное его палачами. Хмельницкого оставили одного,
обреченного на смерть. Хорошо, что хоть ставни открыли, светлее стало в
холодной!
Богдан подошел к окну. За ним на улице, покрытой снегом и окутанной
морозной пеленой, была воля.
Когда старший гайдук зашел в дом подстаросты, полковник Лащ и хозяин
сидели за столом. Какое спокойствие на их лицах, сколько самоуверенности и
властности! Гайдук почувствовал себя перед ними ничтожно маленьким и
совсем чужим для них человеком. Ему хотелось как можно скорее уйти отсюда.
- Заперли? - спросил полковник Лащ.
- Заперли. А охранять ли его, не знаю.
- Немедленно убирайтесь со двора! - приказал Чаплинский, повернувшись
на стуле с высокой спинкой и выглядывая из-за нее. - Вы мне больше не
нужны, мои слуги постерегут. - И, обращаясь к Лащу, сказал: - Сегодня я
собираюсь объявить о своей помолвке с файной пленницей.
- Об этом уже слышали мои воины. Нам повезло, - значит, погуляем и мы!
Прикажу своему цыгану сыграть под ее окном свадебную серенаду!
- Что ты, с ума сошел! Чтобы и ноги твоего цыгана не было возле моего
двора! Пусть она в одиночестве подумает о своем будущем замужестве с
подстаростой. Будет тут цыган твой надоедать ей...
- Пан чигиринский полковник! - закричал, вбежав в столовую, дворовый
гайдук так, что испугал сидевших там.
Чаплинский не успел и слова вымолвить, вскакивая со стула, а Кричевский
уже вошел в столовую. Он знал, что вместе с подстаростой сидит за
обеденным столом и Самойло Лащ. Но полковника удивило то, что они уже
успели выпить. Значит, Лащ доставил Хмельницкого в Чигирин, заранее
договорившись с Чаплинским? Теперь они распивают магарыч на радостях...
О том, что Хмельницкого посадили в холодную староства, Кричевскому
сообщил Карпо Полторалиха.
- Привезли Богдана на рассвете и бросили в холодную, - доложил ему
Карпо.
- Сам видел или другие передали? - переспросил Кричевский.
- Мои хлопцы следили за ними. У нас есть жолнер Лукаш Матулинский, он
видел.
Как видно, спешили расправиться с Хмельницким. То, что его передали в
руки подстаросты Чаплинского, злейшего врага Богдана, встревожило
Кричевского. А сейчас он видит за столом у Чаплинского и Самойла Лаща.
На южной границе Речи Посполитой начинается угрожающая прелюдия к
трагическому акту. Только ли эти двое "друзей Короны", или есть и повыше
их, которые ускорят этот акт? Кричевскому не с кем сейчас посоветоваться,
да и нет у него времени, чтобы отправить доверенного человека с жалобой к
коронному гетману.
И он, как отчаянный пловец, оглядываясь на берег, бросился наперерез
волнам!..
- Мое почтение полковнику пану Лащу! - вежливо поздоровался с Лащом. -
Не в поход ли на татар собираетесь снова? Кажется, пан Самойло возвращался
вместе с паном старостой? - поинтересовался он.
Подстароста Чаплинский знал, что полковник Кричевский был возмущен его
нападением на субботовский хутор и ограблением его. Чаплинский думал, что
Кричевский даже не поздоровается с ним. Но тот, словно между ними ничего и
не произошло, промолвил:
- О, день добрый, пан подстароста! Не Новый год ли заранее встречаете
со своими друзьями?
Хозяин не только удивился, но и смутился. В его душе радость вступила в
спор с сомнениями и страхом.
- Мы с полковником Лащом дружим давно, еще с тех пор, как он был
королевским стражником. Вот и заехал ко мне... - старался отвечать как
можно спокойнее Чаплинский.
- Вижу, вижу... Да не с задержанным ли Хмельницким заехал к вам пан
Лащ? Вы ведь старые друзья с субботовским полковником?..
Эти слова были как гром среди ясного дня. От неожиданности Лащ
переглянулся с подстаростой. Но Кричевский сделал вид, что не заметил
этого. В ответ на приглашение подстаросты подошел к столу и сел. Кивком
головы поблагодарил за предложенный ему кубок вина, левой рукой пододвинул
его к себе. Все еще ждал ответа, пристально глядя на обоих.
- Этот предатель, уважаемый пан полковник, сейчас является заключенным
староства, - вместо Лаща ответил Чаплинский.
- Заключенным староства или полка? Ведь Хмельницкого, согласно
инкриминированному ему обвинению, должен судить полковой суд. Поэтому я и
прибыл сюда, узнав об усердии пана подстаросты. Слишком перестарались вы,
пан подстароста. Придется, пан Чаплинский, снять у холодной ваших гайдуков
и поставить наших полковых жолнеров...
- Пока что холодная охраняется моими гайдуками, уважаемый пан
полковник" Вижу, что мне придется поставить их целую сотню. Как
подстароста пана Конецпольского, я никому не передам Хмельницкого, пока не
получу приказа от пана коронного гетмана!
Кричевский, казалось, успокоился после такого ясного ответа. Он поднял
кубок, чокнулся сначала с Лащом, а потом с хозяином. Чаплинский понял, что
разговор с Кричевским не окончен, после этого он примет еще более острый
характер. Хотя бы скорее возвращался от коронного гетмана гонец Лаща.
Во дворе Чаплинского и в соседнем дворе староства жизнь шла своим
чередом. Однако происшедшее наложило на все свой отпечаток. Люди замерли в
ожидании чего-то страшного. Казалось, в каждую щель подсматривает
невидимое око... А внешне - всюду спокойно.
Гелене разрешили выйти во двор, подышать свежим, морозным воздухом и
прислушаться в тиши к биению своего девичьего сердца. Она, словно
привидение, прошлась по двору подстароства, затем направилась на подворье
староства. В ее голове вихрем проносились мысли. Со слов Чаплинского она
знала, что в Чигирине всем известно, какая ждет ее судьба. Чигиринцы ждут
пышной свадьбы подстаросты с приемной дочерью Хмельницкого.
А что, если попытаться сбежать?..
Но далеко ли убежишь, куда приклонишь свою бедную головушку? Хутор в
Субботове сожжен, нет и его хозяев. Каждый из жителей Субботова знает о ее
судьбе, как и о том, что она по доброй воле пошла к подстаросте. Почему
заупрямилась, не пошла вместе с детьми Хмельницкого? Дура, дура!.. Но ведь
теперь ей не придется встречаться со старухой Мелашкой, которая всегда
упрекала да поучала ее. А все из-за ее глупого бахвальства своим
шляхетским происхождением. А на что оно ей сейчас?
- Но все-таки я не люблю эту старую хлопку! - вслух убеждала себя
Гелена. И остановилась, услышав, что кто-то зовет ее из дома староства.
- Геленка! Геленка, не брежу ли я!..
Голос Хмельницкого, - словно во сне! Ведь только во сне могла она
теперь слышать его. Это был единственный человек на свете, который своим
умом и ласковым отцовским словом скрашивал ее сиротство.
- Матка боска, кого я слышу! Пан Богдан уже здесь, в старостве? А
говорили, что вас арестовали, заковали в цепи...
- Не арестован, а взят в плен, как турок... Меня тут заперли как
заключенного... Постарайся, Геленка, разыскать Карпа, - умоляющим тоном
просил Богдан, стараясь говорить как можно тише, чтобы не услышали часовые
у дверей холодной.
И в голове Гелены как молния промелькнула мысль об утреннем разговоре с
подстаростой. Перед свадьбой он должен выполнить ее последнее желание. Так
вот оно, ее последнее сиротское желание! Последнее!..
Точно горная серна побежала она. Огляделась вокруг. На крыльце у
входных дверей староства охраны не было. Подстароста не работает в
воскресенье, поэтому там нет и охраны. Очевидно, служащие староства сейчас
пьют варенуху дома, как и Чаплинский. Вошла в коридор и еще издали увидела
дверь с огромным железным засовом. Но точно из-под земли перед ней выросли
охранники-гайдуки.
- Я должна немедленно привести пана Хмельницкого в дом подстаросты! Там
и полковник Кричевский!.. - властно приказала Гелена. Даже голос не
дрогнул у нее. - Панове жолнеры должны подождать тут!
"А вдруг у меня не хватит сил открыть тяжелый засов?.." - подумала она
в этот момент. За дверью мертвая тишина. Хмельницкий мог до сих пор ждать
ее у окна. Очевидно, думает, что она приведет Карпа.
Засов громко брякнул, открылась дверь. В холодной стоял бледный, как
после болезни, но все такой же, с добрыми глазами, ее отчим Зиновий-Богдан
Хмельницкий!
- Прошу, батюшка, пойти вместе со мной к пану подстаросте! Там и
полковник Кричевский... - И, понизив голос до шепота, сказала: - Пускай
этот поступок будет моим свадебным подарком пану! Я беру все на себя. Пан
подстароста сегодня объявляет о нашей помолвке, а после рождественских
праздников и свадьбу сыграем... - Последние слова она пробормотала так
быстро, что Богдан не сразу понял.
- Живее, прошу! Нас ждут панове полковники!.. - И она быстро сбежала по
ступенькам.
Покуда Хмельницкий выбежал следом за Геленой, она уже была во дворе
Чаплинского. Еще раз оглянулась, чтобы убедиться, все ли в порядке. Из-за
тына навстречу им выбежал с немецким самопалом в руке обрадованный Карпо.
- Дорогой мой Богдан! - воскликнул Карпо.
Времени у них было мало, пожали только друг другу руки и скрылись в
кустах бывшего подворья корчмы.
У часовых даже дыхание сперло от волнения: убегал их заключенный! Можно
ли отбить его саблями, когда у Карпа немецкий или французский самопал! Их
обманули! За то, что убежал Хмельницкий, их посадят на кол. У них остается
лишь одна дорога на этом белом свете...
- Пускай сами садятся на кол, проклятые! Догоню Карпа Полторалиха, он
таких, как мы, принимает. Пошли к нашим людям! - крикнул самый решительный
из охранников и в тот же миг соскочил с крыльца, бросился в кустарник. За
ним побежали и другие гайдуки.
Несмотря на снежную метель, полковник Скшетуский спешил в Броды.
Приближались рождественские праздники, и он мчался, не останавливаясь в
хуторах, лежавших на пути к Бродам. Продрогнувшие, изморенные гусары не
окружали своего командира, а растянулись цепочкой, следуя за ним. Не
доезжая нескольких миль до замка в Бродах, они соскочили с коней и вели их
в поводу, едва волоча затекшие ноги.
Сторожевые посты у ворот замка и на его башнях, возвышавшихся в четырех
углах старой крепости, зорко оберегали покой коронного гетмана так же, как
и при покойном Станиславе Конецпольском.
Коронный гетман Николай Потоцкий прискакал из Белой Церкви, словно
вырвался из турецкого плена. По поведению гусар и переглядывающихся друг с
другом гонцов он догадывался, что все уже знают о его позорном бегстве от
Богуна.
В замке готовились к встрече праздника рождества Христова. Николай
Потоцкий в этот вечер надел новый кунтуш, привезенный слугами из Кракова.
Он был без сабли и пистолей, как бы подчеркивая этим, что ему не страшны
восставшие недалеко от Бара посполитые.
Праздники! Только сильные морозы помешали коронному гетману продолжить
начатое им усмирение непокорных украинцев на Приднепровье. Теперь он
хорошо понимал, что восстание посполитых, ведомых Богуном и Кривоносом, -
это звенья одной и той же приднепровской цепи взбунтовавшейся черни. И он
нисколько не сожалел о том, что отдал приказ арестовать Хмельницкого,
заковать его в кандалы.
Потоцкий надеялся, что к нему на праздник приедет сын Александр,
находившийся сейчас на Украине, или специальный его нарочный с подробным
докладом о положении там дел. На Украине все чаще раздаются голоса не
только о Кривоносо, но и о Хмельницком. А тут еще отряды Богуна я
какого-то Полторалиха рыскают в чигиринских лесах...
Возрастающее недовольство на Украине наводит коронного гетмана на
тяжелые мысли.
Когда Николаю Потоцкому доложили о прибытии полковника Скшетуского, он
даже растерялся. Почему прибыл сам полковник, а не его нарочный? Но
появление раскрасневшегося от мороза, обеспокоенного, но и по-военному
энергичного полковника Скшетуского ободрило коронного гетмана. В
присутствии полковника он почувствовал себя воином, а не только хозяином
этого дома.
- Матка боска, с радостными или горестными вестями пан полковник
приехал ко мне? - прервал Потоцкий приветствовавшего его Скшетуского.
Любезно взял Скшетуского под руку и повел через приемную комнату в
празднично убранный зал с накрытыми столами. Резкий звон шпор на сапогах
Скшетуского бодрил старого воина. Как жаль, что не Скшетуский, а Лащ
сопровождал его под Белой. Церковью!
- Очевидно, пан Тобиаш приехал ко мне с добрыми вестями? - переспросил
хозяин, движением руки приглашая гостя сесть на диван.
- Вести, как всегда, уважаемый пан гетман, хорошие, когда речь идет о
добрых делах.
- Пан Скшетуский, кажется, выполнял благородное поручение, которое
должно было принести мир нашей отчизне?..
- Ваша милость говорит о благородном поручении... А речь идет о судьбе
человека.
- Пан имеет в виду...
- Полковника Хмельницкого, ваша милость...
- Надеюсь, что пану полковнику удалось арестовать его.
- Его арестовал мой сын, поручик Скшетуский, и передал казакам пана
Лаща... Пан экс-королевский стражник был рад этому. Словно татарина,
связали веревками пана полковника королевских войск, наказного атамана
казачьих войск во Франции и так бросили в холодную.
- Ничего не понимаю! Пан полковник завидует сыну, или Лащу, или...
сочувствует этому врагу шляхты?
Скшетуский лишь махнул рукой и, поднявшись с дивана, совсем неучтиво
отошел от коронного гетмана. Звон шпор Скшетуского не ласкал уже его слух,
как прежде. Потоцкий даже вздрогнул. Что это, неуважение к нему или,
возможно, стряслось что-то непоправимое?
- Пан полковник нервничает, забывая о том, что он является моим гостем.
А сейчас уже Белька ноц [Рождественская ночь (польск.)] наступила,
уважаемый пан полковник.
- Да, конечно, наступила, пусть мне простит уважаемый пан коронный
гетман. Сыну Скшетуского, погибшего от руки Наливайко, есть из-за чего
нервничать! Почему так позорно погиб мой отец, уважаемый пан Николай?
Потому, что неразумно вея себя с простыми людьми, не так, как подобает
благородному человеку, уважаемый пан коронный гетман!.. Было время, когда
польские паны позволяли себе шляхетские вольности. Посмотрите, какое пламя
народных восстаний охватило Европу! Чего добивался граф Конде от
Хмельницкого, нам неизвестно. Однако мы уверены, что Хмельницкий не
замышлял ничего худого против приднепровского народа... Пора бы и нам
более осмотрительно вести себя с людьми. Почему мы так не по-человечески
относимся к украинцам?
У Потоцкого все шире и шире открывались глаза, он не понимал
полковника, беседовавшего с ним, как шляхтич со шляхтичем. Но ведь
Хмельницкий не шляхтич, и устранение его является победой шляхты над
врагом. Неужели шляхтич, потомок знатного рода поляков, не понимает этого?
Неужели он не понимает, что Хмельницкий становится грозной силой, и это
ясно не только знатной шляхте, силой которой, к большому сожалению, хочет
воспользоваться и король в борьбе за самовластье! А это страшно.
Хмельницкий может стать опасным оружием Владислава в его стремлении
ограничить права шляхтичей!
- Ведь Хмельницкий не шляхтич, пан Скшетуский, а хлоп, обученный в
иезуитской коллегии по милости великого гетмана Жолкевского! Разве пан
Тобиаш не знает о том, что ученого хлопа надо бояться больше, чем бешеного
пса! Хмельницкий сейчас в наших руках, благодарение Езусу, - поднял вверх
руку коронный гетман, словно хотел дотянуться к наивысшему для него судье.
В пылу спора, раздумий и тревожных настроений коронный гетман не
заметил, как в зал вошел по-дорожному одетый взволнованный воин.
- Что еще случилось? Снова гонец и снова экстренный? - встревоженно
спросил Потоцкий.
- Хмельницкий сбежал из-под ареста! - тихо произнес гонец, словно прося
у хозяина прощения за то, что испортил ему праздничное настроение.
- Будьте прокляты, сволочи!.. Посадить на кол! - исступленно закричал
коронный гетман.
- Но, уважаемый пан коронный гетман, некого сажать на кол. Хмельницкого
освободили сами гайдуки, которые охраняли его в холодной! - продолжал
гонец, предполагая, что гетман не понял его сообщения.
Потоцкий растерянным взглядом окинул гонца, потом Скшетуского, прижал
руки к груди и даже посинел от ярости и испуга.
- Как это произошло, докладывай, хлоп! - наконец промолвил гетман. -
Где в это время находился мой сын, пан Александр? Где были его войска?
Почему и каким образом удалось этому гунцвоту вырваться из холодной? Ведь
мне докладывали, что отковали новые запоры, сам подстароста позаботился об
этом...
- Вот я и докладываю вашей милости коронному гетману, что запоры-то
сделали новые, а людей для охраны Хмельницкого поставили тех же. Сам
подстароста назначил четырех самых исправных гайдуков. Все они чигиринцы,
ну и убежали вместе с заключенным. Все они ушли к Карпу Полторалиха...
Передавали люди, что Хмельницкий был на могиле своей жены, - говорят,
плакал. Будто бы, давая клятву казакам, сказал, что смерть жены на все
открыла ему глаза. "Не Данило Чаплинский, - сказал он, - а целая шайка
великопольской шляхты делает украинских детей сиротами. Мы им этого,
оказал, не простим никогда..." А тут еще одна новость, ваша милость пан
коронный гетман.
- Какая? Говори! Вижу, хороший подарок решили преподнести мне,
коронному гетману, верноподданные Короны в канун рождества!
- Из Австрии возвращаются наши жолнеры и казаки. В Европе подписали
мир...
- Ну и что же тут за новость, черт возьми!
- Да еще какая! Вместе с этим войском возвратился из-под Дюнкерка
какой-то сын Кривоноса с целым полком казаков, вооруженных французскими
самопалами. Полковник Мартын Пушкаренко с таким же оружием вернулся оттуда
в Лубны. Иван Золотаренко тоже уезжал из Чернигова на войну во Францию, а
когда вернулся оттуда, был незаслуженно обижен паном Адамом Киселем. Вот
он и окопался с целым полком казаков в Нежине, объявив себя полковником
Нежинского казацкого полка...
Коронный гетман махнул рукой. Хватит, хватит! Подошел к столу, налил
кубок вина и залпом выпил. Затем повернулся лицом к Скшетускому, упершись
обеими руками в стол, и почти шепотом сказал:
- Что вы теперь скажете, пан полковник? Как видите, пламя народных
восстаний разгорается не только в Европе!
- Пока что могу повторить то же самое, ваша милость пан гетман. Мне
было известно о возвращении из Европы войск наказного Хмельницкого. Этого
и следовало ожидать после такого оскорбления и унижения их атамана. Но в
полках реестрового казачества насчитывается и без них свыше шести тысяч
человек!
- Не все же вернулись, уважаемые панове, - промолвил снова гонец. -
Какой-то полковник Иван Серко остался под командованием французского
гетмана...
- Где сейчас Хмельницкий? - прервал его Потоцкий, с трудом сдерживая
гнев.
- Где он сейчас, не знаю, уважаемые панове. Пушкаренко привел из Европы
и его сотню чигиринских казаков из полка пана Кричевского.
- Казаки этой сотни тоже ушли с предателем?
- Говорят, что да. А куда ей деваться, если их атаман оказался в таком
положении? Теперь около трехсот казаков объединились вокруг него,
оплакивающего свою жену.
- Где полки королевского стражника?
Гонец и не собирался отвечать на вопрос, в тоне которого чувствовалось
смятение, а не гетманская властность. Он обо всем доложил. Скшетуский
махнул рукой. Гонец, поклонившись гетману, вышел из комнаты.
- Должен признаться, Тобиаш, мне тяжело сознавать, что ты более мудро
оценил нынешнее положение Речи Посполитой, - тихо произнес Потоцкий. -
Поэтому тебе придется немедленно выехать на Украину и гасить там пожар,
который мы, шляхтичи, неразумно раздули. Ведь взбунтовался какой хлоп! Под
его началом около трех сотен вооруженных головорезов! Нам надо обезоружить
Хмельницкого. Возможно, придется восстановить его в том же звании и
назначить на полк, хотя бы и в Белой Церкви.
Скшетуский понимал состояние коронного гетмана, озабоченного положением
в Чигирине. У Хмельницкого около трехсот казаков, но чтобы усмирить их,
мало одного полка Барабаша!
- Не поздновато ли беремся за ум, ваша милость? Боюсь, слишком резким
поворотом своей политики в отношении казачества мы лишь выкажем свой
испуг, хотя я и согласен с тем, что мы должны изменить политику. Ибо
похоже на то, что и без нашего вмешательства политика в отношении наших
восточных границ претерпит обновление, подобно тому как это происходит с
деревьями, которые сбрасывают с себя пожелтевшие листья, чтобы снова
зазеленеть... Но нам при этом следует проявить гибкость и ум...
Разумеется, я должен быть там, как уполномоченный пана коронного гетмана.
Мне надо успеть уговорить, успокоить Хмельницкого, - может, и удержать от
необдуманных действий. Он не шляхтич, но думаю, этой беды можно было бы
уже давно избежать. Надо только не подчеркивать его происхождения во время
наших переговоров с ним. Если и зайдет об этом речь, признать его
шляхетское происхождение. Надо спешить, чтобы он в таком настроении не
успел уйти на Сечь. Потому что если Хмельницкий отправится туда, то нам,
уважаемый пан Николай, трудно будет его вернуть обратно. Это неразумно.
Путь к Сечи нам навсегда преградила Кодацкая крепость. Казаки обходят ее в
обоих направлениях, а нам... Теперь-то уже и в одном направлении не
пройти. И последнее: советую вам, пан гетман, держать при себе своего
сына. Тут он вам определенно пригодится...
Скшетуский звякнул шпорами, разбудив задремавшего маршалка дома,
который собирался торжественно сообщить о приезде первых гостей,
приглашенных на праздник.
Черной ночью накануне рождественских праздников собрались в чигиринском
лесу возле Субботова казаки, ожидая приезда Богдана. Именно черной была
эта молчаливая и морозная рождественская ночь в лесу. Казаки передавали
друг другу весть, что реестровые казаки, возглавляемые Барабашем,
выступили из Черкасс, направляясь через леса на Смелу. Комиссар
реестрового войска Станислав Потоцкий с жолнерами спешит в Чигирин.
Возвратился из Киева к войскам и сын Потоцкого Стефан.
Хмельницкий бродил по пожарищу субботовского хутора, словно привидение,
когда Карпо сообщил ему горестную весть о продвижении королевских войск
вдоль Днепра.
- Успеют ли наши хлопцы поговорить с людьми в полках? - словно
очнувшись от задумчивости, спросил Богдан.
- Несколько человек я послал еще позавчера, а Лукаш днем "сбежал" от
меня...
- Думаешь, они поверят, что он сбежал от нас?
- Должны поверить...
Карло помчался на Чигиринскую дорогу, выполняя, возможно, последнее
желание Богдана.
Именно за этой дорогой и следил Хмельницкий, бродя по пожарищу и
прислушиваясь к биению собственного сердца да к топоту конских копыт на
дороге. Богдану подали коня. Он вскочил в седло, не расспрашивая, чей это
конь, молча выехал на Чигиринскую дорогу. Навстречу показались всадники.
Кони их храпели от бешеной скачки.
- Эй, кто на конях? - крикнул он, как было условлено.
- И в седлах! - откликнулся Карпо.
Придержали разгоряченных коней. Одновременно с Карпом соскочил со
своего коня и Станислав Кричевсккй. Это за ним ездил Карпо в Чигирин.
- Полковника чигиринского или друга-побратима вижу я! - воскликнул
Хмельницкий.
- И полковник и друг, мой Богдан! - отозвался Кричевский. - Друзья
встречаются по велению сердца, а полковники, может, и по воле злой судьбы.
Да к черту подобные разговоры в такую суматошную ночь! У нас нет на это
времени.
- Даже ад не лишит нас времени, дорогой кум!
Положили руки друг другу на плечи, обнялись, как настоящие, искренние
друзья.
- Какая злая доля разъединила нас, Богдан, и забросила на
противоположные берега жизни! Приходится украдкой встречаться на этом
пожарище, у могилы покойницы скрывать свои чувства.
- Не хотелось бы мне, мой друг Стась, слышать это! Доля или обездоленье
одного из нас, как у близнецов, ранит обоих. Единственное утешение для
меня, что мне не нужно рассказывать тебе, все уже сказано моими злейшими
врагами. Хочу только обнять тебя на прощанье. А расстаемся мы с тобой, по
всему видно, надолго, - может, и навсегда...
- Не говори так, Богдан. То, что расстанемся надолго, может, и к
лучшему. Ибо я верю, что время смоет всю эту гадость. Отправляйся же в
путь поскорее, потому что я уже получил приказ выступить с полком в погоню
за тобой.
- Так ты выступаешь? - спросил его Богдан.
- Да, Богдан, обязан выступить! Но не раньше рассвета, да и то без
полковника Пешты. Поэтому хорошенько подумай, дружище, - пожалуй, будет
лучше, если ты уйдешь немедленно отсюда. О том, что я уже изменил им, тебе
известно. Но изменить побратимству ой как тяжело! А что тут придумаешь
умнее, если таким, как я есть, пригожусь еще тебе, да и совесть моя будет
чиста.
Богдан уже не сдерживал своих чувств.
- Нет, драться с тобой, Стась, не буду, - пускай рука у меня отсохнет.
Даже если тебе придется напасть на меня, разве что своих хлопцев пошлю. И
тогда велю тебя не трогать. Да, мне лучше уйти.
- Уходи, друг, покуда не поздно, потому что могут настичь. А ведь от
полковника Пешты на такой кляче тебе не убежать, это ясно.
Оба умолкли, еще раз обнялись, прощаясь.
- Если хочешь смерти Пеште, пошли его вдогонку за мной... Братское тебе
спасибо, Стась, за эти радостные минуты нашей встречи. Я все-таки заеду к
детям, покуда твой Пешта соберется в погоню за мной.
Хмельницкий направился к Карпу, державшему его коня.
- Погоди, Богдан, - остановил его Кричевский. - Садись на моего коня, и
тебя на нем не только Пешта, но и сам нечистый не догонит. Так велит мне
чувство дружбы. На этой кляче ты далеко не уйдешь. Оставь ее мне. Скажу,
что напали казаки Хмельницкого, и если бы не доброта пана Карпа
Полторалиха, может быть, и живым не остался бы... А тебе по-братски
советую: немедленно уходи отсюда! С детьми еще свидишься. Карпо присмотрит
за ними.
Богдан вскочил на Стасевого коня. Конь зафыркал, присел на задние ноги,
словно брал разгон. А в следующее мгновение заплясал на месте, будто
примеривался, с какой ноги пускаться вскачь.
- Убегаю, чтобы крепла наша дружба. Лучше бы нам не встречаться в бою!
- крикнул Богдан, поворачивая коня в лес. Он не услышал, как Карпо
провожал его друга и ратного соперника.
Коронный гетман вынужден был отложить поездку в Краков на традиционные
рождественские праздники. Не до праздников было ему. Голова раскалывалась
от дум, душу терзали сомнения, зароненные словами Скшетуского. Может быть,
болезнь пристала к сгорающему от злости коронному гетману. С Поднепровья
присылали гонца за гонцом. Тревожно начался новый год. А тут еще два
черкасских полковника прислали ему изменника. Это был жолнер Лукаш
Матулинский. Жолнер уверял, что он убежал от предателей казаков из
Чигирина. Полковник Барабаш, кажется, верит раскаявшемуся жолнеру, а Илляш
Караимович теперь не доверяет ни одному воину, который побывал у
Хмельницкого.
Так доложил Потоцкому нарочный, доставивший Матулинского. Гетман
пожалел, что именно сейчас нет рядом с ним полковника Скшетуского. Он бы
занялся этим нудным делом.
- Если жолнер королевского войска изменяет присяге, он заслуживает
смертной казни. Известно об этом пану жолнеру? - спросил коронный гетман,
пристально глядя в глаза Матулинского.
- Известно, что это самое справедливое наказание изменнику, ваша
милость пан коронный гетман, - спокойно ответил Матулинский. - Но я ведь
не изменял, когда по приказу вашей милости сопровождал полковника
Хмельницкого...
- По моему приказу? - удивился гетман.
- А как же, ваша милость... Пан Радзиевский приказал: глаз не спускать
с него, так велел его милость коронный гетман. Так и действовали мы,
покуда...
- Почему же пан жолнер оказался у какого-то Дорошенко... или Карпа?
- Потому, что не так-то легко нам, жолнерам, вырваться из их когтей. У
каждого из них огнестрельное оружие, добытое у французов или немцев.
Должен был обдуманно поступать, ища путей к возвращению. Вот и попал к
черкасским полковникам. Думал, что они защитят меня, а получилось...
- Хорошо пан рассказывает, но пусть это проверяют сами черкасские
полковники, - прервал Потоцкий оправдывавшегося жолнера. - Верните жолнера
к полковнику Илляшу, пускай он своим судом допрашивает и судит его. Или...
- вдруг он вспомнил свой разговор с полковником Скшетуским. - Разыскать
полковника Скшетуского и передать ему этого жолнера. Пусть он разберется и
накажет...
- Полковник Скшетуский выехал из Бара, ваша милость, - доложили гетману
джуры.
Но гетман махнул рукой, - мол, приказ отдан.
Старшина из отряда гетмана лишь руками развел. Где теперь найдешь
полковника Скшетуского, коль он так поспешно выехал из Бара. Очевидно, он
по кратчайшей дороге через Умань направился в Чигирин. Возможно, он и не
остановится в Умани, - полковник не любит вслепую нарываться на опасность.
Пришлось отправить Матулинского в сопровождении жолнеров по кратчайшей
дороге в Умань. Жолнеры торопились, уже приближался вечер. Старшего
гусара, возглавлявшего отряд из пожилых жолнеров, беспокоила и трудная
зимняя дорога, да и сам опасный заключенный.
- Тебе, пан Лукаш, лучше было бы умереть, чем тащиться по такому
бездорожью неизвестно куда, - сказал гусар, подъехав к возу, на котором
везли Матулинского.
- Умереть, говоришь, братец? Хорош совет, даже страшно слушать. За что
я должен умирать, пан гусар? Разве я не мог бы вот так, как и вы, панове
жолнеры, вести какого-то изменника? Все-таки служба, а дома дети ждут на
праздник.
- О детях уж лучше бы и не вспоминал, пан жолнер, - будь проклята такая
наша жизнь. Зарубим тебя где-нибудь в лесу - кто станет проверять нас?
Каждый изменник пытается бежать.
Вначале Матулинскому показалось, что гусар шутит. Четыре жолнера,
ехавших впереди, не прислушивались к разговору, не оглядывались на воз,
зная, что их старшой бдительно следит за арестованным. Матулинский
встревожился, подумав о том, что от этого кровожадного изверга всего можно
ожидать...
- Что это, в честь праздника шутит старшой? - спросил Матулинский,
пытаясь найти ключ к душе гусара.
- Мне не до шуток! Вон, пальцы примерзают к оружию. Где-то у черта на
куличках эти Лубны?.. - в словах гусара звучала угрожающая решимость.
- Хотя бы в костел сводили, чтобы перед смертью очистить душу
покаянием. Что я вам худого сделал, братья жолнеры, что пан гусар на мою
жизнь посягает? Я тоже был таким же подневольным слугой, как и вы, но не
убивал невинных...
- Ты не раздражай меня своим жолнерством! Поймался на измене, вот и
помирай, а не разглагольствуй... - Старший гусар выхватил саблю из ножен.
Колонна уже давно двигалась по лесу. Жолнеры, ехавшие впереди, увидев,
что воз остановился, тоже придержали, коней.
- Погоди, пан гусар, куда торопиться, вон уже следы видны. Может, скоро
нагоним пана Скшетуского и сдадим ему арестованного. Может, у человека и в
самом деле есть детки... - Конные жолнеры окружили воз, на котором лежал
арестованный, взялись за рукоятки сабель. Они стояли молчаливые, мрачные и
загадочные.
Гусар испуганно оглянулся. Опустил карабелю, вложил ее в ножны.
- Смотри, поверили!.. Гусары любят пошутить... - захохотал он слишком
громко, так что эхо разнеслось по лесу.
- Поверили или нет, пан старшой, а полковнику Скшетускому я обязан
доложить о вашем своеволии. Не так ли, панове жовнежи? - обратился ко всем
коренастый жолнер.
- Или же давай, пан гусар, отпустим его, пусть прячется в кустах от
волков. Скажем, сбежал, и делу конец, - посоветовал другой жолнер.
На дороге они увидели следы сначала одного, а дальше целой группы
всадников. Возможно, они хотят нагнать полковника Скшетуского или
кого-нибудь другого... Жолнеры переглянулись между собой, посмотрели на
старшого гусара. Однако не остановились, когда выехали на утоптанную
отрядом дорогу.
- Что теперь скажет пан старшой? - обратились жолнеры к гусару.
- Очевидно, пан Скшетуский то же самое сделает с ним...
И не закончил свою мысль. Кто-то в это время из лесной чащи крикнул:
- Мир или война, панове жолнеры?!
- Какая там война, панове казаки! Несем королевскую службу, - вынужден
был ответить гусар.
- Службу? Гонцы какие-нибудь или... Да, вижу, связанного человека
везете. Кто этот несчастный?
Жолнеры окружили воз, чтобы закрыть лежавшего на нем Матулинского. Им
не хотелось показывать его казакам... Но Матулинский понял, что ему нечего
прятаться от казаков.
- Они хотят убить меня в лесу. Если бы не эти честные жолнеры, может
быть, уже убил бы меня вот тот пан гусар! - услышав украинскую речь,
крикнул он с воза.
- Это они умеют делать, - где вздумается, там и режут нашего брата, как
вола. Эй, пан Назрулла, тут какой-то человек в беду попал! - воскликнул
казак.
Из кустов выехал полковник в сопровождении нескольких казаков.
- Кто ты? - спросил Назрулла, подъехав к возу. И, не дожидаясь ответа,
выхватил из-за пояса кинжал, разрезал веревку, которой был связан
Матулинский.
- Зовут меня Матулинским. Сейчас я - пленник этого изверга гусара из
охраны коронного гетмана, - не задумываясь, ответил Лукаш Матулинский.
- Ха-ха-ха... - захохотали казаки, - коронного гетмана... Получается,
смертник, братец, как и мы, по милости все того же коронного палача!
- А ну-ка, хлопы, давайте проучим этих грязных изуверов! - крикнул один
из казаков.
- Йок, не надо проучим! Сам шайтан да горькая жизнь пусть проучит
дурака жолнера. Отобрать у гусара коня, оружие и отпустить, пусть идет под
охраной жолнеров, - приказал Назрулла.
Лукаш Матулинский не раз слышал о Назрулле. Хмельницкий рассказывал ему
о том, какая горькая судьба забросила его на украинскую землю. Признаться
ли ему, с каким поручением пришел он к старшинам Черкасского полка, или
промолчать? Долго раздумывал над этим и только сказал:
- Полковник Хмельницкий, уезжая на Сечь, приказал нам присоединиться к
воинам украинского народа. Но ведь всюду шныряют отряды коронного гетмана.
Вот и схватили меня эти негодяи...
Богдан Хмельницкий, поторапливая Дорошенко и Карпа, прискакал в
монастырь. Словно ветер влетел в келью, где жили его дети с Мелашкой.
Разбуженные дети, прижавшись к старухе, оторопело смотрели на отца. Они
видят, что он спешит, виновато улыбается, окидывая их взглядом. Только
младший сын Юрко первым прижался к отцу.
- Нет у нас мамы... - заплакал мальчик.
- Нет, Юрко, нет! Мамы у вас нет, но жив еще отец!.. Вот разыскать
только должен нашего Тимошу на Запорожье...
- Бегите и вы, татусь! - со стоном, тяжело вздохнув, сказала старшая
дочь, по-взрослому понимая, куда торопится ее отец.
- Да! Да, беги, а... мы как-либо переживем, - успокаивала Богдана
постаревшая от свалившегося на нее горя Мелашка. - Своего дома у детей все
равно нет, а отсюда нас не выгонят добрые люди.
Богдан спешил сюда, чтобы поговорить с детьми и Мелашкой, успокоить их.
У него сжималось сердце от угрожающей неизвестности, от напряжения. А как
хотелось ему обласкать детей, посоветоваться с Мелашкой, поблагодарить
монахинь! Нежно, по-отцовски, ласкал рукой по голове Юрка, глотая слезы,
комком подкатывавшиеся к горлу. Осматривался, привыкая к сонным детям. А
как он сам нуждался в утешении и поддержке! Кончалась ночь, приближался
рассвет. Стоит ли ему задерживаться здесь и подводить полковника
Кричевского?
- Должен же я был встретиться с детьми, - говорил он Карпу, словно
оправдываясь перед ним.
- Тебе, Богдан, надо немедленно покинуть эти места, - настаивал Карпо.
- Ведь уже и утро скоро, а Кричевский сдержит свое слово... Если захочешь
передать что-то важное полковнику, делай это только через меня. Так
советовал Кричевский, потому что больше никому другому, кроме меня, он не
поверит. Но долго ли мне придется сидеть тут с детьми?
- Не только с моими детьми, Карпо, но и со своей семьей. Детей они не
тронут.
- Не говори, Чаплинский на все способен, - не унимался Карпо.
- Говорю тебе, не тронут! Не забывай, Карпо, что у них тоже есть дети.
Сожгу дом, все пущу по ветру, до десятого колена уничтожу, ежели хоть
пальцем тронут детей! Так и передавай людям. Не надоедай Кричевскому. О
причастности Гелены к моему побегу постарайся, чтобы никто не узнал.
Может, стоит и припугнуть ее за измену.
- Думаю, что этого делать не следует, она хорошая девушка, - совсем
неожиданно заступился за Гелену Дорошенко и покраснел... Хмельницкий
посмотрел на него, но ночная темнота скрывала зардевшегося парня, у
которого зародилась первая юношеская любовь...
- Верно говорит Петр, не трогай девушку, ведь до сих пор еще никто не
знает, как она помогла мне бежать. Казакам, которые охраняли меня, скажешь
то же самое. А Кричевский нам еще пригодится в критические минуты нашей
жизни, если что случится... К детям я еще вернусь, и собственный дом
построим, успокой всех. Думаю, что одного из моих коней заберешь у
подстаросты и вернешь его Кричевскому. Да не вздумай угрожать Чаплинскому,
не вспугни его преждевременно. Пускай сам дрожит от страха. А я не дам ему
спокойно жить, даже мертвого из-под земли достану! Эх, только ли один
Чаплинский виноват во всех горестях, выпавших на долю нашего
многострадального народа!..
Прощаясь у ворот монастыря, Богдан сел на подведенного ему коня и
скрылся в лесной чаще. За лесом занимался рассвет, и Богдан поскакал ему
навстречу. За оврагом, у торной дороги на Низ, поджидали казаки. Их не так
много, чтобы гарантировать полную безопасность, но достаточно для того,
чтобы прокладывать путь к свободе.
Только бы поскорее пробиться к запорожцам! "Тимоша, сын мой, найду ли я
тебя среди этих бедных друзей нашего люда? Они словно нищие - в рваных
обносках, но с саблями, с самопалами... Низ, днепровские острова и...
украинская казачья воля!"
В эту зиму король Владислав не жаловался на свое здоровье. Не
беспокоила его забывшая обо всем в предпраздничной суматохе шляхта.
Молчали и опечаленные посполитые. Сенаторы разъехались по своим имениям.
Даже королева, весьма капризная женщина, притихла.
Жители Варшавы встречали наступающий год в приподнятом настроении,
словно во хмелю. Шляхта радовалась относительному спокойствию в
пограничных областях королевства.
В хорошем расположении духа находился и король Владислав. На
праздничный завтрак он пригласил Эльжбету Казановскую и ее ближайшего
советника, своего министра двора Иеронима Радзиевского. Она, собственно,
была приглашена как приятельница Радзиевского. Этот день он решил провести
без советчиков из множества проходимцев и подхалимов, окружающих его двор.
Мороз разукрасил венецианские окна сказочными узорами, отчего большой,
пустой зал казался уютнее. На рабочем столе, где король просматривал порой
самые важные письма к папе римскому, к государственным деятелям Европы,
сегодня слуги поставили завтрак на три персоны. Иероним Радзиевский, зная
о симпатии Владислава к Эльжбете Казановской, любезно согласился прибыть с
ней к нему на завтрак, чтобы король утешил несчастную жену разбитого
параличом мужа...
Король любовался узорами на окнах и прислушивался к шагам за дверью. Но
вот в назначенное время дверь открылась. Король, даже не взглянув на
вошедшего маршалка, сел за стол.
- Их светлости панове Осолинский и Николай Потоцкий! - совсем не
по-праздничному, сухо доложил маршалок.
Владислав вздрогнул. Он ждал совсем других гостей. Его натруженное"
государственными невзгодами и этими двумя мужами сердце было настроено на
совсем другой лад. Почему в такую рань явились эти немилые ему люди! Разве
в этом кабинете принимает он государственных деятелей? К тому же они
явились вместе, чего прежде не бывало. Король никогда не принимал
одновременно канцлера и коронного гетмана.
Каждый из них во время аудиенции у короля мог свободно говорить о
другом, и не всегда приятное. Коронный гетман не верил слову Ежи
Осолинского и считал его нетвердым в проведении политики Речи Посполитой в
отношении украинцев, проживающих в пограничных областях Украины. А
канцлер, придерживавшийся в управлении страной европейского принципа,
считал Потоцкого жадным и слишком ограниченным, властолюбивым человеком.
Король, благодаря своему приближенному сенатору Иерониму Радзиевскому, был
хорошо информирован о жестокой вражде двух сановников и не пытался
примирить их.
Приход Потоцкого и Осолинского в такой ранний час не только удивил, но
и возмутил Владислава. Один из них почтительно раскланивался перед ним в
своем парижском сюртуке, второй громко звенел шпорами и не смотрел в глаза
королю, занятый своими мыслями.
- Что-то ужасное стряслось в Европе или какая беда угрожает нам, панове
сановники? - спросил король, поднимаясь из-за стола и не дослушав
приветствий надменного Потоцкого и сдержанного Осолинского.
Канцлер лишь взглянул на коронного гетмана. Королю показалось, что в
этот раз они заранее о чем-то договорились между собой.
- Случилось то, ваше величество, о чем я не раз предостерегал вас.
Украинские хлопы могут поднять бунт против Короны и короля!
Потоцкий собирался сказать королю значительно больше. Прежде всего
упрекнуть Владислава за его мягкость в отношениях с украинскими казаками,
за вынашиваемую им идею похода казаков против Турции. Но в этот момент,
пользуясь правом сенатора, а может быть, еще и большим, без предупреждения
в кабинет вошел Иероним Радзиевский.
По тому, как засиял от радости король, Потоцкий понял, что именно его
он и ждал на завтрак.
- Уже и бунт? О каком бунте докладывает его величеству пан коронный
гетман? - на ходу вмешался в разговор Радзиевский.
- О том самом, уважаемый пан сенатор, который зарождался в корчме пана
Радзиевского...
- Мерзкая ложь, распространяемая ничтожным слугой корчмаря,
оказывается, слишком уж всполошила гетмана вооруженных сил королевства!
Хочу уведомить пана Потоцкого о том, что этого неблагодарного корчмаря
Горуховского я прогнал со службы, как только узнал о распространяемых им
слухах, бросающих тень на заведение моего отца.
- Это еще не бунт, уважаемый пан Иероним, - спокойно присоединился к
разговору Осолинский. - Не бунт, но на Поднепровье складывается далеко не
праздничная ситуация в новом году, ваше величество.
- У пана канцлера есть донесения об угрожающем положении на Украине?
- Эти донесения присылают мне, коронному гетману, ваше величество, и
они у меня есть! - поторопился Потоцкий. - Любимец пана Владислава...
- Король считает своими любимцами весь народ Польского государства, пан
коронный гетман! Советовал бы и пану Потоцкому заботиться об этом... О чем
все же желают доложить мне панове сенаторы? - спросил король, подходя к
Радзиевскому.
- Как коронный гетман, я уже докладывал вашему величеству об измене
полковника Хмельницкого...
- Я, как король, помню об этом. Но никакой измены со стороны
Хмельницкого не было, пан Потоцкий. Об этом известно не только мне.
Полковник Пшиемский слишком поспешил обвинить в измене наказного атамана
наших войск, воевавших во Франции. Шла речь о принятии государственных мер
безопасности в случае нападения на страну мусульман. Об этом нам пишет в
своем письме кардинал Мазарини! Его предложения - дружественные и вполне
разумные. Это и обсуждали граф Конде и наш наказной атаман во Франции.
- Но... - Потоцкий взглянул на Осолинского, словно ища у него
поддержки. - Он уже сбежал на Запорожье! Совершил побег из заключения, как
настоящий изменник.
- Откуда совершил побег, пан коронный гетман? Ведь король не давал
своего согласия на арест наказного атамана. Пан коронный гетман дал мне
слово отправить Хмельницкого в полк, как человека, который достойно
занимает подобающее ему место в нашем государстве. Не объясните ли вы мне,
пан коронный гетман, почему наш наказной атаман, вопреки воле короля, был
взят под стражу и передан этому богопротивному литвину Чаплинскому?
- Хмельницкий пытался бежать в Москву. Это снова бы ухудшило наши и без
того не совсем блестящие отношения с царем.
- И я, как король, узнаю об этом последним, черт возьми!.. - Владислав
сел на поданный ему Радзиевским стул, схватился рукой за грудь, горестно
посмотрел на Осолинского.
- Дело, конечно, велось довольно запутанно и недостойно чести Речи
Посполитой, - промолвил Осолинский. - Лживые сообщения Пшиемского вызвали
не только настороженность у пана коронного гетмана, но и привели к наглым
действиям со стороны подстаросты Чаплинского. Было совершено беспардонное
нападение на поместье Хмельницкого. Надругались над семьей, детьми
полковника Речи Посполитой, как враги.
- Как над детьми врага, изменника, ваше королевское величество, - не
уступал Потоцкий.
- Боже мой, где же эта измена, в которой мы так поспешно обвинили
Хмельницкого? - вскочил снова со стула Владислав.
- Ее предвидели и хотели предупредить. У меня есть неопровержимые
факты, ваше величество! Хмельницкий сейчас направил во все полки
реестровых казаков своих единомышленников. Даже жолнер королевских войск
вел бунтарские разговоры с черкасскими реестровыми казаками.
- Но ведь Хмельницкий был арестован по вашему приказу, черт возьми,
уважаемые панове! Как же он мог посылать людей, будучи в заключении? О чем
вы говорите, пан коронный!
- Ему удалось бежать, обведя вокруг пальца даже чигиринского полковника
пана Кричевского...
Ежи Осолинский вынужден был прервать коронного гетмана Потоцкого:
- Этим разговорам не видно конца, уважаемые панове! Теперь уже
действительно трудно разобраться в том, кто первым бросил камень, чтобы
посеять эту рознь. Как канцлер, я взываю к сознанию короля: мы должны
немедленно погасить эту рознь, чтобы предотвратить страшный пожар в
стране. Хмельницкий, как нам известно, ускакал на Запорожье в
сопровождении всего каких-нибудь трех сотен своих сторонников. Уехал,
чтобы разыскать своего сына, который вынужден скрываться от преследования
этого дурака Чаплинского. Разумеется, и свою жизнь спасал, которой
угрожали подстароста и небезызвестный пан Лащ.
- Что предлагает пан канцлер?
Король Владислав, успокоенный рассудительностью Осолинского, снова сел
за стол и нетерпеливо ждал окончания этой неожиданной аудиенции. А голову
сверлила назойливая мысль: повидаться бы с Хмельницким! Такой удобный
повод и для него, короля...
- Предлагаю посольство к Хмельницкому!..
Король удивленно поднял голову. Неужели его сановники уже заранее
договорились об этом? Выходит, Потоцкий стремился лишь порисоваться перед
ним своей дальновидностью?
- Кого же вы предлагаете послать к нему, паны сенаторы? - спросил
Владислав.
- Полковника Краковского гусарского полка пана Станислава Хмелевского,
ваше величество. Они с Хмельницким друзья, вместе учились во Львовской
иезуитской коллегии. К тому же полковник Хмелевский умный, рассудительный
человек.
Владислав слегка кивнул-головой. Сенаторы поняли, что утомительная для
короля аудиенция окончена.
- Пана Радзиевского прошу остаться, - через силу промолвил Владислав,
сдерживая дрожь в голосе. Глаза его пылали огнем ярости, а может быть, и
тревоги. И вдруг голова его поникла, беспомощно упала на протянутые на
столе руки.
Почувствовав что-то страшное, как приближение неумолимой смерти, король
Владислав смирился и с этим,
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. НЕ НАДО СМЕРТИ БОЯТЬСЯ!
Еще в детстве Богдан слышал, как мать рассказывала о том, что казаки,
собираясь в поход на турок, говорили: "Не надо смерти бояться!" Теперь,
оказавшись на днепровском острове, он вспомнил мать и ее слова. Ими он
воодушевлял друзей и себя, пробираясь сюда. А как он спешил на эти
острова, словно навстречу новой жизни.
Но сейчас, зимой, эти острова были голые и мрачные. Угрюмо шумели,
казалось, даже стонали, раскачиваемые холодными ветрами столетние осокори
и вербы на островах. Богдан прислушивался к этому стону, как делал всегда,
когда приезжал в это прибежище, где царила неограниченная человеческая
свобода. Голые, усыпленные ветрами, припорошенные снегом острова не могли
порадовать своим видом воинов Богдана. Но они знали, что эти острова
укроют их и спасут от смертельной опасности.
Томился на Запорожье и кошевой атаман Григорий Лутай, который никак не
мог смириться с пребыванием здесь старшин реестрового казачества.
- В бахчевого сторожа превратили кошевого атамана, проклятые, -
возмущался полковник, потому что настоящим хозяином коша был очередной
полк реестровых казаков.
В это время размещался здесь присланный на три месяца Черкасский полк
реестровых казаков. Именно этот полк был самым тяжелым для сечевиков. В
этом полку старшин, вплоть до сотников, назначали из шляхтичей, а
реестровые казаки вынуждены были во всем угождать им. Ни в одном полку так
не угождали казаки старшинам, как в этом, лишь бы только удержаться в
реестре.
- Мне казалось, что на Сечи нас встретят, как родных, а тут крымских
татар встречают радушнее, чем своего брата полковника с казаками, - с
упреком говорил Хмельницкий кошевому атаману, приехав к нему из
Томаковского Рога. Сопровождавшая его сотня казаков, ехавшая на хороших
лошадях, вооруженная новым оружием, вызвала у сечевиков зависть.
Возглавлял ее Иван Ганджа.
- Почему бы нам и не поддерживать с вами дружеские отношения? -
сдержанно оправдывался кошевой. И на его обветренном, суровом, с большими
усами лице засияла улыбка. - А крымские татары, наши соседи, напрашиваются
к нам, запорожцам, в союзники. Сейчас у нас на острове казацкой силы
немало. Вон целый полк реестровых казаков расположился тут. Им бы стоять в
Кодаке - так нет, повадились в кош и присматриваются, лишь бы угодить
шляхте. Сами удивляемся. А тут еще зима у нас в этом году суровая. Весной
мы радушнее приняли бы вас... Много ли вас на Томаковском Рогу? Или только
те, что приехали сейчас с тобой? Хорошие у тебя хлопцы. Сказывают, будто
сотни четыре наберется их? Да, не так-то легко прокормить их при таком
бездорожье. Не от хорошей Жизни и серые волки зачастили к нам на острова,
каждую ночь такие песни выводят. А черкасские казаки и рейтары из казацкой
крепости наперечет знают всех наших людей. Зорко следят за тем, чем
промышляем, что в лесу добываем... Тьфу ты, прости господи!
- Ты плюешь, брат, а места на островах хватит и нам, как и всякому
смертнику. Стоит ли сердиться при упоминании бога? Сегодня вы терпите
черкасцев, лисиц им от каждого казака, точно дань туркам, дарите.
Черкасцев, кажется, сменят корсунцы, им тоже надо дать, да к тому же они
на вашу рыбу зарятся. А это потому, что запорожцы, точно невольники,
должны работать на них, таких же казаков... Но не печалься, скоро мы их
всех объединим в одно товарищество, черкасцы тоже станут своими! А вот
стоит ли запорожцам так сближаться со своими крымскими соседями? Что
помирились с ними, это хорошо, а то, что дружите, - это уже что-то новое
зародилось в жизни запорожца...
- Какая там дружба, что ты говоришь, полковник!
- Ну, не дружите, а все-таки вступаете в союз с ними. А мы что: сегодня
переночуем на Томаковском Рогу, не понравится - завтра двинемся дальше, в
Бучки, создадим свой кош, коль мы вам не угодны. Если уж на то пошло,
оттуда до крымских татар ближе, чем от вас.
- Ты что, насмехаться вздумал над нами?
- А как же, мне только и осталось, что насмехаться! Говорю же, мы люди
не гордые. С радостью принимаем к себе вольных казаков, да и сами всем
отрядом присоединились бы к таким же, как мы... А пока что бьем челом и
выражаем свое уважение низовому товариществу.
- Пока что, говоришь? И за это спасибо. Но о харчах для них сам
позаботишься, да чтобы придерживались сечевых порядков. Как бы ты,
полковник, ни перескакивал с острова на остров, а уж если пришел сюда,
придется тут и жить вместе с нами. Крымские татары чужие по вере нам люди,
да и то добиваются союза с нами. Видишь, коронный гетман разместил тут
черкасских реестровых казаков, чтобы они следили за тем, что происходит на
Сечи, да взымали с нас позорную дань, как с басурман.
- О харчах мои хлопцы сами позаботятся, как заботились по дороге сюда.
Ведь и вокруг островов живут люди, ну, а рыбки в Днепре и для нас хватит.
Хуже будет с одеждой, ведь некоторые парубки бегут сюда прямо в
материнских свитках. Но здесь юг, и зимой тепло... - И засмеялся. - Просим
и вас, запорожцев, присылать к нам лишних воинов! Мы хотели объединиться с
вами для военного похода, но теперь об этом речи не может быть, коль вы
помирились с крымскими татарами! А все же без дела жить - небо коптить.
Может, вам, запорожцам, чем-нибудь пособить сможем... Вижу, что
надсмотрщики из Черкасского полка на шее у вас сидят, так не отвадить ли
их отсюда?
- Что ты говоришь, полковник, опомнись...
- Смотри, пан кошевой, тебе виднее... Конечно, мы принимаем к себе всех
желающих, а некоторым и оружие дадим, какую-нибудь свитку или турецкий
бешмет найдем. Просим и вас, присылайте к нам всех лишних, коль, говоришь,
тяжеловато у вас с харчами... А заехал я к вам со своими хлопцами по
семейным делам...
- Это что, так, к слову пришлось? - недоверчиво спросил Лутай,
озадаченный таким поведением Хмельницкого.
- Ну, ясно, по семейным... Неужели ты и в самом деле не узнал меня,
Григорий?
Кошевой атаман растерялся. Думал о словах: "Смотри, пан кошевой...",
которые означали то ли сочувствие, то ли угрозу. Ухо востро держи,
разговаривая с полковниками, устраненными от королевской службы. Вон с
каким отрядом казаков прискакал в кош!
- Да ну его к лешему, Богдан! Боимся мы по-человечески говорить со
своим же братом казаком. Не обращай на это внимания. Не от сладкой жизни и
мы сбежали на эти заброшенные острова. Я сразу понял, что сынка
разыскиваешь. А он тут, в курене чигиринцев, скрывается. Не признается,
что сын чигиринского полковника. Казаки после похода подарили ему молодого
турчонка или татарчонка. Будто бы это сын знаменитого мурзы, образованный
малый. Сын твой обучается у него татарскому языку. С луками вместе
охотятся на птиц. Они так подружились, что водой не разольешь. Поэтому и
не кори нас за то, что помирились с крымскими татарами, соседи ведь...
Погоди, кликну кого-нибудь из казаков, пусть разыщут его...
И кошевой нерешительно поднялся из-за стола. То ли на него
подействовали обидные слова Хмельницкого, то ли собственные мысли
тревожили его, сковывая движения. Не дойдя до дверей, остановился:
- Все-таки хочу предупредить тебя... Не слишком ли открыто ты кличешь к
себе людей из городов и хуторов? Говорят, кто-то подговорил кобзарей,
которые ходят по селам, поют песни и призывают людей идти к тебе... А
здесь, знаешь, хватает немало глаз и ушей коронного гетмана, и не только в
Черкасском полку. В их присутствии даже, кажется, дышать тяжело. Не только
с крымскими татарами, а с адским Люцифером объединишься!..
Кошевой подошел к Богдану и положил на плечо руку. Его тепло будто
согрело душу. Неужели коронные гетманы попытаются и здесь искать его?..
Может быть, не откладывая и спуститься ему в низовья Днепра, а то и совсем
уйти на Дон? К самому Люциферу...
У Богдана заныло в груди, а в голове мелькнула тревожная мысль:
"Тимоша, сынок! Хорошо бы встретиться, покуда меня не схватили гетманы. А
уж если они нападут на меня, буду драться до последнего дыхания, во имя
торжества справедливости и свободы!"
Хмельницкий подошел к дубовому столу, оперся о него руками, опустив
голову на грудь. С чего начать? И немедленно! Старшины Черкасского полка
плохие соседи ему, даже здесь, на островах запорожцев. Неспроста жалуется
на них и кошевой атаман. А что, если помочь запорожцам избавиться от них?
Собором и черта поборешь!
Вдруг он повернулся в сторону двери. Со двора доносился оживленный
разговор казаков. Очевидно, нашелся Тимоша, приблудный сын запорожского
коша! "Эх-эх! Дожился и я в казаках до того, что лишился семьи, остался
один как перст и теперь должен прозябать на здешних островах..."
Отошел от стола. Прислушался к шуму за дверью, стараясь уловить голос
сына. "Тимоша, сынок мой! Осиротели мы, изгнанниками остались на родной
земле..."
Наконец дверь открылась. Богдан даже попятился назад от удивления: в
курень атамана вошла группа черкасских старшин во главе с полковником Яном
Вадовским.
- Спешите арестовать меня! - воскликнул Хмельницкий. - Живым в руки не
дамся!.. - И схватился за рукоятку сабли.
- Напрасно, кум, хватаешься за саблю, мы к тебе в гости! - услышал
Богдан голос полковника Кричевского, пропускавшего в дверь Яна Вадовского.
- Коль много гостей в доме, - значит, мир и дружба в народе! Прошу,
панове старшины! - забеспокоился кошевой атаман, приглашая прибывших.
- А я и в самом деле в гости к тебе приехал! Рад видеть тебя здесь в
добром здравии. Пускай тебя не пугает, что и полковник Скшетуский со мной.
Сейчас он приехал как гость... - промолвил Станислав Хмелевский, выходя из
толпы старшин.
- Тьфу ты, наваждение какое... Уж тебя, Стась, я действительно не
ожидал. Теперь верю, что мир, а не война на этом свете! - сказал
Хмельницкий, опуская руку с рукоятки сабли.
Богдан бросился в объятия Хмелевскому, пьянея от нахлынувших чувств и
мыслей: Хмелевский, Кричевский и... Скшетуский.
Старшины Черкасского полка расступились, пропуская вперед полковника
гусар из личного полка коронного гетмана.
Тобиаш Скшетуский знал себе цену, это сдерживало его от соблазна
последовать примеру двух других полковников из его посольства и тоже
обнять беглеца Хмельницкого.
- С удовольствием должен разочаровать уважаемого пана Хмельницкого,
ведь я стал тоже его гостем. И прибыл с добрыми вестями, - сдержанно
улыбнулся полковник Скшетуский, стараясь не показать, как ему трудно
владеть собой после всего, что было между ними.
После бурных приветствий Хмелевский протянул Богдану руку, словно хотел
уединиться с ним для серьезного разговора. Он так же, как и Богдан, хорошо
знал реестровых старшин, особенно Черкасского полка, в присутствии которых
не хотел говорить о своих делах. Хмелевский был таким же искренним, как и
во время их последней встречи в Варшаве возле королевского дворца.
- Так и не пойму до сих пор, что это за святая троица полковников вдруг
словно с неба свалилась сюда. Ждал свидания с сыном, а встретился с
побратимом, - недоуменно промолвил Хмельницкий.
- А с твоим сыном я тоже виделся, - успокоил его Хмелевский. - Хороший
казак растет! Его позвали, когда надо было поговорить с одним посланником
от крымских татар. Говорят, твой сынок с одним пленным татарчуком дружбу
завел, будто бы собирается найти у них убежище, если жизнь заставит...
- Вот спасибо за весточку. Что же, панове полковники, давайте поговорим
о деле. Вижу, что вас, далеко не единосущную тройку, могло объединить
только серьезное дело. Если бы не было с вами полковника Скшетуского, я
мог принять вас двоих и за гостей. Но вы, очевидно, приехали сюда, чтобы
уговорить меня и арестовать...
- Пора бы опомниться, пан полковник. Я бы гордился быть причисленным
третьим к этой ипостаси друзей, как говорят священники, - промолвил
Скшетуский, утомленно опускаясь на стул.
- Долго ли вы еще будете договариваться тут, панове полковники? -
нетерпеливо спросил Вадовский. - Живешь тут на отшибе, от одних слухов
голова кругом идет.
- Как видит пан полковник, мы еще не начинали, - ответил ему
Хмелевский.
- Ну-с, что поделаешь, - вздохнул черкасский полковник. - Можно,
разумеется, и выйти, а потом снова наведаться, если что... И до нас дошел
слух, полковник, что ты прибыл на острова с несколькими сотнями казаков,
чтобы переждать. Зимовать тут решили или как? Ведь и нас прислали сюда для
того, чтобы порядок наводить. Разные ложные слухи распространяются в этих
местах. Да стали поговаривать люди, что казаков вербуешь к себе, моих
черкасцев подбиваешь к своеволию. Раз уж банитованный, так притаился бы
где-нибудь и сидел, как хорек в норе. Мы не можем справиться с ними, все
идут и идут...
- Не тем тоном, полковник, следовало бы тебе говорить со мной! -
возмутился Богдан. - Острова не воеводские, и нечего тут нарушать покой
осокорей да верб. Шел бы ты, пан шляхтич, своей дорогой, чтобы можно было
разминуться с тобой. А люди пускай объединяются. Разве я знаю, куда
забросит их судьба, придавленных сафьяновыми сапогами шляхтичей. Тебе,
очевидно, известно, что каждый человек хочет жить, вот и ищут казаки, как
и я, спасения. А что касается меня, не советую радоваться прежде времени.
Если вы и впредь будете распространять ложь, возведенную на меня ничтожным
шляхтичем, я сумею защитить свою честь вот этой саблей. Мне все равно, -
садись, пан Вадовский, и прислушивайся, о чем мы будем говорить. У меня
нет никаких секретов, а святая правда обо мне, может быть, заставит и твою
душу - душу шляхтича - усомниться в той клевете. О людях, приютившихся на
островах, тебе нечего беспокоиться, полковник! Они идут, верно, - идут. Да
разве это только сейчас наши бедные люди бегут в такую даль из родного
дома? Они бегут от непосильных жолнерских постоев в селах, от грабежей и
унижений, убегают от таких, как и вы, пан Вадовский...
- Пан Вадовский, мы хотели бы без лишних свидетелей передать пану
Хмельницкому послание нашего короля, - решительно произнес Хмелевский,
словно и не слышал острого разговора Богдана с черкасским полковником.
- Мне непонятно, Стась, почему мы должны скрывать от людей послание
короля? Я ни за что не позволю арестовать меня или уговорить. Черкасские
казаки наши люди. Они скорее своего полковника Вадовского свяжут, чем
меня. Не так ли, братья черкасцы? - обратился Хмельницкий к казакам,
толпившимся у двери.
- Ну его к лешему!.. К тебе переходим, полковник Богдан, хватит сидеть
на шее у своих же братьев хоть тут, хоть на Поднепровье! - крикнул один из
казаков.
- Так это ты к бунту подстрекаешь и черкасских казаков?! - закричал
полковник Вадовский, пятясь к двери.
Хмельницкий грозно ступил к нему, взявшись рукой за саблю. Следом за
ним двинулись и несколько черкасских казаков.
- Сам уйдешь или тебя вывести? Может, и за ноги вытащить?.. - пригрозил
черкасский казак.
Вадовский стремительно выбежал из куреня.
- Банитованным меня сделали проклятые! - тяжело дыша, крикнул
Хмельницкий. - Хорошо, пускай и я буду банитованным. Уже всех наших людей
они сделали преступниками. Боже праведный, где же твоя правда и мир на
земле, ежели проклятая шляхта творит такое беззаконие!.. - Еле взял себя в
руки, посмотрел на гостей. - Признаюсь, друзья мои, я теряю власть над
собой. Они выводят меня из равновесия. Прошу не обращать внимания... Более
всего я удивлен тем, что среди королевских посланников оказался и пан
Скшетуский. Не в том дело, что вы, полковник, шляхтич, прошу прощения, не
всех шляхтичей и я считаю нашими врагами. А вот ваш сын...
- Он тоже воин Короны, пан Хмельницкий, и выполнял приказ, - твердо
сказал Скшетуский.
- Понимаю, уважаемый пан полковник, вы тоже получили такой же приказ.
Но, как душевный человек, вы поняли всю несостоятельность предъявленных
мне обвинений, когда, напав на мой след возле Днепра, не особенно
старались найти меня... Вы поступили благородно, пан полковник, и я не
забуду этого до самой смерти! К сожалению, нет у вашего сына этого
благородства души. Пока что он действует заодно с подлыми
полковниками-чужаками... Прошу не слишком осуждать меня за резкость,
расцените ее как слабость глубоко оскорбленного человека. Однако об этом
хватит. Говори лучше ты, Стась, о деле. Правильно ли мне кажется, что пан
полковник Скшетуский у вас за старшего? - окончательно овладев собой,
спросил Хмельницкий.
- Однако здесь я уполномочен королем быть старшим, - улыбаясь,
подчеркнул Станислав Хмелевский. - Именно мне, по совету короля, было
приказано паном коронным гетманом привезти тебя, отныне полковника
Белоцерковского полка реестровых казаков, к месту новой службы...
- Что-о?! - воскликнул Хмельницкий, вскакивая со скамейки.
Поведение Хмельницкого встревожило Станислава Кричевского, который не
вмешивался в разговор. Он понимал, что Хмельницкий был раздражен
разговором с черкасским полковником. Со двора доносились голоса - это
казаки продолжали перебранку с полковником, угрожали ему. Там мог
вспыхнуть бунт. Надо было удержать Хмельницкого здесь, чтобы он не
присоединился к черкасским казакам. Какой леший принес сюда Вадовского!
Надо во что бы то ни стало предотвратить взрыв!
- То, что слышишь, полковник, - спокойно промолвил Кричевский. - Пану
коронному гетману на приеме у короля пришлось согласиться на предложенный
им разумный компромисс. Кстати, пан Николай Потоцкий просил передать его
соболезнование по поводу преждевременной кончины пани Ганны. Он обещал
восстановить дом в Субботове или построить новый на Роси, в Белой
Церкви...
- Это, мои добрые друзья полковники, похоже на назойливое сватовство, -
засмеялся Богдан, стараясь погасить пламя гнева в душе. - Каждая девушка
колупает печь на глазах у сватов, коль ей жених по душе. А здесь же и печи
подходящей нет...
- Если эту шутку полковника Хмельницкого принять как его согласие,
тогда, казалось бы, и разговору конец, - вмешался полковник Скшетуский. -
Но мне кажется, уважаемые панове, что этим согласием еще нельзя устранить
недоразумение, порочащее доброе имя пана Хмельницкого. Очевидно, пан
полковник поставит еще какие-то условия. Вполне естественно, я допускаю и
понимаю, что деяния Чаплинского не останутся безнаказанными.
- Постойте, панове полковники! Какие я могу ставить условия, коли вон,
слышите, как отвечают на условия коронного гетмана даже черкасские
казаки!.. Как прикажете вас понимать? Ведь речь идет о мире, а не войне,
которую так легкомысленно начал чигиринский подстароста, очевидно по
приказу коронного гетмана Потоцкого. Большое спасибо вам за добрую
весточку и за совет поговорить с правительством. Но разве только одного
Чаплинского надо обвинять, разговаривая с паном коронным гетманом? Ведь
это он же сам окружил украинские села и города королевскими войсками!
Неужели и впредь будут командовать полками реестровых казаков вот такие,
как Вадовский, пришлые шляхтичи, назначенные Варшавой или Краковом? А
почитайте вы угрожающие решения сейма, - до каких пор будут приниматься
решения, оскорбляющие весь украинский народ? Неужели так будет и дальше?
Или, может быть, вы скажете, что все это капризы Хмельницкого,
поссорившегося с краковским воеводой Николаем Потоцким, а не позорные
действия знатной шляхты, направленные против всего православного люда? Как
видите, вот о чем надо поговорить. Это важнее, чем обиды Хмельницкого.
Если у моих уважаемых друзей полковников есть соответствующие полномочия
поговорить обо всем, что касается восстановления прав и свободы Украины,
так зачем тогда выгонять людей за дверь? Пригласите казаков, и в их
присутствии будем разговаривать. Здесь, на приднепровских просторах, нам
никто не помешает говорить о том, что нас волнует. Поэтому я предлагаю
пригласить сюда наших людей, заброшенных, как и я, на эти острова. Пускай
запорожское товарищество, а не пан Вадовский, послушает нас. Пусть
запорожцы расскажут, почему они убегают сюда, покидая теплые домашние
очаги, семью и детей. Сечевые казаки помогут нам напомнить о претензиях,
предъявляемых всем нашим украинским народом Речи Посполитой! Надо прямо
сказать, друзья мои, вряд ли в таком узком кругу следует начинать такие
важные деловые разговоры. Очевидно, об этом должен был бы подумать и
коронный гетман, отправляя вас в зимнюю стужу в такую даль.
Слушая Богдана, Хмелевский не мог спокойно усидеть за столом. Словно
заколдованный, он стоял, глядя на своего раскрасневшегося в пылу разговора
друга. Потом подошел к двери, открыл ее, приглашая казаков войти в курень.
- Я вполне понимаю брата Богдана, - согласился он с Хмельницким. - Но
мне не дано таких широких полномочий. Приехали мы сюда, чтобы отвести
несправедливые наговоры на полковника Хмельницкого в измене Короне и
как-то уладить его ссору с чигиринским подстаростой. Да и о назначении
полковника в Белоцерковский полк - это тоже немало...
- Все это мелочь, мой друг! - махнул рукой Богдан Хмельницкий. - Ложные
обвинения я и сам сумею отмести от себя хотя бы и с помощью казацкой
сабли. Да они уже опровергнуты тем, что я жив, стою на собственных ногах и
не позволяю чернить себя! Белоцерковский полк, сатисфакция... Поверьте,
друзья мои, самой лучшей сатисфакцией будет для меня уничтожить этих
мерзавцев, как бы они ни назывались - Пшиемскими, Чаплинскими или другими,
стоящими на более высокой ступеньке государственной лестницы. Но это уже
касается только меня, и никому другому до этого нет дела. Распри возникли
между нами из-за общего положения в стране, порабощенной шляхтичами. Мы
должны предоставить полную свободу нашему народу, чтобы он сам поставил
перед шляхтой и королем свои условия сосуществования двух соседних
народов. Не верно ли я говорю, друзья мои запорожские побратимы? - вдруг
обратился Хмельницкий к старшинам и казакам, заполнившим курень.
- Чистую правду говоришь, полковник!
- Еще и какую правду! Да боже мой, пусть я буду проклят...
- Спокойнее, друзья мои! - сказал Богдан запорожцам. - У нас уважаемые
полковники, уполномоченные королевского правительства.
- Мы не уполномочены вести такие разговоры! - снова поторопился
Станислав Хмелевский, окидывая взглядом своих полковников. - Возможно,
полковник чигиринских казаков или Тобиаш Скшетуский от имени коронного
гетмана возьмут на себя такую ответственность - обещать посполитым свободу
и работу?
- Мы не можем взять на себя такую ответственность, да потом и хлопот не
оберешься, - отозвался Скшетуский. - Требования полковника Хмельницкого,
выступающего от имени своего народа, могут прозвучать не совсем лояльно по
отношению к целостности Речи Посполитой. Разумнее будет, если мы доложим о
ваших предложениях в Варшаве. Пусть тогда сейм присылает к вам своих
сенаторов или приглашает вашу делегацию полковников в Варшаву для
переговоров...
- За предложение направить нашу делегацию мы благодарим пана шляхтича!
Мы уже посылали депутатов не раз. Но что сделали с нашими послами, за что
казнили Сулиму? - воскликнул кто-то из запорожских старшин.
- Давайте, друзья, заранее не разжигать страстей, - успокаивающе поднял
руку Богдан. - По-видимому, нам придется вести переговоры с Короной. А
полковников поблагодарим за их душевное отношение к нам и угостим их ухой.
Жаль, что я сам здесь всего лишь непрошеный гость. Мои люди находятся на
другом острове. Поэтому я и приглашаю вас, запорожцы, ко мне в гости на
Томаковский Рог!
Шляхта скрывала, что Богдан Хмельницкий сбежал на Сечь. Не многие из
них знали о поездке туда делегации полковников, возглавляемых Станиславом
Хмелевским. Но по Варшаве распространились тревожные слухи о восстании
черкасских реестровых казаков, которое может охватить всю Украину.
Зимним утром полковник Станислав Хмелевский наконец вернулся в Варшаву
с Украины. Тут же за ним, не дав отдохнуть с дороги, прислали карету
коронного гетмана. Николаю Потоцкому не сиделось в Кракове, хотя еще не
закончились рождественские праздники. Слишком тревожные слухи приходили с
юга страны. Он с нетерпением ждал приезда своего уполномоченного с
Украины. Ведь, как гетман, он должен первым узнать о том, что творится на
днепровских островах после прибытия туда Богдана Хмельницкого. Потоцкий
знал, что этот бывалый воин, закаленный в многолетней борьбе, сейчас остро
чувствует угрозу, нависшую не только над ним, но и над всем его народом.
Стояли сильные морозы, и до весны было еще далеко. Потоцкий мог бы
пожить еще в своем краковском дворце, если бы его не беспокоили
неутешительные вести от полковника Скшетуского. Вся жизнь вельможи и
властелина проходит в беспрестанных тревогах, в ожиданиях курьерских
донесений.
"Заботиться о мире на границе мы должны сами, - писал Скшетуский в
своем донесении, присланном курьером. - Мы опоздали с великодушным
назначением полковника Хмельницкого в Белоцерковский полк. Никто из нас,
кроме разве его величества короля, к большому сожалению, своевременно не
оценил всестороннего и исключительного военного таланта чигиринского
полковника. Сейчас, когда я пишу это донесение, на пустынном острове, на
котором месяц тому назад не было ни души, уже бурлит опасная для нашего
государства жизнь. Да какая жизнь, ваша милость! Какой размах приобретает
она, направляемая умелым воином! В присутствии нас, уполномоченных вами
полковников, взбунтовался Черкасский полк реестровых казаков. К
Хмельницкому по дорогам и по скованному льдом Днепру вереницей идут
вооруженные люди из городов и хуторов Украины и даже из Польши. На торных
дорогах они встречаются в одиночку и группами, а в лесах и перелесках
объединяются в целые отряды! Оказывается, и среди поляков есть недовольные
властью знатных шляхтичей! Они тоже ищут какой-то опоры, чтобы свергнуть
эту власть, поэтому идут к Хмельницкому. Все это голытьба, хлопы,
обиженные нами воины, которые, как и черкасские казаки, ненавидят
урожденных шляхтичей. Нам стало известно, что полковник Хмельницкий успел
разослать своих гонцов во все уголки Украины. Хутора заполонили нищие, в
городах оживились бандуристы и лирники. Все они призывают украинцев идти в
войско Хмельницкого на Запорожье! Даже в Киеве среди богомольцев в церквах
шатаются посланцы Хмельницкого. Кажется, что и осужденный на смерть
Кривонос поднял голову на Подольщине. Ходят слухи о том, что полк
какого-то Подгорского, вернувшийся из-под Дюнкерка, пополняется воинами,
посланными нами в Австрию. Теперь они объединяются с отрядами известного
вашей милости сорвиголовы Ивана Богуна. А Кривонос теперь открыто
выступает на Подольщине. Местные шляхтичи в страхе укрываются в своих
замках. Казаки Кривоноса вооружены современными европейскими мушкетами,
испанскими пушками, гаковницами! У них есть достаточно ядер и пороха..."
Потоцкий с раздражением бросил на стол донесение Скшетуского и крикнул
казачку:
- Не прибыл ли еще полковник Хмелевский?
- С часа на час ждем его приезда, ваша милость. Маршалку двора я
передал приказание вашей милости... Приехал уже полковник Станислав
Мрозовицкий, за которым ваша милость посылали курьеров.
Услышав о приезде Мрозовицкого, коронный гетман Николай Потоцкий
повеселел, он как бы почувствовал под ногами твердую почву на этой грешной
земле. Жизнь Речи Посполитой зависит от его, коронного гетмана, приказов.
Во все концы страны скачут гонцы, призывая к нему на совет энергичных и
находчивых полковников.
Но вдруг он оборвал свои честолюбивые размышления. И по привычке одной
рукой подкрутил седеющие усы, второй поправил саблю на поясе, украшенном
серебром. Нынче в польской армии много деятельных и способных полковников.
Правда, они почтительно приветствуют тебя, громко звеня шпорами на
сафьяновых сапогах, а в то же время некоторые из них, за льстивыми
улыбками на лицах, скрывают бунтарские мысли...
Потоцкий подумал о своих самых доверенных полковниках. Скшетуский,
сообщая о бунте казаков Черкасского полка на Запорожье, ссылается на
традиции европейских правительств, которые высоко ценят честь и
достоинства своих воинов. Этим он как бы хочет оправдать казаков, которые
в последнее время явно выражали недовольство политикой Короны. Полковник
Кричевский не может разорвать узы кумовства с бунтовщиком Хмельницким,
которые связывают его и довлеют над ним, как фатум. А полковник
Мрозовицкий все время находится в гуще казаков... Снова среди казаков,
гунцвот! Даже в речи его чувствуется подражание жаргону казачьего плебса.
Гетман беспомощно развел руками. Такое нынче время! Именно такие
полковники, как Мрозовицкий, Хмелевский, и могут помешать развитию опасных
событий на Украине!..
- Пригласите ко мне пана Мрозовицкого!
Срочно вызванный к гетману полковник только что прибыл из Мазовша, где
он несколько недель инспектировал войска местных магнатов. Там он выяснил,
что каждый из магнатов по собственному почину обучал военному делу свои
войска, снаряжал и обмундировывал их по европейскому образцу. К тому же
магнаты враждовали между собой, как чужестранцы. Вместо того чтобы стать
опорой государства, они ослабляли его военную мощь.
- Удалось ли пану Мрозовицкому выяснить что-нибудь в Мазовше? - спросил
непонятно зачем Потоцкий, который уже знал о положении дел из письменного
донесения Мрозовицкого.
- Правда, я затратил много времени, ваша милость, но зато мне удалось
досконально изучить положение военных дел у магнатов. И прямо скажу - для
Речи Посполитой нет никакой пользы от воеводских войск. Да, каким-то чудом
там вдруг оказался еще и пан Самойло Лащ...
- Не чудом оказался, а послан мной, пан полковник. Я вынужден был
выслать его туда после досадной неудачи с Хмельницким в Чигирине. Пан
Самойло Лащ, к сожалению, нарушил военную дисциплину, настолько обесславил
себя, что держать его там больше нельзя. До тех пор покуда не поручат ему
настоящее военное дело, он будет пьянствовать, развратничать, умножая и
дальше свои позорные баниции и инфамии.
- Как досадно... Satur na twarz Rzeczypospolitej.
- К сожалению, Satur еще пригодится королевским войскам. Но я вызвал
вас, пан Мрозовицкий, по весьма неотложному делу.
- Снова неотложное дело? Неужели война в Европе угрожает и нашей
стране?
- Да, угрожает, пан полковник. Нам на Украине сейчас нужны именно такие
полковники, как вы. Кажется, вы когда-то стремились туда, не так ли?
Сейчас мы должны направить Корсуньский полк в Кодацкую крепость, чтобы
сменить там казаков Черкасского полка. Часть корсуньских казаков поведет
полковник в Кодак, а вас я назначаю наказным атаманом оставшихся в Корсуне
реестровых казаков. В Чигирин для усиления гарнизона жолнеров я направил
ротмистра Ежи Скшетуского. Вы, пан Станислав, должны завтра же выехать в
Корсунь. Дело неотложное! И прошу пана полковника...
- Прибыл полковник Станислав Хмелевский! - вдруг доложил маршалок дома,
заставив коронного гетмана вздрогнуть от неожиданности.
Хмелевский уже успел прийти в себя после тяжелой и спешной поездки на
Запорожье. Возвращаясь, он имел возможность проанализировать обстановку,
сложившуюся после бегства Хмельницкого. Хмелевский уважал Хмельницкого,
как друга своей юности. И хорошо знал его свободолюбивую, упрямую натуру.
Но только ли для самозащиты он так охотно принимает на днепровские острова
свободных воинов с Украины? Во время дружеской беседы с Хмелевским Богдан
сообщил ему о том, что "их собралось уже, пожалуй, на два полка". Почему
именно на два, а не просто полк с пятью или несколькими сотнями?
В большом кабинете коронного гетмана Хмелевский увидел задумавшегося
полковника Мрозовицкого. Он знал, что не только королевские гусарские
полки стараются заполучить себе Мрозовицкого. Представители четырех
казачьих полков приезжали к коронному гетману с просьбой назначить его в
их полк. Среди них были и корсуньские казаки.
- Привет и уважение полковнику-рубаке Мрозовицкому, как называют вас
украинские казаки, - дружески поздоровался Хмелевский. -
Морозом-Морозенком уже окрестили пана приднепровские казаки...
Коронный гетман Николай Потоцкий, услышав приветствие Хмелевского,
улыбнулся и одобрительно кивнул головой. У Хмелевского тотчас поднялось
настроение. Значит, коронный гетман в хорошем расположении духа и с ним
можно говорить откровенно.
- Пану Хмелевскому придется сегодня же доложить его величеству королю о
своем разговоре с Хмельницким, - начал Потоцкий. - Король собирается
выехать как будто бы в Белоруссию. Пан полковник должен успеть встретиться
с ним до отъезда. Его величество король, возможно, и не пригласит меня,
коронного гетмана, на эту аудиенцию. Поэтому прошу пана Хмелевского
доложить мне о положении дел на Украине, чтобы нам вместе подумать, как
разумнее, так сказать, изложить королю о развертывающихся там грозных
событиях. Подчеркиваю - грозных, ибо, как я понимаю, они для шляхты не
предвещают ничего хорошего.
- А стоит ли, ваша милость пан коронный гетман, так преувеличивать? -
спросил Станислав Хмелевский, удивленно пожимая плечами.
- Пан считает наши дела блестящими?
- Не совсем блестящими, уважаемый пан гетман. Ведь обеспечение мира на
границах и безопасность нашего государства являются делом первостепенной
важности для нашего правительства. А полковник Хмельницкий прежде всего,
надо думать, заботится о своей собственной безопасности.
- Заботится о собственной безопасности или угрожает государственной?
Ведь это он подстрекает казаков реестровых полков к неповиновению...
- Казаки, возглавляемые преследуемым полковником, конечно, собираются
вокруг него не для забав. Об этом нам, воинам, следует хорошо помнить!
Хмельницкий, очевидно, будет опираться на них, если мы станем настаивать
на его казни. К счастью, пока что все зависит от нас самих... Мне также
ясно, что Хмельницкий не ради шутки уговаривает реестровых казаков
отказаться от государственной службы. Да, действительно подстрекает. Если
мы попытаемся схватить его на островах, он будет защищаться изо всех сил.
Поэтому я думаю, что ваша милость всесторонне обсудит с королем, как
поступить с ним.
- А более конкретно?
- Не понял, ваша милость...
- Хочу услышать мнение полковника о том, следует ли Короле вести
переговоры с банитованным или поручить нашим вооруженным силам языком
оружия вести этот принципиальный разговор с изменником?
- В момент ссоры с полковником Хмельницким, ваша милость, разговаривать
с ним языком оружия было бы большой ошибкой. Ведь так называемая измена
его - это не что иное, как досужий домысел пана Пшиемского, который
лопнул, как мыльный пузырь. Хмельницкий категорически отбрасывает какое бы
то ни было обвинение в измене, а значит, он со всей решительностью будет
защищать свою честь. Да и король, кажется, не верит в виновность своего
протеже.
- О, вижу, пан полковник вернулся с Украины совсем перепуганным. Ну что
же, придется нам с вами поспорить у короля...
- Нет, у короля, ваша милость пан коронный гетман, я, воин, спорить не
буду! Королю виднее, он верховный хранитель наших законов.
- Так пан полковник сводит роль коронного гетмана к простому
исполнителю воли короля?
- Ваша милость, прошу прощения, тоже жолнер Короны в короля...
- Позволите ли вы мне высказать свое мнение по поводу вашего спора? -
спросил Мрозовицкий, поднявшийся с кресла. Он видел, что следует ему
вмешаться в этот горячий спор двух воинов, переходящий в ссору! Ему
нравилась принципиальность Хмелевского, и его удивляла заносчивость
коронного гетмана.
Потоцкий оглянулся так, словно ждал удара, готовый дать достойный
ответ. Но что ответишь? Полковник лишь просит разрешить ему высказать свое
мнение.
- Прошу пана, - процедил сквозь зубы Потоцкий.
- В воеводствах распространяются упорные слухи о восстании хлопов на
Подольщине. Около трех тысяч вооруженных людей объединились вокруг
Кривоноса. А его сын, недавно возвратившийся из Франции, собрал в Европе
целый полк казаков и, говорят, намеревается объединиться с Иваном Богуном.
В лесах вокруг Роси, что за Белой Церковью, группируются воины Вовгура.
Поговаривают и о черкасских казаках, взбунтовавшихся на Запорожье. Сумеет
ли справиться с ними полковник Вадовский, опираясь лишь на сотню поляков,
служащих в его полку?.. На все это не следует закрывать глаза, оценивая
силы Хмельницкого. Ведь именно Хмельницкий сделал атаманом этого
загадочного сына Кривоноса. А действующие на Подольщине Кривонос и Богун -
его побратимы! Мне кажется, что, докладывая королю, надо учитывать это
обстоятельство. Осмотрительность воина - это то же оружие, уважаемые
панове! В такой сложной обстановке пренебрегать ею было бы безумием...
До сих пор личное счастье обходило стороной подстаросту Чаплинского. Но
на шестом году своего безнадежного вдовства он похитил в разрушенном
гнезде Хмельницкого в Субботове девушку. Такую прекрасную, что все соседи
завидуют!
- Что же ты сидишь взаперти, моя голубка? - с упреком говорил он
Гелене.
- Подумаешь, какое диво замкнутая дверь! Пан Богдан рассказывал, что
молодые файные турчанки всю жизнь сидят в своих сералях, не показываясь на
бесстыжие глаза мужчин...
- Дразнишь меня, Геленка? А вон соседи уже говорят, что ты живешь со
мной невенчанная...
- Пусть привыкают, уважаемый пан Данило. После венца перестанут
удивляться.
Гелена теперь не столько радовала вдовца своим согласием на брак с ним,
сколько поражала ежедневной отсрочкой их свадьбы. Побег Хмельницкого
являлся для нее интересным приключением, и разговор об этом она сводила к
шутке.
- Теперь пану Данилу и впрямь нечего спешить. Сколько времени уже живу
в его доме, согласилась обвенчаться с ним, соседи об этом знают...
Но дверь в свою комнату Гелена всегда держала на замке.
Однажды во время такого разговора Чаплинского со своей невестой приехал
к нему молодой гусарский ротмистр Ежи Скшетуский. На просторном подворье
подстаросты стояло около десятка оседланных коней. От разгоряченных
быстрой ездой лошадей поднимался пар, гусары, разминаясь, ходили по двору,
размахивая руками, чтобы согреться.
Молодой ротмистр передал своего коня джуре, черкасскому казаку Дорошу,
и, разминаясь, направился к дому подстаросты. Дворовый казак едва успел
опередить ротмистра Скшетуского, чтобы предупредить хозяина.
- К пану подстаросте прибыл пан гусарский ротмистр!.. - сообщил казак
хозяину дома.
В другое время Чаплинский поспешил бы во двор, встречать непрощеного,
но желанного гостя. Ежи Скшетуский был его сообщником в ловле Хмельницкого
и обещал, ссылаясь на коронного гетмана, всяческую поддержку в укреплении
его положения в Чигирине. Но такой ранний гость, именно в тот момент,
когда Чаплинский разговаривал сквозь запертую дверь со своей будущей
женой, помешал ему. Вот уж, право, непрошеный гость хуже татарина.
- Иду! - сердито ответил Чаплинский дворовому казаку.
- Рад видеть пана уже хлопочущим в такую рань по хозяйству! -
воскликнул бойкий ротмистр, ступив на порог.
- Хозяйствуем! - в тон ему ответил Чаплинский. - Матка боска, в такую
стужу пан ротмистр отважился в дальнюю дорогу верхом! Не татары ли снова
напали, пан Ежи?
- Почти татары, уважаемый пан! Весть о побеге Хмельницкого привела в
ярость коронного гетмана, и он срочно послал меня разведать, что здесь у
вас происходит. Что у вас слышно об этом проклятом беглеце? Здесь на
Приднепровье находится и мой отец в качестве посла его величества короля.
Удивляюсь, пан подстароста: как это могло случиться, где была стража?..
- Все из-за несогласованности, уважаемый пан ротмистр. Да, из-за
несогласованности и многоначалия в решении таких важных государственных
дел. Как вам уже известно, наш полковник Кричевский тоже в этом
посольстве, хотя было бы лучше, если бы там вместе с полковником
Хмельницким находился пан Пешта. Такая неразбериха произошла, уважаемый
пан Ежи!.. Как хорошо, что вы приехали сейчас. А то уж и я собирался
немедленно выехать к его милости пану Николаю...
- Пан коронный гетман почти в отчаянии отправился в Варшаву. Он хочет
перехватить королевского посла пана Хмелевского. А здесь такое смятение...
- Говорят, будто бы пан Владислав... его величество король упорно
защищает здрайца [изменника (польск.)] Хмельницкого. Не понимаю, уважаемый
пан, зачем тратить столько энергии на одного ненадежного человека!
Бездельники в хуторах надеются, что его величество король сам переселится
на южную границу, чтобы добиться единства народов Речи Посполитой.
- Пан подстароста лучше бы не прислушивался ко всякой болтовне хлопов.
Кроме короля в стране есть еще и урожденная шляхта, пользующаяся правом
вето в сейме, и войско во главе с...
А в это время поспешно вбежал дворовый казак.
- Какое счастье, уважаемый пан подстароста! К нам во двор въехал целый
отряд варшавских гусар! Сам пан Кричевский сопровождает полковника Тобиаша
Скшетуского!
- О, прекрасно, наконец настиг меня отец!
Подстароста Чаплинский так был встревожен этим сообщением, что не мог и
слова вымолвить. Да и было отчего! Коронный гетман посылает полковника
Скшетуского только по особо важным делам. Правда, он чуть было не упустил
Хмельницкого в приднепровских лесах. Если бы не упорство его сына,
Хмельницкий давно уже морочил бы головы московским боярам, а возможно, и
царю.
Засуетился подстароста. Он еще не успел принять в своем доме гусарского
ротмистра, своего верного и надежного союзника, а во двор уже въехал его
отец - не менее настойчивый поборник более лояльных действий, направленных
на подчинение украинских хлопов.
Следом за сыном полковника Чаплинский выбежал во двор.
В столовую, где за столом сидели важные гости, вошла и Гелена. В
праздничном наряде, который носила еще на хуторе в Субботове, и в расшитых
сафьяновых сапожках. Она была бледна, как после перенесенной болезни, но
когда увидела гостей, покраснела, и ее далеко не детские голубые глаза
заблестели.
Ее появление было неожиданным даже для самого хозяина дома. Ведь на его
просьбу открыть дверь своей комнаты ответила отказом. Неожиданная девичья
выходка встревожила Чаплинского.
- Доброго вам здоровья и приятного аппетита, уважаемые панове, -
подчеркнуто просто поздоровалась она с гостями.
Отец и сын Скшетуские поднялись из-за стола, их примеру последовал и
Чаплинский. Гелена заметила, что он нисколько не обрадовался ее приходу,
а, наоборот, был удивлен и даже расстроен. Из вежливости он заставил себя
улыбнуться и пошел ей навстречу.
Однако хозяина дома опередил молодой Скшетуский. Он сразу понял, что
это и есть та невеста, которой гордился Чаплинский и о которой так много
говорят жители Чигирина.
Ежи Скшетуский не ожидал, что сиротка, приемная дочь Хмельницкого,
может оказаться такой красивой девушкой. Избалованный варшавскими
женщинами, молодой человек на какое-то мгновение оторопел. Красота девушки
поразила его, как удар молнии. И только слова Гелены отрезвили его.
Вспомнив об обязанностях гостя и кавалера, ротмистр галантно поклонился
ей. Гелена не торопилась протянуть ему руку, однако и не протестовала,
когда Ежи Скшетуский нежно взял ее под руку и подвел к свободному креслу,
стоявшему рядом с креслом Чаплинского.
Встреча юной девушки и молодого ротмистра длилась не больше минуты. Но
в жизни двух молодых людей она стала роковым рубежом, наложив свой
отпечаток на весь завтрак у подстаросты.
Данило Чаплинский, как и во всяком деле, и здесь оказался
недальновидным человеком. Великосветский жест ротмистра воспринял, как
проявление уважения ко вкусу хозяина. И на лице у него заиграла довольная
улыбка. Зато Скшетуский понял, какие чувства пробудил у девушки ротмистр.
Не ускользнуло от него и то, какое впечатление произвела она на его сына,
и это встревожило полковника. Какая-то оказаченная девушка, пусть и
шляхетского рода, так пленила избалованного столичными любовными
приключениями молодого человека! Не потому ли зарделась и Гелена, когда
садилась рядом со своим женихом?
- Пана Данила, кажется, можно поздравить с невестой! - произнес
полковник.
Скшетуский поднял кубок, наполненный гостеприимным хозяином Чаплинским.
Он думал, что девушка по своей скромности не одарила его таким же пылким
взглядом, каким она окидывала то полковника, то его сына. "Взгляд
засватанной", - убеждал себя Чаплинский.
- Дзенькую бардзо, уважаемые панове. Мы бы уже обвенчались на
праздники, если бы не эти страшные события у нас.
- Вам не следовало откладывать, ибо события только разворачиваются, -
посоветовал полковник Скшетуский. - Очевидно, пану подстаросте лучше было
бы выехать в Луцк или Гродно для этой брачной мессы. Такое событие в жизни
молодой паненки бывает только раз.
- А я, уважаемые панове, не советовал бы спешить, - возразил молодой
Скшетуский. - Венчаться молодой паненке надо бы в более спокойное время,
чем нынче. К тому же сейчас зима, морозы, путь дальний...
Гелена вдруг вскочила из-за стола и почти убежала из столовой, окинув
молниеносным благодарным взглядом Ежи Скшетуского.
Вместе с хозяином он поднялся с кресла. А дверь за Геленой уже
закрылась, затихли и ее шаги. Они снова должны были сесть за стол, не
взглянув друг другу в глаза. Завтрак продолжался так же принужденно, как и
начался.
- Такие поступки свойственны невестам, - оправдывал неожиданный уход
Гелены Чаплинский.
- Вся вина за ее поступок ложится на меня, уж слишком я настаивал на
немедленном венчании, - успокаивающе промолвил полковник Скшетуский. -
Молодые паненки, по давней традиции, не особенно радуются этому событию,
когда они расстаются со своей цветущей юностью!.. Во всем виноват я, пан
Данило...
- Стоит ли обращать внимание, уважаемые панове, на девичьи капризы?
Гелена воспитывалась в казачьей семье...
- Воспитывалась в семье одного из образованнейших в наше время казачьих
полковников, уважаемый паи Чаплинский! - решительно возразил Тобиаш
Скшетуский. - Кстати, я только что возвращаюсь от него, куда ездил по
поручению короля и коронного гетмана. Его не только полностью
реабилитируют, отбросив поспешные, надо сказать, наветы полковника
Пшиемского, но и предложили ему возглавить Белоцерковский казацкий полк!
Чаплинский, услышав это, только раскрыл рот, втягивая воздух, словно
его не хватало в комнате. Слова полковника приоткрыли перед ним страшную
действительность: простит ли ему обласканный королем полковник разбойное
нападение на его усадьбу, в которой к тому же умерла его жена? А он, зная
об этом, еще настойчивее торопил своих поджигателей.
Но молодой Скшетуский горячо возразил:
- Это позор для польской шляхты! Одно дело - реабилитировать хлопского
полковника, а другое - награждать его за предательские деяния.
- Уже точно установлено, что никакого предательства с его стороны не
было. Ежи, опомнись, - прервал его отец.
- Нет, было! Я лично разговаривал с полковником Пшиемским, который
собственными ушами слышал о сговоре Хмельницкого с графом Конде.
Разумеется, родственники французских королей, пребывающие в нашем
королевстве, всячески будут выгораживать Хмельницкого. Говорят, что король
Владислав направил королю Франции письмо с извинениями. Хорошего короля
выбрала себе шляхта, может гордиться им...
- Ежи, о таких вещах не говорят в гостях!.. Мне стыдно за сына, за его
невоспитанность и неуважение к Короне. Довольно, Ежи, оставим этот
разговор... Так когда же пан Чаплинский приглашает нас на свое свадебное
торжество? - спросил полковник Скшетуский, стараясь переменить тему
разговора.
Чаплинский смутился. Теперь, когда весть о реабилитации Хмельницкого
пронизала его холодом от головы до пят, он и сам не знал, состоится ли это
желанное событие. Пойдут прахом все его старания обесславить Хмельницкого.
Теперь он жестоко будет мстить за это. А ведь известно, каким бывает в
гневе этот хлопский полковник...
- Не следует торопить пана Данила, уважаемые панове. Известно ведь, как
утверждает кто-то из мудрецов, что замужество для молодой паненки - это
глубокая пропасть, в которую мало кто из них бросался по собственной воле.
Надо подождать до весны, когда распустятся цветы и у невесты будет другое
настроение. Да и этот искусственно поднятый шум утихнет... - посоветовал
Ежи Скшетуский.
Чаплинский даже не все понял из того, что говорил ротмистр. Только отец
уловил в словах Ежи какие-то его личные расчеты и надежды. Очевидно, у
него были свои тайные намерения в отношении молодой невесты хозяина дома.
Уходит, уплывает зимняя пора, приободряются воины. На днепровские
острова слетаются ранние птицы, сходятся казаки.
- Состоится ли поход на море или от моря? Кто поведет казаков? -
раздаются вокруг голоса.
- Долго ли, батя, будем жить на этих островах?..
- Уже недолго, Тимоша. Видишь, уж птицы прилетают с юга...
Снова, в который раз, утром выходил задумавшийся Богдан из зимовья.
"Кто поведет? На море или от моря?" - терзали его сомнения. Одному Тимоше
разрешает он бродить с ним по островным дебрям и тальнику. Светлеет кора
на осокорях, наливаются почки на лозе и иве. Шумит вскрывшийся Днепр.
- Вижу, Тимоша, ты уже поправился, повеселел.
- Расту, батя. Бабушка Мелашка говорила, что хлопцы моего возраста
растут быстро. Вот Мехметка почему-то не растет.
- Тебе развлечение с ним, а ему неволя. Как тут будет расти Мехметка,
коль его угнетает подневольная жизнь?
Богдан оглядывал юного и стройного, как молодой дуб весной, сына. Даже
следы оспы на лице, казалось, сглаживались, придавая ему мужественность.
За красным поясом торчал новенький пистоль, привезенный казаками из
Франции, а на боку висела сабля.
- Кресало и трут в кармане держишь? - поинтересовался Богдан,
отвлекаясь от тягостных мыслей, навеянных пробуждающимися предвестниками
весны - шелюгами.
- А где же быть кресалу и труту, когда оттепель наступает? Здесь, на
островах, весна такая обманчивая. А я привык остерегаться каждого.
- Вот и хорошо, Тимоша, что сберег себя до нашей встречи. Сейчас, пока
мы вместе, Тимоша, ни одна душа не посмеет тронуть тебя даже пальцем...
- Теперь и я уже сильным стал, никого не боюсь. Я очень подружился с
татарчонком. Ведь можно нам, православным, дружить с ним?
- А почему же нельзя? Православие не мешает дружбе, Тимоша, как и
мусульманство. Есть похуже дела... Ведь хлопец помогает тебе изучать их
язык. Вот на этом языке и будем мы с тобой о своем при посторонних
разговаривать... Ничего, говоришь, не боишься? А чего тебе бояться,
казаче, когда рядом с тобой отец? Да хорошему воину и Люцифер не страшен.
Вот наш Юрко маленький, пускай он боится...
- Весной мы их сюда на острова возьмем! Бабушка Мелашка будет нам уху
варить, а мы с Мехметкой Юрка научим разговаривать по-татарски.
- Посмотрим, как дальше будет с Мехметкой. Вот тебя не знаю, куда
пристроить на случай боя. Забирать детей и бабушку сюда не будем. Лучше мы
сами к ним вернемся.
- А как же быть с богопротивным Чаплинским да с Пештой?..
Богдан хотел что-то объяснить сыну, но лишь махнул рукой, услышав шум,
доносившийся из зарослей ивняка. Из-за бугра показались казаки, спешившие
за быстрым Петром Дорошенко.
- Наконец-то! С самого рассвета выглядываем тебя, - обрадовался Богдан.
Было еще раннее утро. Морозное на заре, оно пощипывало за пальцы. А
когда на горизонте из-за изломанной стены облаков выглянуло затуманенное
изморозью солнце, сразу потеплело.
- Ну, батько, насилу переправились мы с ними через залив.
- Надо и нам с тобой уходить отсюда на степные просторы к людям. Да вот
и они, - показал Дорошенко на группу воинов.
- Что, не узнаешь меня, Богдан? Правда, я небритый, но не к теще же в
гости приехал, - усмехаясь, промолвил коренастый казак.
- Федор Якубович! Вот так обрадовал, Вешняк! Да я тебя, как бога на
Иордане, жду здесь, на днепровских кручах. Давай-ка, братец небритый,
поцелуемся с тобой, как на Новый год.
Вешняк знал со слов Дорошенко о том, что Хмельницкий именно его с
нетерпением ждет на здешних островах. Ему теперь недоставало не столько
атаманов-помощников, сколько хорошего советчика-друга.
- Кажется, и просторно на Низу, но у тебя тут тесновато. - Вешняк
окинул взглядом шелюги и осокори. И сколько мог охватить взором - всюду
между деревьями слонялись воины.
- Мы собираемся уходить отсюда вон в те леса.
- Видел я и там людей. Разумно поступаешь, Богдан. Воинам необходим
простор. По совету Дорошенко, мы там оставили и новичков.
- Чигиринцы или сборные люди? - поинтересовался Богдан.
- Большинство наших казаков, с которыми мы воевали под Дюнкерком. А с
ними и чигиринские новички, ирклеевские казаки, подброшенные нам Карпом.
- А это случаем не Демко из сотни Пушкаренко, который воевал тоже под
Дюнкерком? - спрашивал Богдан, присматриваясь к казаку, стоявшему рядом с
ним.
- А кто же другой, как не он, пан атаман? Демко и есть, - засмеялся
казак, поглаживая черные усы. - Да нас тут у Федора Якубовича наберется
немало. А там еще ирклеевские добровольцы пристали. Сейчас, с наступлением
весны, на обоих берегах Днепра поднялось столько людей. Прослышали от
кобзарей, что вы, полковник, к какому-то походу готовились?
- Хоть какой-нибудь, лишь бы поход? - поинтересовался Богдан, улыбаясь
Вешняку.
- Да уж как заведено. Без военных походов казак хиреет, - поддержал
Вешняк и оглянулся на своих товарищей.
Казаки ответили на слова атамана дружным хохотом. Засмеялся и Тимоша.
Ведь он тоже чувствовал себя частицей этого товарищества. Рядом с ним его
отец, казацкий полковник, а вокруг сотни вот таких Демко с улыбающимися
лицами, с решимостью во взгляде. И вон атамана какого подобрали себе,
крепкого, как дубовый комель. Опережая весну, они тянутся на степные
просторы, ища свободы и независимости от коронной шляхты. У каждого из них
мушкет, привезенный из-под Дюнкерка, длинная, с бронзовой рукояткой
драгунская сабля на кожаном ремне. Да и одеты все как один в добротную
форменную одежду. Из-под смушковых шапок поблескивают бритые затылки, за
правым ухом свисают оселедцы. Казаки!
И снова заговорил Вешняк, словно продолжал давно начатый разговор с
Хмельницким:
- Люди на Приднепровье и в степях ждут освобождения. Там такую кашу
заварили коронные гетманы... - В эти слова Вешняк хотел вложить все свое
неудержимое желание освободиться от панского ярма, от иезуитских ксендзов
и даже от власти Польской Короны... - Ведь польские войска подошли уже к
Корсуню, заполонили украинские села.
- Дышать не дают они нам, пан Богдан, - поспешил дополнить Демко.
Дубравы и шелюга на островах кишели вооруженными людьми. От их
сдержанного шума, казалось, гудела промерзшая земля. С востока поднимались
тучи, наступала оттепель. На острове все дышало военным предгрозьем.
- Все ли перебрались на остров? Тесновато становится здесь осокорям да
вербам, - промолвил Богдан, по-хозяйски окидывая взглядом оживленных
казаков, окружавших его.
- Почему все? Разве не видишь по вооружению, что большинство прибывших
на это свидание - участники боев под Дюнкерком? А это... - продолжал Федор
Вешняк, посмотрев на высокого, в шляхетском бурнусе мужчину.
- Это я, Горуховский, уважаемые панове, Янчи-Грегор Горуховский,
наконец-то добрался сюда вместе с подолянами. И привел с собой немало
польских жолнеров. Они там. - Он наугад указал рукой в сторону заросшего
многолетними камышами рукава Днепра.
Богдан оживился:
- Вот уж кого не ожидал! Рад видеть пана часового мастера воином на
наших островах. Только что же это пан без оружия? - И подошел к слуге
Радзиевского, корчмарю. "Может быть, он подослан шляхтой" - мелькнула
мысль. - Был слугой корчмаря, почему бы не стать еще и шпионом?" Богдан
посмотрел на Вешняка.
- Оружие мне не по силам, уважаемый пан полковник. Прежде часовым
мастером был, а век думал доживать, служа в корчме, - рассудительно
промолвил Горуховский.
- А теперь еще казаком-нетягой захотел стать? Или, может быть, с
каким-нибудь поручением от пана Иеронима прибыл?
- Обреченный и я... Пану Иерониму надо было самому как-то
выкручиваться, заметать следы своих тайных услуг королю. Если уж и пришел
с поручением ваш покорный слуга, только от простых польских жителей из-под
Варшавы. Я благодарен пану старшине за то, что он разрешил мне
присоединиться к его отряду.
Слова Гороховского напомнили Богдану о волнениях поляков, угнетенных
шляхтой. Поэтому и острова с каждым днем пополняются людьми, как Днепр
водами во время весеннего половодья. Люди идут на эти заброшенные острова,
надеясь на что-то лучшее. Неужели только в военных походах на турок будут
искать утешения изгнанники из родных, отцовских селений? Точно пчелы за
первым весенним взятком, устремляются воины на Запорожье!
Богдан и сам не мог разобраться, что больше всего волновало его,
заставляло задумываться: или несметное количество воинов, которые шли к
нему на острова, или то, что вместе с украинцами к отрядам восставших
присоединяются и польские крестьяне и мещане. И до них дошла весть о том,
что обиженный субботовский полковник королевской службы ушел на Сечь.
Давно уже, еще со времени гибели Ивана Сулимы, у взбунтовавшихся
казаков, впитавших с молоком матери дух свободолюбия и товарищества, не
было вожака, которому бы так же чувствительно, как и им, шляхта разила
душу. Томаковский Рог притягивает их, как тепло весеннего солнца. Идут
сюда старшины, сотники, куренные атаманы. Сама судьба надоумила и Вешняка,
прислав его на помощь. Их сплачивали жажда мести за поражение у
Кумейковских озер и беспросветная жизнь, а победы и угрозы гетмана
Потоцкого принуждали объединяться в воинские отряды.
- Вижу, Федор Якубович, что вы совсем оголили Корсуньский полк...
Вместо Вешняка поспешил ответить Богдану кто-то из прибывших казаков:
- Мы не корсунцы, а черкасцы. А вон те из Умани, а за ними, кажется,
белоцерковцы. В волостях стали формировать полки, забирая всех поголовно.
Даже тех казаков, которые исключены были из реестров. Прошел слух, что
коронные полковники поведут их на острова - искать бунтовщиков. Вот люди и
воспротивились.
Богдану было над чем задуматься. Ведь людей надо было накормить,
вооружить, обеспечить порохом. А с кем посоветуешься? Разве что с сыном,
который стоит рядом, нервно подергивая саблю в ножнах. Ему тоже досталось:
прикидывался татарчонком, подружившись с пленником, лишь бы не пронюхали
коронные, чей он сын.
- А не побоитесь коронных гончих? - вдруг громко спросил Богдан. Он
обращался сразу ко всем - к ирклеевцам, к черкасцам, к уманцам и
подолянам, держа свою руку на плече Вешняка, словно впившись в него.
- Да что ты говоришь, полковник! - откликнулся белоцерковец. - Нашим
людям теперь не страшен сам дьявол из пекла. Они достаточно натерпелись от
польских шляхтичей, которые разоряют и уничтожают их! Наши хлопцы советуют
громче кликнуть тех, которые в селах и хуторах только и ждут подходящего
момента. А такой момент наступил для украинцев. Смогут ли наши кобзари
всюду побывать, - ведь край большой, людей вон сколько наплодилось. Ведь
многие до сих пор ничего не ведают о твоих, полковник, распрях с Короной.
Нынешняя зима не так морозами и обильными снегами донимала коронного
гетмана Потоцкого, как зловещим оживлением простых людей. Даже в Галицию
добрались кобзари. Поэтому коронному гетману приходилось посылать в
староства своих урядников с грозными приказами:
- Повелеваю выловить всех злостных кобзарей, зачинщиков хлопского
бунта, и посадить их на колы.
Коронному гетману Потоцкому снова надо было готовиться к военному
походу на приднепровские степи. Дозорные гетмана доносили о том, что
кобзарей в селах не уменьшается, их бунтарские голоса раздаются и на
дорогах. С каждым днем их становится все больше. Они в своих думах и
песнях призывают людей к неповиновению.
Даже в Бродах вдруг услышали кобзарскую думу о коронном гетмане:
Та наверны ока, который з Потока, идеш до Славуты,
Невыннии души хапаеш за уши, вольности одиймаеш,
Короля не знаеш, рады не дбаеш, сам соби сэймуеш...
Булавою, як сам хочэш, кэруеш!..
Помимо этого, ежедневно получаемые сообщения с Низа не только вселяли
тревогу в душу гетмана, но и пугали его своей угрожающей неотвратимостью.
...Поднимается люд не только на Томаковском Роге. В рвах крепости,
построенной накануне Нового года воинами Хмельницкого, в землянках
выступила подпочвенная вода. Под лучами весеннего южного солнца быстро
таял снег, широко разлился полноводный Днепр.
В приднепровских лесах наскоро сооружались новые курени, шатры по
татарскому образцу. Низовье Днепра, как река талой водой, заполнялось
людьми. На дорогах, в селах кобзари своими думами призывали народ уходить
на Низ:
Ох, грае-грае морэ веснянои,
Козак пить жадае воды днипровои,
Ой, маты-маты!
Нэ шкодуй голосу сынам, щоб весну оспиваты,
Щоб хмэлэм-хмилыною в гаях им проростаты!..
Эти новые думы и песни уже звучали не только в городах и селах, но и на
Днепре. Долетали они и на острова, на Запорожье, поднимая воинственный дух
не только у молодых, но и у пожилых казаков, воодушевленных идеей
вольности, военных походов. Теперь уже не Богдан Хмельницкий искал
куренного атамана, а он сам вместе с сечевыми старшинами шел к нему на
Томаковский Рог.
- Тесновато уже тебе, Хмель, на Томаковском Роге, - старались они
завязать разговор с полковником.
- Не весна ли вон натягивает шатры и на побережье Днепра, рядом с
островами, - отвечал Богдан. - Люди ищут путей для спасения, а приходят к
нам. Да разве всех разместишь на острове? Вижу, что мне не усидеть тут.
Казаки рвутся в поход.
- Как раз пришла пора начать поход против турок. Ведь сам знаешь,
татары в друзья напрашиваются. Туган-бей со своей вооруженной саранчой
стоит у ворот Крыма. Если и в самом деле собираешься идти войной на турок,
то лучше бы двинуться по суше, в обход. Туган-бей снова присылал к нам
своего посла, да и сам собирается приехать для переговоров. Мы живем с ним
в мире, вот он и набивается к нам в кумовья.
- Вижу, живется вам тут несладко, коль уже и крымчаки союз предлагают.
Лучше бы уж с Москвой сближаться, чем с татарами, или уйти на поселение...
- С Москвой советуешь сближаться? Были уже наши и на поселениях. А как
же свой родной край? Оставить на разорение шляхте? Не то советуешь,
полковник, - горячился куренной атаман. - Ты прав, одних нас уничтожат.
Тебе самому хорошо известно, что шляхтичи начали строить свои фольварки
уже далеко за пределами Чигирина. Кажется, они хотят еще потуже затянуть
петлю на шее нашего народа. Они преградили запорожцам все пути к родному
дому, поставив дозорными над нами таких же, как мы, только реестровых
казаков. Думаешь, нам легко вступать в союз с Туган-беем? А все же мы
советуем тебе не трогать крымчаков. Сейчас не время нам ссориться с
Туган-беем. Именно в интересах мира мы вынуждены дружить с ним. А что он
настойчиво добивается союза с казаками, нам на руку. Он сейчас готовится к
войне со шляхтой, поднял тысячи воинов, вооруженных только мослаками.
- Известно ли об этом коронному гетману или запорожцы помогают татарам
скрыть от ляхов их замысел?
- Чтобы Потоцкий да не знал!.. - по-заговорщицки улыбнулся Лутай. -
Говорил же тебе, что караулят сейчас у нас черкасские казаки, которые все
выспрашивают у нас о Туган-бее... Если ты, полковник, собираешься в
морской поход, так надо бы тайком готовить чайки. У нас на островах их
мало припрятано... Может, кликнуть сюда мастеров да приступить к постройке
судов? Мы видим, как люди все идут и идут к тебе.
- Горе их гонит сюда, братья казаки. А мастера для стройки чаек
найдутся. Мать наша, Украина, вдосталь пришлет их!
- Ты словно какую-то мудрую загадку задаешь нам, полковник, -
многозначительно улыбались запорожцы.
- Зачем нам гадать, словно мы боимся кого-нибудь? Коль надо на турок,
так и на них пойдем. К тому же по суше легче обойти их, да и дороги нам
знакомы. Болгары поддержат, давно нашей помощи ждут. Вот послал недавно
Вешняка своим наказным атаманом в прибрежные леса, ибо тесновато стало нам
на островах, надо уходить отсюда...
Запорожские старшины верили Хмельницкому. Ведь каждый из них знал,
какое дело поручил король субботовскому полковнику! Но почему полковник
Хмельницкий говорил об этом как бы шутя? Не хлебнул ли он случайно для
настроения, чтобы веселей и оживленней беседовать с наказным атаманом и с
запорожскими старшинами? Ведь он заранее знал, что они приедут к нему за
советом. Однако запорожцы по-своему смотрели на то, что Хмельницкий
сосредоточивает полки в лесах на правобережье Украины.
- Что и говорить, столько казаков никогда не собиралось на Низу.
Старшины черкасских казаков из Кодацкого гарнизона все спрашивают у нас:
для чего, мол, полковник Хмельницкий собирает на Запорожье всю украинскую
голытьбу?
- Только ли поэтому мы мозолили им глаза?.. Скажите им, что и сам
полковник стал голытьбой по воле коронного гетмана. Но если мы
объединимся, нам не страшны не только Кодацкая крепость, но и сам гетман
Потоцкий. Не по душе и мне эти непрошеные хозяева на Низу. Нечего
реестровым казакам вмешиваться в жизнь запорожцев. Идут люди в Запорожье -
пускай идут, горькая судьба гонит их сюда.
- Давно известно, что горе объединяет людей, укрепляя их силу, -
добавил один из сечевых полковников.
И Богдану Хмельницкому показалось, что запорожцы не зря приехали на
Томак на такой большой чайке.
- Тут, брат Богдан, такое дело, - наконец начал серьезно запорожский
атаман Григорий Лутай. - Вчера мы созывали совет. Казаки, старшины и
атаманы пришли к такому единодушному мнению: вооруженных казаков под твоим
началом собралось, почитай, в три раза больше, чем в Запорожском
гарнизоне. Оружие у нас что надо, пороха достаточно, да и полковники у
тебя - Вешняк, Ганджа Иван, Дорошенко - все как на подбор. Так не пора ли
тебе завести казацкие порядки на Низу? Наше низовское войсковое
товарищество решило передать тебе булаву и старшинские клейноды. Коронные
старшины из Кодака слишком уж интересуются тобой.
- О том, что коронные старшины интересуются мной, я знаю. Думаю, что
казаки Черкасского и Корсуньского реестровых полков скорее поддержат нас,
а не ляхских старшин. Но мы уйдем с островов. Не будем мозолить глаза
шляхте, вот она и успокоится. Надо заводить казацкие порядки и крепить
Запорожскую Сечь, да так, чтобы паны шляхтичи дрожали перед пей да
ума-разума набирались. Правильно решил совет. Реестровые казаки, несущие
службу в Кодаке, не пойдут супротив сечевиков. А что касается булавы, то,
может, вы несколько поспешили. Об этом узнают старшины в Кодаке,
немедленно донесут коронному гетману. Это создаст лишние хлопоты и для
нас. О черкасских казаках, которые находятся у вас, беспокоимся мы тоже,
уверен, что они пойдут вместе с нами... А булава пускай побудет немного у
запорожцев. Уйдем с островов, наладим добрые отношения с реестровыми
казаками не только из гарнизона Кодацкой крепости, но и с теми, что в
волостях. Вот тогда соберем и общий круг, изберем наказного атамана. На
мне ведь свет клином не сошелся. Думаю, что хорошим атаманом на Низу был
бы Максим Кривонос...
В курень, где Богдан Хмельницкий разговаривал с запорожскими
старшинами, протиснулся Петр Дорошенко.
- Ну что там, Петр, в Чигирине, рассказывай, пусть и запорожские
старшины послушают. А где молодые старшины твоих охочекомонных? - спросил
Богдан.
- Вот я и привел их, но по дороге немного задержал Вешняк. А о Чигирине
многое надо рассказать. Там полковник... Да вот и они прибыли...
- Дети здоровы? Как пани Мелашка справляется с ними?
- С пани Мелашкой и девочками все хорошо. Юрко рвется к отцу. Но тут
вот еще напасть...
- Какая еще напасть, говори, Петр. Видите, братья запорожцы, мой
старшина, по своей же земле, как злодей, пробирался в наш Чигирин. Только
что вернулся оттуда, привел с собой людей... Но что за напасть
приключилась?
- Чуть было до вооруженной стычки не дошло. Тут крымский мурза, сам
перекопский бей, разыскивает запорожских старшин. На двух челнах приплыли
к нам на остров. Мурза добивается встречи с наказным атаманом. Сказывают,
что он со всем своим татарским войском подошел к Перекопу. Намеревается
отомстить чигиринскому старосте Конецпольскому за нападение на них. Да
остерегается запорожцев.
Богдан вопросительно посмотрел на запорожских старшин.
- Может, его примете тут? И нам интересно послушать. А ты, Петр,
предупреди своих пушкарей, чтобы присмотрели за челнами Туган-бея. Да
сообщи Вешняку, что прибыли крымчаки.
Запорожцы переглянулись между собой, удивленные такой напористостью
задиристого Туган-бея.
- Конечно, примем его тут. Еще несколько дней тому назад он прислал к
нам своих послов с просьбой встретиться с наказным нашего войска. Да уж
принимай его ты, хватит быть гостем. Все равно от булавы тебе не
отвертеться. Принимай Туган-бея. А старшинские клейноды и булава войска
запорожского вон в челне.
- Как же это называется? - спросил Богдан и поднялся, чтобы снять со
стены хоругвь с золотым орлом Короны, подаренную королем Владиславом.
- Это как в песне поется: "Да не жури меня, мать..." - засмеялись
запорожцы.
- Хорошо, пускай будет как в песне. Желающих принять булаву запорожцев
сейчас не так много, это я знаю. Ну что же, тогда созовем еще совет, там и
решим, кому держать булаву. А сейчас вместе с вами примем мурзу Туган-бея.
Петр, пригласи сюда мурзу!
Уверенный в своих силах, храбрый мурза с гордо поднятой головой вошел в
курень Хмельницкого. Он был в расшитом бархатном жупане на дорогом меху, с
украшенным золотом поясом. По-видимому, гордился им и нарочито выставил
свой живот, чтобы казацкие старшины обратили внимание на трофейное золото
на поясе. Резная золотая табакерка-рожок, как и персидский пистоль,
торчали за поясом с левого бока, справа же висела кривая далматинская
сабля на разукрашенной цепочке. Колчан со стрелами и упругий лук несли за
мурзой два пленных перса. С мурзой вошел и толмач, приближенный турок,
который когда-то воевал на стороне казаков.
Войдя в курень, мурза остановился. Он знал почти всех присутствовавших
здесь старшин. Однако навстречу ему вышел не полковник Лутай, хотя именно
к нему и приехал мурза, как к наказному атаману.
- Рады приветствовать нашего соседа-гостя, брата мурзу Туган-бея! Пусть
аллах благословит тебя на нашей земле! - обратился к нему Хмельницкий на
турецком языке.
Мурза был поражен его прекрасным стамбульским выговором, как и
движением руки от чела до пояса. Так обычно приветствовали знатных людей
во дворце у турецкого султана.
- Пусть аллах благословит дом сей, - растерянно ответил Туган-бей, не
ожидавший такого приветствия Хмельницкого.
Движением руки он дал знак толмачу, что обойдется и без него, раз
атаман запорожцев так прекрасно говорит по-турецки. Он сразу же понял, что
перед ним находится изгнанный из Чигирина Богдан Хмельницкий, собравший на
островах огромное войско.
Мурза подумал о том, следует ли ему говорить запорожцам о цели своего
рискованного приезда на вооруженных галерах. Особенно с таким бесстрашным
полковником.
- С благословения всемогущего аллаха приехал я к вам, запорожцам, по
весьма важному делу, - наконец, поразмыслив, произнес Туган-бей.
- Мурза окажет мне, полковнику казачьего войска, находящегося тут на
острове, большую честь, если изложит суть дела в присутствии всех наших
атаманов. Высокочтимые кошевые атаманы поручили мне вести переговоры с
вами, прославленным перекопским беем, - важно произнес Богдан Хмельницкий.
Туган-бей быстрым взглядом окинул атамана Лутая, и Богдан понял, что
мурза до сих пор еще не может осмыслить, что произошло на островах.
- У меня тоже есть дело к нашему гостю мурзе Туган-бею, и я очень рад
случаю обсудить его здесь, - продолжал Богдан Хмельницкий, подзадоривая
крымчака.
- Что за дело, мой уважаемый хозяин, пусть благословит аллах богатство
твоего ума! - горячо заинтересовался Туган-бей.
- Казаки подарили моему сыну пленного юношу, сына какого-то крымского
бея. Мне хотелось бы...
- Мехмет-бала? Да это же сын одного из храбрейших крымских беев -
Солимана-кара! - поторопился Туган-бей. - Мурза Солиман-кара приготовил
большой выкуп за сына.
- Нам не нужно никакого выкупа, мурза-ага! Казаки не торгуют ясырем. К
тому же Мехмет-бала подружился с моим сыном, который пообещал ему, что он
вернет его к родителям.
Эта неожиданная весть совсем обезоружила воинственно настроенного
Туган-бея, который тут же изменил план и решил по-дружески поговорить с
казаками. Только теперь он охотно сел рядом с Богданом Хмельницким на
ковер, разостланный казаками посреди куреня. У казаков нашелся и кальян
для гостя, и турецкий чай. Богдан велел разыскать Тимошу и привести его
вместе с татарчонком.
- Мурза Туган-бей намекнул нам а своей войне с королевскими войсками, -
продолжал разговор Богдан.
Но мурза тотчас возразил:
- Не о моей войне, о разбойничьем нападении чигиринского старосты
Конецпольского на крымские земли. Мы в это время воевали с персами, а бей
Конецпольский напал на наших пастухов, разгромил аулы, убил много людей,
пленил моих соотечественников, угнал их скот. Известно ли полковнику,
какое значение имеют овцы, лошади, буйволы для Крыма и его населения? И
особенно сейчас, в такой засушливый год, в Крыму, и когда мы воюем с
персами...
- Все это мне известно... - сказал Богдан, гостеприимно подливая мурзе
в пиалу горячего чаю. - Известно мне также, что убито много мирных жителей
перекопских аулов. Не так давно и наши и ваши люди переживали подобные
нападения, терпели убийства, грабежи и бесчинства. Мы, запорожцы,
договорились прекратить всякие набеги на вас и будем свято придерживаться
договора. Вот и мурзу Туган-бея сейчас принимаем у себя как своего гостя.
- Правду говоришь, благородный бей: вот уже два года, как мы не воюем с
казаками. А староста Конецпольский бросил на нас реестровых казаков.
Крымский народ именем аллаха заклинает нас, воинов, отомстить
Конецпольскому и отобрать у него ясырь. И клянусь, - мурза грозно поднял
руку с золотыми браслетами и перстнями, - что до тех пор, покуда эта рука
не поставит шляхту вместе с Конецпольским на колени, мы, правоверные
мусульмане, не успокоимся... Вот поэтому, по поручению крымского хана, я и
прибыл к вам, низовым казакам, договориться о том, чтобы вы не мешали нам
отомстить нашим кровным врагам - ляхам.
Хмельницкий поставил пиалу на ковер. Обвел глазами казацких старшин:
- Слышали, братья старшины, казаки? Сами шляхтичи провоцируют эти
страшные набеги татар на нашу украинскую землю! - И, обращаясь к
Туган-бею, продолжал: - Казаки, как и все люди нашей веры, любят труд и
справедливость. Но коронная шляхта все больше и больше притесняет нас,
расправляется с нашими людьми, как ей хочется. После поражения у
Кумейковских озер украинские казаки считают коронных шляхтичей своими
самыми лютыми врагами. Таким образом, враги татарского народа стали и
нашими врагами! Так зачем же нам мешать справедливой мести обиженных
ляхами людей? Когда речь идет о справедливости, Туган-бей может полностью
положиться на нас, как на порядочных соседей. В сложившейся обстановке
борьба за народное дело выводит нас на одну дорогу - к свободе!
Доложили о приходе Тимоши с сыном татарского бея. Казаки расступились,
пропуская двух юношей, одинаково одетых и с одинаковым оружием. Высокий
ростом Тимоша, как взрослый воин, гостеприимно пропустил вперед своего
друга Мехметку. И казаки смотрели на это как на проявление естественной
привязанности сверстников. В этот момент никто из них не думал ни о вере
юношей, ни о их оружии.
Туган-бей вскочил с ковра. Хищного Туган-бея словно подменили,
мгновенно исчезла заносчивость мурзы, его напыщенность, на какое-то время
он стад добрым отцом, соседом. По женоподобному, ожиревшему лицу его
покатились слезы.
- Мегмеджи-бала! - воскликнул он, протягивая руки к юноше.
Испуганный юноша обернулся к Тимоше. В его взгляде он уловил
человеческую теплоту. Тимоша одобрительно кивнул головой, даже слегка
подтолкнул Мехметку к Туган-бею.
Запорожцы выходили по одному из куреня. Они присоединялись к шумной
толпе казаков, заполнившей подворье коша. В эту раннюю весеннюю пору,
среди зеленеющих осокорей и шелюги, росшей на берегу, стояли посланцы от
добровольцев-казаков с великой Украины.
- Ну как, брат Туган-бей, не обманул я, что у меня есть дело к крымским
воинам? А чтобы укрепить нашу дружбу и действительно жить как добрые
соседи, мой сын охотно проводит юношу к его отцу. Пусть он тоже погостит у
своего крымского друга. Ведь таким юношам, как они, здесь жить нельзя.
Вместе с Туган-беем поедет и наш старшина Иван Ганджа. Думаю, что по
дороге в Крым, а скорее - там, у отца вашего юноши, вы и договоритесь обо
всем с нашим старшиной. Вполне возможно, если этого пожелает крымское
воинство, там окончательно и решите, как осуществить то, о чем говорили
нам вы. Завтра и выезжайте к себе домой. Поручаю вам своего сына,
полагаясь на воинскую честь батыра Туган-бея...
Ротмистру Ежи Скшетускому не впервые за последние два года бывать в
Чигирине. И каждый раз он въезжал в этот город как победитель. В Чигирине
он чувствовал себя как в завоеванной крепости. В эту зиму прибрежные села
и хутора, да и город были запружены жолнерами. В воздухе пахло неминуемой
войной.
Прежде молодой шляхтич непременно проезжал по людным улицам города,
отчитывая гуляк, толпившихся возле корчмы:
- Все празднуете, лодыри! Вам, приднепровским хлопам, только бы святки
да масленицы!..
Сейчас же он ехал молча. Гетман Потоцкий именно его, а не отца, послал
в Чигирин. "Сын полковника более оперативен, как и подобает молодежи", -
оправдывал Потоцкий принятое решение даже перед самим собой. Он послал
ротмистра Скшетуского в Чигирин как свой авангард. И сам собирался вскоре
выехать туда.
Ежи Скшетуский с улыбкой на устах вспомнил напутственные наставления
коронного гетмана. Ему казалось, что лишь по укоренившейся привычке гетман
поручал старшему Скшетускому подготовить свои полки для военного похода на
приднепровскую Украину. В нем же, Ежи Скшетуском, гетман видел своего
единомышленника, которому близки его военные, а с ними и политические
идеалы. Особенно в вопросах подавления украинского сепаратизма, который
дошел уже до союза с не разгаданной им до сих пор Москвой.
Оставшись наедине с ротмистром, Потоцкий наставлял его:
- Пан ротмистр понимает, что сегодня или завтра я тоже двинусь с
войском в эти края. Для нас дорога каждая минута, надо немедленно
предотвратить угрожающее бегство украинских хлопов на Низ. Пан должен
расположиться со своими гусарами в Чигирине, навести порядок в этом
городе, зараженном духом хмельнитчины, и преградить путь на Запорожье. Как
я уже говорил пану ротмистру, трудно поверить, чтобы так просто сама
охрана взяла и выпустила из темницы Хмельницкого. Чигиринцы известны своим
предательством, тем более следует учесть, что устранение нами Хмельницкого
они считают оскорблением их национального достоинства. У полковника
Кричевского слишком близкие отношения с этим бунтовщиком. Не причастен ли
он к освобождению Хмельницкого?
- Понимаю вас, пан гетман. Кроме охраны возле холодной, где сидел
Хмельницкий, во дворе подстаросты, как я помню, всегда шатались какие-то
праздные люди.
Гетман воспринимал эти слова Скшетуского как доброе предзнаменование
начала кардинальной акции. Он одобрительно кивал головой, благословляя
расторопного ротмистра на розыски настоящих виновников бегства
Хмельницкого.
Маршалок двора то и дело докладывал гетману Потоцкому о прибытии
полковников, воевод с коронными войсками. Прибыл даже гонец от самого
польного гетмана Калиновского с сообщением о том, что он выступает со
своими войсками на Украину, к Днепру. Потоцкий молчал, не возражал и не
соглашался, прежде всего думая о своем престиже.
Только приезд вызванного им по неотложным делам полковника Пшиемского
сразу поднял его настроение. Он помахал рукой ротмистру Скшетускому,
благословляя его, как родного сына, на такое воинское дело, как усмирение
казаков. Потоцкий даже сам удивлялся: на полковника Скшетуского возлагал
очень трудное дело подготовки жолнерских полков для похода на Украину, а
наиболее деликатные дела поручал его сыну Ежи. Полковник является
воспитанником Конецпольского, от него заразился духом либерализма, став
сторонником фатальной идеи короля поднять казаков в поход на Турцию, чтобы
избавиться от зависимости и покончить с уплатой дани султану. А Ежи
Скшетуский сначала отрубит голову казацкой гидре, устрашая этим
султанов...
- Пригласите полковника Пшиемского! - приказал Потоцкий, проводив
ротмистра до двери кабинета. В данный момент ему нужен именно Пшиемский,
как своя рука, которую коронный гетман протягивает к Владиславу IV. В
создавшейся политической ситуации король становится помехой в
осуществлении шляхтой кардинальных мер. В делах, которые связаны с
обезвреживанием короля, нужны именно такие неудачники-воины, каким стал
полковник Пшиемский, оказавшийся в немилости у Владислава!
Потоцкий стоял глубоко задумавшись, словно сомневался, можно ли
доверить этому полковнику самую большую тайну в своей великой служебной
карьере. Король нервничает, читая письма коронного гетмана. Пшиемский тоже
поедет к нему с письмом, кажется уже с последним.
В Чигирине ротмистр Скшетуский разместил своих гусар на постой в самых
лучших домах.
- Хлопы должны знать, что гусары несут в Чигирине военную службу! -
кричал он на чигиринцев, обремененных чрезмерными постоями. Ротмистр
Скшетуский носился по дворам, как победитель в завоеванной стране.
А сам он умышленно остановился на постой у подстаросты,
воспользовавшись помощью Сидора Пешты, который и привел его к Чаплинскому.
Пешта настойчиво уговаривал подстаросту Чаплинского согласиться на это,
подчеркнув, что ротмистр Скшетуский всегда может пригодиться ему.
- Чует мое сердце, что скоро снова будем воевать. Поднепровье, пан
Данило, к сожалению, не стало еще такой надежной волостью, как, скажем,
Волынь. Нетрудно понять, что любое волнение в Чигирине начнется с
нападения на дом подстаросты.
В первый же вечер ротмистр долго и придирчиво расспрашивал подстаросту
о чигиринцах. Когда подстароста ответил на интересующие его вопросы, гость
вдруг потребовал от него, чтобы он "откровенно" рассказал о своем доме и
дворовых людях.
- Да что вы, уважаемый пан ротмистр, и на маковое зернышко утаивать от
вас нечего, - убеждал ротмистра Чаплинский.
- Маковое зернышко... Тоже нашел чем клясться пан шляхтич,
позаимствовав божбу у украинского плебса. Я ни в чем не обвиняю пана
подстаросту, а только предупреждаю. Средь бела дня сбежал здрайца
Хмельницкий из холодной, охраняемой четырьмя вооруженными детинами. Не
задумался ли пан Чаплинский над этим и не показались ли ему странными
обстоятельства этого побега? Окно целое, открыт засов. Подстаросте давно
следовало бы поинтересоваться этим, ведь нет никакого сомнения в том, что
открыл дверь доброжелатель преступника. Кто он, не действует ли он и
сейчас в Чигирине, может, и под боком у пана подстаросты? Я послал одного
человека, чтобы поговорил с этими бездарными часовыми.
- Так они, по-видимому, у Хмельницкого...
- Не следует пану подстаросте верить всяким хлопским слухам. Они долгое
время находились у Полторалиха, но сейчас могли переправиться и к
Хмельницкому. Трое из них охраняли семью преступника Хмельницкого, только
четвертый... Четвертый уже просит у пана подстаросты помилования.
- Пан ротмистр считает, что он признается?
- Это уж моя забота. Пускай пан забудет об этом разговоре. Чигирин
сейчас что бочка с порохом, брось искру - и вспыхнет.
Доверенный коронного гетмана вселял тревогу в душу и так уже
напуганного Хмельницким Данила Чаплинского. Расстроенный подстароста не
опомнился, как сам и привел-ротмистра в комнату Гелены.
- Наш уважаемый гость с отрядом гусар охраняет покой нашего дома, -
сказал он Гелене.
Девушка улыбнулась гостю, окинув его благодарным взглядом.
Гелена чувствовала, что в ее сердце зарождается нечто большее, чем
благодарность ротмистру. После первой встречи с ним она все время думала о
нем и с нетерпением ожидала новой встречи, томимая новым, неизведанным
чувством. Ротмистр был чрезмерно любезен и внимателен к ней, но она не
могла понять, искренен ли он. Молодой шляхтич был поглощен своими
служебными делами, и за ними скрывались его подлинные чувства. Живой и
изысканный кавалер, Ежи Скшетуский казался ей настоящим красавцем, и
теперь ее пугала настойчивость Чаплинского, торопившего с венчанием.
Подстароста упорно добивался своего.
- Уже давно прошли рождественские праздники, Гелена, проходят и
таинства крещения. До каких же пор мы будем откладывать свадьбу?
- Это зависит не от меня, - с женской хитростью изворачивалась девушка.
- Ведь я только прошу пана. Сейчас такое тревожное время, не знаешь, то ли
к венчанью готовиться, то ли к смерти... Поэтому я и прошу пана Данила
привезти какого-нибудь знаменитого ксендза, хотя бы из того же Лупка.
Какая невеста согласится сейчас ехать на край света в костел?
Чаплинский удивлялся здравым рассуждениям и зрелости своей будущей
супруги. Вокруг Чигирина и далеко за пределами Черкасщины стоят войска,
дороги забиты вооруженными людьми, назревает буря. Теперь только на
погибель свою поедешь, а не на венчанье. Пан староста приказал Чаплинскому
держать в Чигирине хорошо вооруженный гарнизон. А Чигиринский полк
реестрового казачества получил приказ немедленно выступить из города,
чтобы перерезать приднепровские дороги, идущие с Запорожской Сечи.
Поэтому Чаплинский был рад, что в его доме остановился на постой
ротмистр Скшетуский с гусарами. Он даже разрешил Гелене выходить на
прогулку, но обязательно вместе с любезным ротмистром. Ежи Скшетуский
охотно сопровождал Гелену во время прогулок, все больше очаровываясь ее
красотой. Он не ожидал, что в этом глухом уголке встретит такую
прелестную, девушку!
Гелена повеселела, на ее осунувшихся щеках появился румянец. Во время
прогулок с молодым, исключительно внимательным к ней ротмистром, в
щегольском мундире бравого мазура она порой забывалась и в порыве чувства
прижималась к кавалеру, опираясь на его сильную руку.
- А пан Ежи не боится бури, которая поднимается на Низу? - игриво
спрашивала она у ротмистра.
- О чем спрашивает паненка? Сейчас еще большая буря поднимается в самом
Чигирине. Гелена боится?.. Но я прибыл сюда именно для того, чтобы
поддерживать порядок, - с достоинством ответил Скшетуский.
- Об этом я и спрашиваю пана Ежи. - И она еще крепче прижималась к
этому сильному и привлекательному мужчине. - Ах, словно свою возлюбленную,
ведет пан чужую невесту в танец, - и стыдливо прикрыла рукой глаза, в
которые так страстно посмотрел молодой ротмистр.
- После нашей первой встречи, когда паненка убежала из-за стола, я
часто вспоминаю вас... Геленка, как...
- Как же? Нехорошо, наверно, вспоминает пан дикарку сироту? - словно
поторапливала его девушка. Она еще не училась скрывать свои мысли за
пеленой лукавства и по девической наивности говорила то, что думала.
- Хорошо, бардзо хорошо вспоминаю эти румяные щечки, нежные уста и
гибкий стан, этот голос...
- О, уважаемый пан, я впервые слышу такие слова о себе. Почему же пан
сразу не сказал этого? Столько потеряно...
- А что изменилось бы от этого? Паненка ведь скоро пойдет под венец с
подстаростой... Да тут еще и дела такие сложились. Я не могу поверить,
чтобы полковник так просто сбежал из-под ареста.
Гелена испуганно посмотрела прямо в глаза ротмистру. Такой неожиданный
разговор!.. Посмотрела и не выдержала его испытующего взгляда,
отвернулась. Неужели и он не безразличен к тому, что ее принуждают
выходить замуж? И по ее щеке медленно скатилась слеза.
Скшетуский тоже отвел глаза от Гелены, еще крепче сжав ее руку.
- Прошу вас, мой добрый пан Ежи, освободите меня от этого турецкого
брака, - тихо промолвила она.
- Но ведь... отчим тоже вдовец, как и пан Данило, - продолжал ротмистр.
- Я всегда называла его отцом, хотя он и не шляхтич. Пан ротмистр не
хочет понять меня или насмехается над сиротой... - И она освободила руку,
направилась к дому.
- Нех паненка простит меня за необдуманные слова. Известно ли вам,
панна Гелена, что я полюбил вас с первой встречи?
- Пан полюбил?! Матка боска, почему же я... если бы я знала... - И
пошла молча, как слепая, задумавшись над тем, что сулит ей судьба. Вдруг
она решительно обернулась и горячо произнесла: - Нет, не быть этому браку
с паном подстаростой, не быть! Убегу в Польшу, среди шляхтичей, может
быть, найду свою судьбу...
- А где же еще найдешь ты ее, моя любимая Геленка?
Бравый мазур тоже поддался нахлынувшим чувствам, теряя над собой
власть.
- Пусть пан Ежи сам устроит судьбу сироты. Ведь я тоже полюбила вас
своей первой девичьей любовью! А иначе... что остается мне делать?
Наложить на себя руки или убить палача подстаросту, - что же еще я могу?
Но не буду его невольницей!
Успокоилась и покорилась. Безвольно оперлась на руку ротмистра,
прижимаясь к нему всем телом. Она послушно шла, стараясь взять себя в
руки. Она должна была еще раз пройтись по саду, ожидая, пока сгустятся
сумерки. Тогда ей легче будет скрыть от Чаплинского свои слезы радости или
отчаяния.
О чем хотел рассказать Богдану Петр Дорошенко, вернувшись после поездки
в Чигирин и в Матреновский монастырь? Он и сам еще не решил, стоит ли все
рассказывать Богдану? "О детях, собственно, я рассказал ему все", -
оправдывался он сам перед собой.
...Чигирин вновь просыпался от недолгого затишья. С каждым днем в
городе становилось все теснее и теснее, на валах крепости теперь стояли
жолнеры вместо чигиринцев. Целых десять лет минуло после кровавого
Кумейковского сражения, а в сердцах побежденных казаков не утихала боль
позорного поражения. Но и у победителей еще не зажили раны после нелегкой
победы у Кумейковских озер. Гетманы, сенаторы видели, что, даже став на
колени, побежденные не смотрели в глаза победителям. С той поры казачество
лелеяло надежду отплатить врагу и с беспримерным упорством тайком
готовилось к этому.
А с тех пор как Хмельницкий с несколькими сотнями отчаянных казаков
сбежал из Чигирина, пришедшую в ярость шляхту охватил еще больший военный
психоз.
Жители Поднепровья сразу почувствовали, что разгорается пламя великой
борьбы не на жизнь, а на смерть. Они не только украдкой перешептывались
друг с другом по уголкам, но и помогали казакам. За несколько недель до
прихода отрядов гусар и пеших жолнеров чуть ли не в каждой хате
отогревались пришедшие из далеких селений и хуторов вооруженные казаки.
Некоторым из них крестьяне давали оружие, сухари, пшено для кондера,
толченное в ступах.
Кому, как не бойкому Дорошенко, было знать об этом. Но он, забыв об
осторожности, слишком интересовался домом подстаросты, стремясь повидаться
с Геленой. Предупрежденный подстаростой, Комаровский вместе со своими
гайдуками зорко следил за этим подворьем. Первым увидел Дорошенко
Комаровский, зять подстаросты, узнал его и поднял шум.
- Чего ты, разбойник, шныряешь по Чигирину, подстаросту выслеживаешь,
шпионишь для своего проходимца? - заорал он.
Протянул руку, чтобы схватить казака, рассчитывая на свою силу. Все
знают, что Комаровский мог любому быку скрутить рога и повалить его на
землю. Дорошенко выхватил из ножей саблю, и он вынужден был отскочить в
сторону.
- Эй, стража! - заорал во всю глотку Комаровский.
Гайдуки окружили Дорошенко, один из них с обнаженной саблей бросился на
него.
- Стой, болван, надо взять его живым, как велел подстароста! -
предупредил Комаровский.
Но у "болвана" сабли уже не было в руке, ее ловко выбил убегающий
Дорошенко.
- Ну хватали бы хоть мертвого, дураки, живым все равно не дамся.
Берегись, увалень, рассеку, - отбивался Дорошенко от гайдука, который
пытался преградить ему путь.
Тот отскочил в сторону, а Дорошенко перепрыгнул через плетень и скрылся
в темноте.
Двое гайдуков были ранены саблей Дорошенко.
- Догнать его! - приказывал Комаровский.
- Пусть леший догонит его! Ищите теперь ветра в поле, раз хотели взять
живым...
О появлении в Чигирине Петра Дорошенко узнал и полковник Кричевский,
только что вернувшийся из Белой Церкви после свидания с сыном коронного
гетмана. Полковник тоже был удручен из-за неприятностей по службе.
Чаплинский сваливал всю вину за бегство Хмельницкого на Кричевского,
ссылаясь на его недостойную шляхтича дружбу и кумовство с казаком.
Подстароста жаловался сыну коронного гетмана, а его отцу послал письмо,
подробно описав это загадочное происшествие. "Трудно было устеречь
ребелизанта, когда в городе вся власть перешла в руки его ближайшего
кума..." - писал подстароста гетману Потоцкому.
О приезде Дорошенко в Чигирин знали уже и Пешта и Чаплинский, которому
подробно рассказал об этом отважном казаке Комаровский. Его выслеживали
гайдуки в густом лесу возле монастыря святой Матрены. Но Дорошенко
хотелось, чтобы о пребывании его здесь узнала и Гелена, потому что именно
из-за нее он и задержался тут, настойчиво ища встречи с ней. Петр хотел
объясниться Гелене в любви и рассказать о своем замысле. А замысел его был
простой: по-казацки увезти ее из дома подстаросты Чаплинского и
обвенчаться с ней в монастыре.
- Вишь, захотелось беззубому старцу сухарь сгрызть! Но не так-то просто
обвенчаться, если Девушка не захочет. Ведь она католичка, а какой
священник согласится взять на свою душу такой грех? - отговаривала Петра
Мелашка.
- А если бы не захотела, тогда... Вон турчанки тоже по доброй воле не
венчаются с казаками. А какого казака родила и вырастила жена Нечая! И ни
бог, ни люди не проклинают ее.
Мелашка укоризненно покачивала головой. Ее сын Мартын такой же горячий
и непоседливый... Ей хотелось отрезвить хоть эту буйную голову, опьяневшую
от любви. Но только рукой махнула.
- Скоро мы все турками станем при такой жизни. Ты, жених, хотя бы
поговорил с нею, как полагается при сватанье. Девушка, может быть, и не
догадывается.
- Как же с ней поговоришь, когда она сидит взаперти, как в турецком
гареме, у этого проклятого Чаплинского! Только сын полковника Скшетуского
пользуется доверием у подстаросты. Передавали мне соседи подстаросты, что
Чаплинский разрешил Гелене прогуливаться по двору вместе с ротмистром, да
и то ненадолго.
Об этом говорил Дорошенко и с полковником Кричевским. А тот
снисходительно улыбнулся, выслушивая подручного полковника Хмельницкого,
озабоченного сейчас далеко не военными делами.
- Надо, чтобы в Чигирине поспокойней стало, казаче, вот тогда и думать
об этом будем, - отсоветовал Кричевский. - Девушка и сама не спешит
становиться под венец с подстаростой. Боюсь, что пан Комаровский из
чрезмерной угодливости своему тестю может и ребра поломать какому-нибудь
ухажеру засватанной девушки. Да и ротмистр гетмана Потоцкого что-то уж
больно зачастил в Чигирин, засиделся у пана подстаросты. С целым отрядом
гусар прибыл сюда. Ты должен предупредить Богдана, что коронный гетман
тоже направился со своими войсками на Украину. Сейчас Богдану, пожалуй,
лучше отправиться куда-нибудь в поход на Турцию...
- Весной отправимся, пан Станислав, в настоящий казацкий поход!..
Очевидно, пан коронный гетман не особенно доверяет полковникам реестрового
казачества, коль сам выступил с королевскими войсками на Украину?
- Реестровые казаки тоже всякие бывают... Да и разбросаны они-по разным
местам. Уманским реестровым казакам приказано подавить восставших крестьян
под водительством Кривоноса и Богуна на Подольщине. Очевидно, им придется
столкнуться и с выкрестом Назруллой. Он вернулся в Уманские леса откуда-то
с запада, у него целый полк казаков. Да и сынок пани Мелашки полковник
Мартын Пушкаренко ведь не без дела сидит у донских казаков... А черкасские
и половина корсуньских казаков стерегут на Запорожье какого-то дьявола под
корягами в низовьях Днепра. О чигиринцах, пожалуй, ничего и не говори
Хмельницкому. Потоцкий ведет на Украину несколько тысяч коронных войск и
всю королевскую гусарию. Достаточно у него и конницы. Так и передай
Хмельницкому. Воеводы Речи Посполитой тоже выставили свою конницу, и
тяжелые пушки установлены на возах. А на Поднепровье коронный гетман
послал наемника Шемберга и своего сына с гусарами и кавалерией, состоящей
из украинцев. И для большей уверенности в успехе назначил Шемберга
заместителем командующего войсками Стефана Потоцкого. Кстати, вчера
ротмистр Скшетуский очень интересовался сосредоточивающимися в чигиринских
лесах отрядами. Это, очевидно, и есть сборное войско пана Дорошенко?
- Ну, не совсем так, - смущенно отвечал старшина, потому что ему не
хотелось говорить неправду такому искреннему полковнику. - Что сборное,
возможно, и верно. А мое ли оно, сказать не могу. Народ стал объединяться,
почувствовав беду. Снова Голгофой пахнет, как и под Кумейками...
- Им надо бы выбрать другое место для объединения. Шли бы куда-нибудь,
на Низ, что ли. Видишь, вон Пушкаренко нашел, где приложить казацкую
военную силу, помогая донским казакам потрошить турецкое Приазовье... Мне
приказано, пан Петр, помочь пану ротмистру Скшетускому схватить всех
казаков, находящихся в лесу. Схватить и казнить. А сынок бывшего адъютанта
Станислава Конецпольского не станет нянчиться с ними. Конечно, пан
Дорошенко сам командовал полком во Франции и знает, как поступить с этим
сборным войском. Кстати, и вам советую быть более осмотрительным
женихом...
Кричевский и Дорошенко вскочили на оседланных коней, стоявших во дворе,
и в сопровождении чигиринских казаков двинулись в путь. Темной
предвесенней ночью воинам легче ускользнуть от охраны на заставах. Когда
въехали в лес, повеселевший полковник Кричевский заговорил с Дорошенко,
умышленно отделившись от сопровождавших их конников:
- Мне кажется, что пану Петру надо навсегда распрощаться с Геленой.
Девушка она красивая, но слишком ветреная. Она льнет к ротмистру, ходит с
ним на прогулки. А живет ли она с подстаростой как с мужем, в этом я не
уверен. Не такая жена нужна для такого воина, как пан Петр.
- Полковник отговаривает меня?
- Хватишь ты горя с ней. Она втемяшила себе в голову, что является
настоящей шляхтянкой, - так какой же казак, хоть и старшина, ровня ей? Ты
подумай лучше о том, какие войска сосредоточивает сейчас коронный гетман
на Украине. Да и без этого уже ясно, что шляхтичи и казаки непримиримые
враги. Как же ты, пан Петр, будешь защищать жену-шляхтянку от кровной
ненависти казаков к шляхте? Ты должен все хорошо взвесить, прежде чем
становиться с ней под венец.
- Получается, что шляхетство хуже мусульманства. А как любил полковник
Нечай свою жену-турчанку!..
Кричевскому и самому стало не по себе от такого разговора. Ведь он тоже
был шляхтичем из старинного украинского рода. Во всем угождал Станиславу
Конецпольскому, добросовестно выполняя свои служебные обязанности, ничем
не запятнал своего имени воина. Действительно, шляхетство в условиях
жестокой борьбы против украинского народа давно уже перешагнуло границы
сословных различий, превратилось в касту. Шляхетство, пропади оно
пропадом, это символ кровавой вражды!
- А впрочем, пан Петр, поступай как знаешь, тебе виднее. Будь здоров,
воин, да не забудь же, что завтра коронные войска начнут наступление на
ваши сборные отряды казаков в чигиринском лесу.
- Спасибо, пан полковник. Завтра в Этом лесу ни единого казака уже не
будет, а ежели попытаются преследовать - ни за понюшку табаку погибнут
сотни жолнеров. Казаки будут драться не на жизнь, а на смерть. Вспомним
хотя бы и эту злосчастную битву под Кумейками... У нас единственный выбор:
коль и умереть, то на трупах наших врагов!
Станислав Кричевский восхищенно слушал Дорошенко, веря, что так и
будет. Улыбнулся в усы: вот это и есть настоящие "чинчинато, от сохи
призванные к власти", вспомнив высказывания о казаках своего друга
Окольского. У них все так просто, но как убедительно и трагично!
- Хорошо, - коротко ответил. - Ну а как же с Геленой?
- А с ней будет так, пан полковник, как распорядится судьба. Успеет
Чаплинский до весны обвенчаться с ней в костеле, тогда придется иметь дело
со вдовой.
- Ото! Так предупредить ее, что ли?
- Нет, предупреждать не надо. Благодарю за хорошее отношение к нам, наш
добрый друг полковник! Передавать ли Богдану привет или, может, еще
что-нибудь?
- А как же, непременно! Я желаю ему здоровья, здоровья и ума!
Понимаешь, Петр, я желаю своему куму побольше ума в сложном единоборстве
его с коронным гетманом! Да постой, чуть было не забыл. Сюда приезжала
сестра полковника Золотаренко, спрашивала о Богдане. Ей это чуть не стоило
жизни.
И Кричевский резко повернул своего коня. Но остался на месте, словно
решал что-то. Потом поскакал галопом, нырнув в черную бездну ночи.
Кодацкая крепость действительно стала преградой на пути казаков к
свободной жизни. Сечь невольно превращалась в своеобразную рыбацкую мотню.
Из нее не вырвешься на Украину по привычной днепровской дороге, разве что
вынут, как неосмотрительных карасей. А вынуть есть кому, об этом
позаботятся гетманы шляхты.
- Вижу, братья казаки, что вы поняли меня, хотя и не сразу. Да, может,
это и лучше для дела, - рассудительно говорил Хмельницкий на большом
казачьем совете. - Действительно, мы вначале считали, что нам без обмана
сторожевых собак, засевших в Кодацкой крепости, не выйти живыми с этих
диких островов. К сожалению, обман - это старый, но не всегда надежный
способ спасения. Чтобы вернуться в родные хутора, мы должны прибавить к
этому еще военной смекалки и вооруженной силы.
- Давай говори, гетман, когда это сбудется?! - крикнул один из младших
старшин. - Куда стелются нам военные дороги?
- А дорога у нас одна, казаки. До каких пор нам прятаться с нашими
тяжелыми думами, откармливая в плавнях злых комаров? Говорю же вам -
двинемся на волю, к своим родным, на Украину, на широкие просторы наших
степей. В собственной хате и ухваты послужат.
- К родным! Слава-а! - воскликнули стоявшие вблизи казаки. А те, что
находились поодаль, прислушивались, переспрашивали. Наконец закричали все,
одобряя сказанное новоизбранным гетманом.
- Слава гетману украинского казачества! - подхватили и старшины,
окружавшие Хмельницкого.
- На волю, к родным!.. - раздавались возгласы и катились дальше, эхом
разносясь над четырехтысячным казачьим войском. Казаки приблизились к
возам, на которых стояли старшины.
С высокого воза, удобно поставленного на холме, Хмельницкий оглядывал
полки казаков, собранных на совет. Конный полк чигиринских казаков
находился поближе к этому своеобразному помосту. Маловато в нем, как в
ведущем полку, конных казаков. Федор Вешняк создал этот полк из воевавших
под Дюнкерком казаков, присоединившихся добровольцев и чигиринских
беглецов. Рядом с ними толпились конные и пешие черкасские казаки. Бунт в
их полку, казалось, как-то подбодрил казаков, хотя, возможно, и насторожил
кое-кого из младших старшин.
Еще будто бы вчера полковник Ян Вадовский, удирая с поляками,
подговаривал и казаков:
- Коронный гетман обещал прибавить плату реестровым казакам, а тут вас
превращают в бунтовщиков, банитованных...
Но с ним бежали только соблазненные казацкой вольницей
сотники-шляхтичи, которых он сам и привел из далекой Польши. Прихватив с
собой клейноды полка, они ускользнули, как воры. Оставшиеся в полку поляки
хотели показать себя надежными старшинами, ненавидящими шляхту.
За черкасскими казаками толпились корсуньские, которым хотелось
показать, что они взбунтовались первыми из реестровиков и пришли на зов
Хмельницкого после короткой, но горячей стычки со своими
старшинами-шляхтичами. Не у всех казаков есть лошади, многим из них
приходится идти в пешем строю.
Богдан ничего не обещал им, кроме казацкой свободы и борьбы за
освобождение всего украинского народа. Первоочередной заботой каждого
отправлявшегося в такой поход казака и старшины было - раздобыть коня.
Возы, на которых стояли атаманы, были окружены широкой лентой казачьих
сотен во главе с новыми, недавно назначенными сотниками, хорунжими. Только
пушкари со своими тяжелыми возами до сих пор не вышли из леса. Белая
хоругвь, подаренная казакам королем Владиславом, развевалась на возу возле
Хмельницкого. Рядом с него развевались, на ветру хоругви и другие знаки
славы казацких полков, свято оберегавшиеся на Сечи.
Под торжественно склоненным белым знаменем с орлом Владислава Богдан
Хмельницкий только что принял из рук куренного атамана и полковника
запорожского казачества гетманскую булаву.
- Клянусь булавой!.. - подняв ее над головой, произнес Хмельницкий. -
Но клянусь и вашей жизнью, братья казаки, что только смерть моя вырвет ее
из этой руки! Не для похода на турок, а для смертного боя за свободу
народа я принял ее из ваших рук!
Медленно поднес булаву к губам и так замер. Всю его душу охватило
какое-то не изведанное до сих пор чувство. Чувство власти или, может быть,
и славы?! Даже потемнело в глазах, сильно забилось сердце.
Нет! Это было чувство силы, только силы, а вместе с ней и веры. Богдан
Хмельницкий в этот момент по-настоящему верил в силу своего народа и
пьянел от сознания этого.
Выпрямился, порывисто поднял булаву вверх, и в тот же миг взлетел к
небу тысячеголосый возглас:
- Слава-а!..
Казалось, этот тысячеголосый вздох остановил и ветер, гулявший по
Днепру, разнеслись звуки сотни бандур и кобз. Словно из глубины земных
недр вырвались высокие голоса кобзарей:
Слава, слава Хмельныцькому,
Гетманови козацькому!
Навик слава козакови,
Що люд еднае в цьому коли...
На тысячу ладов прокатилось могучее и пророческое:
...Люд еднае в цьому коли!..
Богдан еще раз взмахнул булавой и воткнул ее за широкий пояс между
двумя французскими пистолями.
Той же властной рукой гетман оборвал шум казаков. Пение утихло.
- Люди! Братья мои, друзья воины! Я подчиняюсь вашей народной воле,
беру на себя всю тяжесть управления войском тут и на Украине и готов
отдать свою жизнь за то, чтобы осуществились все ваши чаяния, надежды.
Ведь в борьбе за них погибли казненные и четвертованные польскими
шляхтичами герои нашей освободительной борьбы. Мы не забыли и не можем
забыть того, что сказал перед своей казнью Северин Наливайко: "Борясь за
народное дело, за свободу людей, мы гордо и смело смотрим в глаза смерти!"
Казаки! Родные братья! За это умирали сотни и тысячи наших людей, умирал
Яцко Бородавка, был четвертован славный Иван Сулима! Но не о смерти думаю
я, принимая этот клейнод всенародного доверия. - Хмельницкий снова
порывисто выхватил булаву из-за пояса, высоко поднял ее над головой и
опустил. - И вот мое вам слово, слово вашего гетмана: мы и впредь будем
добиваться братского воссоединения с Москвой и сегодня снова посылаем
наших послов к царю! Наши жизненные пути тянутся в том же направлении, что
и пути русского народа. Если не услышит нас московский царь, так услышит
весь русский народ, пришлет нам на помощь своих вооруженных братьев.
Потому что одним нам соседи иезуиты не дадут спокойно жить... Я не выпущу
эту доверенную мне вами булаву до тех пор, покуда мы не поднимем наш
стоящий на коленях народ и не поставим его на крепкие ноги!
- Слава гетману Хмельницкому! - закричали казаки.
- Веди, Богдан! Пусть умрем, но за народное дело, за свободу!..
Хмельницкий стоял, высоко подняв голову, и ветер ласкал его поседевшие
волосы. В голове вихрем проносились мысли: "Мне бы сейчас Кривоноса с его
подолянами, Ивана Богуна, Станислава Хмелевского! А Назрулла!.." И
вздохнул.
Казаки молча ждали последнего слова, которое он сейчас обдумывал. В его
сединах, как в клейнодах боевой славы, видели они, какой тернистый путь
прошел он вместе со своим народом, пока оказался на этом помосте. Именно
такого вожака им не хватало во время сражения под Кумейками!
- А сейчас, казаки, старшины, оглашаю и вашу и мою волю: с этой минуты
мы покидаем приднепровские болота и леса, отправляемся к сердцу родной
земли, к Киеву! Чтобы не дразнить сторожевых псов в Кодацкой крепости,
пойдем через степи и леса. Пойдем, чтобы наши отцы и матери, братья и
сестры почувствовали силу народную, держали бы крепче рало в своих руках
на не покоренной, не захваченной панами, своей земле!
И резко обернулся. К возу торопливо подошел загорелый за время поездки
в Крым Иван Ганджа. На его лице сияла улыбка, а рука лежала на золотой
рукоятке сабли. Вскочив на воз, полковник вместо приветствия снял с пояса
саблю и передал ее гетману.
- Крымский хан прислал это не в подарок тебе, гетман, а в знак приязни
и доверия! - изрек, подавая Хмельницкому саблю.
На воз поднялся и пришедший вместе с Иваном Ганджой татарский старшина.
Он молча, но красноречиво поклонился казакам, подтверждая этим
добрососедское военное содружество крымских воинов с украинскими казаками.
- А мой сын Тимоша? - спросил Богдан, не спеша принимать подарок хана.
- Он просил передать, что остался еще на несколько недель погостить у
Мехметки...
Тревожная весть о позорном бунте в Черкасском полку реестровых казаков
полковника Вадовского поразила коронного гетмана, как гром в зимнюю пору.
Именно эта весть и принудила его ускорить марш своих войск в Черкассы. Он
горел жаждой мести. Ведь бунтарь становится не опасен, когда на кол
посажен...
Что творится там, за этими проклятыми днепровскими скалами? Словно
поиздевалось провидение, перегородив такую реку несколькими страшными
порогами!
Неделю тому назад прошли по Днепру последние остатки льда. По широко
разлившейся реке плыл лед на Низ. Весенний ветер просушивал приднепровские
дороги. Джуры, гонцы носились по селам, связывая многотысячную армаду
коронных войск польного гетмана Мартина Калиновского с коронным гетманом.
Ускоренным маршем гетман Потоцкий прибыл ночью в Черкассы. В этих
местах он двигался открыто, потому что чувствовал себя властелином над
покоренными после кумейковской расправы украинскими людьми. Ведь здесь по
его приказу сосредоточено многотысячное польское войско. Гусары бдительно
охраняли коронного гетмана.
В Корсуне его уже поджидал Адам Кисель с тремя сотнями гайдуков.
Десяток магнатов из воеводств и краев предоставили в распоряжение
коронного гетмана свои сотни.
В этот раз Потоцкий был рад встрече с украинским шляхтичем. Именно
такие, как он, и являются его, надежной опорой в беспощадном, жестоком
подавлении взбунтовавшихся украинских хлопов.
- Бардзо хорошо поступил пан Адам, поторопившись присоединиться к моему
последнему походу на Украину, - восторженно произнес Потоцкий, здороваясь
с Киселем.
- Почему же последнему, боже праведный?! - испуганно воскликнул
сенатор, уловив в словах коронного гетмана не только военную угрозу, но и
нотки отчаяния.
- Последний, уважаемый пан Адам, потому, что Речи Посполитой хватит уже
в прятки играть с украинскими хлопами. Эта рациональная идея зародилась у
меня еще во время боев у Кумейковских озер. Тогда я пожалел украинских
шляхтичей, поддался либеральному чувству гуманности. Теперь хватит!..
И в Черкассах поспешно готовились к войне. Со всех концов скакали гонцы
польных гетманов в полковую канцелярию. Потоцкий готовился нанести
сокрушительный удар по Запорожью.
В старосветских, теперь многолюдных покоях резиденции коронного гетмана
его уже ждал полковник чигиринских реестровых казаков Станислав
Кричевский.
- Надеюсь, теперь пан полковник понимает, какую гидру он отогревал на
груди своим кумовством в Субботове? - упрекал полковника возбужденный
военной подготовкой коронный гетман.
- Я ли отогревал эту гидру, с позволения сказать, ваша милость пан
гетман? Вряд ли Гераклом смогу стать, чтобы рубить ее бессмертные головы.
Не Хмельницкий, кто-нибудь другой возглавил бы ее. У пана коронного
гетмана еще в Варшаве была возможность арестовать полковника
Хмельницкого... Думаю, что сейчас не время упрекать друг друга. Мои люди
привели с Низа двух повстанцев. Они рассказали, что Хмельницкий вывел свои
войска с островов, - докладывал Кричевский, отражая намек гетмана на его
личные взаимоотношения с Хмельницким.
- Вывел с островов? Так где же тогда полк пана Кричевского, где эти
хваленные паном Вадовским черкасские казаки? На кой черт мне нужны ваши
возражения? Что же делает теперь пан Вадовский с этими бунтовщиками в
своем полку? Полутысячная армада хорошо вооруженных воинов, половина из
которых на отличных с австрийскими седлами лошадях. Почему не прибыл пан
Вадовский, ведь я посылал гонцов за вами обоими?
- Полковник Вадовский, говорят пленные, едва унес ноги со своими двумя
сотнями поляков от взбунтовавшихся казаков, уважаемый пан гетман. А поляки
тоже взбунтовались, бегут в великую Польшу.
Последнее сообщение полковника Кричевского окончательно испортило
настроение коронному гетману. Полковник-шляхтич, который только нянчился
со своими казаками, едва унес от них ноги. Он, по умному, казалось бы,
совету самого Потоцкого, старался оказачить польских жолнеров. "Что же там
происходит?" - пытался понять гетман.
- Какие поляки бунтуют? Ведь половина из них - мелкие шляхтичи, -
спросил Потоцкий, пораженный этой вестью. Точно попавший в засаду человек,
он тревожно поглядывал на воинов, на полковников. Глаза его беспокойно
бегали, он напряженно думал. Да, ему очень не хватало надежных
полковников. "Геракл, бессмертные головы..."
Пробившись сквозь толпу военных, в полковую канцелярию вошел полковник
Вадовский. Коронный гетман ужаснулся, увидев его в таком виде: без шапки,
с перевязанной окровавленной тряпкой головой, в рваном, как на нищем,
полковничьем жупане. В руке держал обнаженную саблю, потому что ножен на
поясе не было. Тяжело дыша, Вадовский остановился перед коронным гетманом,
бросив на полковника страдальческий и в то же время осуждающий взгляд.
- Цо то есть, проше пана?!.. - закричал гетман. - Еж пан Вадовский
должен быть...
- Да, был, нех бендзе проклят этот казацкий Низ! - несдержанно прервал
полковник Вадовский гетмана. - Там проклятый Хмельницкий взбунтовал с
помощью своих кобзарей не только моих черкасцев. Даже несколько десятков
польских жолнеров, приписанных к полку по мудрому совету вашей милости,
поддались их влиянию. А вырвавшиеся со мной из полка, казалось бы,
преданные мне жолнеры по дороге встретились с чигиринскими казаками пана
Кричевского. Встретились - и вот, как видите, до чего договорились. Как
враги напали, ваша милость! Среди них тоже нашлись смутьяны, хотя они и
поляки. Они узнали о том, что и чигиринские казаки вышли из повиновения
своему полковнику, убили двух сотников-шляхтичей, а пана Пешту, как турка,
связали и повели к Хмельницкому. И вот, ваша милость пан гетман, уже под
Чигирином едва отбился от них со своими верными жолнерами.
В канцелярии наступила пугающая тишина. Только со двора доносился шум
возбужденной толпы воинов.
- Пана Шемберга ко мне! - властно приказал коронный гетман и поднялся
со скамьи, толкнул ее ногой так, чтобы все полковники и джуры услыхали
звон гетманских шпор.
Но вместо вызванного гетманом полковника Шемберга в канцелярию вбежал
сын коронного гетмана Стефан Потоцкий. Отец всегда любовался своим любимым
сыном. Сейчас перед ним стоял стройный ротмистр в элегантной гусарской
форме. Стефан почтительно снял с головы пышную гусарскую шапку с черным
лебединым пером и, поклонившись, взмахнул ею перед собой. Левой рукой он
крепко сжимал золотую рукоятку сабли, подаренной ему отцом.
- Пан Шемберг находится в войске, ваша милость пан коронный гетман, -
торжественно обратился Стефан к отцу, подчеркивая, что он прежде всего
воин.
- Пан ротмистр прибыл очень кстати! Мне приятно не только увидеть сына,
но и скорректировать действия войск, которыми он командует вместе с
полковником Шембергом, - довольным тоном произнес гетман Потоцкий.
- Скорректировать, ваша милость? Но это войско я уже бросил на перехват
сброда Хмельницкого! Мы еще вчера вечером получили сведения, что этот
изменник покинул острова, распустив слух, что через Дунай и Болгарию
отправляется в поход против турок. Но у пана Шемберга есть другие
сведения. Хмельницкого избрали гетманом не только низового казачества.
Всей Украиной хочет владеть этот любимчик его величества короля.
- Как это понимать? Гетман не только низового казачества, а, значит,
вожак взбунтовавшихся хлопов всей Украины?
- Да, так и понял пан Шемберг.
- Лайдаки!.. - не выдержал коронный гетман. - Где-то здесь обретается
пан Калиновский. Немедленно его ко мне!
В тоне отца Стефан уловил нотки неприязни к польному гетману
Калиновскому. "Где-то здесь обретается" прозвучало как-то странно, ибо
коронный гетман, должно быть, хорошо знает, где именно находится его
правая рука в этом походе.
- Пан польный гетман находится сейчас в Корсуне, здесь есть его связные
джуры, - вмешался Кричевский, напоминая о себе.
Потоцкий не сразу нашел слова, чтобы продолжить напряженный разговор
сразу с несколькими старшинами. Приближался рассвет. Усталый гетман уже не
мог с прежним рвением заниматься военными делами. Калиновский так и не
приехал к коронному гетману, главнокомандующему вооруженными силами,
прибывшими на Украину для подавления крестьянского восстания. Это еще
больше раздражало и возмущало коронного гетмана, которому приходилось все
чаще и чаще спорить с польным гетманом.
Но прибыли они сюда, к Днепру, не для того, чтобы спорить о том, как
следует относиться к реестровому казачеству, как распределить войска и
назначить выдающихся полковников на ведущие регименты Речи Посполитой, на
силы воеводств и староста, Коронному гетману не нравилась чрезмерная
подозрительность польного гетмана к странствующим нищим женщинам по селам
и дорогам, которые бродят следом за королевскими войсками.
- Пану Кричевскому приказываю быть моими глазами и ушами в штабе
польного гетмана. Чтобы он не хлопских нищих выслеживал, а больше
подчинялся бы воле коронного гетмана! За сборными войсками реестровых
казаков, возглавляемых есаулами Барабашем и Илляшем Караимовичем, будет
следить полковник Ян Вадовский, находясь при них... Полковничье
обмундирование... и саблю возьмите у чигиринского подстаросты, который
болтается тут, перепуганный... Полки, пан Вадовский, надо посадить на
челны и плыть по Днепру, не ожидая двигающегося по суше войска ротмистра
Потоцкого и полковника Шемберга. Высадитесь на берег перед первыми
днепровскими порогами.
- Пан польный гетман будто бы хочет применить иную стратегию и не
намеревается делить войско на части, - вставил Кричевский.
- Снова мне напоминают о нем!.. Пускай Калиновский думает, как ему
взбредет в голову, но он должен придерживаться общей стратегии, проводимой
коронным гетманом. Поэтому и назначаю вас, полковник Кричевский, к гетману
Калиновскому, чтобы не он руководил операцией, а я, уважаемые панове
полковники! Но, прошу внимания... генеральные есаулы реестрового
казачества! - вдруг обратился он к Барабашу и Караимовичу. - Вы обязаны
защищать Кодацкую крепость на Днепре!
- Как же ее защитишь, ежели там сейчас такое половодье? - спросил
Барабаш.
- Не надо защищать! Высадитесь на правый берег заранее, пан генеральный
есаул, и будете поддерживать связь с войсками пана Шемберга. А если
произойдет серьезное столкновение с лайдаками Хмельницкого, присоединитесь
к войскам полковника Шемберга. Пану Кричевскому немедленно связаться с
польным гетманом. Войска пана Калиновского должны преградить им путь с
Низу за Чигирином. Да так преградить, чтобы и птица не пролетела оттуда.
Потоцкий повернулся к сыну. Стефан собирался уже уходить, надевая
гусарский кивер. Он осторожно потрогал перо, проверяя, не заломилось ли
оно случайно. Коронный гетман с восхищением посмотрел на своего
единственного сына, залюбовавшись его стройной выправкой. Перо прислали
ему в подарок из Жолквы, оно от потомства черных лебедей великого
Жолкевского!
- Ну, желаю успеха, пан староста... - обратился он к сыну. -
Предупреди, пожалуйста, казацкого комиссара Шемберга, чтобы он предоставил
большую свободу ротмистру Чарнецкому. Да стерегись этого хлопского сброда!
- Пан коронный гетман разрешает не щадить ребелизантов? - спросил
молодой Потоцкий.
- А как же, как водится на войне: не щадить, уничтожать, не выпуская ни
единой души с Низа! Передаю в твое распоряжение сотню гусар с ротмистром
Скшетуским. Молодой пан Скшетуский надежный воин! За голову Хмельницкого
пан Стефан получит звание коронного стражника в этих краях...
Сын хотел поцеловаться с отцом крест-накрест, как заведено у воинов. Но
коронный гетман лишь махнул рукой, не задерживая сына, спешившего в
главное в этом походе войско.
- Пан Кричевский может задержаться с отъездом, - сказал подобревший при
прощании с сыном гетман. - Где несчастные пленные казаки, с которыми
пришлось повозиться пану полковнику? Должен лично допросить и... примерно,
на глазах у всех наказать ребелизантов!
Он даже руки потер, предвкушая удовольствие, которое он всегда
переживал, присутствуя при казни. Давно он не испытывал такого
наслаждения...
- Проклятые шляхтичи вешают наших братьев кобзарей, преследуют женщин,
бедных нищих. А за что, скажи ты? Ну, поем мы под бандуру или кобзу. Но
так испокон веку было, откуда же и кобзари взялись. Живет себе человек на
своем хуторе, панщину или поволовщину [подать за владение волом (укр.)]
отрабатывает у пана. Только крик петухов, лай собак да еще свист плети
панского надсмотрщика и слышит.
Казаки, сидевшие на веслах, прислушивались к каждому слову кобзаря... В
самом деле, что бы знал человек о Киеве, о Белой Церкви, если бы не эти
вездесущие кобзари? Человеку на роду написано знать, что делается не
только у него на хуторе, но и за его пределами. Он должен знать об урожаях
у соседей, о нападениях басурман, о страшной казни Северина Наливайко, о
четвертовании славного Ивана Сулимы...
- Пусть будет проклята такая наша жизнь! - гневно восклицал кобзарь в
челне. - Вот и запоешь о своем брате Максиме Кривоносо. Сколько
странствовал по свету, горемычный, а все-таки добрался домой на родную
землю. Эх-хе-хе!.. Хороший хозяин еще бы и деньги платил нашему брату
кобзарю за развлечение...
- Ты бы и нам что-нибудь спел, кобзарь Филипп, - прервал его старший на
челне.
- О, смотри, только что в гости попал на вашу чайку, а уже и по имени
называете. Филиппом нарекли меня православные попы, брат наш Филон
Джеджалий. Прослышали мы и про тебя, славный казак с Приднепровья. И твое
имя просится в песню за твою отвагу да любовь к правде людской.
- А ну тебе расхваливать, и слышать об этом не хочу! Спой нам хоть про
Богуславку, коль на другое не способен. Или про того же Кривоноса, или
Киев, - посоветовал кобзарю Джеджалий. Он был старшим на своей чайке и
зорко следил за байдаком, плывшим впереди, на котором находился есаул
Караимович; старался не отстать от него.
Казалось, что волны Могучего Днепра стонали под тяжестью почти сотни
спущенных на воду возле Черкасс больших байдаков с реестровыми казаками.
За байдаком Джеджалия плыла чайка лубенских казаков, возглавляемых
ротмистром Иваном Самойловичем из дворцового отряда драгун лубенского
магната Яремы Вишневецкого.
"Только бы не отстать от воевавших в Западной Европе опытных казачьих
атаманов!" - решил молодой лубенский ротмистр.
Ни казаки, ни старшины не думали о кобзарях, когда поспешно грузились
на байдаки, отплывая на Запорожье. Только ротмистр Самойлович встретил в
Лубнах одного кобзаря и пригласил его с собой на байдак.
А кобзарей словно кто специально подослал - их оказалось по одному на
каждом байдаке, кроме лубенского...
Генеральным есаулам казачьих войск Ивану Барабашу и изворотливому в
военных делах Илляшу Караимовичу пришлось много потрудиться, чтобы
разместить на байдаках четырехтысячное войско с провиантом и военными
припасами. На четырех байдаках установили пушки, а на другие погрузили
ядра, порох, даже конскую сбрую, потому что лошадей нельзя было пускать
вплавь по холодной воде. Их погнали по берегу в сопровождении ездовых.
В такой сутолоке разве уследишь ночью за каким-то кобзарем. Да они
всегда считались своими людьми в казачьих войсках!
До рассвета байдаки проплыли по Днепру до диких степей, миновав
поселения смельчаков переселенцев, убежавших от завоевателей шляхтичей.
Солнце здесь не ленилось, оно выглянуло, чтобы прежде всего разбудить
кобзарей на байдаках. И зазвучали быстрые переборы, зазывая в танец.
Покатились казачьи песни.
На сидевших за веслами казаков берега Днепра навевали грусть.
Вспомнились слова нищей женщины, с которой разговаривали перед отплытием.
- Не на свадьбу ведь плывете, люди Украины, - шепотом говорила странная
нищая, прибившаяся откуда-то из Подольщины, чтобы поведать им правду, да и
кривоносовцам передать о их думах. - На Запорожье собирает людей
банитованный шляхтой казак старинного рода Зиновий-Богдан Хмельницкий...
Старшины из новой казачьей шляхты беззаботно спали на байдаках. Сама
река указывала путь казачеству, она же и убаюкивала их, как мать ребенка в
колыбели. Они-то старшины, им не надо садиться за весла, спят себе на
сене, укрывшись шерстяной киреей.
Третий день шли войска Богдана Хмельницкого по старому извилистому
татарскому шляху. В лесах на их пути встречались овраги, заполненные
водой, порой и нерастаявшим снегом, а в степи - рвы и озера. Ни хуторов,
ни сел вокруг. Весенние ручейки сливались в реки, заливая следы конских
копыт на дороге. Полки петляли за идущим впереди татарским отрядом. Ни
выстрелов, ни даже громких голосов. Так пробираются только беглецы!
И неудивительно, что наемные немецкие рейтары из Кодацкой крепости не
напали на след войска Хмельницкого. Они знали только, что Хмельницкий
оставил плавни и углубился в дикие степи Причерноморья. Рейтары выслали
конный дозор, чтобы разведать, куда идет войско Хмельницкого и каковы его
намерения. Днепр своим могучим ревом, казалось, насмехался над их тщетными
поисками, мча свои пенящиеся воды да раскачивая на волнах смытые им щепки.
- Ясно, этот ребелизант ушел-таки за Дунай, - решил комендант крепости.
И тут же отправил гонцов в Чигирин, чтобы доложить об этом коронному
гетману.
Хмельницкий неутомимо скакал на коне от одного отряда к другому, от
Вешняка к пушечному писарю Дорошенко. Возле пушкарей и нашли его джуры.
- Трое воинов, сказывают, с Украины прибились сюда! - докладывал казак.
Богдан повернул коня и поскакал. Еще издали он узнал бывшего жолнера
Лукаша Матулинского и двух утомленных долгим путешествием казаков.
Истоптанные постолы, на казаках заплатанные жупаны, на Матулинском
потертый лапсердак. Увидев Хмельницкого, казаки тотчас уселись на землю.
Матулинский пошел навстречу гетману, протягивая руку для приветствия.
Богдан соскочил с коня.
- Откуда, братец Лукаш? Наконец-то дождались мы тебя, воин. Давай
обниму тебя, отдохни и ты на груди побратима. Разумно поступил, ежели
попал к этим дуракам. А нам так нужна сейчас жизнь!..
- Я от полковника Назруллы, прошу...
- Мать моя родная! От моего побратима Назруллы?.. Так он жив, цел? Где
прощался с ним в последний раз? Именно сейчас я вспоминаю этого настоящего
воина, - ах, как мало их у меня, таких верных и преданных побратимов... -
промолвил Хмельницкий, сжимая в объятиях жолнера.
- Полковник велел передать, чтобы мы утешили пана Богдана. Ведь он тоже
движется к Днепру с целым полком храбрых казаков на помощь вам.
- С целым полком?.. Петр! Эй, казаче, джура, немедленно ко мне Вешняка
или Петра Дорошенко! Мы идем на Желтые воды, пропади они пропадом! Хватит
блуждать по этим татарским тропам! Теперь-то уже на Желтые воды, на
казацкие дороги!
Казаки, пришедшие вместе с Лукашем, поднялись.
- И мы хотим кое-что сказать пану гетману. Ночью в Чигиринском полку
встретились мы с Карпом Полторалиха. Томится казак, подговаривает людей
идти на Запорожье, и просил передать, что, кроме полков сына гетмана
Потоцкого, посланных прибрежными дорогами вам навстречу, коронный гетман
отправил по Днепру сотню больших байдаков с несколькими тысячами
реестровых казаков. На байдаках пушки, возы с порохом. Не преградить,
говорят, дорогу с Низа приказал им гетман, а с корнем уничтожить все
казачество на Запорожье. Сказывают, что сам генеральный есаул Иван Барабаш
вместе с Караимовичем возглавили этот поход, дав клятву коронному гетману.
Хмельницкий обвел взглядом окруживших его старшин. И казалось, что за
вихрем мыслей, пронесшихся в голове после такого грозного сообщения, он
никого и не видит. Но длилось это лишь мгновение. Увидев Ганджу,
соскочившего с коня, сразу обратился к нему:
- Вот что, Иван... - и посмотрел на клонившееся к закату солнце. - Бери
полсотни своих смертников и мчись наперерез плывущим по Днепру
реестровцам. - Помолчал немного, и на его лице засветилась ласковая,
скорее отцовская, чем гетманская, улыбка. - Не воевать с ними посылаю
тебя, нет... отвлеки их своими льстивыми разговорами, просись любой ценой
к ним в отряд, прикинься дурачком или предателем... Только задержи их!
Барабашу передай от меня, его кума, сердечный привет. Не бойся покривить
душой, на войне это - оружие в опытных руках...
- Сказать куму, что ты возвращаешься на Украину, или утаить? - прервал
Ганджа, заставив Хмельницкого еще раз задуматься.
В самом деле - говорить или скрыть? А может быть, было бы лучше с
Желтых вод повернуть на Дунай. Болгары вон как ждут нашей помощи, чтобы
освободиться от турок. А тогда бы уже вместе с болгарами, с придунайскими
славянами ударить по польским шляхтичам...
Иван Ганджа стоял, держа коня в поводу, в ожидании ответа. Какой же
ответ дать ему?
- Не я возвращаюсь, Иван, а казаки, люди наши, скажи, идут на Украину
спасать своих близких от шляхетского нашествия!..
Всякие песни пели кобзари. На каждом байдаке разные, но все об одном и
том же. Для казаков-гребцов с их тяжелыми думами только и развлечения что
песня. Затягивали кобзари и "Марусю Богуславку", поглядывая на старшин.
Особенно кобзари были осторожны на байдаке Илляша Караимовича и на байдаке
Ивана Барабаша.
Гэ-э-эй, козачэ сыро-омо!.. -
словно военный призыв, покатилось по Днепру.
Та не пый мэду, горилочкы...
На свит билый роздывыся,
До долэнькы козачои,
Гэ-э-эй, сиромашный, прыгорныся!
Казаки улыбались, переглядывались, словно ласкали глазами изменчивую
чернобровую шинкарочку. А белый свет... вот он перед ними в волнах Днепра,
в манящих безграничных просторах, на заросшем шелюгой берегу да в
неразгаданном завтрашнем дне.
Ой, куды плывеш, човнэ-дубэ,
Дэ прыстанэш, мий голубэ?..
Там прыстану, дэ гуляють
Запорожци, що про волю,
Гэ-эй, гэй, про людськую волю дбають!..
- А что это за песни такие, пан кобзарь? Не замолчал бы ты?
Атаману Илляшу Караимовичу, у которого рука была тяжелой да и нрав
крутой, хотелось многое сказать смелому кобзарю. Но в руке у него была
плеть из восьми ремней. Как только зазвучали первые аккорды кобзы на
переднем байдаке, Илляш поднялся. Кобзарь запел о воле, а о какой воле?
Какая воля нужна им на байдаке генерального есаула?
Он уже замахнулся плетью, - возможно, и ударил бы кобзаря. Но рядом с
кобзарем, словно из днепровской пучины, вдруг вынырнул странный казак -
женщина в жупане.
- А это и ты тут, Кривоносиха, все-таки пролезла к казакам? - закричал
Караимович. - Ведь уже старая, на что надеешься?..
- На погибель вашу надеемся, презренные ляхские прихлебатели! -
ответила Василина Кривоносиха.
Еще в Черкассах Караимович узнал о том, что она появилась среди
казаков. Тогда он не поверил этим слухам. Поэтому и сейчас таращил на нее
глаза, словно перед ним стояло привидение. Но занесенная атаманом плеть
мозолила ему ладонь, и рука не сдержалась. Удар не удался, или рука
дрогнула, или Кривоносиха отвела голову - нагайка хлестнула ее по плечу.
Возмущение казаков принимало, угрожающий характер. Казаки заслонили
женщину от ударов, которые теперь сыпались на них. Они стали защищаться.
И вспыхнул бунт, как вспыхивают сухие щепки от искры кремня. Казаки
взялись довезти храбрую Кривоносиху к Хмельницкому. Сам Максим благословил
ее на это дело. Он призывал народ к открытому восстанию, отправляясь с
тремя тысячами своих воинов к Днепру на помощь Хмельницкому. Данило Нечай,
Иван Богун, сын Кривоноса и Назрулла с Вовгуром ведут эти полки, чтобы
спасти своего побратима Богдана!..
Шум, поднявшийся на байдаке Караимовича, услышали и на других байдаках,
услышал и ротмистр Самойлович. А на байдаке Джеджалия услышали и свист
нагаек, и возгласы жолнеров, охранявших Караимовича. Особенно
прислушивался к тому, что происходит на байдаке Караимовича, Джеджалия,
ибо именно он помогал Кривоносихе сесть в этот байдак... Направляя свой
байдак ближе к Караимовичу, он призывал и остальных казаков последовать
его примеру.
Самойлович понял, что Караимович затеял недопустимую в военном походе
стычку с кобзарями. Сначала за борт полетела кобза, а следом за ней был
выброшен жолнерами и кобзарь. Ведь для этого у генерального есаула всегда
были под рукой верные жолнеры!
- Эй, братья казаки! Поворачивайте к берегу, а то вон жолнеры
Караимовича топят нашего брата! - воскликнул Филон Джеджалий, вырываясь
своим байдаком вперед. Тревога за судьбу Кривоносихи заставляла его
дрожать как в лихорадке.
Этот тревожный клич передал другим казак с байдака Самойловича.
"Значит, так надо", - решил ротмистр и приказал гребцам следить за
байдаком Караимовича. Засуетились плывшие на дальних байдаках казаки, хотя
никто толком то знал, почему замедлили ход передние, почему они плывут к
берегу. Но увидели, как казак Самойловича вытащил из Днепра тело убитого
генеральным есаулом кобзаря. Поднялся крик, который, точно огонь в степи,
распространялся по всем байдакам. Старшины пытались унять казаков, навести
порядок в отряде.
- Он, проклятый, топит казаков! - неслось от байдака к байдаку.
- Кто это? Не тот ли недокрещенный?
- Да все они ляхским миром мазаны! Поэтому и жолнеров при себе держат.
- Чтобы унижать казаков! Бей их!..
- К берегу! Рули к берегу!
Есаул Барабаш только на рассвете уснул, поручив полковнику Вадомскому
следить за байдаками. А поспать генеральный есаул любил, особенно после
ночной попойки. Свежее, прохладное утро на реке заставляло поплотнее
закутываться в атаманскую керею. Полковник Вадовский вскоре тоже лег
подремать. Не мед и ему без полка в такое время!
- Эй, что это?.. Пан атаман! - крикнул спросонья перепуганный
Вадовский, услышав шум.
Когда наконец он проснулся, его охватил ужас. А усиливавшийся шум на
байдаках окончательно протрезвил полковника. Он-то хорошо умеет различать
голоса казацких бунтарей. Вскочил на ноги, протер глаза и все понял.
Байдак Караимовича, как неприкаянный, вертелся посреди Днепра, словно в
водовороте. В нем шел бой между казаками и жолнерами!..
- Братья казаки! - снова прозвучал голос Джеджалия уже с берега. -
Жолнеры есаула Караимовича убивают наших людей, топят кобзарей. Айда,
хлопцы, спасать их! Среди них и Кривоносиха!
- Айда-а! До каких пор мы будем терпеть их, проклятых!
От берега в тот же миг отчалили два байдака с казаками. Байдак
Самойловича тоже повернул к середине Днепра. И в это время раздался вопль
словно обезумевшего полковника Вадовского:
- Караул, бунт! Панове жовнежи, чтоб вас холера взяла, - ко мне!..
Вдруг он умолк, сбитый веслом. Пошатнулся, ища опоры, и грохнулся на
днище байдака.
Только теперь, услышав отчаянный крик полковника Вадовского, очнулся и
есаул Барабаш. Слово "бунт" действовало на него, как на привязанного пса
сума и палка нищего. Он вскочил на ноги, сорвал с себя влажную керею, рука
потянулась к сабле.
- Эй, проклятая голытьба, забыла уже про Кумейки? Получите еще!..
Казаки знали, что у Барабаша тяжелая рука. Несколько казаков сзади
набросились на озверевшего есаула. Тяжелые удары казаков посыпались на его
голову. Правда, рослый, крепкий Барабаш пытался еще защищаться, отталкивал
от себя казаков, пытаясь вытащить из ножен саблю.
- Всех изрублю, мерзкие ребелизанты!.. - исступленно вопил он.
Это и подлило масла в огонь. Крикнув "изрублю", Барабаш напомнил этим
казакам, что у них тоже висят на боку сабли. Байдак приближался к берегу,
казаки уже слышали приказы взбунтовавшихся сотников, особенно Филона
Джеджалия.
- Вяжите их, продавшихся шляхте, как ясырь для басурман! Высаживайте,
братья казаки, на берег Кривоносиху!
- Созывай Черную раду, покуда нам еще светит солнце!
- Куда, против кого везут нас мерзкие предатели? Мы не позволим им
погасить пламя восстания на Низу! Это наше пламя, пускай пылает...
- Пусть пылает и согревает души всех православных людей! Долой их,
продажных шкур! - пересиливал всех зычный голос Джеджалия.
А из байдака посреди реки уже выбросили за борт мертвого Караимовича.
Вадовский и Барабаш были еще живы, хотя и избиты до потери сознания. Их,
связанных, выносили казаки из байдака на берег. Положили рядом с
несколькими старшинами перед возбужденными казаками. На берегу Днепра
собиралась Черная рада.
Два байдака с жолнерами сначала было повернули наперерез задним судам,
которые тоже направились к берегу. Но когда жолнеры увидели, что
разъяренные казаки выбрасывают за борт убитого Караимовича, они
опомнились. Среди них тоже раздались голоса:
- Причаливай к берегу! К берегу!
Несколько казацких байдаков быстро приближались к жолнерским. Воины в
байдаках бросили весла, схватились за оружие...
Только несколько десятков более благоразумных жолнеров спасли свою
жизнь, сложив оружие. Их объединили в небольшую группу и даже вернули им
оружие.
- Пойдете домой, жолнеры, или будете воевать вместе с казаками? -
спросил Филон Джеджалий.
- Мы в вашей власти, делайте с нами, что хотите! - ответил пожилой
жолнер.
- Мы хотим, чтобы вы не вмешивались в наши дела. Поэтому идите куда
хотите, если согласны. Идите хоть до Варшавы, только не трогайте наших
людей. Станете умнее - будем добрыми соседями. А нет, беритесь за сабли,
будем драться!.. - и первым выхватил саблю из ножен.
Жолнеры не шевельнулись. Филону показалось, что они не хотят драться с
казаками. Разве для этого казаки вернули им сабли?.. Джеджалий тоже вложил
свою саблю в ножны. Потом он обернулся к казакам, окинул их атаманским
взглядом и воскликнул:
- Воины короля Владислава не взялись за сабли, не захотели мериться
силами с украинцами на берегу Днепра. Там, на берегу Вислы, украинские
казаки тоже никогда не применяют против них оружия! Так что же, отпустим
их или как?..
Казаки усадили вместе с полковником Вадовским жолнеров на байдак. Под
хохот и улюлюканье повеселевших казаков оттолкнули байдак с жолнерами от
берега.
А у берега давно уже стоял челн, на котором Василина Кривоносиха
решилась прорваться на Низ, к Хмельницкому.
Ганджа был истым воином. Окуренный пороховым дымом многих войн, битый
не один раз шляхтичами, наученный льстить и ненавидеть, он всегда был
верен казацкому побратимству.
В прибрежных лесах Ганджа наскочил на связных из Кодацкой крепости,
скакавших к коронному гетману. Они упорно отказывались сообщить Гандже,
зачем мчатся к Потоцкому и какие вести везут ему о положении на казачьих
островах. Из их путаных и лживых ответов Ганджа делал вывод, что его
отряду грозит опасность. Не долго думая, он приказал обезглавить их.
- Я ни на грош не верю шляхтичам, а тем более этим лукавым наемникам
немцам. Еще с молодых лет перестал верить шляхте, когда заботился о благе
семьи Потоцкого. За это чуть было головы не лишился на плахе. Не верю!
Рубите им головы, хлопцы, покуда они нас не обезглавили! Тем более что
живыми остались только шляхтичи, немцы полегли как воины в бою.
Произошло это на рассвете. С Днепра надвигался густой туман, охлаждая
разгоряченные казацкие головы после этой неожиданной стычки в прибрежном
перелеске. Вместе с туманом приближалось и капризное утро. Наконец в
перелесках рассеялись облака тумана, рассвело. Казалось, что и солнце
обрадовалось победе, поднявшись позади казаков. Ганджа даже остановился,
почувствовав усталость после ночного перехода.
- Давайте отдохнем, хлопцы, да послушаем, что творится на Днепре. На
реке далеко слышно, а она вон там, за лозняком.
Треножили лошадей, наскоро били тарань о пни, грызли сухари. Согретые
теплом весеннего солнечного утра, казаки крепко уснули.
Вдруг от Днепра донесся выстрел. Может, и не один раз стреляли, но Иван
Ганджа услышал эхо от выстрела, прокатившееся по перелеску. Чутко спит
старшина в походе! Первым поднялся, прислушался. За первым выстрелом
прозвучали другие, послышались человеческие вопли, как при отражении
нападения турок.
- На Днепре бой, полковник! - сказал один из казаков.
- Слышу, Василий, но ничего понять не могу. Кто из вас самый прыткий?
Айда в разведку! Давай-ка ты, Йозеф, а мы пойдем следом за тобой. Коней
поведем в поводу, а оружие будем держать наготове!
Казацкий Круг, собравшийся на берегу Днепра, избрал своим атаманом
Филона Джеджалия. Есаулом всего отряда казаки назвали Ивана Самойловича.
- Теперь, казаки, мы должны помочь жене нашего славного Максима
Кривоноса! - обратился к казакам новоизбранный наказной атаман. -
Полковник велел ей добраться к Хмельницкому.
- Да, мне надо к Хмельницкому, панове казаки, - промолвила Кривоносиха.
- Кому же, как не вам, искать путь к нашему вожаку восстания? Надо как
можно скорее разыскать его на островах и передать весть от Максима
Кривоноса, который с тремя тысячами подолян идет к нему...
- По-моему, братья, всем нам надо идти к нему, - воскликнул Иван
Золотаренко, который тоже был в отряде вместе с ичнянскими казаками.
Джеджалий только сейчас по голосу узнал Золотаренко, который отрастил
бороду и до сих пор таился, не напоминая о себе. Обрадовавшийся Филон
бросился к Золотаренко:
- Чего таишься, полковник? Иди-ка сюда, к старшинам! Товарищество
казацкое! - воскликнул он. - Среди нас находится знаменитый полковник,
кавалерист Иван Золотаренко. Давайте попросим полковника, чтобы он разбил
наше войско хотя бы на три полка. Конный полк назовем Переяславским.
Составим его из наших конных сотен, и пусть полковник Золотаренко
возглавляет их.
- Правильно! Золотаренко! - одобрительно закричали казаки.
- А пеших пускай разделит на два полка. Один поручим нашему боевому
чигиринскому казаку Юхиму Беде... Да, пани Кривоносиха просит помочь ей
поскорее добраться до Хмельницкого. Мы и поручим ее казацкому полку Юхима
Беды, пускай с полком добровольцев идут на розыски Хмельницкого...
Казаки давно уже ждали, чтобы им рассказали об этой смелой женщине;
экая женщина, - как казак, рвется в поход!
Василина сняла с головы казачью шапку. Длинные волосы с проседью
глубоко поразили казаков. Ведь если не жену, то мать оставил дома каждый
из них, прощаясь у ворот. Всех она напоминала здесь, от их имени им и
слово молвит, как наказ всей Украины!..
- Полковник Максим Кривонос приказал мне, чтобы живой добралась к
Хмельницкому! Где правдой, а где и неправдой действовала, так нужно было.
Вот добралась сюда и почувствовала вашу казацкую любовь к родной земле.
Поэтому и обращаюсь к вам за помощью, потому что от встречи моей с
Хмельницким будет зависеть и ваша судьба, казаки!..
Поднялся невообразимый шум, казаки каждый по-своему давали советы,
обещали вооруженную поддержку, помощь. Вместе с возгласами полетели вверх
шапки, табакерки.
- Поведем нашу смелую сестру и мать!.. До самого Богдана доведем, веди,
Юхим! - говорили полковнику казаки.
- Спокойно, панове казаки! Мы еще не все обговорили.
Джеджалий вытащил из-за пояса полковничий пернач и помахал им, призывая
к вниманию.
- К нам, казакам, пристал, а не с шляхтичами пошел белоцерковский
полковник Клиша. Честь и уважение ему от нашего славного казачества!
Думаю, что пускай полковник Клиша возглавляет наш Белоцерковский полк
пеших казаков...
Как раз в этот момент прозвучал голос казацкого дозорного, который
сопровождал небольшой отряд запорожцев во главе с Иваном Ганджой. Казаки
расступились, пропуская запорожцев на середину. Сотники и бунчужные с
трудом сдерживали казаков, которые восторженно приветствовали прибывших.
- О-о! Ганджа, полковник Ганджа! - радостно воскликнула и Кривоносиха.
Джеджалий пошел навстречу Гандже, по-товарищески придержав коня, пока
полковник соскакивал с него.
- С какими вестями прибыл к нам, Иван? Не встретился ли ты где-нибудь с
Богданом Хмельницким? Вот пани Кривоносиха направляется к нему от Максима.
Ганджа узнавал знакомые улыбающиеся лица, старался понять, что тут
происходит. Когда же услышал голос Кривоносихи, мир показался ему ясным и
теплым, как этот весенний день. Он попал к друзьям!
Увидев на бугорке связанных старшин и среди них есаула Барабаша, он без
слов понял, что здесь произошло.
- Гетман всего казачества и всей Украины Богдан Хмельницкий послал нас
поздравить славное казачество с первой победой над предателями народной
свободы! Наш гетман призывает вас, славных воинов, не только не выступать
против нас, помогая панам шляхтичам, но и поддержать нас и весь народ... -
произнес Ганджа, и слова его потонули в гуле одобрительных возгласов...
Весенняя пора - пора возрождения всего живого на земле. А в дикой степи
в это время года кругом вода, речки, болота и настоящие озера. Казаки
Богдана Хмельницкого, ища падежную дорогу, чтобы обойти ненавистную
Кодацкую крепость, остановились возле реки со скалистыми берегами и мутной
водой. Эту реку крымчаки называли Сарысу, то есть Желтой водой. Она
протекала меж скалистых глыб по лесам, которым не видно было конца-краю.
Казаки пробовали ловить рыбу, по даже весеннее половодье не загнало ее в
эту ржавую воду. Довольствовались лишь раками.
Отыскивая дороги, по которым татары тайком пробирались для набегов на
села и хутора Украины, дозорные Хмельницкого услышали доносившийся издали
шум движущегося им навстречу войска. Забеспокоились атаманы, встревожились
казаки. Богдан стал советоваться со старшинами. Появление войска в лесах
верховья реки Желтые воды подтверждало догадки казаков, что коронный
гетман стремится преградить им путь на Украину. Оправдываются
предостережения Матулинского!
- Эй, кто порасторопнее! Разузнайте, кого там принесло в наш лес! -
приказал Богдан, выслушав сообщение дозорных.
Уже несколько дней Хмельницкий в тревоге ждал встречи с коронным
войском. Назрулла предупредил его о продвижении большого отряда под
началом сына гетмана Стефана Потоцкого. Именно его и остерегался
Хмельницкий. Иногда он и сам выезжал вперед с отрядом разведчиков.
Богдана также тревожило долгое отсутствие вестей от Ивана Ганджи. Может
быть, его схватили дозорные коронных войск, а может, пробирается вдоль
Днепра, выслеживая бандаки генеральных есаулов с реестровыми казаками?
Разные догадки и соображения принуждали Богдана продвигаться с войсками
поближе к Днепру. Может, послать Дорошенко на розыски отряда Ганджи?
Теперь всем кошем расположились в лесу, возле реки Желтые воды. Богдан
настороженно огляделся вокруг. Сначала он велел Гаркуше разыскать
полковника Вешняка, а затем покликал сотников и есаулов на срочный военный
совет.
Весна радовала своим животворным теплом, но в то же время и страшила.
Назревала опасность войны. Неспроста стягивали на Приднепровье коронные
войска. Ведь их перебросили сюда, чтобы воевать! С наступлением весенних
дней непременно начнется "кровавая расправа", какой открыто угрожал
коронный гетман Николай Потоцкий.
Последним пришел на совет Петр Дорошенко. Ему Богдан поручил проверить
донесение разведки. Энергичный Дорошенко готов был в любую минуту вступить
в самую горячую схватку. Именно такой человек и незаменим для подобных
дел.
- Войско шляхты расположилось лагерем в перелесках, возле ручья с
ключевой водой, - сообщил Дорошенко. - Как мне кажется, гусары из разведки
Скшетуского узнали о нашем продвижении. Потоцкий хочет устроить нам засаду
в междуречье.
- Много их или, может быть, это только разведывательный отряд
Скшетуского? - рассуждал Хмельницкий. - Проклятый молодой Скшетуский,
словно легавый пес, выслеживает нас. Но нам нечего больше скрываться. Мы
уже обошли Кодак, а вот эти степи и реки приняли нас как своих. Тебе,
полковник Вешняк, приказываю двинуться с конницей вперед, чтобы отрезать
им путь к Днепру. Очевидно, они надеются на Барабаша... Ничего, они еще
попляшут, дождавшись нас! Федор, отрежешь им путь к отступлению.
- Я уверен, что это не отряд разведчиков Скшетуского, а вся армада
Стефана Потоцкого, о которой доносили нам гонцы полковника Назруллы! -
рассуждал Вешняк.
- И об этом я думал, Федор Якубович. Поэтому и посылаю тебя со всей
конницей, а не с какой-то сотней казаков. Где-то тут, поблизости,
находится и наш мурза Туган-бей с чамбулом крымчаков. Разыщи его, Петр, и
направь вперед за речку, поближе к Кучманскому шляху. Пускай они преградят
пути отступления шляхты к Чигирину. А мы, друзья сотники, старшины,
встретим гостей нашим запорожским хлебом-солью! Петру Дорошенко
выстроиться с пушками на берегу Желтых вод. И запомни - ни одного шляхтича
не выпускать оттуда!..
Совет короткий, как всегда перед началом боя. Уже приближался вечер, но
и он не унял душевной тревоги. Богдан провожал старшин, а мысленно
сражался с войсками шляхты. "Будут нападать или защищаться при первом
разведывательном ударе? Можно было бы еще избежать кровавого столкновения!
Не предупредить ли их, договориться? Но кто с тобой, смертником, захочет
договариваться? Надо заставить их!" - мысленно рассуждал Богдан, гася
сомнения.
Легко вскочил на подведенного Гаркушей коня. Тело жаждет покоя, а
сердце обесчещенного человека взывает к мести!
- Тебе, Тодось, поручаю связь со всеми сотнями. Передай мой наказ
старшинам корсуньской сотни, чтобы шли на помощь пушкарям Дорошенко.
В сопровождении нескольких старшин и джур Богдан нашел удобный спуск к
реке и остановился на берегу, прислушиваясь. Прислушивались и старшины, -
начиналась война! Некоторые из старшин соскакивали с коней, прижимали ухо
к холодной, омываемой водой гранитной глыбе.
- Моя мать, бывало, стоя на кадке с куском полотна, вот так
прислушивалась к шуму реки, думая о своей судьбе, - промолвил Богдан.
- Не ошибались матери, прислушиваясь, какую судьбу предсказывает детям
река! Слышу, Богдан, гудит земля. Расшумелись проклятые шляхтичи, -
отозвался Дорошенко, поднимаясь от гранитной глыбы.
- Войско или только разведывательный отряд?
- Думаю, что целое войско, пан гетман! - решительно, как во время
военной операции, подтвердил Дорошенко. - Ржут кони, скрипят колеса...
Разведывательный отряд мог бы и ползком пробираться. А это, скорее всего,
войско располагается на ночлег.
- Понятно... - Гетман еще раз окинул взором своих воинов. - Хватит
прислушиваться к скале. С богом, воины! Только без шуму! Как в походе,
продвигаться широким фронтом. Вышли вперед надежную разведку, полковник!
Тебе, Григорий, вести пеших и, если надо будет, первому же... - махнул
рукой Лутаю. - Да пусть знают казаки, что я тоже переправляюсь вместе с
ними через реку и вблизи буду руководить боем.
Пустил коня вброд и уже с противоположного берега наблюдал, как в
вечерних сумерках осторожно пересекали извилистую реку пешие воины. Первая
преграда на пути воинов - Желтые воды!
Только татарский чамбул не придерживался приказа атамана. Когда
наступила темная весенняя ночь, тишину в междуречье прорезало отдаленное
гиканье татарской орды. Трудно было понять, то ли это доносился гул
сражения, то ли свойственный татарам подбадривающий крик, чтобы не
растеряться ночью. Не было слышно ни единого выстрела, ни каких-либо
воплей.
Хмельницкий сделал вывод, что войска шляхтичей еще не вступили в бой, и
приказал полковнику Лутаю продвигаться со своими казаками как можно
скрытнее. Лучше было бы остановиться и окопаться, чтобы легче отражать
нападение врага.
- На рассвете, скажи, ждем боя. Ежели шляхта первой нападет на нас, мы
тоже не будем отсиживаться. Об этом я предупредил и Вешняка. Очевидно, все
пойдем в бой, как условились...
"Успеет ли Вешняк со своей конницей за ночь переправиться через реку и
выйти в тыл противника? Хорошо, что мы вовремя обнаружили его. В лоб
шляхтичей и драгун с гусарами не возьмешь. Надо с хвоста их, как гуся,
общипывать. Лишь только бы успел Вешняк!"
Несколько раз Богдан вскакивал, поглядывал на восток, ожидая рассвета.
Слишком долгим казалось ожидание Гаркуши. Когда же горизонт опоясался
светло-серым кушаком и погасил звезды, подозвал коновода, вскочил на коня.
А когда услышал, что возвратился Гаркуша, взялся за саблю.
Из редкого кустарника показались двое всадников, хотя Богдан поджидал
только одного.
- Неутешительные вести у нас, пан гетман... - тихо сказал полковник
Лутай. - Крайне необходимо еще раз созвать совет. Этот нехристь все-таки
выдал нас. Правда, и рейтара или драгуна какого-то заарканил, первый
ясырь, говорит. Едва разрешил допросить пленного, спешит отослать его в
подарок Туган-бею. Теперь Шемберг не будет зевать, мы знаем, какой
настырный этот полковник. Дозорные сообщают, что он уже вышел со своим
войском из окопов, - очевидно, двинется на нас!
- А ты укрыл своих людей в окопах, полковник?
- Как же так не укрыл, гетман! Казаки за ночь настоящие валы насыпали
впереди себя. Я велел им по очереди: одним рыть окопы, другим отдыхать.
Только надо было бы хоть одну плохонькую пушку поставить у наших окопов.
Ляхи боятся пушек!..
- Нет, полковник, обойдемся без пушки. Дорошенко и оттуда нагонит
страху на ляхов, потому что пушка в ближнем бою ни к чему. А нам надо
разбить врага наголову! Прибережем пушки для другого случая. Война
неизбежна, сейчас мы только испытываем свои силы... Дорошенко я велю не
ждать нового приказа, а действовать. Своих воинов вводи в бой внезапно.
Предупреди об этом сотников, и устремляйтесь вперед навстречу врагу. Вот
тебе и весь совет, и мой гетманский приказ. Я тоже буду идти справа.
Однако не успел Лутай со своими сотнями казаков напасть на врага. В эту
ночь не дремал и молодой Потоцкий. Неожиданная стычка с татарами в
междуречье, где их совсем не ожидали, раскрыла ему то, чего не могли
узнать самые рьяные разведчики.
Дотошный Шемберг еще вечером направил в сторону крымчаков ротмистра
Стефана Чарнецкого с сотней конных драгун. В междуречье и произошла их
неожиданная стычка с татарами. Правда, это была только небольшая стычка, а
не бой, о котором мечтал Стефан Чарнецкий, где можно было бы размахнуться
отдохнувшей за время длительного похода драгунской рукой.
Слишком короткой и феерической была эта ночная схватка. Крымчаки только
внезапно нагрянули на фланг драгун и тотчас ускакали в лес. Они не
придерживались ни какого-либо направления, ни порядка. Столкнулись с
противником, нагнали на него страха и ускакали под покровом ночной темноты
и лесной чащи.
В этой молниеносной схватке драгуны зарубили татарина и одного взяли в
плен, убив его коня. Но, увлекшись стычкой, Чарнецкий не заметил, что и
татары заарканили одного его драгуна. Ротмистр с гордым видом сдавал
пленного полковнику Шембергу, своих потерь он не привык считать.
- Пустяковая победа, уважаемый пан полковник, - небрежно докладывал
известный в войске рубака.
- У пана ротмистра была возможность сделать ее более громкой, приведя
ко мне на аркане не одного, а целый отряд басурман, - многозначительно
сказал полковник, лукаво поглядывая на ротмистра.
- Если бы это были воины, пшепрашам бардзо! А они после первой стычки,
точно зайцы, рванули в кусты.
Полковник засмеялся:
- А крымчаки убежали в кусты тоже не с пустыми руками. Пан должен
посчитать своих драгун. Ведь ротмистру Скшетускому уже известно, что
татары заарканили одного драгуна... как же его... драгуна Гживецкого?
Полковник подошел к пленному татарину, которого драгун только что
ударом кулака ссадил с неоседланного коня. Он с издевкой стал допрашивать
пленного:
- Много ли воинов послал мурза Туган-бей на помощь своему побратиму
Хмельницкому?
- Мурза Туган-бей не посылал ни единого воина. Он возглавил таких
комграмляров [героев (тур.)], как и сам. Он только ждет нашего сообщения,
чтобы выступить, - пробормотал пленный.
- А если ваш комграмляр получит сообщение, большое ли войско он поведет
на помощь Хмельницкому?
- Мурза Туган-бей ни с кем не делится, сколько у него батыров. Зачем
ему вести сразу всех против небольшого войска врага, слишком мал ясырь для
такого мурзы...
Шембергу так и не удалось выяснить того, что ему хотелось, и он велел
отрубить пленнику голову. Даже позавидовал такой засекреченности военных
планов Туган-бея. Но и то, что он слышал от пленного, говорило о многом.
Наконец он выяснил, что Хмельницкий движется не на Балканы через Дунай, а
на Украину. Идет при надежной поддержке татар-людоловов, которым он
обещал, как плату за помощь, передать всех пленных.
- Немедленно приступить к сооружению фортификационных укреплений, -
приказал Шемберг, не посоветовавшись со Стефаном Потоцким.
- Сидение в окопах, уважаемый пан полковник, не лучший способ добиться
победы, - повысив голос, возмущенно заявил Стефан Потоцкий.
- Но и воинственный пыл надо уметь сдерживать! О том, что мы должны
разгромить войско Хмельницкого, известно каждому жолнеру пана Стефана. Но
его легче будет разгромить, если заранее укроешься за хорошими
фортификациями! Именно при наличии их враг будет вынужден показать, какими
он располагает силами...
Согласились на том, что одновременно будут вести нападение на
запорожских казаков Хмельницкого и строить фортификационные сооружения.
Молодой Потоцкий поведет свои главные силы, чтобы отразить нападение войск
Хмельницкого. А части полковника Шемберга должны обеспечить безопасность
флангов и строить фортификации. Особенно сейчас надо следить за правым
флангом, откуда, как известно, могут напасть крымчаки.
Над перелесками начал рассеиваться утренний туман. Загремели выстрелы
из пушек коронного войска. Артиллерийскую подготовку к бою приказал
провести горячий главнокомандующий Стефан Потоцкий, готовясь к своей
первой стычке с запорожцами Хмельницкого. Он был уверен, что сечевики не
позволили Хмельницкому вывезти с островов их считанные пушки. Драгун
Чарнецкого он бросил на правый фланг, откуда ждал нападения крымчаков.
Но драгунам пришлось сражаться не с татарами, а с пешими казаками
полковника Григория Лутая. Татарские же чамбулы сосредоточивались в
перелесках, взвешивая силы шляхты, чтобы не столкнуться с численно
превосходящим врагом.
- Казаки, пан ротмистр, стали "играть в смычка", - предупредил один из
драгун, разыскав Чарнецкого.
- Значит, "в смычка"? Одной рукой отбиваются, а второй дергают коней
назад! - издевался Чарнецкий.
- Да нет, уважаемый пан ротмистр: правой рукой рубят, а левой
отбиваются от наших драгун! Это и называется у казаков "смычком", чтобы
отбиваться от противника и в то же время заманивать его к себе. Очевидно,
Хмельницкий задумал какую-то неожиданную операцию... Вот поэтому казаки и
дурачат нас своим "смычком", стараясь усыпить нашу бдительность...
Запорожцы под командованием Лутая не пошли в наступление. Подвергшись
внезапному нападению драгун Чарнецкого, они защищались в окопах, а когда
драгуны подъезжали к кустам, они бросались на них с пиками, сваливая на
землю их тяжелых коней. Драгунам Чарнецкого возле кустов приходилось
соскакивать с коней и вступать в рукопашный бой. С обеих сторон находились
изобретательные воины, прибегавшие к разным хитростям. Драгунские кони то
в одном, то в другом месте оказывались в умелых руках сечевиков.
Бой запорожцев с основными силами Потоцкого затянулся далеко за
полдень.
- Проклятие! С левого фланга несется конница казаков! - закричал
возбужденный боевой сечей ротмистр Чарнецкий.
А между драгунами бешеным галопом носился связной Стефана Потоцкого,
искал ротмистра. Увидев Чарнецкого, он крикнул, не соскакивая с коня:
- Слева казацкая конница!.. Впереди скачет сам Хмельницкий! Да разве он
скачет? Носится, как дьявол! Пан Потоцкий приказал...
- Знаю о Хмельницком! - прервал его ротмистр. - Немедленно разыщи пана
Шемберга и все это доложи ему. Да заодно передай, что Чарнецкий со своими
драгунами поворачивает навстречу коннице Хмельницкого!
Боевые драгуны Чарнецкого развернулись и с диким криком, от которого
содрогнулся воздух, вихрем понеслись за своим шальным ротмистром навстречу
казацкой коннице.
Казацкие кони, преодолевшие вплавь реку и блестевшие на солнце, рысью
ринулись вперед. Молодой Потоцкий, предупрежденный о переправе конницы
Хмельницкого, даже усмехнулся:
- Узнаю! Именно о такой казачьей аффектации в бою и говорил мне отец!
Нех пан Ежи прикажет пушкарям палить со всех пушек, чтобы нагнать страх на
казаков Хмельницкого. Панове гусары! Окружить этого заносчивого казака!
Пленных не брать, кроме одного предателя Хмельницкого!..
То же велел делать своим драгунам и искусный в кавалерийском бою
Чарнецкий. Отдавая приказы, он старался перекричать беспорядочно палящие
пушки и сорвал себе голос. Драгуны, слушая ротмистра, были поражены не
столько приказами, сколько его голосом. Он у него дрожал и был какой-то
чужой и не вдохновлял, а вызывал страх. Действительно, там, где проносился
Хмельницкий со своими лихими казаками, трупами падали гусары и кони,
словно колосья перед косарями...
Встречные бои королевской конницы с казаками никогда еще не велись по
приказам высокомерных гетманов войны. Гусары Скшетуского, а особенно
драгуны Чарнецкого в этот момент не нуждались в командирах. Опережая друг
друга, драгуны неслись навстречу казакам. В первые минуты боя разгорелась
страшная сабельная сеча, и ротмистрам коронных войск трудно было понять,
кто побеждает. Да и не было времени присматриваться и размышлять. Не
командиры, а сами воины управляли боем, стараясь сражаться так, чтобы
избежать смерти и поразить противника. Искрились на солнце сабли, тяжелым
стоном разносился гул смертельной схватки Хмельницкого с польской шляхтой.
Слишком долго и старательно готовила эту схватку сама история. А то,
что Богдан Хмельницкий первым осознал ее фатальную неизбежность,
почувствовал ее начало, накладывало на него и большую ответственность.
О военном замысле Хмельницкого знал только Вешняк. Богдан сам выбирал
момент, когда надо вступить в бой, сам и повел заранее подобранный отряд
лихих казаков. От Вешняка зависел исход этого боя и жизнь гетмана в
сражении. Заранее расставленные в надежных укрытиях за рекой Желтые воды
сотни его конного полка ждали только приказа - в бой!
- Сам будешь выбирать момент для нападения, - приказывал своему верному
другу Хмельницкий. - Тебе поручаю судьбу нашего первого боя и свою жизнь!
Как только мои казаки вступят в бой, смотри немедленно наноси своей
конницей удар, да гляди не прозевай!
Укрывшись в перелеске, Вешняк наблюдал, как Богдан повел своих казаков
через реку, поднимая шум, чтобы привлечь на себя внимание шляхтичей.
Когда же завязалась сеча между двумя враждующими сторонами, Вешняк
подал знак сотням хорошо отдохнувших ночью казаков, и из перелеска
двинулась лавина, по численности вдвое превосходящая противника.
Появившись, как гром среди ясного неба, они широким фронтом устремились на
врага. И началось грозное побоище. Полку запорожских казаков Вешняка
пришлось завершать этот первый решающий бой под Желтыми водами. Под
саблями казаков искрилась первая победа Богдана Хмельницкого...
Ошеломленный неожиданным нападением казаков Вешняка, Стефан Потоцкий с
юношеским пылом сам бросился в бой, чтобы, показывая пример доблести,
достойной шляхетской чести, вести свое войско к победе.
Ротмистр Скшетуский с опозданием бросился ему на выручку. Потоцкий, как
подкошенный чертополох во время покоса, упал с коня, но гусары успели
подхватить его. Теперь-то сын коронного гетмана, пораженный казацкой
саблей, оценил мудрую предупредительность опытного Шемберга. Слишком
поздно...
- Отступать! В окопы! - теряя силы, кричал Потоцкий.
Гусары поддерживали его на коне. Превозмогая боль, он приказывал
отступать, а Скшетуский и его гусары передавали запоздавший приказ
упавшему духом, разбитому войску. Было уже поздно! Поредели ряды воинов,
гусарские кони скакали по полю боя без всадников, вода в реке стала
красной от крови. Шляхетские войска потерпели тяжелое поражение под
Желтыми водами.
Шум проигранного сражения, полученные в бою смертельные раны пробудили
в сознании сына гетмана Стефана запоздалые мысли о человеческой правде.
Да, побеждал угнетаемый шляхтой украинский народ!
У Богдана отраднее стало на душе, когда к вечеру прекратилась ужасная
сеча и опустилась на землю легкая, как предвечерний туман, тишина.
Две небольшие раны на левой руке гетмана Тодось Гаркуша смазал горячим
смальцем. За ночь они подсохли и только болью напоминали о вчерашней
большой победе.
- Ну что же, Тодось, мы все-таки вчера победили! - радостно сказал
Богдан. - Думаю, что паны Потоцкие не захотят реванша после такого
кровавого поражения...
- Как это не захотят? - допытывался Гаркуша.
- Не захотят для своей же пользы. Вчера их избили, как собак,
забравшихся в чужой двор. Хотят вести с нами переговоры, чтобы мирно-ладно
разойтись.
- Ну, и как, разойдемся ли?
- А что же, можем и разойтись! - засмеялся гетман. - Ждем их
парламентеров. А наши полковники Топыга и Петр Дорошенко взамен пошли
ночью к ним по их приглашению... Узнай-ка, брат, как там дела у Вешняка, а
я наведаюсь к раненым.
Стоял теплый послепасхальный день. Богдан Хмельницкий в приподнятом
настроении пошел к раненым. Раненых казаков перенесли в перелесок.
Старшие, опытные запорожцы старались облегчить их страдания. Они осторожно
снимали засохшие повязки, смачивая их кипяченой водой, раны смазывали
смальцем, прикладывали к ним чемерицу, а сверху корпию и завязывали
чистыми бинтами. Хмельницкий обошел всех раненых, для каждого из них у
него нашлось теплое слово, ибо они были для него как родные братья. И
искренние, ласковые слова гетмана приносили им облегчение лучше всяких
лекарств.
Ночью некоторые раненые умерли. Среди них лежал слегка прикрытый
полковничьим кунтушем, обескровленный, с отрубленной рукой Григорий Лутай.
Богдан опустился перед ним на колено, взял правую уцелевшую руку воина в
свою. На холодную руку победителя упала слеза гетмана. Затем, словно
протрезвившись, положил руку на грудь, посмотрел на подошедшего джуру.
- Вас приглашают на мирные переговоры. Прибыли парламентеры от ляхов, -
наконец промолвил джура, уже несколько минут стоявший возле гетмана, не
решаясь нарушить его скорбную задумчивость.
- Мирные переговоры... Похороним погибших победителей, тогда и
поговорим с побежденными! Будут ли они мирными, наши переговоры, ежели
полковник Шемберг выставил на своих валах жерла двенадцати пушек!
И тотчас оборвал свою речь, заметив парламентеров: для мирных
переговоров к нему прислали его старых "приятелей".
- Не знаю, панове, как вас и приветствовать, - сдержанно произнес
Богдан.
- Как друзей, уважаемый пан Богдан. Ведь мы считались друзьями еще во
Львовской коллегии, - с подчеркнутой любезностью ответил ротмистр Стефан
Чарнецкий. Вместе с ним прибыл, как товарищ парламентера, наместник
Луцкого староства Иван Выговский, разжалованный в простого жолнера.
Заметив Хмельницкого, Выговский растерялся. Ведь сейчас встретились они
не как старые школьные товарищи, а как представители двух враждующих
армий! Заискивание Чарнецкого перед Хмельницким показалось отвратительным
Выговскому. Богдан, как помнил нынешний жолнер Выговский, всегда отличался
незаурядным умом. И, конечно, он по-своему расценит заискивание известного
в стране ротмистра!
Богдан улыбнулся пришедшим, протянул руку Чарнецкому. А возле
Выговского остановился в нерешительности. Но через мгновение раскинул руки
и обнял его, как старого друга. Вспомнил Киев, бурсу, пирушки...
- Противников или друзей принимаю я? - преодолевая волнение, произнес
Богдан Хмельницкий, не забывая о том, что ныне он является гетманом земли,
заполоненной вражескими войсками. Да разве только одними кровавыми
жертвами защитишь ее!
- По службе мы соперники, уважаемый пан Богдан, а еще с материнских
пеленок были друзьями. Кажется, и с паном ротмистром вы не впервые
встречаетесь! - с достоинством сказал Выговский, вспомнив в этот момент и
родной язык отцов, православных помещиков из мелкой шляхты.
После этих слов, произнесенных с такой теплотой, Богдан душой
почувствовал, что видит прежнего Выговского. Но тут же у него возникла
мысль: не используют ли шляхтичи Выговского как приманку, чтобы поймать
его, как судака?.. Но его мысли прервал ротмистр Чарнецкий.
- О наших давних встречах можно было бы в такой обстановке и не
вспоминать. Вижу, что и пан Выговский не чуждый человек казацкому гетману.
Возможно, что это облегчит нам ведение переговоров.
- Парламентер, уважаемый пан Стефан, это только официальное название
человека, участвующего в подобной встрече. Ибо я принимаю вас не только
как парламентеров побежденного войска, но и как старых своих друзей.
Именно это, надеюсь, в самом деле поможет нам договориться о наших военных
делах, - поддел и тут же успокоил Хмельницкий настороженного ротмистра
Чарнецкого.
Но разговор поначалу не клеился. Гетман устроил парламентерам обед.
Возможно, и не следовало бы это делать после такого жестокого боя, но
Хмельницкий не пожалел для них двух баранов, а запорожцы не поскупились
двумя бочонками горилки.
До обеда, да и после него Богдан Хмельницкий всячески старался избежать
разговоров о военных делах. Сама судьба помогала ему в этом. Разговаривать
было о чем, ведь обоих парламентеров разгромленных им шляхетских войск он
знал еще со времени своей бурной молодости. И Львов и Киев интересовали
обе стороны.
Выговский все вспоминал Киев, шумную бурсу и даже девичий монастырь.
Было что вспомнить и соученикам Львовской коллегии Станислава Жолкевского.
- Не хватит ли, пан Иван, вспоминать про наши бурсацкие проделки, -
прервал Богдан увлекшегося воспоминаниями Выговского. - Были мы тогда
молоды и, конечно, слишком горячими, как и свойственно молодежи. А как пан
Стефан, поддерживает ли сейчас какую-нибудь связь с нашими мудрыми
наставниками в коллегии? - обратился он к Чарнецкому. - Во Львове
оставался наш милый латинист пан Мокрский. Или он, может быть, снова
переехал в Луцк?
- Мокрский, уважаемый пан, совсем состарился и, очевидно, разводит
голубей на звоннице костела коллегии, - рассказывал Чарнецкий. -
Действительно, он был умным человеком, но и слишком суровым по отношению к
бурсакам.
- Разве это вредило нам? Подарил нам книгу Кампанеллы, чтобы
упражнялись в латинском языке. Хотя сам был правоверным католиком...
- Только ли католиком? - иронизировал Чарнецкий. - Иезуитом, уважаемый
пан Богдан. Я не понимаю, что вы нашли интересного в этой книге
Кампанеллы, кроме латыни? С легкой руки спудеев Львовской коллегии во
Львове получила распространение современнейшая книга того времени папы
Урбана. Сенсация!..
- Современность ее сомнительна, пан Стефан, если вы имеете в виду книгу
Маттео Барберини...
- Маттео Барберини, пан Богдан, уже давно называется папой Урбаном
Восьмым, - высокомерно отпарировал Чарнецкий.
- Нас интересует не его служебное положение, а книга. Данное конклавом
апостольское имя папе не уменьшает его ответственности как автора, хотя за
ним и скрывается от мира фамилия ученого, - настаивал на своем
Хмельницкий. - Этот называемый другом Галилея кардинал, или теперь уже
папа, сумел написать и напечатать свой "Диалог о двух главных системах
мира", очевидно, с явным намерением завуалировать роль папы в понимании
этих систем. Французы не в восторге ни от одной из этих двух "систем". К
сожалению, я не знаю итальянского языка, перевели ее наши друзья во
Франции. Право, если бы сам папа перешел от слов к делу, хотя бы в
управлении католической церковью, то вряд ли началась бы война в Западной
Европе.
- Говорят, что испанцы воевали за восстановление доброго имени своего
короля, кстати родственника нашей королевской семьи.
- Объяснение причин возникновения войн религиозными мотивами - сплошной
обман, уважаемый пан Стефан. Не во имя же торжества иезуитизма пришел на
Украину пан Стефан Потоцкий, рискуя своей жизнью?.. Господство сильных над
слабыми, утверждение привилегий панства над тружениками - вот что приводит
к столкновениям и у нас... Однако, уважаемые панове парламентеры, мы
несколько уклонились от нашего главного разговора, - решил напомнить своим
собеседникам Богдан Хмельницкий.
Чарнецкий пытался по-дружески возражать, но Хмельницкий знал цену его
словам. Во время беседы за обедом, а потом во время прогулки в лесу он
обратил внимание на растерянность Выговского, а позже увидел, что тот все
больше и больше соглашается с ним. Несмотря на то что такое поведение
парламентера Выговского начинало злить ротмистра Чарнецкого, Богдан
настаивал на своем:
- А в отношении наших военных дел что я могу предложить? Не так уж мы,
украинские люди, стремимся добивать панов шляхтичей, находящихся в войсках
сына коронного гетмана. Но, пожалуйста, ради бога, отдайте нам все пушки и
порох, сложите тяжелое огнестрельное оружие и уходите прочь с нашей,
Украины! Мы не папа Урбан, в прятки играть не собираемся. Мы - народ,
который вправе требовать, чтобы уважали его государство, и добьемся этого
уважения! Вот тебе, пан ротмистр, и все наши условия мира. Решай!..
- Все? - удивленно вытаращил глаза Чарнецкий.
- Да, все, кроме мелочей. Такие условия предложат и наши
уполномоченные. Правда, не знаю, с кем они будут вести переговоры, ведь
Стефан Потоцкий, говорят, тяжело ранен!.. Очевидно, с комиссаром
поредевших отрядов реестровых войск. Сегодня привезете пушки, сдадите
тяжелое огнестрельное оружие, а завтра - с богом, Параска, откроем вам
ворота, и уходите себе.
Наступил уже второй день после сражения, но мир еще не наступил. По
приказу Хмельницкого казацкие сотни были отведены, создав проход для
отступления остатков коронных войск. В стан Шемберга помчались два казака
с сообщением о принятии Чарнецким условий мира.
Полковник Шемберг в течение ночи перевез все пушки в расположение войск
Хмельницкого. Вражеские воины старались держаться вместе. Они, словно
воры, забравшиеся в чужую кладовую, искали щели, чтобы ускользнуть. Кто
домой, а кто искать лучшей жизни. Они разболтались, не подчинялись
приказам своих старшин.
- Наши отцы были вольными казаками - стало быть, и мы вольными
родились! - выкрикивали реестровцы.
Некоторые из них даже дерзили своим поручикам:
- Пропади пропадом ваша коронная служба, хотя и в блестящей драгунской
форме!
И реестровые казаки без колебаний переходили на сторону Хмельницкого.
Среди них было немало жителей Подольщины, Львовщины и даже Закарпатья. Они
поворачивали к запорожцам с возами, с провиантом.
- К лешему этот панский наряд! - подбадривали они себя. - Мы свои,
украинцы, подоляне, хоть теперь примите нас к себе!
- Да мы люди не гулящие, масленицы не празднуем. Оружия тоже не
складываем! - предупреждали их запорожцы.
- Не складываете? А кто сказал, что мы складываем его? Вот оно,
проклятое! Ежели воевать, так воевать, сто чертей ему в печенки! -
размахивали перебежчики венскими ружьями.
Такой беспорядок в войсках шляхты встревожил полковника Шемберга. Даже
среди ротмистров ему не на кого было опереться. Ротмистры и уцелевшие
поручики больше старались держаться вместе со своими воинами. Чувство
человеческого достоинства толкало их на благородный путь патриотов.
А тот, кто обещал коронному гетману увенчать чело лавровым венком
победителя, теперь позорно бежал, обесчещенный. На возу в сопровождении
кучки гусар Скшетуского везли тяжело раненного в первом же бою сына
коронного гетмана Стефана Потоцкого. Кивер с роскошным пером черного
лебедя лежал измятый рядом с больным. Стефан Потоцкий несдержанно стонал,
изо всех сил стараясь не потерять сознания. А стон неудачника тонул в
беспорядочном шуме и насмешках казаков над гусарами, которых построил
Скшетуский, чтобы пройти через ворота позора. Вот до чего довоевались
шляхтичи на казацкой земле!
Вдруг внимание запорожцев привлекло другое событие. Из прибрежных
перелесков выскочил отряд воинов. Передний поскакал наискосок, словно
догоняя кого-то.
- Тьфу ты, смотри, Ганджа скачет! - удивленно воскликнули казаки
Вешняка.
Хмельницкий резко обернулся, рукой дав знак Гаркуше подвести к нему
коня. И, встревоженный, помчался к перелеску навстречу полковнику Гандже.
Но тот, заметив гетмана, издали замахал шапкой. Потом соскочил с коня и
побежал навстречу Хмельницкому.
Соскочил с коня и Богдан Хмельницкий, его даже в жар бросило от
волнения.
- Вернулся, Иван! Вот хорошо, что живым вырвался!.. - как родного брата
приветствовал Богдан.
- А разве вырвался? Вон сам гляди, гетман! Какие полки ведет твой
наказной атаман Филон Джеджалий! Толковый воин, верный твой побратим. С
нами и Кривоносиха приехала, Богдан... Знаешь, ее мало и гетманом
величать! Какие вести от Максима Кривоноса принесла нам эта женщина!
Из лесу, со стороны Днепра, широкими рядами двигалось еще одно, не
менее многочисленное казацкое войско. Между рядами казацкой конницы ехали
возы со снаряжением и провиантом. Скрип колес, ржанье лошадей и перекличка
старшин наполняли землю бодрящими звуками.
Постепенно разомкнулись руки обнимавших друг друга Богдана и Ивана
Ганджи. Они уверенно чувствовали себя на освобожденной приднепровской
земле. А сколько еще надо освобождать! Богдан вытер лицо полой жупана,
словно хотел снять усталость со своих глаз после стольких бессонных ночей.
Он всматривался глазами, а сердцем чувствовал - осуществляется мечта
украинских тружеников, его, Богдана Хмельницкого, мечта. Отныне не будут
украинские люди воевать друг с другом по злой воле шляхтича Потоцкого!
Хмельницкий вскочил на подведенного Гаркушей коня и галопом поскакал
навстречу войскам Филона Джеджалия.
Недалеко ушли остатки обесславленного войска сына гетмана Стефана
Потоцкого. Они продвигались медленно, настороженно, ибо знали, что следом
за ними двигались крымчаки, выслеживая их, как голодные волки беспечных
косуль.
В тревоге застал их и вечер. Ослабевший Стефан Потоцкий то впадал в
беспамятство, то приходил в сознание, умоляя дать ему покой. Везли
раненого по тряской, неукатанной дороге на несмазанной, раздражавшей
скрипом телеге.
Пожилому полковнику Шембергу не по летам было такое утомительное
путешествие в седле. Временами он вынужден был соскакивать с коня, идти
пешком, чтобы размяться да подбодрить свое упавшее духом войско. Больше
всего беспокоили наиболее ненадежные отряды его расчлененного
взбунтовавшимися драгунами, деморализованного войска. Даже драгуны
Чарнецкого утратили свой задорный пыл. Шемберг поручил им охранять
парламентеров Хмельницкого. Где былая гусарская слава, где их лихой
командир! Скрип пустых телег как бы напоминал о их позорном поражении,
унижении, а голод, дававший знать о себе, порождал неверие в свои силы.
К двигавшимся впереди гусарам, в окружении которых везли раненого
Стефана Потоцкого, приказы Шемберга приходили с большим запозданием. А
приказ его об остановке на ночлег возле небольшого ручья на большой
дороге, ведущей на Низ, дошел до гусар, когда на землю уже опустились
сумерки.
Именно в этот момент им стало известно, что путь к отступлению им
отрезан.
- Впереди войска какого-то турка Назруллы, - с тревогой сообщили
дозорные.
- Какого Назруллы? Не того ли?..
Но слова эти потонули в сплошном шуме. Ужасная весть о нападении турок
как молния пронеслась среди войска Шемберга. Люди не расспрашивали, не
прислушивались к приказам, зная, зачем турецкие отряды нападают на низовья
Днепра. У янычар султана пощады не вымолишь, тем более что у них нет
заложника, с которым обычно коронные войска отправлялись в поход на Низ. В
этот раз полковник Шемберг не позаботился заблаговременно о таком
заложнике.
- Единственно, что я, как воин, смогу посоветовать и приказать: у наших
гусар остались сабли, они должны защищать нас! - призывал Шемберг. - У
турок тоже не так уж много огнестрельного оружия, мы должны с боем
пробиваться к Чигирину и соединиться с главными силами коронного гетмана!
Приказываю пану Ежи Скшетускому немедленно свернуть вправо, к Днепру, и
пробиться к Чигирину за помощью...
Поспешно выстраивали возы в несколько рядов, готовясь к обороне. По
старой привычке полковник Шемберг решил использовать легкие отряды гусар,
которые сами и напали на противника. Первая же стычка этих смельчаков с
казаками Назруллы раскрыла их ужасную ошибку. Взбешенные внезапным
нападением, уманские казаки не только отразили атаки гусар, но и сами
перешли в наступление.
Назрулла приказывал:
- Уманцы! Шляхта прислала сюда гусар, чтобы уничтожить окруженные
войска Хмельницкого! Ни единого гусара не выпустить живым, руби головы
шайтанам! Айда, руби!..
А когда крымчаки узнали об уничтожающем ударе уманцев, они сообразили,
что могут запоздать с захватом пленных. Поэтому решили напасть на
изнуренное войско Шемберга с тыла. Тот помнил о крымчаках и остерегался
их, покуда не начался бой с уманцами. Назрулла неожиданно перепутал все
разработанные им планы обороны.
Воины Потоцкого засуетились в беспорядке. Их командиры растерялись, чем
усугубили смятение и дезорганизованность своих подчиненных. Все ринулись к
гибельному для них лесу.
Гусары, охранявшие умирающего Стефана Потоцкого, стали метаться по
дороге, не зная, куда бежать.
До самого утра на вытоптанном поле боя стоял стон раневых и крики
крымчаков, вырывавших у казаков захваченных ими пленных.
- Наш хан договорился с Хмельницким: оружие врага, - доказывали татары,
- казакам, а ясырь - крымскому хану!
- Пусть Хмельницкий и решает этот спор, - не сдавался Назрулла. -
Догоняйте гусар в лесу. А у меня вы не возьмете ни оружия, ни ясыря, коль
не хотите воевать с уманцами!
- А Шемберга? - не унимались ненасытные крымчаки.
- И Шемберга и Потоцкого!.. Да сын Потоцкого, кажется, и не доживет до
моей встречи с гетманом. Все оружие шляхтичей, коль на то пошло, возьмут
мои уманцы!
Когда наступил рассвет, замерла и равнина, на которой еще вчера вечером
стояло коронное войско Стефана Потоцкого. На опушке перелеска
расположились уманцы, напротив них, по другую сторону поля, где ночью
происходил бой, стали лагерем крымчаки. Несколько десятков старшин
разгромленного войска польских шляхтичей лежали связанными в перелеске,
охраняемые уманцами... В горячке с ними захватили и парламентеров
Хмельницкого - полковников Топыгу и Дорошенко.
С ротмистра Скшетуского тоже сбили спесь. Обрадовавшись приказу
полковника Шемберга об отступлении, он не думал о том, сколько гусар
осталось при нем, как и о том, сколько их осталось охранять раненого
Потоцкого. Он скакал напрямик через перелески, остерегаясь погони казаков.
В то время, когда остатки войск Шемберга погибали в неравном бою,
Скшетуский наконец добрался до Чигирина. Перед ним лежали развалины
уничтоженной Чигиринской крепости. Разбежался гарнизон, и, казалось,
ротмистр въезжал не в город, а в загон для скота. Даже следов неравного
боя не обнаружил ротмистр Скшетуский, только поражали его остатки
построек, разрушенных ничтожными трусами.
Скшетуский испуганно взглянул на свой поредевший отряд гусар.
Охваченный страхом город притаился в ожидании. "Неужели чигиринцам уже
известно о трагедии сына Потоцкого? - подумал ротмистр. - Очевидно, они
теперь радуются победе Хмельницкого, если узнали о ней..."
Пугая и без того перепуганных, как еще казалось, чигиринцев, ротмистр
промчался мимо деревянной церкви. Весь церковный двор был заполнен
прихожанами. Его наблюдательный глаз заметил у некоторых из них оружие. Но
- мчался к подворью староства. Ведь рядом с ним находится и двор
подстаросты!
Как обычно, на обоих подворьях было людно. Суетились жолнеры, шатались
и казаки. Неуемный шум свидетельствовал о царившей там панике.
- Что у вас тут случилось? - осмелился спросить ротмистр, как
посторонний наблюдатель. Понимал, что лучше не говорить им о поражении,
как и о том, зачем прискакал сюда на взмыленном коне.
К нему подбежал Комаровский. Короткая гусарская сабля при его высоком
росте болталась на поясе, словно детская игрушка. Пот выступал на лице не
по-весеннему тепло одетого воина. Это усиливало впечатление озабоченности
дворового стража подстаросты.
- Свершилось! Ночью прибежали беглецы от полковника Вадовского. Казачьи
полки восстали! Генеральные есаулы Барабаш и Караимович убиты
бунтовщиками. Отряд лубенского магната Вишневецкого отказался идти нам на
помощь. А те, что успели сесть в байдаки с генеральными есаулами, предали
их. Сотник лубенских казаков Джеджалий высадил полки с байдаков и повел их
на соединение с войсками Хмельницкого!
- А где же коронный гетман с войсками? - спросил Скшетуский и тут же
подумал: "Надо поскорее мчаться дальше от этого притаившегося Чигирина!"
- На рассвете вооруженные силы во главе с гетманом Калиновским ушли из
Чигирина. Нам приказано сжечь город и немедленно отправиться в Корсунь,
где сосредоточены наши войска. Легко сказать: четыре таких полка казаков
присоединились к бунтовщику! - захлебываясь, говорил Комаровский.
- Если бы только четыре полка реестровых казаков, уважаемый пан
Комаровский... - не сдержался ротмистр. - Тысячи головорезов крымской орды
направил против нас Хмельницкий! Точно туча движутся они сюда, очевидно,
через несколько дней будут и здесь!.. - продолжал он, наслаждаясь испугом
воина, который пялил на него глаза. Комаровский поглядывал на свой
немногочисленный отряд казаков.
Ни Пешты в канцелярии Чигиринского полка, ни подстаросты Чаплинского в
старостве уже не было. Чигирин покидали представители власти, да,
очевидно, и войска, хотя по улицам и слонялись мелкие группы вооруженных
людей.
Комаровский в один миг сообразил, что именно сейчас, когда на подворье
староства появился со своими гусарами Скшетуский, у него появилась
возможность бежать следом за коронным войском.
Ротмистр был не в лучшем настроении, чем Комаровский, поэтому и не
замечал его растерянности. Но вдруг Скшетуский увидел на крыльце дома
Чаплинского растерянную Гелену и сразу же бросился к ней.
- О, моя милая паненка еще не выехала? - воскликнул он, расставив руки
для объятий.
Гелена несказанно обрадовалась ему. Сколько передумала, ожидая этой
встречи! Она надеялась и в то же время терзалась сомнениями.
- Как я счастлива, что пан Ежи приехал так кстати! - бросилась Гелена в
объятия ротмистра так, словно давно привыкла к этому.
- Паненке что-то угрожает? - спросил девушку ротмистр, обрадовавшись
тому, что застал ее в покоях подстаросты одну.
- А разве не угрожает, пан Ежи? Вон и сам пан подстароста так поспешно
ускакал с войсками в Литву, - спешила сообщить ротмистру девушка.
Самоуверенный защитник девушки повел ее в опустевшие покои подстаросты.
Она шла с ним, как с близким ей человеком: перепуганная, она видела в нем
своего спасителя и не думала об осторожности... Поддалась не только
защите, но и полной власти над ней сгоравшего от страсти спасителя... Она
смотрела на него, как на бога, хотя от неожиданности не в силах была
сдержать первые слезы женщины. А его грусть после таких бурных ласк в
комнате восприняла как беспокойство воина. Пыталась утешать его, как
могла, хотя она сама больше, чем он, нуждалась в утешении.
Скшетуский посматривал в окно, как вор, забравшийся в чужой дом. Во
дворе староства становилось все меньше и меньше воинов. Даже его гусары
поддались общему страху, охватившему беглецов.
На окраине Чигирина вспыхнули пожары. Комаровский старался усердно
выполнять приказ. Он оставил в городе около десятка поджигателей. До
наступления ночи они должны были сжечь Чигирин. Всего-навсего сжечь город,
а потом бежать оттуда.
- Как видишь, моя милая Гелена, уже горит Чигирин, - задумчиво произнес
Скшетуский. - Пани лучше было бы уехать вместе с войсками. Могу поручить
одному из своих гусар проводить паненку до самого Кракова.
- А как же дом, хозяйство?.. - ужаснулась девушка.
- Разбойники Хмельницкого если не сожгут его сегодня ночью, так завтра
сровняют все с землей. Я велю запрячь карету подстаросты.
Девушка бросилась к ротмистру, словно защищаясь от его страшных слов:
- Пан тоже поедет в Краков вместе со мной?
- Это невозможно, уважаемая пани Геленка! Ведь Ежи Скшетуский коронный
гусар. Он обязан защищать честь отчизны от ужасного татарского нашествия.
В пламени этих пожарищ, уважаемая пани, я вижу, как поднимается страшная
фигура Хмельницкого!..
Трое поджигателей с факелами спешили наискосок улицы, направляясь к
двору подстаросты. Скшетуский опрометью выбежал из дома, но застыл на
крыльце, перепуганный. На поджигателей набросились женщины с ухватами,
старики и дети. Одна из женщин взмахнула перед глазами поджигателей
драгунской саблей, преграждая им дорогу во двор.
- Попробуйте только, мерзавцы! - закричала она высоким, властным
голосом. - Попробуйте, озорники, постыдились бы людей! Или жизнь тебе
осточертела?
Поджигатели остановились. Они издевательски подсмеивались над нею,
стоя, как перед разгневанной хозяйкой дома. По Скшетуский заметил на их
лицах страх и мольбу. "Они защищают усадьбу подстаросты", - мелькнула
вдруг в голове мысль. Он сейчас даже забыл и о том, что обещал отправить
Гелену в Краков. В это же время к крыльцу подскакал гусар с оседланным для
него конем.
- Образумьтесь, прошу, паи ротмистр! Там бегут воины из разгромленного
войска Стефана Потоцкого. Все погибло!.. - Он поскакал следом за
остальными гусарами к мосту, на Черкасскую дорогу.
Ротмистр подкрался к коню, дернул за поводья и вскочил в седло. И уже
не управлял конем, тот сам уносил ротмистра Скшетуского из Чигирина. В его
глазах стояла казачка с обнаженной саблей. Вот-вот занесет над ним это
острое оружие!
Он впивался шпорами в бока коня, подгоняя, чтобы опередить хотя бы свой
отряд гусар и почувствовать себя не последним из тех, над чьей головой
занесена грозная сабля Хмельницкого...
Гелена стояла на крыльце, точно окаменевшая. Глаза заволакивались
горячими слезами, в ней все оцепенело - и надежды, и животворная любовь
девушки, как не распустившаяся утром роза, со смятыми и растоптанными
лепестками...
Поджигатели бросили на землю факелы. Бросили их не под ноги женщинам,
защищавшим свой город, а на разбитую беглецами Чигиринскую дорогу.
За Чигирином дорога тянулась по прибрежному лесу. Ротмистру приходилось
все подгонять и подгонять изморенных коней, чтобы присоединиться к войску
коронного гетмана. До каких пор надо остерегаться, опасаясь, как бы тебя
не заарканили татары?
А коронный гетман Потоцкий теперь топил в вине свои заботы и горе. И
надо же, такое горе, пресвятая матерь божья, свалилось именно на
гетманскую голову. Но не меньшей бедой являлся для него и Калиновский,
который своими безрассудными, противоречивыми действиями выворачивал душу
коронному гетману.
Только неожиданная весть о восстании казацких полков на Днепре
отрезвила Калиновского. Он повернул свое войско на Корсунь. А чтобы в
Чигирине и окрестных селах не подумали, что он испугался восстания казаков
Хмельницкого, приказал жечь все казацкие селения.
- Жечь все, что принадлежит казакам! - беснуясь, приказывал
Комаровскому в Чигирине.
По этим следам и скакал ротмистр Скшетуский, догоняя коронное войско.
Его не оставляла мысль о Гелене. Девушка доверчиво отдалась ему в такие
страшные минуты жизни. Казалось, что он до сих пор слышит ее ужасный крик,
долетевший до его слуха, когда он поспешно выезжал со двора.
"А, что мне до этого!" - старался избавиться от навязчивых мыслей. Но
образ девушки, опозоренной и брошенной им в такое тревожное время, не
покидал его ни на минуту. Все-таки мучило угрызение совести. Он
оглядывался, словно хотел убедиться, не гонится ли за ним то девичье горе.
Скшетуский прискакал в Корсунь, когда закончился совет гетмана с
командирами его сборных войск.
- Наконец я вижу живого свидетеля! - воскликнул Потоцкий. - Неужели это
правда, что меня постигло такое горе, пан Ежи?
- По приказу пана Шемберга я должен был оставить войско пана Стефана,
ваша милость, - начал издалека Скшетуский, догадывавшийся, что другие
вестники могли опередить его: разве знаешь, что они наговорили гетману со
страху?
- Горе мое, печаль моя, по моей вине!.. - зарыдал коронный гетман,
закрыв обеими руками лицо.
Скшетуский понял, что коронному гетману известно больше, чем он мог ему
сообщить. Несчастный отец уже оплакивает покойника Стефана.
- Сколько татар бросил тот предатель на войско пана Шемберга? - тем
временем выяснял у Скшетуского гетман Калиновский. - Верно ли, что
пятнадцать тысяч жадных на ясырь татар поддерживают Хмельницкого?
- Орда, уважаемый пан польный гетман, есть орда! - мудро изворачивался
Скшетуский. - Но кроме многочисленной орды татар у Хмельницкого теперь
насчитывается свыше десяти тысяч вооруженных казаков. Они пришли к нему,
вооруженные современными самопалами, добытыми под Дюнкерком. У пего
опытные полковники - Вешняк, Золотаренко, Дорошенко. А Джеджалий, Клиша,
Беда... Теперь, уважаемый пан, это не тот Хмельницкий, которого я голыми
руками брал на Поднепровье за рюмкой варенухи. Да каждый из них...
- Отступать! - прервал Потоцкий, схватившись рукой за сердце. -
Немедленно отходить на Белую Церковь! Да поменьше пожарищ, прошу польного
гетмана, чтобы не указывать путь отступления наших сил. Пану ротмистру
Скшетускому немедленно скакать в Варшаву с донесением моим и пана польного
гетмана. И не мешкая, на подставных лошадях из моей охраны. Панове
канцлеры должны немедленно призвать посполитое рушение, создать армию в
несколько десятков тысяч человек. Единственное спасение - преградить путь
орде и войскам Хмельницкого, чтобы не допустить опустошения и ограбления
страны. Ах, какая неосмотрительность, какой беспримерный проигрыш!
- Пану коронному гетману следует хоть теперь почувствовать себя
настоящим воином и мудрее командовать войсками... Отступление - это не
единственный путь к спасению. У меня около пяти тысяч вооруженных воинов,
более трех десятков пушек, есть порох, ядра... - отговаривал Калиновский
Потоцкого.
- Хватит перечислять, словно приданое невесте, почтенный пан польный
гетман! - резко прервал Потоцкий. - Около трех десятков пушек наберется
сейчас и у этого предателя. Одной орды не менее пятнадцати тысяч. А это
толпа, саранча, уважаемые панове! Мудрее пан Калиновский будет командовать
войсками тогда, когда сам станет коронным гетманом! Лучше прекратил бы
освещать пожарами наш путь отступления... Как коронный гетман, приказываю
остаткам войск отступить, пока нас не настиг в этом казачьем гнезде - в
Корсуне - Хмельницкий!.. - Он даже вздрогнул, произнося это имя.
- Беда, уважаемое панство! Полковник Мрозовицкий с полком корсунских
казаков взбунтовался, оружием и саблями расчистил себе путь и ушел к
Хмельницкому!..
- Ну как, пан Калиновский и дальше будет возражать?! - истерически
выкрикнул Потоцкий, ударив кулаком об стол так, что зазвенели бокалы.
- Отдаю приказ на отступление, пан коронный гетман!.. - испуганно
спохватился Калиновский. - Но Корсунь прикажу сжечь до основания за измену
полка.
- Отступаем на Белую Церковь! Пушки пустить впереди коронного войска.
Немецкие драгуны и гусары следуют вместе со мной в хвосте нашего войска!
Четкий приказ коронного гетмана немедленно передали полковникам,
ротмистрам. Но командиры его армии были охвачены паникой. За стенами
канцелярии, где происходил совет, приказы звучали как панические призывы к
безоглядному бегству.
А в тот момент, когда подвыпивший коронный гетман садился в запряженную
четверкой лошадей карету, в небо взвились клубы дыма и пламени от первой
загоревшейся хаты. За первой запылали и другие, улицы сначала наполнились
тревожными криками, а потом все слилось в один душераздирающий вопль
охваченного пламенем, разграбленного города...
- Василина, не надо смерти бояться! Так и я сказал себе, когда-то
давно, будучи юношей, когда отец не хотел брать меня в войско, уходя на
Днестр. "Война - это смертоубийство", - пугал меня или пророчил себе. А я
возражал ему, что на войне, мол, не все умирают. Чтобы не погибнуть
самому, надо не только отбиваться, но и нападать, пускай враг гибнет от
твоей сабли... С тех пор прошло много лет, и теперь мне некому доказывать,
кто оказался прав: отец погиб в том бою... Давно, говорю, Василина, это
было. Тогда молодость вдохновляла нас, она и подсказывала такой ответ
родителям.
- А сейчас? Скажу правду, пан брат. Смерти я все-таки боюсь, хотя и
казачка. Может, потому, что женщина?
- Все равно человек. Ведь человек и на свет родился для того, чтобы
жить.
- Только для этого? - удивленно спросила Кривоносиха.
- Конечно. Известно, не каждый по-настоящему понимает жизнь. Жить, пани
Василина, это не значит есть и спать. Как я понимаю, надо жить так, чтобы
оставить после себя след на земле от твоей твердой поступи. Надо трудиться
так, чтобы люди вспоминали тебя за добрые дела.
Уж несколько дней как наступило затишье - остывали жерла пушек, не
вынимались сабли из ножен. А весеннее пение жаворонков в небе звало
казаков к ралу.
Но война напоминала о себе. Чем ближе подъезжали казаки к Чигирину, тем
больше валялось на дороге разбитых колес, телег и другого снаряжения. Эти
обломки о многом говорили Хмельницкому. Глядя на поломанные телеги, на
загнанных до смерти лошадей и тела драгун, Богдан ясно представлял картину
отступления признавшего себя побежденным врага. Он даже улыбался, когда
видел, что с убитых коней не успели снять седел: вот как удирают!..
Некоторое время ехали молча: Кривоносиха на возу, а Богдан верхом на
своем сивом коне, подаренном ему крымским беем, отцом Мехметки. За возом,
на котором ехала Кривоносиха, шли его воины. Полковники Богданового войска
ехали по два, чтобы не было скучно, беседуя по дороге. Впереди ехали
Назрулла, Иван Золотаренко и Федор Вешняк. На положении пленника ехал Иван
Выговский, ища своего места в разросшемся войске Хмельницкого. Слева
двигался полк Юхима Беды, вместе с которым ехал ротмистр Иван Самойлович.
За возами с пушками и порохом ехали старшины, возглавлявшие пешее казачье
войско.
Только конные подразделения, сопровождавшие старшин, не придерживались
общего строя. Сотники же других подразделении внимательно следили за
порядком.
Войско Богдана Хмельницкого двигалось тремя растянувшимися колоннами,
между которыми ехали возы с провиантом, ранеными и пушками.
Отдельно ехала чигиринская конница Петра Дорошенко. Большой отряд татар
неотступно следовал за возами с пленными, которых они считали своей
добычей. Джеджалий с таким же отрядом конников, как и у Дорошенко, замыкал
колонны. Только ему было дано право стрелять, предупреждая в случае
опасности или при какой-нибудь другой неожиданности. Все войско двигалось
бесшумно: ни песен, ни выстрелов.
Когда Богдан выехал на холм, свободный от перелесков, и увидел справа
извилистую ленту Днепра, он приказал войскам остановиться и созвать всех
полковников.
Слез с коня и отдал поводья Тодосю. Следом за ним соскочили на землю и
полковники, разминая затекшие в седле ноги.
Каким чудесным показался им окружающий их спокойный и полный тишины
мир! Тут сошлись единомышленники - широкие степные просторы и они, атаманы
армии восставшего народа! Разве они вместе со своими отцами, братьями и
сестрами не сумели бы навести такой же железный порядок на своей земле,
чтобы мирно трудиться?
- Хочу посоветоваться с вами, друзья, - промолвил Богдан. - Душа
изнывает, мысли путаются, но не оттого, что приходится воевать. Мне бы
хотелось, чтобы наши люди распахивали заросшие пыреем целинные земли, да
сеяли на ней арбузы и гречиху.
В ответ на слова атамана полковники одобрительно засмеялись. И каждый
из них окинул взором степные просторы, которые словно измерил Богдан
широким взмахом руки. Вдруг услышали пение жаворонка, и смех их оборвался,
да и слов не находили, только глазами говорили друг с другом. Они верили
друг другу, вместе переживали и радость и горе.
Войска Хмельницкого подходили к Чигирину.
- Если гетман не возражает, я первым проскочу в город, - сказал Федор
Вешняк.
- Думаешь, что именно тебе надо?
- Я не уверен, что вам следует проверять наших дозорных. А если не я,
так пусть полковник Юхим Беда со своими казаками пройдет первым...
- Я с уманцами пойду следом за Бедой. Остановлюсь в перелеске за
Тясьмином, - предложил свои услуги и Назрулла.
- Это уже дело, полковники!.. Но у меня есть там не только военные
дела. Слушаю я трели жаворонка, да и о своих птенцах, изгнанных из родного
гнездышка, думаю. Разрешите ли вы, братья, мне, уже не как атаману,
отлучиться на какое-то время по своим делам?
Теперь уже по-другому смеялись полковники и старшины. Какие чувства
вызвал у них гетман своей просьбой! Именно перед остановкой войска
полковник Золотаренко напомнил старшинам о том, что им следовало бы
посоветовать Хмельницкому заехать к детям в монастырь. Поддержанный
полковниками, гетман тоже засмеялся.
- Спасибо, братья, за дружескую поддержку. Все мы люди, и ничто
человеческое нам не чуждо. Ведь мы отцы... И несем ответственность не
только за наших детей. Я поеду в монастырь вместе с матушкой Василиной.
Мне там очень понадобятся женская душа и материнский глаз... А ты, Федор,
поведешь войско. Вместе с полками Беды и Назруллы двигайтесь через
Чигирин. На ночевку останавливаться только в лесу! Да следите не только за
дорогой, но и за Днепром.
- А в сторону Черкасс тоже послать разведку? - спросил Вешняк.
- Да. Мы должны точно установить, отошли ли войска гетманов к Черкассам
и где они собираются дать нам бой. Эти места мы хорошо знаем. Да не
затягивайте ночевку, мы должны нагнать войско Потоцкого! Покуда они возле
Днепра - от нас не уйдут, обещаю вам. Ну а коль им удастся вырваться...
- Не вырвутся. Передай и от меня привет пани Мелашке. Хорошая мать у
Мартына, - промолвил Вешняк.
Богдан уже вставил ногу в стремя, но тут же вытащил ее, о чем-то
подумал и сказал:
- Я нагоню вас под Черкассами, а Карпа Полторалиха пошлю на поиски
Максима Кривоноса, чтобы установить с ним связь. Дорошенке вместе с
несколькими сотнями чигиринских казаков и пленными остаться в Чигирине. Мы
должны навести порядок в многострадальном городе, успокоить людей...
Полковник Криштоф Пшиемский, как дух зла, пять недель скакал по
проторенным дорогам Речи Посполитой. Не найдя общего языка с
сопровождавшими его гусарами, он от скуки занялся немудрой философией
гонимого человека.
"Мораль пана шляхтича, уважаемый!.. - улыбнулся он, размышляя. И
вспомнил поучительные наставления коронного гетмана. - Как могут
придерживаться этой морали полковники вооруженных сил Речи Посполитой,
если их посылают с такими дьявольскими поручениями..."
В действительности полковник Пшиемский не обращал внимания на моральную
сторону своих поступков. Он по-своему понимал моральные качества
полковника вооруженных сил Речи Посполитой и строго придерживался их.
"Допустим, коронный гетман поручает тебе, скажем, дьявольское задание. Ну
и что же, пускай он и отвечает перед богом за действия своего полковника,
- убеждал он себя. - Тем паче, когда это дело большой государственной
важности! О нем заговорят не только во всей стране, но и далеко за ее
пределами. Шутка сказать - король Речи Посполитой! А за этим событием
будет стоять инкогнито, ничего не представляющий собой человек без имени!
Загадочная личность из огромной армии истории".
Полковник Пшиемский пристальным взглядом окинул сопровождавших его
гусар - четырех молодцов из личной охраны коронного гетмана Потоцкого.
Эти заносчивые здоровяки порядком утомились, несколько недель блуждая
по дорогам Польши и Литвы.
Полковник Пшиемский выехал из Бара на несколько дней раньше коронного
гетмана. Ему пришлось покинуть обжитую Потоцким столицу коронных гетманов
Польши в зимнюю стужу. Николай Потоцкий, возглавлявший вооруженные силы
Речи Посполитой, тоже отправился не на прогулку, а на подавление
восставшего украинского народа.
Утренние заморозки пощипывали за щеки. А когда наступила оттепель и
развезло дороги, ноги лошадей увязали в топкой грязи. Но вскоре они и это
преодолели.
Пшиемский действительно получил дьявольское поручение. Сколько
находчивости и времени нужно только для того, чтобы попасть к королю! Он,
Пшиемский, прекрасно знал, да и коронный гетман напоминал ему о том, что
король не желает имени его слышать. К нему можно попасть только под чужим,
более скромным именем. Но Николай Потоцкий знал, на что способен полковник
Криштоф Пшиемский! В конечном счете от этого зависит судьба, его будущее,
реабилитация урожденного шляхтича...
Голову туманили захватывающие, хотя и страшные, мысли. Ведь за ними
стояла жестокая действительность. Полковник не был безоглядным героем,
который слепо рвется навстречу победе. Где-то в тайниках души шляхтича
зарождались обычные человеческие сомнения. Судьба заставила его служить не
тому кумиру. Будь проклята такая служба!
Полковник Пшиемский повел плечами, словно готовился к бою. Как хорошо
было бы носить звание полковника, но служить своей стране, сыном которой
ты являешься. Пусть ссорятся и интригуют короли да гетманы. Но ты, воин,
должен стоять на страже своей отчизны, а если потребуется, собственным
телом прегради врагу путь к родной стране...
Ему, очевидно, предначертано самой судьбой искать, преследовать мнимых
бунтовщиков, чтобы помешать осуществить замыслы, которые должны были
избавить отчизну от турецкой зависимости. Вот и сейчас он подбирается к
своему королю.
Терзаемый сомнениями, посыльный коронного гетмана, казалось, целую
вечность гонялся за королем Владиславом, добиваясь у него аудиенции.
Владислав, как и каждый занятый государственными делами монарх, не мог
помнить имен всех полковников коронных войск, тем более неизвестных. Но
имя полковника Пшиемского навсегда врезалось в его память. Он посеял
раздор в государстве, подозрительность к людям, нарушил покой и планы
короля!
- Не желаю видеть никаких полковников Пшиемских и даже слышать это
проклятое моей совестью имя, - резко ответил король Владислав маршалку
двора, когда тот доложил ему о прибытии полковника.
- Слушаюсь, ваше величество! Но полковник прибыл от коронного гетмана,
который уже привел в готовность все вооруженные силы государства. У
полковника личное послание вам от гетмана.
Владислав проницательно посмотрел на маршалка, подумав, не подкуплен ли
он. Король, которому знатная шляхта препятствовала осуществить его
намерения, в каждом возражении усматривал козни своих противников.
- Тем более! Потоцкий забрасывает меня лживыми письмами, прикрывая свои
позорные действия! Мне уже известно, что гетман направил наши вооруженные
силы для подавления казачества. Это преступление - рубить сук, на котором
сидим. Я своей властью, властью короля, повелеваю приостановить нападение
на казаков. И сделать это незамедлительно... Это безумие и преступление!
Король еще больше нервничал, ибо понимал, что дела расходятся с его
словами. Сейм и шляхта ограничили его права и отстранили от командования
вооруженными силами. А их сейчас направляют не против действительных
врагов Короны, а против казаков, которых Владислав хотел использовать для
наведения порядка не только в пограничных районах страны, но и во всем
государстве!
Однако маршалок двора, которому полковник Пшиемский показал еще и
письма королевы, старался уговорить короля. Он подчеркнул, что ее
величество заинтересовано во встрече полковника Пшиемского с его
величеством королем. Кроме этого, маршалок добавил, что Ян-Казимир наконец
подчинился воле Владислава, отложил свою женитьбу на австрийской принцессе
и сейчас по его поручению собирается в Рим, к папе.
Сообщение о Яне-Казимире усыпило болезненную настороженность
Владислава. На какое-то мгновение его растрогала покорность брата. Папа
Урбан VIII сам пылает ненавистью к туркам. Покровитель наук, друг
астронома Галилея не откажется помочь Польше в войне против мусульман!
- Возьмите у него письма королевы! Интересно, почему королева так
настойчиво добивается моего возвращения в Варшаву?
Именно настойчивость королевы и принуждала короля уехать подальше от
Варшавы. У Марии Гонзаги были свои взгляды на жизнь и на место королевы
при здравствующем и таком не модном среди знатной шляхты короле...
Маршалок смущался. Ему грустно было слушать короля, с такой
подозрительностью относившегося к королеве...
- Но письма секретные, скрепленные печатью королевы, ваше величество.
Такие письма не передаются через третьи руки. Полковник Пшиемский сказал,
что он должен из рук в руки передать их его величеству королю Речи
Посполитой.
Все-таки своими хитрыми уловками они прижали его к стенке. От сознания
этого Владислав еще больше нервничал. Почему королева так добивается его
возвращения в столицу? Тоже нашла посредника для подобных разговоров!
Королева...
Владислав горько улыбнулся. Что ответить на требование Марии-Луизы, как
поступить? Не склонила ли знатная шляхта королеву на свою сторону? Этого
не может быть! Она своих драгоценностей не пожалела для войны с Турцией...
- Хорошо, возвращаемся в Варшаву. Какой первый город мы должны
проезжать по пути в столицу? - тихо опросил Владислав.
- Мереча, ваше величество.
- Мереча, Мереча... В Мерече я и приму полковника Пшиемского. Покуда
будут менять лошадей. И чтобы больше никого не было за столом! - приказал
Владислав.
...После обеда были поданы запряженные кареты для свиты короля. Карета
самого короля стояла возле парадного входа дворца местного шляхтича. Сразу
же по окончания обеда из дворца поспешно вышел только посланец коронного
гетмана - полковник Пшиемский. Возле парадного стояли в полной готовности
сопровождавшие его гусары. Завидев появившегося на крыльце полковника,
гусары вскочили на коней. Спустя минуту полковник со своими гусарами уже
скакал по дороге так бешено, словно хотел опередить сумерки...
Позолоченная, с красными контурами карета стояла возле парадного входа
дворца. Две пары серых в яблоках арабских лошадей беспокойно били
копытами. Кучера властно сдерживали их, нетерпеливо поглядывая на двери. В
каретах для свиты сидели секретари, советники, послы государств,
сопровождавшие короля. Ждали его самого.
Но слишком долго стояла карета возле приземистой колоннады
провинциального дворца. Кучера все чаще покрикивали на лошадей.
Вдруг из парадной двери вышел ранее незнакомый слуга, которому вовсе не
полагалось находиться здесь. Он испуганно оглянулся, словно хотел
убедиться, куда он попал. Когда же увидел пустую карету короля, схватился
руками за голову и завопил во весь голос:
- Король!.. Король неожиданно помер, люди!.. Скончался на руках у
маршалка и слуг, не дойдя до дивана!..
За ним, визгливо заскрипев, тяжело закрылись дубовые двери. Вдруг в
приоткрывшуюся дверь просунулась чья-то рука и потащила слугу назад в дом.
- Во имя Езуса, панове государственные мужи! - торжественно начал
маршалок двора, выйдя на крыльцо после того, как за дверью исчез слуга. -
Король Владислав Четвертый расстался с этим миром!
Полковник Пшиемский не слышал этого фатального сообщения. Вместе со
своими четырьмя гусарами он предусмотрительно исчез в вечерних сумерках.
Наконец, после пятинедельной охоты на короля и встречи с ним, он стал
другими глазами смотреть на окружающий его мир. Только теперь полковник
заметил наступление весны. А душу его согрело жаркое лето.
Скорей бы, скорей догнать коронного гетмана на украинской земле!
Армада подольских повстанцев, полки Ивана Богуна и Николая Подгорского
под водительством Максима Кривоноса быстро продвигались на юг. Сметливые
разведчики доносили Кривоносу, что войска коронного и польного гетманов
бегут с Днепра.
- Теперь уже досконально известно, батько Максим, что они пойдут не
через Кагарлык и Киев, а именно по нашей дороге! - докладывал казак Ивана
Богуна, вернувшийся из разведки.
- Почему ты думаешь, что они пойдут имение по бездорожью, а не в обход,
по наезженному шляху? Коль они двинулись на Белую Церковь... - уточнял
Кривонос.
- Да это мы так называем его - нашим. Может, они все-таки свернут, ведь
никто из шляхтичей не знает этих проселочных дорог. А о том, что они
движутся на Белую Церковь, мы узнали точно. Можно было бы им и подсказать,
как попасть на нашу дорогу, скорее бы остановились в Белой Церкви. В
Корсуне я сам разговаривал с двумя казаками. Потоцкий зол на Калиновского,
потребовал его возвращения из-под Чигирина. Ведь казаки, с которыми плыла
на байдаках пани Василина, взбунтовались.
- Говоришь, взбунтовались? И еще на Днепре?
- А то где же, - ясно, на Днепре! Караимовича, сказывают, убили еще на
байдаке. А уже на берегу старшим над казаками избрали Джеджалия. Барабаша
и других старшин судили и вынесли им смертный приговор. Поляков вместе с
полковником Вадовским отправили обратно, они уже добрались до Черкасс.
- Здорово же, вижу, этот шляхтич напугал гетмана Потоцкого! -
воскликнул Кривонос, улыбаясь.
- Все это верно, но...
- Если верно, почему "но"?..
- Не могу сказать вам обо всем. Делайте, батько, тут что нужно. Богуна
не сдерживайте. Мы кое-что затеяли... Да он сам скажет.
Роман Гейчура все время терпеливо слушал разговор разведчиков с
Кривоносом.
- Погоди, казаче, давай-ка я сам объясню батьку на ухо! - дернул он
казака за рукав.
Гейчура едва дотянулся до уха атамана, который до сих пор еще
недоверчиво относился к сообщениям разведчиков. Когда же Кривонос,
выслушав Гейчуру, отшатнулся и с упреком посмотрел на своего неизменного
помощника в военных делах, тот снова наклонил голову атамана и стал
настойчивее что-то доказывать ему.
- Как же так? И согласился не посоветовавшись? Даже не думай...
- Да поздно уже не думать, батька атаман, коль надо, до зарезу всем нам
надо. Не советовались потому, что сам Богун... Разве мы не знаем этой
горячей головы? - оправдывался Гейчура.
Кривонос молча смотрел на Гейчуру. То, что он сообщил Кривоносу,
касалось и его, человека, который столько дней двигался со своими людьми
на соединение с казаками Хмельницкого.
- Ну хорошо. Только не теряйте рассудка, а то и без головы можно
остаться, - согласился атаман.
- Да что там рассудок! Каждая девушка когда-нибудь да теряет его. Но от
этого род человеческий разумно увеличивается!..
Еще вечером Кривонос приказал Богуну к полуночи продвинуться до
Гороховой Дубравы. Именно там должны были пройти отступающие войска
Потоцкого и Калиновского. Полки Богуна и своего сына теперь он не трогал.
А своих подолян тоже повернул в перелески возле Гороховой Дубравы.
Кривонос находился под впечатлением горячего разговора с Богуном. Он
возлагал все надежды на своих боевых сотников, а сыну, Подгорскому,
поручил первому нанести удар. "Хотя бы прислал его повидаться перед таким
боем!.." - невольно подумал Кривонос.
Пешее войско Максима Кривоноса длинной колонной растянулось по левому
берегу реки Рось, - рассыпалось, словно развязавшаяся нить бус, и исчезло.
Конница Богуна вместе с сотнями Подгорского свернули влево и тоже растаяли
в лесистых буераках, словно сроднившись с ними.
Даже во время этого бесславного отступления коронный и польный гетманы
ссорились между собой. Казалось, что они испытывали удовольствие оттого,
что упрекали друг друга постигшими их неудачами. Все же они были убеждены,
что после восстания реестровых казаков на Днепре коронные войска,
находящиеся на этих отдаленных землях, угрожающе слабеют и им надо как
можно скорее пробираться в Польшу. А по каким дорогам быстрее всего
дойдешь до нее? Очевидно, через Белую Церковь, из которой ушли казаки,
возглавляемые Клишой и выкрестом турком Назруллой.
Ни коронный, ни польный гетманы не собирались воевать. Один скорбел о
смерти сына и все больше спивался, заливая горе вином, а второй не замечал
даже того, что творится вокруг него. Они стремились отойти к Белой Церкви
и расположиться лагерем на берегу Роси. Здесь намеревались подождать
приезда из Варшавы гонцов от короля или от канцлера Осолинского.
"От короля..." - промелькнула тревожная мысль у коронного гетмана.
Сколько дней он ждет вестей от полковника Пшиемского. Тогда у него были бы
развязаны руки и он мог бы приступить к разгрому казачества на Украине,
нанести ему второе и уже последнее поражение, как под Кумейками.
Белая Церковь считалась шляхтой золотой серединой между Королевской
Польшей и ее украинской периферией с турецкой границей. Поскорее бы
добраться до Белой Церкви по кратчайшей, пускай даже и ненаезженной,
дороге!
Выйдя из Корсуня, они встретили какого-то прощелыгу казака. Он, будучи
то ли пьяным, то ли после похмелья, тоже направлялся по той же дороге, на
которую собиралось поворачивать коронное войско.
- Куда путь держит этот казак? - опросил коронный гетман Потоцкий у
рейтара, высунувшись из кареты. Ему было приятно, что не только он один
пьет, а пьют и другие. - Куда путь держит казак, пусть гладко стелется ему
дорога!.. - пытался завязать разговор сам гетман.
- А разве нельзя, ясновельможный пан? - с трудом произнес подвыпивший
казак. - Испокон веков наши хлопы по этой проселочной дороге ездили в
Белую Церковь, потому что панский шлях чересчур далекий, да и тесноватый,
- заплетающимся языком продолжал казак, едва держась на ногах, отчего у
коронного гетмана веселее становилось на душе.
- Мог бы и по длинной дороге обойти, пьянчужка, чтобы к утру попасть в
Белую Церковь! - повысил голос задетый гетман.
- Прошу прощения у ясновельможного пана, я же есть коренной
белоцерковец. Вот тут и проходит наша хлопская дорога. Она самая короткая,
ясновельможный пан. А на той какие-то выкресты, чтоб их черт взял,
гоняются за нашим братом - реестровцем.
Потоцкий в конце концов приказал взять этого казака проводником,
который поведет их в Белую Церковь по кратчайшей дороге. Ведь уже
приближается ночь, а найдут ли рейтары эту дорогу - никогда же не ходили
по ней. Даже саблю не отобрали у гуляки казака.
Когда глубокой ночью казак круто повернул на тропинку, проходящую через
лощину, к нему на взмыленном коне подскакал посланный польным гетманом
ротмистр.
- Куда ты ведешь нас по этому проклятому бездорожью?
- Разве пан старшина не видит! Вот же стежка под ногами, а там дальше
заросшая колея. Моя мать отсюда родом, с Гороховца. Вон там, возле
ручейка, что за лесом, стоит дедова хата, могу завести туда. А тут, через
ольховую рощу, проходит дорога на Белую Церковь.
За лощиной действительно дорога стала заметней. Она круто сворачивала с
бугра по размытому весенними водами взгорью. В темноте на спуске
опрокинулась повозка с пушкой. На нее налетела вторая повозка. Поднялся
шум, послышались проклятья, и шедшие позади воины восприняли это как
начало боя. Войско все же продвигалось, каждый всадник спешил скрыться,
нырнув в непроглядную ночную темень леса. Колеи на дороге становились
глубже, повеяло сыростью, справа, где по словам казака, должно было
находиться село, заквакали лягушки.
А казак уверенно вел войско гетмана по этой дороге, потому что и в
самом деле это была самая кратчайшая дорога на Белую Церковь. На его
счастье, где-то справа залаяли собаки. Проводник, услышав лай, даже
усмехнулся в усы.
Именно в этот момент, словно сигнал, неожиданно прозвучал выстрел из
пушки. Прозвучал далеко и, нарушая мертвую тишину, эхом пронесся над
перелесками, ошеломив гусар.
- Кто стрелял, откуда? - крикнул кто-то властным тоном казаку.
Вряд ли знал кто из рейтар, какими бесстрашными бывают казацкие
затейники. Ведь пьянчужкой прикинулся не кто иной, как Роман Гейчура,
договорившись с Иваном Богуном, что тот выстрелит из пушки, когда они
будут готовы встретить неосмотрительную или обманутую ими шляхту. Вдруг
Гейчура исчез, рейтары его уже не нашли. Непроглядная ночь да болота
укрыли его.
А ночь в буераках поглотила почти все вооруженные силы Потоцкого,
которые безрассудно углубились в этот предательский болотистый перелесок,
пересеченный оврагами. Но они не знали, что были окружены сидевшими в
засаде казаками Подгорского.
Войско гетмана со страху шарахнулось вправо, откуда донесся лай
хуторских собак. Но не находило дороги, только натыкалось на болото и
поваленные деревья. Песчаные наносы еще больше вводили в заблуждение
коронных воинов, заманивая к лесным завалам, за которыми притаились
казаки. Неожиданно прозвучал и второй сигнал Подгорского - пронзительный
казачий свист. Рейтары Потоцкого всполошились, испуганно засуетились
гусары.
- Назад, тут западня! - воскликнул какой-то испуганный поручик.
- Напшуд, в бой! - кричали более смелые коронные воины.
- Мы вас, чванливые шляхтичи, в гости к себе пригласили! - раздался
голос Богуна позади кареты Потоцкого.
Так начался этот последний для Потоцкого ночной бой. Неожиданные
выстрелы впереди, а потом пальба со всех сторон отрезвили коронного
гетмана. А что ему теперь оставалось делать, как не отдать приказ об
отступлении?
- Отступать, полковники, гунцвот! - крикнул Потоцкий и удивился: даже
сам едва слышал собственный голос.
Но и в той стороне, куда, как казалось гетману, надо было отступать,
вдруг завязался упорный бой. "Это Хмельницкий настиг нас!" - точно молния
поразила его мысль. Его карета металась во все стороны. Да и мог ли гетман
приказывать в такой суматохе? И вдруг среди этого сплошного гула раздался
отчаянный крик:
- Гусары, ко мне!..
Подчинились ли гусары приказу, похожему на призыв о немощи, польного
гетмана? Потоцкий этого не видел. Содом и Гоморра восторжествовали в этом
страшном лесу. Коронный гетман понял, что его, как мальчишку, заманил в
эту западню какой-то гуляка казак. То, что вокруг все больше разгорался
бой, говорило ему, опытному воину, о широко задуманном и блестяще
проведенном нападении на его войско. Поможет ли ему теперь его военный
талант?!
Он не мог выбраться из кареты, чтобы взять управление боем в свои руки.
Карета металась по песчаному островку, окруженному черным, каким-то
таинственным, как врата ада, непроглядным лесом. Не так выстрелы, как
смертельная, со стоном и руганью сеча, завязавшаяся со всех сторон,
морозом сковала волю коронного гетмана.
- Хватит вам, пан Потоцкий, метаться из стороны в сторону! - вдруг
услышал он голос полковника Корецкого. То ли титул князя, то ли его
здравый рассудок дал ему право так невежливо приказывать коронному
гетману. - Я теперь командую! Прошу пана следовать за мной! - воскликнул
Корецкий и скрылся в том направлении, которое казалось коронному гетману
самым неподходящим для спасения. Потоцкий даже съежился, прислушиваясь к
этой отчаянной сечи вокруг.
Вдруг у его кареты слетело колесо. Карета заковыляла, опрокинулась.
Неукротимые лошади протащили накрытого каретой Потоцкого по кочковатой,
неровной земле и остановились. Гетману это показалось чуть ли не самым
большим счастьем в его жизни. Стон рейтар и предсмертное ржанье лошадей
терялись в адском грохоте выстрелов, воплей и стонов. Вокруг гетмана, так
заботливо прикрытого поломанной каретой, шел бешеный бой.
Только под утро стихло это ужасное сражение. Но Потоцкий не пытался
выбраться из своего укрытия. Его обнаружили уже казаки Богуна.
- Вызвать ко мне польного гетмана Калиновского! - невольно вырвалась из
уст Потоцкого давно заготовленная фраза. Мысль о том, что Калиновский мог
услышать спасительный приказ князя Корецкого и спастись, славно ножом
пронзила перепуганного коронного гетмана.
- Сейчас увидитесь, панове гетманы. Мои казаки перевязывают ему раненую
руку, - с достоинством ответил полковник Богун.
Но больше всего поразило Потоцкого то, что он среди пленных кроме
Калиновского увидел и полковника Криштофа Пшиемского.
- Матка боска, пан все же прискакал... - удивленно воскликнул Потоцкий,
глубоко почувствовав свою страшную вину, которая привела его в ужасное
смятение.
- В последний момент, уважаемый пан Николай, князь Корецкий, вырываясь
из окружения, отвлек внимание казаков, - ну, я и проскочил к вам с
вестью...
- К дьяволу эту безумную весть! Пан полковник...
- Да нет, ваша милость коронный пан гетман! Пан Владислав с тем ся
светом пожегнал... [скончался (польск.)]
Войско продвигалось на запад от Белой Церкви в глубь Подольщины. Дороги
развезло, и ехать становилось все труднее, наступало осеннее ненастье. А
надо было гнать с Украины недобитые остатки коронных войск, чтобы сказать
ошеломленной смертью короля шляхте веское слово украинского народа.
Какое-то время ехали молча.
Первым заговорил Хмельницкий, продолжая ранее начатый разговор:
- Как хочешь, Максим, тебе виднее. Можешь взять и Назруллу с его самым
большим у нас Полком уманских казаков. Действительно, трудновато
становится нам продвигаться таким большим кошем.
- Об этом же и речь. Полковника Назруллу я пошлю вместе с моим сыном в
погоню за Вишневецким.
- Надо найти этого лукавого гада! Иезуитом стал, мерзавец, чтобы
отдалиться от нашего народа. В короли метит.
- Да его нетрудно найти, будет свою Махновку стеречь.
- Знаю. В это имение и жену свою Гризельду, урожденную Замойскую, как
сокровище, перевез из Лубен.
И совсем неожиданно, но непринужденно засмеялся. Странным казался
казацкому гетману этот брак родовитой шляхтянки Гризельды с заносчивым
лубенским магнатом. Вишневецкий - и красавица Гризельда! Зачем такому
воину, как Вишневецкий, обременять себя женитьбой, которая словно камень,
повешенный на ноги утопающего?
- Файную женку взял себе лубенский просветитель...
- С такой не только в Махновку, а к самому черту в зубы попадешь.
Прятал бы ее подальше, за краковскими воротами...
- Не видел, судить не могу, - ответил, улыбнувшись. Кривонос.
- Я посоветую хлопцам напомнить Вишневецкому об этих спасительных
краковских воротах. Ни Назрулла, ни Николай об этом не забудут...
- Да он может и не поверить Назрулле. Ведь коронный гетман не знает
турецкого языка, - засмеялся Хмельницкий. - Отдать бы его крымчакам, хотя
бы на год, покуда мы оправимся со шляхтой. Не поверит Назрулле дошлый
князь.
- Не поверит? А я подтвержу! Следом за полковником Назруллой пойду и я
со своими казаками... А что будешь делать с Кричевским и Морозенко? Ведь
они оба изменили королевской присяге.
Максим Кривонос и Богдан Хмельницкий тяжело вздохнули. Разве только
этих полковников считают изменниками коронные шляхтичи? Оглянулись.
Хмельницкий даже придержал коня, поджидая джур, и позвал Карпа
Полторалиха:
- Поезжай-ка с нами, Карпо. Давно ты виделся с Кричевским?
- Он идет справа. Мартын Пушкаренко нагнал его со своим полком и
донскими казаками.
- Надобно разыскать их обоих. Мартына придется с его войском оставить
на Левобережье. Дадим ему в помощь и Золотаренко, пускай там наводят
порядок. А Кричевскому посоветуем наведаться в его родную Белоруссию,
затем в Литву. Да позовите и Морозенко. Пускай, вместе с нами идет со
своими корсуньскими казаками. Это надежный полк...
В полночь Хмельницкий распрощался с Максимом Кривоносом, который,
словно орел, расправив крылья, направлялся со своими испытанными полками
на юго-западные просторы в междуречья. На левый фланг он послал своего
сына Кривоносенка! Радовался, что все так называют его сына. Вспомнил
также о том, как радовалась этому и Василина.
В годы непримиримой борьбы со шляхтой Василина стала еще и воином,
побратимом своего мужа. Казак, да и только. Не по годам заядлой
разведчицей стала. Надо было бы и поберечь жену, своего искреннего и
самого надежного друга. Но заменить ее в его войске некем. Василина даже
удивилась, когда он лишь намекнул ей о том, что нет у него надежного
человека, которого можно было бы послать в глубокую разведку.
- Что же ты молчишь? Давно бы уже сходила, - бросила она с упреком.
Будто бы на праздник или на свадьбу в соседнее село направлялась.
- Да, пожалуй, Василина, может, и во Львов пробьешься, - просил
Кривонос. - Да обойди стороной этого живодера лубенского князя, может
казнить.
И пошла Василина через Подольщину на Львов, чтобы подготовить Кривоносу
достойную народную встречу. Василина рассуждала просто: что ей теперь,
ведь и у мужа и сына сейчас столько важных дел. Надо как-то помочь им
разведать, что творится вокруг, поговорить с людьми. А если будет Максиму
угрожать опасность, и его предупредить.
...Полк Назруллы углубился на Подольские земли, оторвался от отрядов
Кривоноса. Даже далеко ушел от сына Кривоноса, Подгорского, который со
своими войсками двигался слева, неосмотрительно углубившись во владения
Вишневецкого, желая напасть на его войска. Но хозяином положения в этих
краях был пока что князь Вишневецкий!
В этот раз Назрулле изменил военный опыт. Совсем неожиданно на него
напал Вишневецкий со своим семитысячным войском. Назрулла наткнулся на
такую силу, с которой не мог справиться его полк. На каждого его воина
приходился целый десяток рейтар противника.
- Что будем делать, полковник? Впереди рейтары лубенского князя напали
на две наши сотни, - доложил полковой есаул Демко Суховяз.
- Все-таки напали, проклятые! Нехорошо, Демко, что докладываешь об
этом, когда уже начался бой.
- Да наши наскочили только на их разведку...
- На разведку, Демко, на разведку... Командуй, Суховяз, полком, а я сам
поскачу к этим нерасторопным сотникам. Подтянешь все сотни, чтобы... как
орел бьет крыльями, понимаешь, - с двух сторон, точно крыльями!.. Да пошли
с донесением к Кривоносу гонца.
И Назрулла поскакал с десятком казаков в том направлении, откуда
доносился шум боя. Один просчет полковника приводил к другому, более
тяжкому. Передние сотни приняли на себя удар всей армии Вишневецкого.
Казаки сражались насмерть, нанося ощутительный урон войскам Вишневецкого.
В первую сотню есаул прискакал именно тогда, когда рейтары Вишневецкого
растерянно искали путей для отступления.
Назрулла тотчас сообразил это и решил воспользоваться их отступлением,
чтобы отвести свою сотню. Рейтары, почувствовав нерешительность
противника, снова напали на обескровленную сотню казаков. Назрулла дрался,
как лев, стараясь отвести сотню. Когда он, сраженный саблей, упал с коня,
казаки подхватили его, хотели перевязать раны на обеих руках. Но его,
безоружного и раздетого, схватили гайдуки Вишневецкого.
Вишневецкий все-таки отступил, предчувствуя смертельную угрозу. Полки
Кривоноса напали на его растянувшиеся войска.
- Отступать на Львов! - приказал князь Вишневецкий.
- Неужто мы будем везти с собой и этого басурмана? - спросили князя
гайдуки.
- Обезглавить! - злобно приказал Вишневецкий. И далеко не как
победитель поспешно бросился к карете, запряженной свежими лошадьми.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. КУМУШКА ХМЕЛЬНИЦКАЯ
Не только вихрями сражений пылает душа героя.
И нашему победителю захотелось наконец остановиться, как бегуну после
долгого и утомительного бега. Он, как всякий человек, объят был думами о
бурно прошедших годах своей жестокой, кровавой борьбы со шляхтой. И
почувствовал, что самые легкие победы не были последними в его жизни!..
Воспоминания Хмельницкого захватывали все больше и больше, и чем дальше
он углублялся в тьму прошлого, тем все больше оно захватывало его. Были и
личные поражения, и позорный плен, но была и победа в битве у Пилявец!..
Да можно ли назвать это победой?.. Досталось наконец и Яреме Вишневецкому,
когда на него напало войско Кривоноса. Князю, конечно, снова удалось выйти
из боя под Пилявцами невредимым. Интересны судьбы этих двух людей: Максим
Кривонос, олицетворяющий собой мечты и чаяния обездоленного украинского
народа, и Ярема Вишневецкий - глубоко ненавидящий этот народ! Князь
Вишневецкий воюет с помощью своих жолнеров, которые покуда что не видят и
не сознают, за что кладут свои головы. Теперь же этот преследуемый
войсками хваленый вояка шляхты, князь, как и всякий смертный, бросился
наутек, спасая свою шкуру.
Кривонос никогда не бегал на виду у врага!..
Под Пилявцами у поляков пало семь воевод, пять каштелянов и шестнадцать
старост! Co panek, to chcial bye hetmanek... [каждый пан хотел бы стать
гетманом... (польск.)] как и тот же Вишневецкий.
А все началось с битвы под Желтыми водами! Богдан Хмельницкий горел
желанием продолжать битву со шляхтой, но его тревожили и сомнения. А пламя
мести за кумейковское поражение разгоралось в его сердце со все большей
силой. Даже собственные неудачи не так огорчали его, как страшное
поражение казаков под Кумейками!
Перед глазами у него и сейчас возникает красная, как пламя, скатерть на
столе, за которым стояли, опустив глаза, опозоренные казацкие полковники,
сотники. Казалось, что их согнул до самой земли чванливый победитель
Николай Потоцкий и стыд за то, что не сумели оправдать надежд, которые
возлагал на них народ... Они не забудут этого позора, никогда не забудут
его и будущие поколения.
Победа под Пилявцами! Коронной шляхте, воеводам, каштелянам и старостам
пришлось здесь не только ощутить на себе силу и мощь вооруженных
украинских казаков, но и распрощаться со своими богатствами в имениях и с
остатками войска, с таким трудом стянутого под Пилявцы. Украинский народ
наконец сбил с них спесь! Им оставалось только молить о пощаде или лгать.
Другие их надежды разбились как хрупкое стекло. Они даже согласились
избрать короля, которого теперь предлагали победители-казаки. Ян-Казимир и
львовская площадь, где собирались казнить Ганджу... Не верит он в
искренность шляхты, избиравшей на трон Казимира! Лукавят на каждом шагу,
да и в последний ли раз хитрят они при избрании короля?..
Но не дешево достаются и ему эти победы над шляхтой. В бою с князем
Вишневецким он потерял одного из своих преданнейших побратимов! Из какого
невольничьего ада вырвал его Назрулла, а сам так неосмотрительно вел себя
в боях с Вишневецким! Да и стоила много жертв, хоть как она ни велика и ни
важна, победа казаков под Пилявцами. Поплатился за нее головой такого до
конца преданного народу богатыря, как Морозенко.
Последние ли это жертвы ненасытному богу войны? Назрулла, Морозенко -
какие мужественные люди пали, борясь за победу народа!..
...Когда Петр Дорошенко окликнул возвращавшегося с победой, Богдана
Хмельницкого, он даже вздрогнул, словно разбуженный ото сна. Не усыпить бы
этой победой бдительности казаков!
Дорошенко прискакал на подставном коне, далеко опередив сопровождавших
его казаков, и это насторожило гетмана.
- Что-нибудь стряслось в Чигирине? Или, может быть, Чаплинский снова?..
- высказывал догадки Хмельницкий, не понимая, зачем он так срочно
понадобился Дорошенко.
- Да нет, не Чаплинский, а... Чаплинская, если говорить о беде,
заставившей меня в такую даль и при такой распутице скакать к тебе,
Богдан, - переводя дух, ответил Дорошенко.
Богдан придержал коня, соскочил с него. Взмахом руки велел
сопровождавшему его отряду остановиться на отдых. Выбившемуся из сил
Дорошенко помог слезть с коня. От усталости полковник не мог стоять на
ногах. Загадочный ответ Дорошенко еще больше встревожил гетмана. Он, как
вестник злой судьбы, прервал думу гетмана и заронил в его сердце тревогу.
- Говоришь, Чаплинская? Это что-то новое или твое предположение? -
спросил Хмельницкий у Дорошенко, когда они вошли в хату крестьянина.
Дорошенко тяжело вздохнул, как после перенесенного горя. Очевидно, он
щадил гетмана, увидев, как тот встревожился. Не годится омрачать
настроение победителям, возвращающимся после такой славной победы на
ликующую от радости Украину.
Именно об этом подумал Хмельницкий, когда пристальнее посмотрел в глаза
Дорошенко. Он почувствовал, что не по какой-то пустяковой прихоти
прискакал к нему молодой старшина. Дорошенко нужен дружеский совет, а
возможно, и... военная помощь!
- Если бы ты знал, мой старший брат, с каким нежеланием ехала она со
мной в Киев венчаться! Хотя и скрыли мы от наших священников, что она
католичка, хотя и говорили ей о том, что венчается она по воле самого
гетмана, но... Смех, да и только: словно насильно заставляли ее венчаться
с подставным женихом! - сказал Дорошенко, горько усмехнувшись. - "Не могу
я, говорит, врать перед божьим престолом, что выхожу замуж за отчима,
когда становлюсь малженкой - женой пушечного писаря..." И в слезы. А когда
подъезжали к Корсуню, такой рев подняла, что хоть беги с воза. Я даже
загрустил, подумав, что же это у меня за женитьба будет... "Чего плачешь,
Геленка? - говорю. - Разве не воин или неровня тебе? Другие девушки за
счастье сочли бы стать под венец с такими, как я". Этими словами я еще
сильнее ранил ей душу. "Да я, - говорит она сквозь слезы, - я уже жена!.."
Ну, скажу тебе, брат, словно ножом ранила в сердце. "Жена я, говорит, и
другого мужа мне не надо!.."
Вот так переплетаются события на жизненных путях людей. Всего лишь за
несколько месяцев тяжелых боев казацкие войска, объединенные по воле
мужественного Хмельницкого, разгромили армаду всепольской шляхты.
Вооруженная яростью и римскими крестами, польско-литовская шляхта не
выдержала ни одного натиска его войск! Когда под Пилявцами сами жолнеры
начали оказывать упорное сопротивление наступавшим на них казацким войскам
Хмельницкого, их командиры во главе с коронным триумвиратом панически
бросились бежать. Ярема Вишневецкий был не в силах сдержать охваченные
страхом коронные войска. Он даже и сам сбежал из Львова в Варшаву, на
коронационный сейм, укрывшись за стенами столицы.
И в это время происходят вот такие загадочные трагедии в жизни сироты,
удочеренной Богданом. Она ни единым словом не обмолвилась об этом старухе
Мелашке, не призналась и отчиму, когда он вместе с женой Кривоноса приехал
повидаться со своей семьей.
При встрече с ним она тоже плакала, как и все родственники. Но он
считал, что это от радости. Успокаивал ее, как мог, ничего не спрашивал,
чтобы не расстраивать и без того рыдавшую сироту.
- Ну... в Корсуне и не уследили кучера. Неожиданно выскочила из кареты
и бросилась с высокого моста... - завершил свой рассказ Петр Дорошенко.
- Убилась? - к удивлению, спокойно спросил Богдан.
- Если бы... Это не самое страшное. Поэтому и вынужден был почти два
месяца гоняться за тобой, Богдан. Упала она не на скалистый берег Роси, а
в ее мутную воду. Лучше бы уж на скалы...
- Что ты мелешь, опомнись, сумасшедший! Значит, не убилась, жива?
- Говорю тебе, лучше бы убилась эта мерзкая душа! Потому что в доме, на
руках у женщин, как побитая сука, сбросила недоношенного щенка!
- Была беременна?
- Что я могу еще сказать?.. Женщины говорили, что была на шестом или на
седьмом месяце беременности. Мертвого сбросила, шлюха, после попытки
покончить с собой...
Богдан даже прикрыл лицо рукой. Почувствовал, как вся его душа
наполняется гневом, ища разгадки такой неожиданной тайны. "Неужели она не
выдержала натиска Чаплинского? Тогда почему так искренне помогала мне,
своему отчиму, спастись и ничего не сказала об этом?"
Вдруг от волнения у него дух захватило: не расплачивалась ли она за
свой благородный поступок, за то, что освободила своего отчима из темницы
свирепого подстаросты? Очевидно, вынуждена была задабривать подстаросту,
спасая и свою жизнь.
Какая дорогая плата, боже праведный! Чем же еще могла заплатить молодая
девушка, рисковавшая своей жизнью за его свободу, за его жизнь?
- И что же, Петр, отомстил, оставил в Корсуне погибать? Кто же
присмотрит за больной? - укоризненно спрашивал Богдан.
- Как раз в это время проезжала вдова - Ганна Золотаренко, она и увезла
ее к себе на хутор. Для кого же теперь мы выходим эту кумушку?..
- Не сходи с ума, Петр. Она своим бесчестием, может быть, спасла не
только отчима, а... и свободу всего нашего края!
Когда Богдан Хмельницкий возвратился из-под Замостья на Украину, была
уже зима. Он велел полкам возвращаться в свои родные места по знакомым им
дорогам. Двоих своих самых выдающихся полковников с их большими полками
разместил у главных ворот, через которые любили прорываться на
Приднепровскую Украину коронные гетманы. Кальницкий полк во главе с Иваном
Богуном оставил в Виннице. А по соседству с ним в Брацлаве - полк Данила
Нечая вместе с опытными сотниками, которые и сами сумели бы, командовать
полками.
- Наводите тут порядок, полковники, да и про приднепровцев не
забывайте, - поучал гетман. - Съезжу я в Киев, обсудим там с отцами
святителями, как осуществить нашу давнюю мечту о воссоединении с Москвой,
да и осяду в Чигирине...
Полковники уловили какую-то грусть в словах гетмана.
- Такой гетман не может жить без войны. Еще, гляди, сопьется или
игуменом пойдет в Печерский монастырь, - пророчил Нечай, оставшись после
прощания с Богданом с глазу на глаз с Богуном.
- Не то говоришь, Богдан не такой, я его хорошо знаю. Попомни мое слово
- он будет утаптывать дорогу к Москве до тех пор, покуда не добьется
своего. Ян-Казимир не тот жертвенник, на котором Хмельницкий будет сжигать
агнцев, принося жертву Ваалу. Терпения не хватит, слишком деятельный, -
пытался объяснить Нечаю Богун.
- Ну что же, Московия - страна православная... А лучше было бы для него
жениться и осесть в своем Субботове...
- На пепелище?..
Богдан Хмельницкий въезжал в Киев только с киевскими казаками да со
своими верными чигиринцами. Действительно, мысли о войне не покидали его
ни на минуту. Если она не возникала перед его взором, так тревожила душу.
Когда он остановился у Киевских ворот, чтобы попрощаться с Петром
Дорошенко, его встретили киевские горожане, православное духовенство.
Радоваться бы ему!..
А он все больше печалился. Он чувствовал, что сказанное Дорошенко о
Гелене было не первой и не последней горькой вестью в его жизни. Полковник
Дорошенко сообщил ему столько новостей, что невольно голова кругом идет.
Теперь в доме чигиринского подстаросты жил его сын Тимоша, а вокруг его
дочерей так и увивались предприимчивые сотники...
Вдруг Хмельницкий увидел, как к толпе молящихся подскакал на взмыленном
коне его джура, соскочил с седла и торопливо стал пробиваться к нему,
расталкивая людей. Когда же джура окликнул гетмана, в первый момент
Хмельницкий даже бросился к нему навстречу. Но тут же почувствовал, что
джура принес ему еще одну тяжелую весть, властно поднял руку, останавливая
его: идет молебен. На площади возле собора святой Софии служил молебен сам
митрополит. Присутствовал на нем и иерусалимский патриарх Паисий,
возвращавшийся из Москвы.
И все же Хмельницкий улучил момент, спросил у встревоженного джуры:
- Что там еще, казаче?
- Максим Кривонос неожиданно помер с Холеры...
В первое мгновение Хмельницкий чуть было не закричал, как раненый.
Хотелось прервать богослужение на киевской площади и начать новое. Умер
Кривонос!
Но сдержался. Только капли пота вытер шапкой со лба и повернулся к
джуре:
- Кто сообщил? Может быть, это шляхтичи распускают ложные слухи? Это
было бы на руку Вишневецкому.
- Прибыли от Вовгура Матулинский с двумя казаками и джура от сына
Кривоноса.
Гетман тревожно оглянулся, словно хотел скрыть от посторонних ушей эту
тяжелую весть. Затем перевел взгляд на священников, которые в это время
надсадно пробасили: "Многая лета, многая лета, мно-огая ле-ета!"
Эхо зычных басов отразилось от колокольни Софийского собора. Надо было
бы осенить себя крестом, как все, а он, как-то сразу почернев, нарушая
богослужение, подошел к ближайшему из пастырей:
- Надо бы заупокойную, отче праведный...
- Заупокойную? - удивленно спросил пастырь. Но тут же и спохватился: -
Понимаю! Такая победа - не один воин сложил за нее голову!
- Максим Кривонос сложил свою голову за свободу украинского народа! -
промолвил Богдан, опускаясь на колени в богомольном порыве.
А потом...
Тайком пробравшийся в Варшаву Василий Верещака сообщил Хмельницкому:
- Коронная шляхта и во время коронации Яна-Казимира вспомнила о своем
позорном поражении в битве с казаками. Вернувшиеся из плена гетманы
обнадежили сенаторов. С другим настроением и полковники приносили присягу
королю, целуя распятие и полу его кунтуша. В их устах уже звучала иная
присяга - рассчитаться с украинскими холопами за поражение под Пилявцами!
Николай Потоцкий уверял, что теперь иначе будут относиться к казакам
татарские ханы, с помощью которых он собирается вернуть шляхте былую
воинскую славу.
Хмельницкий тогда не придал большого значения этому сообщению Верещаки.
Велико еще было впечатление от блестящей победы казаков под Пилявцами.
"Испугался Верещака, угрозы побежденных принимает за вооруженную силу..."
- рассуждал он.
Однако тут Хмельницкий просчитался, забыл о предупреждении и беспечно
понадеялся на своих союзников - крымских татар.
А коронные гетманы во время первой беседы с молодым королем заверяли
его:
- Хмельницкий силен только в союзе с крымскими татарами.
- Но после его блестящих побед он становится все сильнее, - колебался
король.
- Орда будет еще сильнее! - многозначительно пообещал Потоцкий. Во
время пребывания в плену коронный гетман тайно договаривался с ханом и,
кроме этого, заслал к нему еще и своего шпиона. Полковник Пшиемский
по-прежнему был таким же верным и усердным слугой коронного гетмана.
Десятки тысяч жадных на ясырь крымских татар действительно не один год
помогали Хмельницкому побеждать шляхту. Хмельницкий был уверен, что и на
Берестецком поле, куда сам король Ян-Казимир привел свое войско, тоже
одержит победу.
- Теперь мы окончательно добьем неугомонных шляхтичей! - заверял
Хмельницкий своих полковников.
Об интригах полковника Пшиемского у хана гетман ничего не знал, а
татары скрывали их...
И вот в момент напряженных боев под Берестечком хан вдруг заманил
Хмельницкого к себе, а потом пленил его. Он угрожал передать Хмельницкого
если не шляхтичам, так турецкому султану в Стамбул, чтобы тот судил его за
бегство из плена. Одновременно хан упрямо торговался с Выговским, требуя
большой выкуп за гетмана.
Только золото, десятки тысяч золотых, которые доставил хану Выговский,
удержали его от осуществления угроз. С большим трудом удалось Выговскому
вырвать гетмана из хищных рук хана, но казацкие полковники уже проиграли
сражение под Берестечком...
Ужасное поражение! Потерявшее веру в искренность гетмана казачество
вынуждено было отступить, оставив на поле боя тысячи людей, утратив славу
победителей. Подорван был и военный авторитет Хмельницкого. Коронные
гетманы теперь диктовали ему свою волю.
Только желание добиться свободы, только вера в народные силы
поддерживали дух казаков после разгрома под Берестечком.
Богдан Хмельницкий внимательно слушал своего верного разведчика Лукаша
Матулинского, который только что прибыл из войска Яремы Вишневецкого.
- Во время торжеств по случаю победы под Берестечком Яреме Вишневецкому
не повезло, - докладывал Матулинский. - То ли он обожрался, то ли эпидемия
не пощадила и князя...
- Захворал? - нетерпеливо спросил гетман, радуясь такой вести из
вражеского стана.
- Скончался за одну ночь. Говорят, что от холеры, как и Кривонос. Эта
эпидемия распространилась и в коронных войсках...
Неожиданная смерть Яремы Вишневецкого была как бы запоздавшей расплатой
за кончину Максима Кривоноса. Это хоть в какой-то мере омрачило торжество
шляхты, праздновавшей победу над казаками...
Лето сменилось осенью, а вскоре пришла и зима со своими длинными,
холодными ночами.
...Предрассветный сон сковывал чигиринцев. В воздухе, словно просеянном
морозом сквозь густое сито, дул легкий ветерок. Гетман почувствовал, будто
бы в светлице потянуло едким запахом табака. На сотни домов в городе
только в одном в такую пору осмелились отравлять чистый воздух дымом.
Дымок этот робко выпрямлялся над новой заснеженной крышей.
Назойливый человек этот часовщик! Дом свой вызывающе поставил впритык к
дому бывшего подстаросты. В тесном уголке, зажатом излучиной Тясьмина и
дубовым забором, он прижался к усадьбе подстаросты.
То ли из предосторожности, то ли из шляхетского чванства Чаплинский
поставил высокий забор вокруг староства, отгородившись от людских глаз. А
выкрест-католик, принявший православную веру, бывший корчемный слуга,
Янчи-Грегор Горуховский упросил гетмана, чтобы он разрешил ему построиться
именно здесь.
- Хочу постоянно быть под рукой у вельможного пана гетмана, да и меньше
буду мозолить глаза чигиринцам, - уговаривал он Хмельницкого.
Это был единственный новый дом в Чигирине, построенный по разрешению
гетмана из чигиринского гранита и дубовых бревен, срубленных в прибрежных
лесах. Часовщик, да и гетман следили, чтобы это строение было не хуже, чем
дом подстаросты Чаплинского. Восстановили разрушенные погреба корчмы,
которым позавидовал бы и сам гетман. А на них, словно озорник на бочке,
заносчиво возвышался дубовый сруб дома часовщика.
На крыльце бывшего дома Чаплинского в прозрачной утренней дымке маячила
фигура человека. То ли он вслушивался в предрассветную тишину ночи, то ли
смотрел на одиноко клубившийся дымок. Ни лай собак, ни пение петухов не
нарушали в это время мирной тишины. Только этот дымок да душевная тревога
нарушали предутренний покой Богдана Хмельницкого.
Под ногами Хмельницкого заскрипела пересохшая и промерзшая доска
крыльца. "Почему так рано топит часовщик?"
Колючий холод пронизал его тело. Но не от мороза. Гетман каждое
мгновение должен быть начеку. Даже ночью, когда все вокруг спят, гетман не
имеет права не обратить внимания хотя бы на дымок из трубы Янчи-Грегора!
Только вечером они закончили генеральный совет, но тут же снова засели
на всю ночь с Выговским и несколькими полковниками. Вынужден был улыбаться
чаушу изменчивого хана Осману, журить запорожского полковника Худолея и по
нескольку раз перечитывать письма о работе декабрьской сессии варшавского
сейма. Только в полночь освободился, пора бы и отдохнуть после
напряженного труда.
Вошел в дом, заглянул в покои детей. В комнате Гелены тихо, дверь
заперта. Она уже начинает приходить в себя после всего пережитого. Узнала,
что ее прозвали "кумушкой Хмельницкой", но уже не сердится, не плачет.
Несколько недель тому назад Ганна Золотаренко привезла ее со своего
хутора.
- Теперь надо было бы бедняжке пожить спокойно или заставить ее
работать так, как невестку у хорошей свекрови, - по-хозяйски советовала
Ганна.
Богдану кажется, что он и сейчас не только слышит эти слова Ганны, но и
видит ее. Он даже вздохнул, оглянулся на дверь. Два дня провела Ганна в
его доме, точно мать возле неудачно вышедшей замуж дочери. Она, как
хозяйка, уговаривала Богдана не расстраиваться. К ней уже стали привыкать
домашние, да и сам он не хотел расставаться с ней. Просил Мелашку во всем
угождать вдове. Подумывал о том, чтобы она навсегда осталась хозяйкой в
доме, став его женой... Однако не сказал ей об этом и не задержал у себя.
Сейчас он прислушивался у двери комнаты, в которой вместе с Геленой
поселилась Ганна. Ее он оставил у себя в доме, чтобы присмотреть за
Геленой. Но еще не говорил с нею о том, почему та решила покончить с
собой, бросившись с корсуньского моста в реку.
Хмельницкий прошел через калитку во двор Горуховского. Он был без
шапки, ветерок шевелил его седеющий оселедец. Под ногами твердо ступавшего
гетмана раздражающе скрипел утоптанный снег, эхом разносясь между
строениями.
Гетман не удивился бдительности Янчи-Грегора, который тут же выбежал на
крыльцо своего нового дома, услышав скрип снега.
- Не бойся, пан Грегор, это я... Потянуло на утренний огонек.
- Милости прошу вельможного пана гетмана!
- Лучше бы просто Богдана, пан Грегор. Сколько я ни втемяшиваю вам, а
вы словно очумели! В присутствии людей величайте меня гетманом. Было бы
оскорблением, если бы в таких случаях не величали бы так меня,
Зиновия-Богдана Хмельницкого. А тут же я у себя дома, черт возьми! Имею же
я право хотя бы с глазу на глаз со своим быть просто Богданом?
- Прошу вашу милость.
- Вот так и будет, велю!
Хмельницкий медленно поднимался по дубовым ступенькам на высокое
крыльцо и по привычке украдкой приглядывался к лицу Горуховского, словно
хотел поймать его на горячем. Именно о часовщике и намекает неизвестный
доброжелатель гетмана. Но лицо Горуховского, извивавшегося в низком
поклоне гетману, скрывалось от взоров людей. Трудно было разгадать этого
всегда рассудительного и покорного человека. Казалось, что и на
собственных похоронах он был бы всем доволен. Он только произнес,
сдерживая дыхание и голос, словно нашептывая своей возлюбленной:
- Нех так бендзэ, пане Богдане.
Когда Хмельницкий взошел на крыльцо, он повернулся, как хозяин, и тут
же сказал:
- Прошу бардзо. Только у меня гость дальний...
- Этой ночью прибыл?
- Нет, не этой, уважаемый пан Богдан. Теперь так коротки дни, а для
такого рыцаря, как мой залетный гость, морозная ночь и божий промысел -
самые счастливые попутчики.
Горуховский плотно прикрыл за гетманом дубовую дверь в комнату. И
громко представил:
- Вельможный пан гетман! А это малжонек, прошу, моей двоюродной сестры
пан Казимир из Загребжа. Был псарем у пана Корецкого...
- У пана Корецкого? Да пан псарь, кажется, был слугой у кого-то из
свиты молдавского посла. Не так ли? - удивленно расспрашивал Хмельницкий,
присматриваясь к гостю.
В это время хлопнула сенная дверь. Горуховский выскочил на крыльцо. Во
дворе заскрипел снег. Спустя минуту Горуховский вернулся с благодушной
улыбкой на лице.
- Это мы с вами, пан гетман, не закрыли дверь. А сейчас поднялся ветер,
похоже, что начнется вьюга... - сказал и тут же поспешил переменить тему
разговора: - Пан Казимир в самом деле приехал ко мне не совсем прямым
путем. Но пан гетман может убедиться в том, что он, поступая так, не
причинил вреда политике вашей милости.
- Не причинил вреда украинской политике, хочет заверить пан
Горуховский? Тогда сколько принес ей пользы уважаемый пан... ах, забыл его
фамилию.
Хмельницкий медленно подошел к столу и стал присматриваться к гостю
Горуховского при свете нескольких сальных свечей.
- Погодите, не встречались ли мы с вами еще где-нибудь в другом месте?
- Очевидно, вельможный пан гетман ошибся, приняв меня за другого. Я
имею честь впервые так близко видеть его милость, потому что в молдавском
посольстве я был случайно и недолго.
Моложавый шляхтич в мундире поручика поднялся из-за широкого стола.
Расстегнутый плисовый кунтуш и расшитый парчой воротник свидетельствовали
о зажиточности, а улыбающееся, приятное лицо вызывало доверие. Поднимаясь
навстречу гетману, он зацепил бокал с вином, но ни капли не пролил. Левой
рукой он уверенно придержал бокал, а правой слегка одернул полу кунтуша.
По поведению гостя было видно, что его не встревожил приход Хмельницкого,
даже показалось, что он был доволен этим.
Суетливость Горуховского вначале как-то насторожила Хмельницкого, но
вскоре он успокоился. Даже умилил хозяина разглядыванием закусок и вин на
столе.
Обилие яств в самом деле поразило Хмельницкого. Жаркое, яблоки, которых
хватило бы на десяток косарей, засахарившийся мед, который таял от тепла в
доме.
Хмельницкий как-то повеселел при виде всего этого. И когда Горуховский
приглушенно вздохнул, он даже бровью не повел. Его внимание привлек графин
с венгерским вином и стоявший перед ним недопитый бокал. Богдан, не долго
думая, обратился к часовщику:
- Налей-ка, пан Грегор!
Часовщик до сих пор еще стоял возле двери. Его гость светским жестом
взял графин и долил недопитый бокал.
- Если разрешит мне его милость... Сочту для себя за большую честь...
- И поэтому, очевидно, пан... псарь предлагает мне чужой недопитый
бокал? Но будем считать, что к нему прикасались целомудренные уста пани.
- За ваше здоровье, ваша милость, за высокую честь устам целомудренных
женщин. Я слышал, что запорожский гетман не гнушается и... псарями. А
выпивает бокал вина за полную забот жизнь наравне с плебсом...
- Верно слышали... - непринужденно засмеялся Богдан.
- Пшепрашам бардзо, ваша милость. Этот бокал, к счастью, не допил я,
чтобы из уважения предложить его милейшему гостью. Жизнь так коротка, ваша
милость, и так хочется побыть в кругу искренних и - пусть простит меня
ваша милость - верных друзей. А этот бокал случайно опрокинулся, - поручик
показал на другой бокал. - Нехорошая примета для гостя...
- Не верю я в приметы, пану виднее. Мне лишь бы было что выпить. - И
Хмельницкий улыбнулся, принимая бокал из рук гостя. - Наливайте же и себе
в этот бокал с приметами. Лишний бокал вина не повредит молодому человеку.
А на тебя, пан Грегор, я в обиде: мог бы сообщить, что у тебя гость, а не
прятать его, как украденное сокровище. Вместе с полковниками и
посланниками хотите лишить гетмана такого удовольствия. Ведь бог руками
нашего праотца Ноя сотворил такое животворное питие. Не вино, а девичьи
глаза, пьешь и не напьешься.
Хмельницкий протянул руку с бокалом, чтобы чокнуться. А на лице
вспыхнула лукавая улыбка. Выпил одним духом бокал вина и, не ставя его на
стол, жестом попросил гостя налить еще. Так же залпом, как воду в жару,
выпил и второй бокал...
Затянувшийся визит Хмельницкого начал беспокоить Грегора Горуховского.
Давно уже наступил день, а они все еще сидели за столом. Хмельницкий будто
и вовсе не пил вина, ходил по комнате и слово за словом выуживал из уст
подвыпившего пана из Загребжа все более страшные сведения.
Гость пытался свести все к шутке, но отвечал на интересовавшие гетмана
вопросы. Как искусно Хмельницкий вел этот завуалированный допрос!.. Он
хорошо знал, с кем говорил. И об этом с ужасом догадывался его собеседник.
- А не казачка ли или какая-нибудь файная шляхтянка приглянулась пану
псарю в Чигирине и он тайком готовит невесту для пана Корецкого? - смеясь,
вдруг спросил Хмельницкий.
Бедному слуге Корецкого ничего больше не оставалось, как принять это за
шутку и шуткой ответить Хмельницкому:
- О том, как я приехал, вельможный пан гетман уже знает. А приехал я
сюда, клянусь честью шляхтича, только затем, чтобы выяснить, есть ли
возможность панам шляхтичам возвратиться на Украину в свои имения.
- Значит, действительно пан рисковал жизнью лишь для того, чтобы узнать
об этом да выяснить, будет ли разослан наш универсал к хлопам? Я понимаю,
что кое-что пан рассказал по своей неосторожности. Но за это гетман платит
настоящими червонцами. Разумеется, пан только вскользь сказал об
угрожающей украинскому народу военной опасности со стороны коронной
шляхты. Неужели и новый король Ян-Казимир действует заодно с магнатами и
шляхтичами?
- Да, уважаемый пан. Я, собственно, говорил...
Гость, словно его облили холодной водой, сразу протрезвился. И
заговорил, уже забыв о своем инкогнито:
- Но пан гетман должен учесть, что он получил эти сведения не от
какого-то Верещаки. А он верно служит пану.
Хмельницкий остановился посреди комнаты. Откровенность шляхтича даже
его, бывалого человека, удивила. Часовщик Горуховский не мог вынести
наступившего молчания. Он поднялся, словно собирался уйти, но Хмельницкий
жестом руки остановил его. Не заговор ли тут против него?
- Хорошо, велю заплатить пану псарю за это известие. Пан Грегор уплатит
пану. А Верещака... Не Прокопа ли вы имеете в виду?.. Да, собственно, я и
его не знаю.
Гость захохотал. Слова Хмельницкого о Верещаке прозвучали неискренне, и
он торжествовал. В Варшаве именно ему было поручено поймать шпиона
Хмельницкого, и он это сделал. Верещаку уже посадили в варшавскую тюрьму.
- Пан гетман не искренен со мной. Василий, а не Прокопий... - злорадно
произнес он.
- Пан... как там вас называют, тоже не искренен. Ведь вы-то, уважаемый,
поручик Скшетуский?..
Богдан подошел к столу, протянул руку к графину с вином. Наполнил
бокал, наблюдая за окаменевшим поручиком.
- Единственное мое слово - и пан псарь, или шпион Скшетуский, вмиг
окажется в лоне Авраамовом! Или... или еще более богатым человеком среди
верноподданных псарей. Ну, так что выберет пан Скшетуский? - И уже не
улыбка светилась на лице Хмельницкого, а огонь мстительного
демона-искусителя.
Это точно гром среди ясного дня ошеломило поручика Скшетуского. Ведь
только что Хмельницкий был совсем иным человеком. Он пил, был не в меру
разговорчив и... выпытывал, блестяще использовав слабость гостя, любившего
похвастаться.
Лицо Скшетуского неожиданно сделалось мертвенно-белым. Но он еще
пытался говорить:
- Это верно, уважаемый пан, но... не в фамилии и в том происшествии,
которое было в приднепровском хуторе, сейчас дело...
- Дело именно в только что сказанных словах пана. В них нет присущей
дипломатам скромности. Отец пана ротмистра умел это делать более
осмотрительно! Но пану незачем изворачиваться. Универсалы о послушании в
некоторые имения уже написаны и будут разосланы. Ну, почему же пан молчит?
- Понимаю, уважаемый пан, - со вздохом произнес Скшетуский, стараясь
овладеть собой. - Только заменив в Варшаве Верещаку, могу спасти себя,
вельможный пан гетман. Нех пан велит, все исполню! Жизнь дана мне только
один раз на этом свете...
- На другой свет нечего и надеяться пану. А какие гарантии? - наступал
Хмельницкий.
- Я гарантирую! - отозвался Горуховский.
- Ты, пан Грегор? Интересно... Но ведь ты тоже - шляхтич королевства
иезуитов.
- Я отказался от веры отцов. Пусть в это будет залогом моей верности
пану гетману.
- Вера отцов, мой милый пан Грегор, досталась тебе, как насморк от
сквознячка. Ни понатужиться не пришлось, ни в неволе побыть, даже
богатством не пожертвовать. А живешь, - Хмельницкий обвел рукой комнату, -
в достатке и честь казацкую имеешь. Ну хорошо, пусть будет так. Выплатите
вашему "родственнику" для первого раза две сотни левков... И... пусть
уезжает подобру-поздорову, оставит в покое бедную сироту... А нарушит
уговор, я вынужден буду сообщить Потоцкому, кто выдал мне государственную
тайну! - произнес Хмельницкий и повернулся к выходу.
Твердой и уверенной поступью гетман вышел из комнаты.
Поднимаясь на крыльцо бывшего дома подстаросты, Хмельницкий мысленно
рассуждал: "Они хотят с помощью воеводы Киселя обмануть меня и усыпить мою
бдительность! А в это время тайком обойти казаков сына Кривоноса на
Подолье, пройти мимо уманцев и неожиданно напасть на Поднепровье,
разгромить казачьи полки, оплот освободительной войны. Они лелеют надежду
тайком пробраться на Украину и оружием принудить "хлопское быдло"
покориться шляхте. Возможно, что кое-что и привирает чертов "псарь", но в
его словах есть и доля правды. Роман Гейчура тоже сообщал об этом.
Готовят, говорил, ляхи Украине такой гостинец... Верещаку схватили,
проклятые. Возле Бара сосредоточивают войска. Гетману Калиновскому шлют
секретные приказы нового короля, а мне кроткие послания да проповеди
депутатов сейма. Словно младенца, хотят убаюкать!.."
- Пану гетману не мешало бы поспать, заботясь о своем здоровье, - вдруг
услышал он.
На крыльце стоял Петр Дорошенко.
Гетман выпрямился, и хмель с него словно ветром сдуло. Приветливо
посмотрел на Дорошенко, поправил оселедец на голове.
- Петр! Добрый день, друг мой!.. Не спится, дорогой, когда тебя, словно
воронье орла, со всех сторон клюют. Позови-ка, Петр, ко мне Ивана
Мартыновича, есть дело. Да чтобы об этом никто не знал, слышишь?
- Не слышал, пан гетман.
- Ну вот и отлично, так и должно быть. Позови Брюховецкого.
И пошел по комнатам, все больше и больше воспламеняясь. Возле двери
комнаты Гелены приостановился, покачал годовой. Поманил к себе пальцем
двух девушек-служанок.
- Как спала сегодня? - спросил, как отец.
Девушки переглянулись, восприняв его вопрос как упрек.
- До сих пор еще спит, бедняжка...
Резко повернулся и пошел дальше. Дом Чаплинского служил ему и
гетманской резиденцией в Чигирине.
...Иван Мартынович Брюховецкий застал гетмана сидящим за большим
дубовым столом. Он сидя спал. В комнате было тепло и уютно. Сквозь
узенькое окно малиновой полосой падал сноп солнечных лучей. Хмельницкий
спал тревожным сном. Опрокинутая назад голова касалась висевшего на стене
ковра, гетман слегка стонал. Над головой, словно грозное напоминание
воину, висели на ковре две перекрещенные турецкие сабли, украшенные
золотом на черной стали. И крест, образованный саблями, и голова с седым
оселедцем составляли как бы одно целое - символ кровавой мести. Таков уж
закон края, а не личная причуда Хмельницкого, и никакая земная сила не
изменит этого закона.
За время службы у гетмана старшина привык к такому его сну. Он знал,
что Хмельницкий позвал его не по пустяковому делу, - для исполнения
многочисленных прихотей гетмана в доме достаточно казачков и слуг.
- Подождите седлать коней! - умышленно громко крикнул он в дверь
неизвестно кому. Хмельницкий замигал глазами и тут же отогнал от себя сон.
- Кричишь, Иван Мартынович, как на отца, - слегка потянувшись,
отозвался Хмельницкий. - Закрой-ка дверь. Действительно, слишком торопятся
хлопцы седлать коней. Кто там такой ранний?
- Конюхи, наверно, батько, если сын Дороша так срочно вызвал меня к
вам. Зачем понадобился?
- Да понадобился. Одному шляхтичу, подброшенному шляхтой нам в пазуху,
мешает голова.
- Прикажешь помочь человеку избавиться от лишней головы?
- Прикажу... - Хмельницкий вышел из-за стола и крепко взял Брюховецкого
за плечи. - У этого шляхтича столько подлости, что ее хватило бы на все
ляхское отродье. Он обманным путем пробрался к нам с молдавским
посольством и с наслаждением продает свою родину за двести левков! А нас с
тобой продаст за медный грош, за горсть табака. Пробрался сюда и не только
собирает шпионские сведения, но еще и подбивает на измену нестойких
людей...
- Таки пролез? Где этот выродок и от кого он получает сведения о нас?
- От кого получает?.. Погоди-ка, мне кажется, что кто-то ходит под
дверью, нас и подслушать могут. Вели снять голову тому, кто рискует ею!
Брюховецкий мгновенно бросился к двери, открыл ее и отшатнулся: мимо
двери проходила Гелена. Она оглянулась и остановилась.
- Так... прошу пана гетмана осудить?
- На смерть! - топнул ногой Хмельницкий, лицо которого побагровело от
гнева.
К двери подошла Гелена. Брюховецкий взялся за саблю, но тут же вежливо
отошел в сторону, пропуская девушку. Она вошла в комнату, закрыла за собой
дверь и остановилась. На густых, длинных ресницах блестели росинки то ли
от воды после умывания, то ли от слез. Падавшие в окна солнечные лучи
зажигали огоньки-самоцветы в этих росинках, и от этого девушка казалась
чародейкой. Ее зрелая женская красота невольно привлекала внимание. Она
была одета по-домашнему в без украшений на светлых волосах. Только глаза у
нее были беспокойные. Они бегали по светлице, словно искали еще кого-то.
- Это я, отец пан гетман... Ни днем ни ночью не вижу тебя... А сейчас
чуть ли не в объятия сабли попала, точно враг какой-то... Будучи
Чаплинской, страдала от нелюбимого мужа, а теперь от страшного
одиночества. Может быть, мне поехать в гости к сестре? Ведь мы с ней
дружили. Теперь Стефа уже замужняя, сама себе госпожа.
Гетман стоял, словно заколдованный, постепенно светлело лицо, проходил
гнев. Он пошел навстречу Гелене, на миг закрыв глаза. Страшные догадки
туманили его голову, бросая то в жар, то в холод.
- Не на тебя же я кричал, Гелена...
- Понимаю, подвернулась я не вовремя. Ничего не поделаешь, такова уж
жизнь при отце гетмане, да еще и в такое время. Позволь, отец, поехать к
Степаниде...
Брюховецкий все же приоткрыл дверь, все еще держа руку на рукоятке
сабли.
- Пан гетман, я вам больше не нужен?
- Нет, нужен, пан Брюховецкий... Казнить, говорю, полковника Худолея,
лазутчика шляхты. Вишь какой, глупым своим бунтарством позорит нашу честь,
нарушая Зборовский договор. Казнить публично! Пусть Корона и король
убедятся в этом. Мы уважаем договоры и свои слова, данные под Зборовом. Но
не потерпим, чтобы у нас за пазухой сидел гад!
- Полковника Худолея? Но ведь пан гетман, кажется, не об этом говорил
со мной.
- Об этом, Иван, опомнись, или ты не выспался? Приказываю казнить как
шпиона, подосланного к нам! - снова гневно приказал Хмельницкий, шагнув к
Брюховецкому.
- Иду выполнять! - твердо ответил старшина, почтительно кланяясь.
- Погоди, Иван! Снарядите сани с двумя казаками. Пусть отвезут Гелену в
гости к Степаниде. Да... где там наш Карпо Полторалиха? Обленился,
пакостный, обабился возле жены и детей. Кликни, хоть пожурю этого
лодыря...
Через день состоялся короткий военный суд. Генеральные судьи признали
Худолея изменником. Он подбивал запорожцев не признавать Зборовского
договора, сместить Хмельницкого и избрать гетманом сечевого полковника.
В один из ясных зимних дней за городом свершилась казнь Худолея и
четырех его сообщников - старшин. На казнь, как на зрелище, устремились
жители Чигирина. Кто пешком, а кто и на лошадях. Присутствовали при казни
сотники и полковники, которые не успели разъехаться по своим полкам после
заседания военного совета. Полковник Максим Нестеренко не произнес ни
слова ни едучи на казнь, ни возвращаясь обратно в город. Полковник Сомко,
не попрощавшись с бывшим своим зятем Богданом, прямо от места казни,
опечаленный, поехал с отрядом казаков по Черкасской дороге на Переяслав.
Пушкаренко с Матвеем Гладким оставались на песчаном холме до тех пор,
покуда тела казненных старшин не были зарыты в глубокой могиле.
Только Иван Богун не находил себе места, подъехал на коне к
Брюховецкому и с упреком сказал:
- Был бы тут Данило Нечай, не занес бы палач секиру над головой
полковника!
- Почему? Ведь гетман распоряжается головами изменников нашему делу, а
не полковник Нечай, - ответил Брюховецкий.
- Не понимаю, пан брат, - очевидно, стареть начинаю. Измена, говоришь?
Какая измена, кто о ней слышал? Не возрадуются ли друзья этой... кумушки
Гелены, узнав об этой казни? Сболтнул что-то человек, может быть, спьяна,
и за это головы лишился. Где это видано, эх-эх, Богдан! Жаль, что Данило
неожиданно выехал к себе в полк, в Брацлав...
Оба тяжело вздохнули, но продолжать разговор не стали. С места казни
возвращались на конях из гетманской конюшни двое упитанных всадников. На
некотором расстоянии от них на ретивом татарском коне ехал, словно вросший
в турецкое седло, пушечный писарь Петр Дорошенко. К нему и подъехал Богун.
- Давай закурим люльку, Петр. Куда торопишься? Не этих ли панков,
очевидно коронных комиссаров, сопровождаешь?
- Не до люльки мне, пан брат полковник, сам видишь, - грустно промолвил
Дорошенко. - Иван Мартынович по приказу гетмана велел не спускать глаз с
того, кто с паном часовщиком выехал на эту голгофу, как на прогулку.
Очевидно, полковник помнит Скшетуского? Это его сынок, поручик. Еще под
Зборовом сумел отбиться саблей от Нечая, проклятый! Не верит пан лях, что
Богдан непослушных за нарушение Зборовского договора карает. Говорит,
казнили Худолея не за это, а из страха... Так и сказал - из страха.
Выходит, мы трусы, на коленях собственной кровью подписываем этот
Зборовский договор. За народ, говорит, или за булаву Хмельницкого...
Словно мы стережем ее, чтобы не перехватил какой-нибудь смельчак.
- Проклятый лях... Мало еще мы их порубили, Петро. А что он делает в
Чигирине, не выслеживает ли он тут кого-нибудь, не делит ли с кем-нибудь
барыши?
- Не спрашивай, полковник. Хлопцы болтают, будто бы видели, как наша
покрытка [обольщенная девушка, родившая ребенка (укр.)] кумушка угощала
этого ляха в доме часовщика венгерским вином. Возможно, и врут из зависти,
ведь она девка все-таки складная, будь она проклята. Очевидно, и у нашего
батька есть какие-то свои кондиции, велел не трогать... Но сегодня уже
уезжает этот лях, кажется, в Варшаву.
Дорошенко пришпорил коня и поскакал за двумя всадниками, которые
ускорили бег при въезде в город. Полковник Богун снова вернулся к ехавшим
молча старшинам. Поравнялся с Брюховецким. Кони фыркнули на морозе. Позади
старшин раздавался гул громко разговаривавших чигиринцев, которые
возвращались с этого зрелища.
Богун не мог скрыть стона своего казацкого сердца. Ему не хотелось
оставаться одному, его тянуло к людям, чтобы говорить, спорить, а то и
схватиться за саблю. Ведь сабля в руке - самый справедливый судья. Но кто
из знающих Богуна осмелится вступить в поединок с ним во время этого
справедливого казацкого суда!
- Очевидно, гетман был в гневе, когда отдавал этот страшный приказ,
Иван Мартынович?
- В гневе? - переспросил задумавшийся Брюховецкий и тут же ответил: -
Нет, плакал, как дитя, а мы слезы вытирали... Да разве такой заплачет, пан
полковник! Прощаясь с Худолеем, холодно произнес: "Со смертью неумного
полковника, пусть даже и самого смелого, Украина еще не умрет!.." Ну, а
потом пожелал, чтобы его оставили одного в комнате. Одного с тяжелыми
думами и... все-таки со слезами. Но это не был плач дитяти, а ярость льва!
Какое-то время ехали молча. На холмах вихрился снег, смешиваясь с
песком. Необжитой пустыней веяло от этого холмистого прибрежья. Богун
нервно поднимался в стременах и печальным взглядом искал среди песчаных
бугров отдыха для глаз, душевного успокоения. Даже его, такого твердого и
бывалого, поразили слова Брюховецкого о гетмане. Подумав, сказал будто
между прочим:
- Слеза не кровь, слишком малая плата за человеческую жизнь...
- Пан полковник хочет что-то сказать мне? - спросил Брюховецкий.
Этот вопрос Брюховецкого показался Богуну допросом. Не собирается ли
придраться и к нему этот домашний судья гетмана?
Богун подтянул поводья, выпрямился в седле.
- Не пугай пуганых, Иван Мартынович. Говорю то, что слышишь! Худолей,
говорю, не был изменником, вот что! Так и гетману передай.
- Что именно?
- Передай гетману, говорю, о том, что кальницкий полковник Иван Богун
тоже считает, что надо расплачиваться кровью. Только не нашей, казацкой, а
ляхской! Так и передай, прощай!
И с места, галопом, поскакал вперед. Комья снега летели во все стороны
из-под копыт его коня. Фырканье коня или же стон, а может, и плач казацкой
души слились в единый протяжный звук. Услышав его, казаки и старшины
съезжали с дороги.
- Вишь, как разъярился Богун!.. - пронеслось следом за ним по дороге.
Словно между выстраивающимися шпалерами пронесся Богун на своем донском
коне. Уже у первых хат он догнал Дорошенко. Осадил разгоряченного жеребца
так, что тот даже на покрытой льдом дороге стал на дыбы.
- Пан полковник, уйми своего коня, - бросил Дорошенко Богуну.
- Не уйму и сам не уймусь, пан брат Петр. Как он сказал, проклятый
ляхский пес?
Дорошенко не сразу понял, о чем идет речь. Но когда увидел, что Богун
опередил его и догоняет шляхтича, крикнул:
- Пан полковник! Не тронь его, я головой отвечаю за этого пана...
- Не ты, а я буду в ответе за этого мерзавца!
Но конь Дорошенко тем и славился, что в беге не было ему равных. Он уже
мчался, обгоняя ветер, наперерез полковнику, Богун уже схватился за саблю,
часовщик и его гость услышали храп коня и тяжелое дыхание седока. Они,
очевидно, почувствовали страшную угрозу, потому что Скшетуский вдруг
соскочил с коня и, отпустив его, подбежал к высокому тыну. Богун на всем
скаку повернул к тыну, но карий конь Дорошенко преградил ему путь.
- Не взбесился ли твой конь, полковник?! - крикнул Дорошенко и ловко
схватил коня Богуна за поводья, когда тот снова грозно поднялся на дыбы.
- Пусти, Петр! - закричал Богун.
- Не пущу, Иван, это безумие!
Вдруг в руке Богуна блеснула сабля и со свистом опустилась вниз. Ни
Горуховский, ни Скшетуский в первый момент не поняли, что произошло. Даже
Дорошенко только оторопело поднял вверх руку - почти у самой кисти были
обрублены поводья коня Богуна.
Но конь резко рванул вправо и поскользнулся задними ногами. Богун
потерял равновесие. И конь, и сидевший на нем всадник, словно подбитые на
льду, повалились на дорогу. Дорошенко быстро соскочил со своего карего
коня. Ему на помощь подбежали несколько казаков. Падая, Богун успел
освободить ноги из стремени, однако сильно ушибся, стараясь сохранить
саблю, которая могла сломаться, ударившись о мерзлую дорогу.
- Вот напасть, - промолвил Дорошенко, отряхивая снег с жупана
полковника Богуна.
- С этого момента ты, сын Дороша, не друг мне.
- По пойми же, Иван Карпович, я выполняю приказ гетмана...
- Выполняешь приказ? Ляхов охраняешь?.. Допустил, чтобы я из-за этой
погани так опозорился!
Затем вытер об полу своего жупана мокрую от снега саблю, медленно
вложил ее в ножны и молча пошел по улице. Могучий и гневный, как небо
перед бурей. Следом за ним повели его усмиренного коня.
На следующий день полковника Богуна вызвали к гетману. Еще после
военного совета Богдан Хмельницкий тепло распрощался с Богуном. Он
направлял ему на помощь в Винницу Чигиринский полк во главе с Федором
Вешняком. Казалось бы, все дела были решены с полковником.
Когда Богуна вызвали к гетману, он быстро собрался, прицепил сбоку
саблю, за красный шелковый кушак сунул два пистоля крест-накрест. Даже
серую каракулевую опушку на полах жупана старательно отряхнул березовым
веником. И отправился к гетману в сопровождении сотника Почепы да десятка
казаков. На крыльцо взбежал, как юноша, несмотря на свой уже далеко не
юношеский возраст.
А в приемной гетмана в это время уже прохаживались несколько старшин,
за столом сидел и генеральный писарь Иван Выговский. Сидел, словно чужой,
от нечего делать перелистывая бумаги, едва сдерживая зевоту. Полковник
Нестеренко ходил вдоль глухой стены, не вынимая изо рта давно потухшей
люльки. Каждый раз, приблизившись к столу, он окидывал взглядом, в котором
было больше сочувствия, чем уважения, сонного Выговского. Несколько
старшин, сгрудившись возле окна, сдержанно смеялись, слушая веселый
рассказ Дорошенко. В стороне, на скамье, одиноко сидел Янчи-Грегор
Горуховский. Вдруг раздались голоса, послышались шаги.
- Гетман! - воскликнуло несколько человек.
Писарь Выговский вздрогнул и тотчас отогнал от себя сон. Часовщик
вскочил со скамьи. Старшины почтительно выстроились вдоль стены.
Дежурный джура раскрыл обе половины дверей и сильным голосом, словно
перед ним был не обыкновенный кабинет гетмана, а настоящий
терехтемировский храм пречистой девы, произнес:
- Гетман славного украинского войска!
Вначале в двери показалась булава, покрытая золотом и драгоценными
камнями. Богдан Хмельницкий нес ее в вытянутой руке, чтобы подчеркнуть,
что именно в ней, а не в человеке, несущем ее, воплощена несокрушимая
власть. Сбоку, на шаг отступив от гетмана, шел Иван Брюховецкий, а следом
за Хмельницким с гордо поднятой головой шествовал его любимый зять -
переяславский полковник Павло Тетеря. Всего за два года так изменился мир
и появились новые имена...
За Тетерей бесшумно закрылась дверь в приемную. Хмельницкий, кивнув
головой, произнес:
- Добрый день, панове старшины!
Подошел к столу, положил булаву на маленькую вышитую скатерку и еще раз
поклонился. Только тогда снял с головы шапку с орлиным пером. Осторожно
положил ее на подоконник позади себя. Затем окинул взглядом присутствующих
старшин и спросил Брюховецкого:
- А может быть, он уже уехал? От Ивана Карповича всего можно ждать...
Но не успел Брюховецкий ответить гетману, как за дверью послышались
торопливые шаги и неожиданно, как от порывистого ветра, открылась дверь.
Полковник Богун наклонил голову, чтобы не удариться об украшенный резьбой
дубовый косяк двери. Затем выпрямился во весь рост, быстрым взглядом
окинул присутствующих, и широкая добродушная улыбка осветила мужественное
лицо рыцаря Украины.
- Ты смотри! Уж все тут, только я один плетусь в хвосте, - промолвил
словно про себя, улыбаясь. И присутствующие, будто очарованные им, тоже
улыбнулись. А он уже по-молодецки снял шапку, накрест промел ею пол перед
собой, низко кланяясь:
- Челом гетману и старшинам! Кликал меня, батько, по неотложному делу?
- Кликал, полковник, - холодно, как чужому, ответил Хмельницкий.
Он не сводил глаз с Богуна. Следил, как тот еще раз окинул взглядом
старшин, будто бы даже дерзко, подошел к столу и остановился напротив
гетмана. Богун был суров, как лев, и в то же время покорен, как голубь.
Встретился глазами с глазами гетмана, тихо спросил:
- Судить будешь?
- Благодари, что гетман будет тебя судить, а не народ. Сложи-ка,
полковник Иван, оружие на стол!
Если бы гетман не назвал его по имени, Богун не выполнил бы его приказ
так спокойно. Именно обращение к нему словом "Иван" было призывом к
примирению или скорее признаком их крепкой дружбы и сочувствия.
- Суди, гетман, коли провинился в чем-нибудь.
- Провинился... Стыдился бы, полковник! Под ногами земля горит, а он...
- Хмельницкий вдруг вскипел и вышел из-за стола. На ходу снял с себя саблю
и положил ее рядом с саблей Богуна. Оба пистоля отдал Брюховецкому,
который положил их на стол, пропустив мимо себя гневного гетмана. - Под
ним земля горит, - снова сурово воскликнул Хмельницкий, - а у него ветер в
голове, в государственной политике разбирается, как малое дитя!..
И налетел на более рослого Богуна, ударив его по щеке.
- Постой, пан гетман! При людях буду защищаться! - Прижатые к груди
руки Богуна дрожали.
Гетман отошел назад, крикнул присутствующим:
- А ну-ка, вон к чертовой матери отсюда! Остаться только писарю!
- И писаря к чертовой матери! - воскликнул Богун таким сильным голосом,
что задрожали стекла в окнах.
- И писаря! - повторил гетман.
Всех словно ветром унесло из приемной гетмана. Брюховецкий последним
закрыл за собой дверь и кашлянул, будто подавая знак гетману.
Запыхавшийся Богдан отошел в сторону, полой жупана вытер пот со лба.
- Тьфу ты, дубина стоеросовая! - воскликнул, пристально глядя на
Богуна. - Прости, Иван. Я не отступаю, но... прости, горяч бываю в гневе.
С вами в такое время нелегко жить в мире! Это правда, что ты, полковник
Кальницкого казацкого полка, выражал недовольство казнью Худолея?
- Чистая правда, Богдан! Таи и говорил, что если бы тут был Данило
Нечай...
- Так что было бы?.. Взбунтовались бы против гетмана? Ты подумай перед
тем, как сказать, Иван!
Богун сплюнул кровь, потом прополоскал рот водой из кувшина, стоявшего
на столе. Беря саблю со стола, спросил:
- Кажется, пан гетман, можно вооружиться?
- Можно. Садись вон там... Тьфу! С такими полковниками и в самом деле
обойдешь весь мир, да назад не воротишься!
- Поздно возвращаться, Богдан. Далеко зашли...
- И не думаю возвращаться! Уж слишком долго Украина собиралась в этот
путь. Не я иду, а православный люд идет. Если не я поведу этот грозный
поход против шляхтичей, найдутся другие, поведешь ты! Ты разве не видишь,
что творится на Украине? Нашлись атаманы, которые уже за Карпаты выгоняют
зазнавшихся шляхтичей...
- И я хочу быть воином, а не слугой возле булавы и державной печати. Во
всяком ремесле нужен талант, Богдан. Говори, за что ударил, не люблю
пустых разговоров.
- Хорошо, не торопись, Иван. "Слугой возле булавы и державной печати".
Здорово сказано! Но умно ли, давай обсудим. Коль ты меня имеешь в виду...
- Может, и ошибся, говорил, что в голову взбрело. Ты таки умеешь
гетманствовать.
- Только ли умею или люблю? - поторопился Хмельницкий, словно боясь,
как бы этого не сказал кто-нибудь другой.
- Всякое дело надо любить, ежели оно на пользу народа. За это и уважают
тебя на Украине. Но... все-таки за что ты ударил меня? Не гневи, Богдан,
объясни. Я стыд стерпел перед старшинами, хочу знать за что.
- За великое дело победы над польской и украинской шляхтой! Вот за что!
- Разве что за нее, за эту победу? Так ударь еще раз для уверенности!..
За победу своих не бьют.
- Снимай оружие, клади на стол!
Богун поднялся со скамьи, торопливо начал снимать саблю. Его лицо
постепенно наливалось кровью, глаза исподлобья смотрели на Хмельницкого,
как на осужденного.
- Сядь! - Гетман крикнул так грозно, что даже Богун смутился. Руки так
и замерли на поясе, где висела сабля, и через минуту опустились вниз.
Гневно сжатые губы раскрылись, и на лице засняла улыбка.
- Черт знает что творится! - словно за гетмана произнес полковник
Богун.
- На весы истории положена судьба всей страны, - говорил Хмельницкий,
словно перед ним стоял не один Богун, а вся Украина. - Речь идет о судьбе
наших людей! Да разве только наших? Вон сколько их пристает к нам. Забывая
о вере, оставляя родных, бегут на берега Днепра. Бегут, потому что
надеялись на нас, на тебя, Богуна, на Пушкаренко, на Карпа Полторалиха! -
Хмельницкий подошел к Богуну. - Разве скроешь от людей, что душа воина
жаждет боевой славы? Как назойливая искусительница, порой прельщает она и
меня. Но ведь теперь я не субботовский сотник, а гетман всей Украины.
Иногда туманит голову, когда бываешь наедине с собой, не слышишь стона
людей и не видишь врага. Но во время сражений под Желтыми водами, Корсунем
и Пилявцами это чувство вытеснялось жаждой разорвать цепи
несправедливости, сбросить ярмо неволи с нашей страны! Может быть,
думаешь, что у меня притупилась сабля для кровной мести за жену, за детей,
за разорение Субботовского хутора? Но эта сабля обрушивалась на головы
палачей наших, уже находясь в могущественных руках всего нашего народа! В
запахе крови наших извечных врагов мы почувствовали, зачем в наше время
нужны народу гетманы, почувствовали настоящую потребность борьбы. И учти,
Богун, потребность борьбы не за Пилявцы или за Львов, где под саблями
украинцев трещали кости панов ляхов... А потребность борьбы против Короны
и католицизма, которые хотят держать нас в кабале и неволе. Вижу, что эта
обоюдная борьба будет еще долгая и упорная, полковник Иван. Речь идет о
том, чья голова крепче удержится на плечах. Да, да, Богун, именно чья
голова, а потом уже чья сабля ловчее служит народу, который эту голову так
высоко возносит, даже до булавы! А поняв это, вынужден будешь казнить и
некоторых дураков, которые прежде всего думают о себе, а не о своей
стране... Сиди, сиди, Иван, я только начал отвечать тебе, за что ударил.
Польская Корона под нажимом шляхты снова усиленно готовится покорить
Украину. Сенаторы стали умнее. А можем ли мы сейчас отразить
многочисленного, превосходящего нас по вооружению врага? Нет, не можем,
Богун, это надо понять! Погибли Назрулла и Морозенко, пал и Кривонос.
Холера тоже помогает не нам, скосила такого рыцаря Украины... А мы и не
помянули его как следует... Ну вот, сам видишь, левобережцы озабочены,
Глух и Умани только собирается приводить в порядок полк Назруллы.
Остаетесь Нечай да ты...
- А Федор Вешняк, Золотаренко, Кричевский?
- Пускай, и Вешняк, и Золотаренко, Мартын Пушкаренко, найдутся еще
два-три верных полковника. По ведь у шляхты сейчас под ружьем тридцать
шесть тысяч хорошо обученной армии! Фирлей снова нанял немецких рейтаров,
литовские князья Сапеги выставили против Кричевского восемнадцать тысяч
воинов, которые упорно защищаются. Учти, если мы не будем воевать с умом,
тогда придется распрощаться со всеми нашими завоеваниями. Сколько лучших
рыцарей полегли, а как устали люди от тяжелой двухлетней воины! И нам
неоткуда ждать надежной помощи. Правда, московский царь наконец обещал
прислать послов с дарами. Но ты смотри никому не проговорись об этом. Царь
обещал объединиться с Украиной, чтобы вместе выступить против шляхты. А мы
даже радоваться этому не можем, утаиваем от наших людей. Потому что
расшевелим гадов всей Европы, которые пойдут за Короной, - как тогда
отобьемся от них? Крымский хан, как на смех, снова подарил мне двух
арабских коней, для торжественного поединка. А нам надо заполучить от него
двадцатитысячное войско. На кого еще можно положиться? На Ракочия
Венгерского, который взвешивает, что ему выгоднее: то ли вступить в союз с
нами, то ли выдать нас шляхтичам, сообщив им о наших переговорах о союзе с
ним?.. Седеем, обремененные повседневными заботами, забывая обо всем,
потому что трепыхаешься, как линь на сковородке, окруженный коронными
надсмотрщиками и шпионами.
- Ну и страшную картину нарисовал ты. Так что же, надо склонить голову
перед ляхами? - сказал Богун, поднимаясь.
- Чепуху городишь, Иван. Да скорее смерть! Слишком поздно думать о
примирении. Вот тебе мой ответ, брат Иван, и моя гетманская рука!
Хмельницкий протянул руку Богуну и снова, не скрывая волнения,
заговорил:
- Приходится жертвовать некоторыми дураками. Разве я боялся Худолея,
несмотря даже на его грязный заговор? Нет. Но своими крутыми мерами хотя
бы на неделю, на день должны усыпить шляхту, оттянуть ее нападение до
весны. Потому что сейчас они готовы к войне, а мы нет. Пускай они считают
нас трусами, лишь бы только верили в это и не спешили с нападением. Я
стараюсь любой ценой усыпить бдительность нового короля, ждем их
комиссаров и готовимся к смертельной схватке. И пусть ликуют ляхи, я их
все-таки обману, если вот такие Худолеи не сорвут моих планов. Мы честно
выполняем условия договора, к войне не готовимся, усмиряем взбунтовавшуюся
чернь. Знаешь, тут уже пожертвуешь пальцем, чтобы оторвать панскую руку!
Они ненадолго вернутся в украинские имения. Я сам... - гетман вдруг снова
вспыхнул гневом, - через три-четыре недели отправляюсь в Белую Церковь.
Полковника Ждановича снова посылаю с подарками к крымскому хану. Очевидно,
приведет орду. Приходится хитрить, покуда царь с боярами наконец
осмелятся...
- А знает ли шляхта, что мы тут казним бунтовщиков, которые выступают
против Короны, Богдан? Верят ли они твоим этим?..
- Наверное, знают, ведь шпионов сюда засылают... А верят ли? Шляхтичи
хитрые, но мы тоже не лыком шиты!.. - Гетман понизил голос и посмотрел на
дверь: - Видел поручика Скшетуского, шпиона, которого они прислали сюда?
Если помнишь...
- Скшетуского? Как же, и сегодня этот пройдоха выезжал на прогулку за
город. Красавец поручик четырех наших казаков зарубил в поединке под
Берестечком! У этого подлеца столько шляхетской спеси.
- Погоди, Иван! Спеси этой у него хватило всего на двести левков, за
которые он спокойно продает свою отчизну, как шинкарь честь своей жены.
Гетман успокоился, медленно прошел на середину комнаты, поманив пальцем
Богуна.
- А кто может поручиться, - приглушенно произнес, - что Скшетуский один
среди нас? Следят за нашими сношениями с Москвой, выспрашивают,
возмущают... Поэтому мы должны обуздать наше сердце, нашу ненависть,
проявляя покорность Короне. Поэтому же, полковник, прячь когти в рукав,
потому что враг насторожился. Вот и шпионят. У нас на плечах тоже голова,
а не макитра!
- Злые языки болтают, будто бы Гелена путалась с этим поручиком...
- Всякие разговоры пошли, даже "кумушкой Хмельницкой" дразнят Гелену.
Может быть, это и к лучшему, не будут мешать мне осуществлять намеченные
планы... Я поручил уже Петру Дорошенко и моему Тимоше разузнать о ее
связях с поручиком, людей расспросить. Понял?
- Понял, гетман. А все же разреши мне этому красавцу Скшетускому
испортить его красивое личико своей саблей.
- Испортишь ли ему личико, а мне все дело испортишь. Не смей трогать!
Поручик тоже неплохо владеет саблей, да и... некогда тебе этим сейчас
заниматься. Тебе надо выехать в полк. Чует моя душа, что Калиновский
вот-вот нападет из Бара, если не на тебя, так на Нечая. А о Гелене...
- Понимаю, не ребенок.
И снова, как родные, трижды поцеловались. Гетман проводил полковника на
крыльцо. Петр Дорошенко и Тимоша держали его коня, Брюховецкий попытался
учтиво подставить ему стремя. Но Богун - казак! Он, как юноша, вскочил на
коня и понесся, на ходу вставляя ноги в серебряные стремена.
В воскресенье перед отъездом к Степаниде Гелена, по совету женщин,
сходила в церковь. Ганна Золотаренко снова приехала в Чигирин, и,
возможно, по ее наущению Гелена во всем угождала гетману. Ведь это он
уговаривал ее принять православие.
Богдан слонялся из комнаты в комнату, посматривая на празднично
накрытый стол. Он уже дважды подходил к столу и выпивал из серебряного
кубка водку, настоянную Мелашкой. Животворным напитком называла Мелашка
эту водку. И Хмельницкий знал, что старуха намекает на его пожилой
возраст. Но он не сердился на старуху, пил "животворный" напиток, выпил бы
и "сердечный" или "от судороги". Сейчас и это почувствовала Мелашка. Она
зашла в столовую, поздоровалась с гетманом, поставила на стол закуску.
- Долго держит батюшка в церкви. Тебе, Богдан, тоже не следует чураться
храма божьего, - с упреком сказала старуха. - Да, добрая Ганна Золотаренко
снова приехала с хутора помолиться в нашей церкви Спасителя; может, и на
масленицу останется у жены Вешняка.
Богдан испытующе посмотрел на старуху.
- Пригласили бы к нам на обед Ганну Золотаренко, хорошая женщина.
- Вот я и говорю - хорошая. К нам относится, как к родным.
- А в церковь мне нечего ходить. Ежели господь бог, тетушка Мелашка,
уважает свой дом, так и мы, его слуги, учимся поступать так же и должны
уважать свой дом. Ведь так, тетушка?
- Где уж мне, старухе, знать это? Обвенчался бы ты уж с Ганной
Золотаренко, что ли, вот и было бы с кем разделить печаль души. Вон и пан
часовщик, вишь, торопится вместе с Геленой пойти в церковь. Спрашивал,
стоя у калитки, не собирается ли и пан гетман в церковь.
- Вон как? - насторожился Хмельницкий.
- То-то же. Турчанка, которая служит у пана часовщика, худо отзывалась
о его госте шляхтиче. Не знаю, стоит ли рассказать тебе... Лучше уж на
исповеди батюшке расскажу...
- О чем, пани Мелашка? Ведь в святом письме я не хуже батюшки
разбираюсь. Лучше уж мне откройте эти грехи, чем носить их в душе.
Мелашка как-то сочувственно посмотрела на Богдана. Она была уже совсем
дряхлая, морщинистая, потрепанная жизнью. До шестидесяти лет еще считала
свои года, а сколько еще прожила, забыла и счет. Присела на скамейку.
Когда на звоннице ударили колокола на "достойно", сидя перекрестилась
широким взмахом руки и снова заговорила, понизив голос:
- Прости, господи, что же мне, старухе, в могилу уносить эту тайну? Я
всю жизнь ненавижу их, пакостных шляхтичей. Непоседливый этот гость,
говорила турчанка. Ночью где-то гоняет, пана Грегора обзывает всякими
словами и к такому подбивает...
- К чему? - спросил Богдан почтительно, присаживаясь возле старухи.
- Турчанка, может, и недослышала, да и говорит она плохо по-нашему, а
уж панский язык и подавно с пятого на десятое понимает. Этот пан, говорит
турчанка, уговаривает девку ехать, очевидно, вместе с, ним. Спрашиваю:
"Только уговаривает уехать или советует и что-то взять?" Разве втолкуешь
ей, турчанке? Я и сама вижу, что зачастила наша девка к часовщику. Чего бы
это? А потом подумала: ведь там гостит этот молодец. Не с ним ли снюхалась
она тогда, когда мы в монастыре спасались? И забеременела-то она тогда, -
прости меня, боже праведный... А со вчерашнего дня не стало этой турчанки
у часовщика. Появились какие-то хлопцы-джуры.
- Джуры?
- Да, джуры, Богдан. Файные хлопцы, услужливые. Один из них предлагал
мне серебряный крест какого-то Манявского скита. А я боюсь взять, - вроде
хороший крест, да, может, джура этот колдун какой-нибудь. Что ты скажешь,
Богдан, можно заколдовать крест святой, ты ведь святое письмо понимаешь?..
- Нельзя крест заколдовать, берите этот манявский крест.
Вдруг раскрылась дверь. Гелена остановилась на пороге, услышав
последние слова отчима. Ее щечки с ямочками румянились от мороза, а
голубые, как весеннее небо, глаза вдруг помутнели и будто позеленели. Она,
как видно, хотела что-то сказать - ее сжатые губы задрожали.
Гелена повернулась и вышла, не сказав ни слова. Богдан все понял. Он
подошел к столу, налил еще кубок водки, выпил и закусил. Только тогда
пошел следом за Геленой.
- ...Не оскорбила ли я вас, отец, отругав старуху? Надоела она уже со
своим крестом, всем рассказывает. Очевидно, пошутил какой-то дурак,
насмехаясь над бабой...
Гелена говорила и следила за отчимом: убедит ли его? Она собирается
уезжать, торопливо складывает свои вещи, беспокоится и о том, чтобы не
забыть взять гостинцы, которые Богдан посылает дочери и зятю Ивану,
родному брату Данила Нечая.
- Передашь Степаниде, да и зятю, что ждем их в гости, хотя бы после
масленицы.
- Вы те собирались ехать в Белую Церковь, батюшка. Или передумали?
- Разве только в Белую Церковь? Надо бы и к коронному гетману поехать.
Да это уже моя забота, доченька. Не задерживайся и ты, хлопцы подождут
тебя там, с лошадьми, поскорее возвращайся.
- Приехала с хутора пани Ганна Золотаренко. Ее приглашает пани Вешняк
на масленицу. Я обеих приглашала к нам на обед. Но они отказались, а пани
Ганна будет обедать у Вешняка... Ну, я пойду, упрошу нашу старуху, чтобы
простила мне мою горячность. Как по-вашему, простит?
- Не нужно. Стариков не просят, а уважают. Мелашка не поверит тебе,
Гелена, не надо. Поезжай с богом, а я сам...
- Хорошо. Не простит меня, татусь. Клянусь, я не питаю зла к бабушке,
но она надоела мне со всеми этими глупыми блендами [здесь: разговорами
(польск.)].
- А куда дел Горуховский турчанку? - вдруг спросил Богдан, словно и не
слышал оправданий Гелены.
И она сразу переменилась, и точно ветром сдуло ее спокойствие.
- Турчанку? Не меня ли обвиняет эта старуха?
Гелена в тот же миг стремительно убежала от саней, в которые собиралась
садиться. Богдан даже не успел понять, куда и зачем она побежала, как
услышал в доме ужасный крик и шум. Ему показалось, что закричала Мелашка.
Хмельницкий быстро вошел в дом. В дверях столкнулся с одной из служанок.
- Что у вас тут случилось? Выедет ли Гелена сегодня со двора или нет? С
вами хлопот не оберешься.
- Ах, батюшка, пан Богдан! Наша бабуся упала на макитру с тестом.
Голову разбила о черепки, вряд ли и живы уже.
Богдан мгновенно вбежал в кухню. Следом за ним вбежали Тимоша с казаком
и несколько девушек-служанок. Посреди кухни в луже крови лежала мертвая
Мелашка. Вокруг нее валялись черепки от большой макитры. А возле окна,
опершись на подоконник, тихо плакала Гелена. Она смотрела в обледеневшее
окно и не вытирала обильных слез, капавших из ее глаз.
В кухню все прибывали люди, проталкивались мимо хозяина, стоявшего в
дверях, и ужасались. Женщины и девушки начали голосить, приговаривая.
Постепенно поднялось такое рыдание, от которого у не привыкшего к
похоронным обычаям человека волосы дыбом становятся. Хмельницкий не
выдержал.
- Замолчите, воронье! - закричал он таким голосом, что даже мужчины
вздрогнули. - Завели тут волчью панихиду. Пан Брюховецкий! Разберитесь,
что тут случилось, и сделайте все, что нужно, с покойницей, а меня прошу
не тревожить. У жены полковника Вешняка, кажется, гостит Ганна
Золотаренко, позовите ее с женщинами, чтобы помогла. А ты, Тимоша, скачи с
казаками за Мартыном, пусть приезжает хоронить мать.
Богдан подошел к Гелене, которая теперь только всхлипывала. Она
испуганно посмотрела на отчима и снова разрыдалась. То ли она оплакивала
Мелашку, то ли свой давно забытый род. Кому она жаловалась так, горько
рыдая, какого утешения ждала в этот момент? Никто, кроме отчима, не
разгадал бы, отчего так горько плачет девушка. Но Богдан в этот момент не
задумывался над этим, потому что у него были свои соображения. Он взял ее
за руку, повернул к себе и тихо приказал:
- Иди, Гелена, тебе давно уже надо было выехать. Дни зимой коротки,
далеко ли уедешь до ночи.
Так трагически закончила свой жизненный путь Мелашка. Всю жизнь она
ненавидела шляхтичей, не думала о себе, а жила мечтой о свободе своего
края. Полсотни лет мужественно служила семье славного казака, помогала,
как могла, своему народу в его борьбе против шляхетского рабства. И так
неожиданно ушла из мира сего.
Хмельницкий ни у кого не расспрашивал, как это произошло. Даже позже,
когда кто-нибудь намекал о том, что во время ссоры с Геленой Мелашка
оступилась, оттолкнутая "кумушкой", гетман резко обрывал и запрещал
говорить об этом.
Люди были удивлены тем, что Богдан не оставил Гелену на похороны
Мелашки, а отпустил ее в дальний путь.
А что творилось в его душе, словно тисками зажатой заботами? Порой он
закрывал глаза, чтобы не закричать, как раненый зверь, сдерживая
переполнявшую его сердце ярость.
Когда Богдан прощался с Геленой возле саней, он напоследок сказал ей:
- Только тебе, Гелена, я поручаю передать один мой тайный приказ
брацлавскому полковнику Нечаю... Не пугайся, приказ нестрашный.
- Какой же, отец?
Даже усмехнулся Хмельницкий, услышав ее вопрос.
- О, матка боска, даже страшно, не женское это дело.
Богдан лишь на миг стал самим собой. Но этот страшный миг не заметила
Гелена, отведя взгляд, чтобы отчим не прочел в ее глазах чрезмерного
любопытства. Однако он в своей азартной игре уже не мог остановиться на
полпути.
- Только наедине, Гелена, передашь это полковнику Данилу Нечаю. Мартин
Калиновский собирается напасть с Бара. Возможно, это и ложь, но пускай он
выставит надежный заслон и... Об этом особенно предупреждаю тебя: чтобы,
он и пальцем не тронул ни единого шляхтича и ни на шаг не выходил за
пределы пограничной полосы. Да и на масленицу тоже нечего затевать большое
гулянье. Сейчас все это не ко времени, хотя можно было бы повеселиться
немного для отвода глаз, чтобы шляхта и коронное войско были спокойны, не
придрались бы к чему-нибудь, покуда я подпишу мирный договор с
королевскими комиссарами. Так и скажи: едут уже комиссары, закончатся наши
раздоры с коронной шляхтой. - А потом, обращаясь к кучерам, приказал: -
Только не задерживайтесь в пути!
Но когда Хмельницкий проводил Гелену, он вбежал к себе в комнату,
словно разъяренный лев. Ночью пригласил к себе Петра Дорошенко и, схватив
его за плечи, так тряхнул, что у казака даже дух захватило.
- Знаешь ли ты, Петро, как я сейчас мучаюсь!.. Разнесу в прах, разобью,
только помогите мне, люди! Боже праведный, какую многострадальную отчизну
дал еси мне, истерзанный народ вручил в мои руки! Но... я благодарю тебя,
почитаю своих родителей за то, что не польским шляхтичем родили меня, что
в сердце моем течет кровь русина!
И отошел от оторопевшего полковника, сел на скамью, подавляя волнение.
- Последняя попытка, точно исповедь перед смертью!.. - произнес он и
встал. - Вот что, Петр: войну мы еще не закончили, но воевать уже хорошо
научились. Не только саблей или пушками надо уметь побеждать врага! Понял,
полковник? Поручаю тебе немедленно отправить одного казака в Брацлав к
моему зятю Ивану Нечаю и к полковнику Данилу. Казак должен опередить
Гелену. А главное, опередить этого хитроумного родственничка нашего
часовщика. И чтобы проследил, встречался ли он с Геленой в пути... Да об
этом я ему еще сам скажу. И надо предупредить зятя, чтобы Степанида
гостеприимно встретила Гелену. Поэтому тебе, Петро, надо послать ко просто
казака, а сметливого...
- Не понимаю тебя, Богдан: разве они у нас лопоухие? - удивленно
спросил Дорошенко.
- Они все у нас как на подбор, ты прав. Но таких, как Карпо
Полторалиха, у нас немного. Вот я и хочу взять одного из твоих пушкарей.
Пошлешь Карпа Полторалиха?
- Так бы и сказал. Таких, как Карпо, у нас действительно не так много.
Он ни татарина, ни черта не боится, да и дорогу хоть и в ад знает, как в
собственный двор.
- Теперь вижу, что ты все понял. Так и передай ему.
Богдан долго еще стоял молча, а потом, положив руку на плечо Дорошенко,
промолвил:
- Поговорил бы ты, Петр, с Ганной Золотаренко. Потому что от моих
разговоров только плачет женщина, - давняя это история. Хочу, чтобы она
осталась уже со мной хоть на старости лет. Пусть останется да приведет в
порядок не только наше хозяйство, а и меня...
Карпо по приказанию гетмана зашел к нему перед отъездом. Хмельницкий,
ожидая его, нетерпеливо топтался возле окна, дуя на обледеневшее стекло.
На бледном, чисто выбритом лице гетмана резко выделялись черные усы. Под
прижмуренными веками блестели карие глаза. В них отражались и сомнения и
тревоги. Оттаявшее стекло снова затягивали причудливые узоры в виде
чудовищ, показывающих длинные языки: покойница в доме, а он... невесту
приглашает, жениться собирается...
Карпо, словно крадучись, вошел в комнату. Он понимал, как тяжело сейчас
гетману. Какое-то время он был не при нем, люди уже начали забывать об их
побратимстве.
- Пришел, Карпо? - чуть слышно промолвил Богдан Хмельницкий.
- А то как же, - раз зовут к гетману, надо идти.
- Это хорошо, Карпо, что Дорошенко не пожалел оторвать тебя от
пушкарей. Давай-ка, брат, поцелуемся. Эхма! Сколько пройдено дорог вместе!
- Да, хорошо, Богдан, что мы снова встретились. А то я и сам начал уже
сиротские песни петь. Не стало тетушки, осиротели мы...
Хмельницкий горько улыбнулся, подошел вместе с Карпом к скамье, сели
рядом. Какое-то время смотрели друг другу в глаза, словно вспоминали о тех
исхоженных дорогах или думали о сиротстве.
- Говоришь, хорошо? А я собираюсь послать тебя...
- Понимаю, не на свадьбу же или крестины. Да и на свадьбу я охотно
пошел бы по твоему поручению или на масленице колодку [обрубок дерева,
привязываемый женщиной неженатому мужчине в понедельник сырной недели;
мужчина должен волочить колодку до тех пор, покуда не откупится]
кому-нибудь прицепить.
- Именно о колодке и речь идет, Карпо! - Богдан поднялся и подошел к
столу. "Он словно мысли читает!" - мелькнуло в голове.
- Разве я по знаю, что гетману виднее, в каком алтаре надо приложиться
к плащанице. Тьфу ты, чертов язык! Давай говори, Богдан. Я так понимаю, уж
коли хоронят нашу матушку Мелашку, то, очевидно, одной панихидой в
Чигирине не обойдется. Где-то еще надо свечу зажечь. А кто ее зажжет...
- Как не Карпо, это верно! - добавил Хмельницкий. И снова подошел к
скамье, сел рядом. - Надо зажечь ее так, чтобы даже нечистый не пронюхал,
кто ее зажег! А ты, Карпо, такой же разговорчивый с людьми?..
- Люблю поговорить с умным человеком, не скрою. Но не часто встречаются
такие. Стареем, и приходится чаще всего молчать.
- Это и нужно дам сейчас, Карпо. Давай договоримся: считай меня
Златоустом, а сам делай вид, что ничего не слышишь. Понял?
Карпо засмеялся:
- Ты таки мудрый у нас, гетман. Ну а как же: слушаю и буду молчать, а
где надо, то найду о чем покалякать, ведь не поверят, пакостные, что Карпо
Полторалиха даже говорить разучился в монастыре.
Хмельницкий снова тихо засмеялся. Какое-то время он был еще в плену
своих мыслей, лицо его помрачнело, а глаза туманились.
- Вот что, казаче мой и брат: будем считать, что на свете есть двое
таких мудрых - Карпо Полторалиха и Богдан Хмельницкий.
- Так или иначе - гетман Украины и его верный казак Карпо!
- Хорошо, пускай будет по-твоему. Однако о том, о чем я тебе сейчас
скажу, никому ни слова. Даже со мной больше не будешь говорить об этом...
- Да говори уж. Разве я не найду, о чем языком почесать? Вот только не
знаю, удержишься ли ты со своим многоязычием - ведь и латынь изучал, да и
с французами калякал. А я буду нем, как линь в тине.
- Вижу, что ты все понял. Считай, что я разговариваю с тобой
по-латински, легче будет забыть. Нашей несчастной Гелене вдруг захотелось
в такую стужу поехать в Брацлав. Она будет гостить на масленице у моей
дочери Степаниды. У нас, видишь, такое горе, хороним нашу матушку
Мелашку... А дочь гетмана, учти, - молодая и неродная дочь, - не разделяет
наше семейное горе. Зачем ей похоронный звон, когда приближается
масленица?.. Да болтался тут у нас один поручик или ротмистр, черт его
поймет, а может, и полковник, как его отец, пан Скшетуский. Очевидно,
помнишь случай с ним под Зборовом? Так он уговаривал Гелену ехать в
Краков... Не собирается ли она в Марианском костеле, перед алтарем
знаменитого Стефана, отслужить панихиду по мертворожденному ребенку?..
Поручик по нашему согласию должен был выехать еще вчера. Но путь у них,
вижу, один. Очевидно, Скшетуский где-то встретится с Геленой.
- Что ты говоришь, Богдан?.. Неужели это правда?.. Дальше уже не
объясняй, все понятно. Нет, Гелена в этот алтарь не попадет!
- Не попадет, Карпо? Но хотел бы...
- Мне и расспросить ее?
- Да нет. Расспрашивать уже незачем, мне все известно. Просто нужно не
выпускать ее из виду как соблазнительную приманку для этого карася. Ну, с
богом, Карпо, позаботься о спокойствии гетмана и... убереги всю нашу
державу! Прощай!
- Прощай, гетман! Кому что на роду написано... - завершил Карпо свой
разговор загадкой.
- А то как же! - Хмельницкий обнял побратима, поцеловался с ним. - Да
скажи моим родственникам в Брацлаве, чтобы гостеприимно приняли Гелену и
развлекли ее.
Карпо открыл тыкву, задрал своему рябому коню голову, разжал ему зубы и
угостил водкой. Потом обтер горлышко тыквы полой и сам потянул из нее.
Только тогда дернул коня за поводья, на ходу вскочил в седло.
- Ветром закусим! - крикнул он Дорошенко, проводившему его, и растаял в
предрассветной морозной мгле.
На следующий день люди видели его уже за Смелой. Целые сутки проскакал
без всяких приключений. А скучно ему было одному в дороге. По пути заезжал
в корчмы, расспрашивал у людей. В корчме за Белой Церковью заметил, что
корчмарь уж слишком прислушивается к его словам. И Карпо понял, что тот
подкуплен. По-видимому, тут проехала "кумушка" и предупредила корчмаря.
Карпо знал, что следом за ней промчался и поручик Скшетуский. И начал
казак морочить голову корчмарю, требуя наполнить опустевшую тыкву водкой.
А вместо платы вытащил гетманскую грамоту.
- Я не понимаю, что тут написано, плати, казак, деньги, - пытался
шинкарь по-хорошему разойтись с Полторалиха.
- Не понимаешь? Люди, вы слышали? Не понимает, что написано в грамоте
гетмана. Тогда бери коня, бери грамоту и поезжай!
- Куда?
- К черту в ад, туда, куда лях и быдла не посылает. А я буду вместо
тебя водкой торговать. Ишь, он не понимает, нашел чем хвастаться. Разве ты
забыл, что где-то тут полковник Богун на Винницу идет, - может быть, мне
надо догонять полковника. Да черта с два догонишь, коль коня не
подпоишь... Ну чего зеньки вытаращил, как тот Кузьма на собачью свадьбу?
Забирай свою водку, - думаешь, я зарюсь на твою вонючую юшку? Беру для
коня, чтобы догнать Богуна. На том свете в аду этой водкой черти будут
угощать тебя, как мать младенца, через грязную тряпку с пережеванным
хлебом. Ага-а, испугался? А я, думаешь, нет? Почему же не берешь, - бери!
Нагайкой своего рябого напою, а ты возьми себе, жене и дочерям твоим на
слезы! Он не понимает грамоты гетмана Хмельницкого!
- При чем же тут дочь и проклятия? Раз берешь водку, то плати за нее,
как и все честные пьяницы.
Теперь уже удивленно посмотрел на него Карпо. И под дружный хохот
присутствующих стал спрашивать корчмаря:
- Какую водку, что ты мелешь? Свою отдаю тебе, пусть она сгорит у тебя.
Черти угостят тебя ею на том свете.
- Да слышал уже, слышал... Поезжай-ка себе, казаче, со своими
прибаутками и водкой. Угощу уж я тебя этой квартой, догоняй Богуна.
- Ха-ха! Угощает он. Угощал мужик ляха так, что он за девятым перелазом
в себя пришел. Ну и корчмари повелись, только свяжись с ними.
А когда уж отъехал от корчмы далеко, свесил набок ноги с седла и,
оглянувшись, глотнул из тыквенной баклаги.
- Ну и вкусная, чертяка, точно роса из Парасковеевой пригоршни! В
церкви бы такую вместо причастия давали, а не в грязной корчме. А я и не
поблагодарил. Некому нас, неблагодарных лоботрясов, уму-разуму учить. Буду
ехать обратно, обязательно поблагодарю. Кажется, все-таки задурил им
головы!
Снова по-казацки уселся в седло и погнал своего рябого. Вокруг белели
заснеженные поля с черными заплатами дубрав, словно уснувшие звери. Снег,
как на праздник Меланьи, как-то робко падал с серых облаков. То порадует
одинокими снежинками, то посыплется, как из ковша, то и совсем перестанет.
Карпо залюбовался снежными просторами, придержав коня. Выпитая водка
согрела Карпа, и ему захотелось петь.
Ой, та Хмэлю-Хмэлю, тонкая хмилына!
Трэба ж тоби, Хмэлю, из розумом жыты
Та нэ з повнои чаркы, не з нижных ручэньок
Горилочку пыты!
И снова погнал коня, словно убегая от разносившегося по лесу эха. Ведь
ему надо спешить, догонять.
- Где еще этот чертов Брацлав? Неужели вон там?.. - воскликнул он,
выскочив на бугор. Внизу, прямо на дороге, столпились какие-то люди.
Вокруг саней стояло около двух десятков коней, спешенные всадники возились
с чем-то.
- Не спеши, Мартын, не напорись на тын, - сам с собой разговаривал
Карпо. - Вот так напасть, не околела ли дьявольская кобыла у того пана?
Карпо увидел, как всадники тащили от саней, очевидно, загнанного коня.
Поперек дороги подул холодный ветер, пошел снег, запорошив коней, людей,
сани.
- А где же этот горемычный пан возьмет теперь коня, кабы дьявол не
поднес моего рябого? - рассуждал Карпо, озираясь, как бы объехать этих
людей.
Но объехать было уже поздно. По глубокому снегу как-нибудь проехал бы,
но его уже заметили. Карпо надвинул на лоб шапку, задумавшись, почесал
затылок. Да и стоять не годится - сразу поймут, что он колеблется!
Карпо перебросил ноги на одну сторону, сгорбился и не спеша двинулся
вперед. До него уже доносились голоса. Рябой шел, настороженно приподняв
уши, а Карпо словно ничего не замечал. Он направлял коня так, чтобы
проехать мимо этих людей на расстоянии, будто ничего не слышал и не видел,
кутаясь от снега и ветра. Но кто-то крикнул от саней:
- Эй, казаче, гляди, корчму проспишь!
- Слышь, соня, обернись...
Карпо даже не пошевелился, делая вид, что не слышит. Слегка подстегивал
коня татарской плетью. Ему казалось, что он уже проехал их, голоса
остались позади. Но вдруг его окликнул сам поручик Скшетуский:
- Эй, пся крев, лайдак, давай коня! - И выстрел из немецкого пистоля
прозвучал, казалось, над самым ухом Карпа.
Только мертвый его мог не услышать. Карпо кубарем свалился с коня, как
спросонья, хватаясь за воздух руками. И сгоряча ударил нагайкой коня.
Рябой, точно ошпаренный, проскочил мимо саней на дорогу и понесся вскачь,
только стремена развевались в воздухе да комки снега летели из-под копыт.
Карпо, изобразив испуг, медленно поднялся с земли, а лицо его выражало
такую растерянность, что все захохотали.
- Тьфу ты, господи, прости!.. Говорил же - не спи, дурень. Ты смотри,
снова, как под Зборовом, пан поручик Скшетуский!.. - неожиданно воскликнул
он, усиливая впечатление испуга.
Поручик первым пришел в себя и злорадно произнес:
- А-а, это тот лайдак, который бросился мае под ноги во время
схватки... Чего же стоишь? Коня, гунцвот... Голову снесу, давай коня! Что
же, поручику королевской армии ночевать здесь из-за тебя?
- Из-за меня? Ах, я же быдло такое, гунцвот... пан поручик королевский
гусар! Сейчас я мигом приволоку эту чертову скотину.
Возле саней стояли непривязанные оседланные кони. Карпо изо всей силы
стеганул нагайкой крайнего из них, разогнался и на полном ходу вскочил в
седло ошалевшего от удара коня. Получив еще несколько ударов нагайкой,
отдохнувший конь пулей понесся следом за рябым конем Карпа.
Позади стояли два десятка вооруженных воинов. Никто из них ни на йоту
не сомневался в искренности поведения Карпа. Даже Скшетуский какой-то
момент был восхищен ловкостью казака. Не каждый так ловок, чтобы решиться
на полном галопе лошади вскочить в седло.
А Карпо тем временем изо всех сил гнал коня, настигая своего рябого.
Испуганная скотина, почуяв погоню, ускорила бег. Это была захватывающая
картина, безумная скачка по заснеженной дороге. У саней никто даже не
пошевельнулся, следя за скачкой двух оседланных коней.
- Рябой таки сдает, уважаемые панове, - промолвил поручик, словно
разбудив окружавших его воинов.
Они вопросительно посмотрели на поручика. А в это время Карпо на
взгорке уже догонял своего рябого. В мгновение ока он вдруг сделал
безумный прыжок и оказался в седле своего коня.
- Что же он не выпускает из рук поводья чужого коня, проклятие! -
выругался Скшетуский.
А Карпо поочередно постегивал нагайкой то одного, то другого коня и,
бешено скача, скрылся за лесом.
Через Корсунь, где расходятся дороги на Белую Церковь и на Киев,
проехал кальницкий полковник Иван Богун. В гетманской корчме, как ее
называли в Корсуне, пил хмельной мед и беседовал с проезжими казаками. О
приезде полковника узнали в окружающих селениях, и на следующий день в
Корсунь потянулись казаки из Лисянки и Млиева, из Богуслава и даже из
Кумеек.
Стояла еще настоящая зима. Люди ждали весну, а в воздухе запахло
порохом. Кто, как не Богун, скажет им чистую правду: то ли рала готовить,
то ли ярма к походу налаживать, сабли у отца или деда брать...
Слушал их Богун, сидя за ковшом меда, усмехался и, словно от нечего
делать, шутливо приговаривал, как поется в песне:
- "Гэй, гэй, и хлиб пэкты, и по тэлят йти", - как поют ваши матери да
молодухи. Рало, люди добрые, ралом, а волы пусть стреноженные сено жуют
возле ясел нашей казацкой жизни. Сегодня вон какой денек, будто даже искры
скачут в воздухе. А завтра, гляди, и ненастье наступит.
- Конечно, верно говорит полковник. Ненастье гонишь со двора, а оно в
овин к тебе лезет. Бывало, говаривали покойные родители: не снимай кобеняк
с плеч ей, покуда под ногами не потечет. Сабля нашему брату еще в детстве
не игрушкой была.
- Верно, батько, верно! - согласился Богун. - Вот так и поступайте,
люди добрые. Шума не поднимайте, бог решит за нас. А когда богу надоест,
тогда... сами знаете, против какого врага воевать. Мы, полковники нашего
казацкого войска, всегда рады принять вас в свои ряды!
Казалось бы, уже все сказано, но люди не расходились. Каждый старался
заглянуть в глаза полковнику. Из угла вышел одноглазый кобзарь. До сих пор
он сидел молча, слушая разговор казаков с Богуном. Теперь сам подошел к
людям. Одним своим глазом кобзарь пристально всматривался в лица каждого,
словно просил разрешить и ему слово молвить. Кто-то шумнул:
- Да дайте же и Тихону сказать!
- Ну да, казаки молодцы, дайте и мне брата нашего Ивана Карповича
поприветствовать.
Богун посмотрел на кобзаря, и у него тревожно забилось сердце.
Напряженно вспоминал, мысленно проходя через бездну лет. Лицо кобзаря и
его голос показались ему знакомыми. Но вспомнить не мог. Правда, голос
стал хриплым, лицо изуродовано, с одним глазом, а голова белая как снег.
- Не батько ли Тихонов?.. Да, да, Тихон, никак, и саблю свою отдали мне
под Переяславом, когда моя сломалась о панские головы?
- А то кто же, Тихон и есть! Да только когда это было, Иван Карпович!
- Добрая сабля... - медленно промолвил Богун, потирая ладонью чело,
словно отгоняя тревожные мысли. Но вдруг он порывисто поднялся из-за
стола, выхватил саблю из ножен с такой силой, что искры посыпались.
Казаки отшатнулись. Только кобзарь Тихон понял состояние Богуна.
- Возьми, брат казак, обратно ее. Служила мне, славно послужила, как и
своему хозяину.
Кобзарь принял ее из рук Богуна, беря ее обеими руками. Все это
произошло так неожиданно, что он невольно подчинился слишком возбужденному
Богуну. А тот схватил кобзаря под мышки, приподнял, прижал к себе, как
ребенка, трижды облобызал по казацкому обычаю.
Кобзарь выпрямился, твердо стал на ноги и снова подал саблю Богуну:
- А теперь возьми ее еще раз, мой брат. Твоя она, а не моя. Славный
казак Иван Сулима перед тем, как его должны были увезти в Варшаву на
казнь, заехал ко мне на хутор и отдал ее. "Руби, говорит, проклятых
врагов, покуда сил хватит! Когда же рука ослабеет, передай ее самому
лучшему рубаке казаку, такому, как ты сам. Сам Максим Кривонос подарил мне
эту саблю".
- Как? Так это сабля Максима Кривоноса?
- Да, Богун, когда-то она принадлежала ему! Помню, провожали мы с
казаками Максима и наших людей. Пришлось ему бежать в дальние края, к
итальянцам, потому что был банитованным, осужденным на смерть ляхами...
Возьми, говорит он Ивану Сулиме, вот эту саблю, пусть она повоюет тут на
Днепре за свободу нашего родного края. Хорошо послужила она славному
казаку Сулиме, не обижался. Послужила и мне, отменная сабелька! Но в бою
за Корсунем, изрубленный ляхами, потерял я силы... Я надеялся, что
встречусь с Максимом Кривоносом и возверну ему саблю. Святой же Юрий помог
встретиться с тобой, Иван. Не знал я тогда, что ты и есть Богун, но увидел
человека львиной породы, а сабля у тебя разлетелась на куски. Вижу,
схватил казак дышло от воза и давай бить им ляхов. Ну вот я тогда и
крикнул тебе: "Возьми мою саблю!.."
- Нет, дядя Тихон, не так, - возразил Богун. - "Эй, ты, дурень божий!
Не калечь-ка людей дышлом, саблю вот возьми, саблю!.." - вот так вы
крикнули мне. О, тогда эта сабелька пригодилась! Если бы знал, что она
Максима Кривоноса, да я бы тогда приговаривал: "Не я рублю, Максим рубит!"
Что же, дядя Тихон, давай выпьем этого божьего нектара. Эй, шинкарь, вели
своей Двойре угостить нас с кобзарем.
Момент был настолько торжествен, что шинкарь не смел возражать. Да и
дочь Двойру не стыдно было показать людям. Царицей сердец прозвали ее
казаки.
Двойра прошлась легкой походкой, словно в танце, вызвав улыбку на лицах
старого и молодого казака. Она и сама любила, когда казаки в минуты отдыха
просили угостить их из ее девичьих рук.
Наполнила два медных бокала хмельного меду и подала их Богуну да
кобзарю.
- На счастье, на долю казаку и кобзарю, - молвила при этом девушка,
слегка поклонившись.
- Эх, боже мой, да почему же ты не Оксана, пакостная дивчина? -
вздохнул Богун. - Пригубь же, весна ты наша золотая.
- Ведь я же, прошу прощения у пана казака, жидовка. Двойра, а не
Оксана!
- А что ты понимаешь?.. Пригубь, прошу! Назвал вас какой-то дурак
жидами, да и пристало это к вам, как проклятие. А я вижу в тебе прежде
всего человека... Пригубь, прошу!
И закричали сидевшие вокруг казаки:
- Да пригубь же, царевна!
- Пригубь славному казаку Ивану Богуну!
- На горе врагам нашим, окажи такую любезность, красавица!
Двойра слышала о славном Богуне и понимала, что не устоять ей от
девичьего искушения пригубить бокал с медом, пожелать счастья храброму
воину. Какая красавица устояла бы перед такими воинами и, следуя
благородному обычаю, печатью девичьего целомудрия, нежными устами не
подсластила бы питья, желая рыцарю успехов в его будущих сражениях?
Двойра растерянно посмотрела на отца, словно Ева перед грехопадением.
- Пригубь, дочка, - промолвил шинкарь, понимая ее состояние. - У пана
полковника чистая душа, пригубь.
Двойра окинула казаков игривым взглядом. Своими черными улыбающимися
глазами посмотрела на полковника, поднося к губам бокал с хмельным медом.
Стыдливо пригубила, только смочив губы, потом отвела руку с бокалом в
сторону, а второй обняла полковника Богуна за шею, подпрыгнула и звонко
поцеловала его в губы. Даже вина выхлестнулись живительные капли.
- Чтобы не щадил врагов, да и нас, девчат, не чурался! - промолвила
Двойра, протягивая бокал полковнику. Но не столько слова, сколько горевшие
глаза выражали те добрые пожелания воину.
Ошеломленный и счастливый Богун залпом выпил полуквартовый бокал меда и
поднял его над головой.
- Слава-а! - загремело в корчме и вырвалось на улицу.
Богун обнял кобзаря, трижды расцеловался, прислушиваясь к шуму казаков,
доносившемуся со двора и похожему на морской прибой возле Синопа.
Зимняя ночь длинная, - можно и в корчме погулять, и утешить добрым
словом казаков. Богун даже устал от этих разговоров и заснул прямо в
корчме на скамье. Так спали и его казаки. А на рассвете он уже поднял
своих казаков. Спешил в полк в Винницу.
Только выехав на широкие степные просторы и торную дорогу, он вздохнул
полной грудью. А когда мысленно возвращался в корсуньскую корчму, то
словно снова слышал возгласы:
"Богу-ун!"
"Иван Карпови-ич!"
"Наш батько и брат!.."
Хотя такие возгласы ему приходилось слышать не впервые, но тут, на
торной дороге, они звучали как всенародный призыв о опасении. Люди
настолько были устрашены шляхтой, что боялись оставаться одни в
собственной хате. Не слышно было победных маршей Хмельницкого, коронная
шляхта снова возвращалась в свои имения на Украине. И люди растерянны, не
знают, на кого надеяться, кому верить...
Присутствие Богуна успокаивало людей и вселяло в них уверенность...
Мало ли их воевало под его началом. Во время баталий молча делали то, что
и он, а после баталий приветствовали его. Думая об этом, он, казалось,
чувствовал, как грудь наполняется теплом и свежими силами.
На следующий день утром перешли реку Рось возле Богуслава. Река,
казалось, хохотала, протекая по камням под дырявыми шатрами льда. Хотелось
и Богуну остановиться и тоже хохотать во всю силу, переполнявшую грудь.
К ночи они должны были добраться до Белой Церкви. Но почему так
стремительно скачет джура с передового отряда? Он еще издали замахал
рукой, останавливая казаков.
- Что стряслось? - воскликнул полковник, поскакав навстречу джуре.
- Там такое творится, полковник!..
- Что именно? Турки или шляхта Потоцкого?
- Да разве я знаю!.. Вроде люди, но такого и отродясь не видывал.
Из лесу, который чернел в лощине, на дорогу выходила огромная толпа
людей. Богун чуть было и сам не упал от удивления и ужаса. На бугор
поднимались не люди, а какие-то уроды. Они были похожи на людей, но вместо
отрубленных носов, ушей, разрезанных ртов зияли раны. За безносыми и
безухими шли безрукие, а дальше на санях лежали и сидели безногие. Они
остановились перед казаками, стали показывать обрубки своих ног и рук,
перевязанные каким-то тряпьем.
- Что это, спрашиваю? Привидения или люди? Я рубил врага так, чтобы он
падал без души, а не без носа или уха.
- Нас собрал Нечай и послал сюда!
И снова поднялся шум. Перед ним стояли люди с перекошенными от горя и
страданий лицами. Богун вынужден был соскочить с коня, пойти навстречу
толпе. Люди успокоились. Безрукая молодуха смело вышла вперед, трижды
поклонилась до земли...
- Брат наш родимый, батько мудрый!.. - заголосила она.
Помрачневший Богун стоял и слушал ее, принесшую весть от Данила Нечая.
Это он, Данила, собрал этих несчастных, бежавших из-под Бара, и направил к
гетману.
- Наш гетман Хмель универсалы пишет, чтобы снова мы, бедные люди,
подчинились шляхтичам. А паны под Баром вот так заставляют нас
повиноваться. Шляхтичи калечат наш горемычный народ. На кого укажет
панский прихвостень, что будто бы бунтовали с Хмельницким, того делают
калекой, отрубают руку, ногу. Многие покалеченные люди умирают от
огневицы. Некоторые из них бегут к Нечаю, ища защиты, потому что не стало
у нас верного защитника, батька Кривоноса. А Хмель пьет да, сказывают
люди, снова жалует шляхтичей имениями.
Молодуха вдруг умолкла, словно испугавшись, не лишнее ли сказала. Богун
с невыразимым ужасом смотрел на людей, приказывая казакам слезть с коней.
- Не о том говорите, люди! - обратился к изувеченным. - Не жалует этих
палачей и батько наш гетман.
- Почему же он засылает универсалы, принуждает людей покориться панам?
- спросил седой старик. - Коронные шляхтичи, возвращаются в имения, секут
челядь. Униаты не разрешают крестить детей, и умерших без панихиды, как
собак, хороним... Нашего православного митрополита на сейм ляхи не
допустили. И все им сходит с рук. Гетман в Чигирине казнил полковника
Худолея, а до нас дошли слухи, что Хмельницкий попирает правду святую,
карая за непослушание.
Что мог ответить им Богун? Несколько дней тому назад он то же самое
говорил гетману. Богдан наедине смог убедить его в своей правоте. А как
ему, полковнику, убедить вот этих искалеченных людей?
Он молчал. Калеки же продолжали говорить. Весть о казни в Чигирине
распространилась в самые отдаленные уголки края. Люди снова предрекали
гибель страны.
Наконец он понял, что люди считают его, Ивана Богуна, своим человеком,
знают и разделяют его думы и чаяния. Они не упрекают, а жалуются ему.
Калеки высказали все наболевшее и умолкли, ожидая, что ответит им
полковник. И от этого вздрогнул Богун, словно холодный ветер пронизал его.
- Люди, казаки, народ украинский! Люблю ваши простые души и сердечную
искренность. До тех пор, пока я жив, вот эта сабля Кривоноса будет служить
только народу. У меня сердце кровью обливается, глядя на вас, так жестоко
обиженных шляхтой. Но плакать, как вы по своему слабодушию, не буду. Нет,
не буду плакать, пока способен держать хоть одной рукой вот эту саблю!..
Гетманство, панове казаки и вы, миряне, - это густой и колючий терн,
сквозь который трудно пронести человеческую честь незапятнанной! Не судите
строго Богдана. Позорными уступками он хочет предотвратить нашу беду!
Когда надо, наш гетман так рубит саблей, что не уши, а вражеские головы
летят на край света. А пока кузнец откует пощербленную в боях саблю,
приходится и универсалы посылать о послушании. Не от хорошей жизни Богдан
Хмельницкий посылает их и карает своевольных людей. Не нужно мешать
гетману в этом деле, поверьте мне. Все это я тоже сказал ему прямо в
глаза. И узнал о грамоте царя московского, в союзе с ним видит Богдан
спасение для нашего народа! Мы должны объединиться с православным русским
людом! Вот в чем наше спасение, братья и сестры. Но вы обязательно идите в
Чигирин к Богдану, расскажите ему, как паны издеваются над вами. А тех,
кто сможет еще воевать, приглашаем к нам в полк. Давайте острить сабли,
чтобы сменить павших Кривоносой и Морозенков!..
Когда Гелена садилась в роскошные сани с меховой попоной, она едва
удержалась, чтобы не посмотреть в сторону дома Янчи-Грегора. Внимание к
ней отчима успокоило ее, но в глубине души затаилась тревога: а что
все-таки делает сейчас часовщик?..
Ночью после отъезда Гелены Горуховский тайком наблюдал, как собирался в
дорогу Карпо Полторалиха, не похоронив своей тетки. Об этом должен знать
поручик Скшетуский!
Еще с вечера Горуховский настороженно ждал, следя за тем, что
происходит во дворе подстаросты. И ничего не вызывало в нем беспокойство.
Там все были заняты похоронами Мелашки. Неожиданная и совсем неуместная
смерть встревожила часовщика. Он сидел как на иголках, боясь встретиться с
гетманом. Встревоженной душой Горуховский чувствовал, что в доме гетмана
знают о причине смерти старухи.
Так в растерянности и застала его ночь. Неожиданный отъезд Скшетуского
следом за Геленой немного обрадовал его. То, что гетман боится войны с
Короной, - не вызывало никаких сомнений. После казни полковника Худолея,
после пощечины Ивану Богуну на приеме у гетмана стало ясно, что
Хмельницкий старается угодить Короне, заискивает перед ней. По этим же
соображениям, надо надеяться, он уймет свою ярость и не тронет часовщика.
Надолго ли?..
Гетманский гофмейстер Горуховский слишком верил в свои способности -
возможно, даже и переоценивал их. Но все же он с тревогой прислушивался к
тому, что происходит в доме гетмана. Он просматривал денежные записи в
гетманских кассовых книгах, проверял все, что могло вызвать хоть малейшее
недовольство гетмана. Несколько раз ложился спать и подсознательно снова
вскакивал с постели. Он еще и еще раз вспоминал все, что делал в этот день
от рассвета до ночи. Он находился еще в церкви, когда к нему прибегала
прислуга гетмана, Матрена. Надо было бы увидеться ему с этой девушкой.
Перед вечером встретил ее и спросил, зачем она приходила.
- Гелена поехала гостить в Брацлав, пан Горуховский. Она хотела
напомнить пану о том, о чем договаривались...
- А зачем Карпа вызывали к гетману?
- Карпа? - смутилась девушка. - Думала, что это не интересует пана. Да
наш Карпо куда угодно поедет, коль прикажет гетман, даже ночью...
Горуховский мог только догадываться, но безошибочно сообразил, что
Карпа послали следом за Геленой. Неужели гетман обо всем узнал?
Доверенного казака послал, чтобы проследить за ней.
Горуховский подошел к свечам и погасил их. Он хорошо изучил гетмана.
Способен на всякие хитрости и дипломатические уловки. Сначала проводил
Скшетуского, а потом послал и казака!.. И окончательно убежденный
Горуховский пошел в другую комнату, где спали его джуры.
- Игноций! - негромко позвал Горуховский.
Храп утих, хотя Игноций не откликнулся. Еще минуту, которая казалась
ему вечностью, подождал часовщик. Убедившись, что действовал правильно,
снова произнес:
- Игноций, зайди ко мне! Свет не зажигай...
И ушел, уверенный, что Игноций все понял. Действительно, через
несколько минут услышал легкий, как шепот, звон шпор на сафьяновых сапогах
Игноция. Джура вошел одетый и вооруженный, словно приготовясь к бою.
- Слухам пана Янчи-Грегора, - спокойно произнес он, пристегивая саблю к
поясу.
Часовщик понимал, что от Игноция трудно скрыть тревогу и поспешность.
Но же же старался не выдавать себя.
Потом молча вышли на крыльцо, прислушались и направились к конюшне.
Снег звонко скрипел под ногами. Было тихое утро, люди еще спали сладким
сном. Даже усмехнулся Янчи-Грегор.
Они, минуя соседние дворы, задворками вышли к реке Тясьмин, ступили на
лед. Гусар поручика Скшетуского вел оседланного коня. Были минуты, когда
самому Горуховскому хотелось сесть в седло и помчаться вдогонку поручику,
Но он ограничился тем, что за кустами молча помог Игноцию сесть на коня.
Тогда приблизился к нему, положил руку на шею лошади:
- Игноций, ты должен догнать пана поручика и сообщить ему, что следом
за паненкой гетман отправил своего верного и самого расторопного
разведчика. Неизвестно, сделано ли это из предосторожности или по другой
причине... Все ли понял, пан Игноций?
- Вшистко, все!
И они расстались. Теперь часовщик Горуховский легко вздохнул.
Возвращаясь домой, несколько раз скользнул по льду, прислушиваясь, как
постепенно затихли звуки от ударов копыт коня Игноция. Но подойдя к своему
дому, он вдруг весь похолодел от ужаса. В бледном рассвете Горуховский
увидел на своем крыльце Дорошенко. Тот стоял, поджидая хозяина, и
посасывал люльку. Горуховскому казалось, что он то исчезал, как
привидение, то снова появлялся в виде чудовища. "Может, это и не
Дорошенко? - мелькнула мысль в голове. - То кто же, не сам ли гетман?!" И
снова с сожалением подумал о том, почему он не ускакал отсюда вместо
жолнера Игноция.
- Пан часовщик решил в такую рань прогуляться по льду? - спросил
Дорошенко спокойным тоном, подкупавшим Горуховского.
- Да, уважаемый пан Петр. Не спится, ведь вокруг такое творится. В доме
гетмана покойница лежит, к похоронам готовятся...
- Царство небесное бабушке Мелашке, - вздохнул старшина, пропуская мимо
себя часовщика. - Не хлопочете ли вы, пан Грегор, о похоронах, послав
своего джуру к настоятелю женского монастыря?
Горуховский даже схватился руками за косяк, чтобы не упасть. А
Дорошенко так же спокойно продолжал:
- Гетман видит в этом похвальную распорядительность пана Грегора и
поручил мне поблагодарить вас. Боюсь только, что мои хлопцы могут не
поверить вашему джуре. Мы с Брюховецким еще с вечера послали туда надежных
хлопцев. Огонь, а не хлопцы!..
И ушел, не обратив внимания на то, как вздрогнул часовщик. Так
вздрагивает кот перед хищным прыжком на мышь. Но Петр Дорошенко не мышь, и
это вовремя понял часовщик. Такому не вцепишься в горло когтями, не
помогут и зубы. Он не только сильнее и моложе часовщика, но бесстрашный
казацкий старшина, готовый каждую минуту вступить в смертный бой!
Дорошенко оглянулся только тогда, когда хлопнула сенная дверь дома
Горуховского. Остановился и прислушался, как глухо закрывалась дверь в
доме.
- За такие дела следует только вешать, а он нянчится с ним, - вслух
возмущался казак действиями гетмана, скрываясь за калиткой.
Игноций недалеко отъехал от Чигирина. В лесу ему преградили путь пешие
казаки. Кто они и зачем здесь, ему не надо было спрашивать, ибо каждую
минуту ждал встречи с ними. Усмехнулся про себя, обрадовавшись, что
Дорошенко выслал пеших казаков преградить ему путь. И пришпорил коня.
Казаки и не собирались гнаться за ним. Именно в этот момент раздался
выстрел. Пуля словно огнем прожгла правую руку Игноция выше локтя, и рука
плетью опустилась вниз. Как же теперь защищаться? Не прикинуться ли
мертвым? И тут же мешком свалился с коня на снег, забрызгав его кровью.
Подбежавшие казаки посмотрели на "убитого" и помчались за конем. Вскоре
они скрылись в лесу.
Игноций какое-то время лежал на снегу, прислушиваясь к топоту на
подмерзшей дороге. Когда вокруг стихло, он левой рукой зажал рану,
поднялся и пошел искать не только спасения, а и какого-нибудь коня, чтобы
все-таки догнать Скшетуского...
А Скшетуский возился до самого вечера, подбирая самого выносливого
коня. Грамоты Хмельницкого вполне гарантировали ему встречу с Геленой,
ехавшей впереди...
Появление Игноция на загнанном коне удивило поручика. А когда тот
рассказал ему о Карпе Полторалиха, Скшетуский схватился за голову.
- Вполне естественно, что Хмельницкий теперь пошлет погоню за паном
Игноцием. Поэтому я должен немедленно выбираться на свою дорогу!
- Там где-то сосредоточиваются и войска пана Калиновского, - напомнил
Игноций.
- И пан Калиновский... Я должен мчаться ему навстречу. Как было бы
кстати привезти сейчас ему эту грамоту московского царя!
- Пан Горуховский уверяет, что грамота у Гелены.
- Знаю... Кто-то должен проследить за этим делом, пан Игноций. Вы
сейчас ранены и вызовете у людей больше сочувствия, чем подозрения...
Должны встретиться с Геленой и, если что, не нянчиться с ней. Грамота
должна быть доставлена коронному гетману, понятно?
- Понять нетрудно, уважаемый пан поручик... Но это очень опасно,
особенно теперь, когда рядом с ней, уверен, уже находится Карпо!
- Карпо!.. Подумаешь, Карло!.. Мне уже об этом известно, уважаемый пан
Игноций, а грамоту ты обязан доставить пану коронному гетману. Не так-то
легко было ее выкрасть из стола гетмана!
- Хорошо, пан поручик. Грамоту я добуду даже и у мертвой, не пощажу
своей жизни за наше дело. Езус и матка пресвятая помогут мне!
- Именно в этом я и был уверен, мой добрый джура пан Игноций!
Расставаясь, они заверили друг друга в искренности своих обещаний.
Поручик Скшетуский, почувствовав себя спокойнее, направился теперь в
Броды. Улыбнулся, вспомнив, как он удачно соврал об имении пана Корецкого
и так легко выудил у Хмельницкого двести левков. "Хлоп! Урожденному
шляхтичу нетрудно обвести такого вокруг пальца!.."
В эту пору года ночи, казалось, убаюкивали своей тишиной землю, утихли
запоздавшие снегопады. Тяжелые серые облака клочьями поднимались вверх,
обходя ярко блестевшую луну. Они мчались по небесному простору туда, где
должно всходить солнце.
Наступила полночь. На высоком кургане у Брацлавской дороги до сих пор
еще стоял казак, опершись на остов старого, истлевшего дубового креста.
Внизу извивалась дугой торная дорога, едва заметная под недавно выпавшим
снегом.
Позади казака стоял его конь. Он отворачивался от ветра, несдержанно
фыркал ноздрями, вздрагивал так, что дребезжали серебряные украшения сбруи
и стремена.
Казак стоял в расстегнутом жупане и любовался, как луна то пряталась в
набегавших облаках, то снова выглядывала из-за них. Ее яркий свет то
освещал края облаков, рассыпаясь золотистыми брызгами, то исчезал, и тогда
облака становились черныши, навевая на душу тоску. При лунном свете
серебрились разбросанные по необозримой степи холмы-курганы. Казалось, что
степь - раскачивалась, как в колыбели, из стороны в сторону, то освещенная
луной, то затемненная тенью от облаков. Тяжелые облака вдруг будто бы
останавливались, и тогда луна в ореоле холодного сияния отрывалась от них
и загорались звезды. Высокий курган с крестом и казаком, казалось,
уносился куда-то вдаль.
Казак тяжело вздохнул. Почувствовал, как озябла его непокрытая голова.
Надел шапку, застегнул жупан и сунул руку за пояс, чтобы достать табак,
словно его ничто не тревожило. Далеко в лощине, возле замерзшей реки,
безмятежно спало успокоившееся местечко Красное. В такую пору разве что
только петухи могут нарушить мертвую тишину ночи. Четко представилась ему
корчма под раскидистыми вязами, напротив, через площадь, церковь, закрытая
униатами. А возле ворот на трех виселицах - заледеневшие на морозе трупы
шляхтичей и униатов...
Нервно высек кресалом огонь. Во все стороны полетели искры, словно
лунное сияние на волнах грозных облаков. Вдруг позади казака чуть слышно
заржал конь. Казак оставил кресало, прислушался. Конь его ржал не зря: по
Брацлавской дороге скакал отряд всадников, даже ветер не мог заглушить их
стремительного топота.
Казак так и не зажег люльку, он выжидающе всматривался, стараясь
угадать: "Кто бы это? Очевидно, Иван! А может, вестовые от гетмана Богдана
Хмельницкого?.."
В это тревожное время на границе в казацкой жизни все было учтено и
рассчитало. Ночью по дорогам могли ехать только сотники или дозорные гонцы
с приказами. В ненастье, в распутицу, днем и ночью сваливались они как
снег на голову вот с этих таких чарующих и навевающих тоску облаков.
Казак, стоявший на кургане, позвал так, что даже конь шарахнулся в
сторону от неожиданности:
- Эй, кто в поле, отзовись!
- Высечем огня да закурим люльку!.. - ответили всадники и направились
прямо к кургану.
- Не журися! - закончил казак словами пароля.
Ехавшие до сих пор молча всадники заговорили. Казак взял лошадь за
поводья и стал спускаться им навстречу, увязая в сугробах снега на крутых
склонах кургана.
- Слава люду простому! - поздоровались подъехавшие.
- Слава и вам, братья казаки! Это ты, Иван? Я так и предчувствовал, что
вместо гонца ты сам подскачешь сюда из Брацлава. Что-то случилось или
объезжаете коней в седлах?
- Конечно, объезжаем, полковник брат Данило! Здравствуй! Что это тебе
вдруг ночью взбрело одному выбираться на такой курган? Или ты тоже
объезжаешь своего?..
- Подбираюсь, Иван, поближе к богу. Ночью он, оказывают, от досады
чертей гоняет по степи и урочищам, потому что не из той глины слепил
человека. С кургана к нему, сердешному, ближе... Ну говори, с добрыми ли
вестями ночью прискакал? Вижу, даже кони мокрые...
- Без отдыха мчались сюда, полковник. Тут и рассказывать или по дороге
поговорим? В Красном дадим отдохнуть коням.
- Тревожишь ты меня, Иван. Давай рассказывай в пути!
Полковник Данило Нечай вскочил на коня и пустился вскачь, чтобы
согреться. Потом вернулся и поехал рядом с братом. Подождали, пока к ним
подъехали около двух десятков казаков, сопровождавших сотника Ивана Нечая.
- В самом деле пугаешь, Иван, неожиданностями...
- Оставь, Данило, такой ли ты пугливый? А еще хвастался, что
предчувствовал мой приезд. Какая же это неожиданность? Да ничего худого и
не случилось. Иногда брацлавскому сотнику не мешает приехать побеседовать
с тобой, полковник. Всякие слухи ходят... По ту сторону Зборовской границы
снова зашевелились. Калиновский или все тот же Потоцкий горят желанием
отомстить. Еще будучи в плену у хана, готовились к этому. Им не терпится
укусить Хмеля! Нам стало известно, что Калиновский прибыл с войсками к
нашей границе. Они уже калечат наших людей, отрезают им носы, уши, руки...
- Знаю, Иван... Несчастные бегут к нам, разжигают ненависть у людей. Я
послал их на Днепр, пускай все знают, с кем и за что воюем мы до сих пор!
А вчера наши хлопцы... недосмотрел и я... ответили панам! Краснянского
подсудка [уездного судью (укр.)] и попа-униата повесили на площади. Дымом
по ветру пустили их имения. Едва утихомирил их этой ночью... А знаешь,
брат, у самого руки чешутся!.. Вот и ухожу в степь, чтобы отдохнула душа
от адских мук. Да надо бы наведаться и к Шпаченко, ведь войска
Калиновского прежде всего на него нападут.
- Тут, на границе, нам надо бы потерпеть.
- А они, Иван, терпимо относятся к нам? С живых людей кожу сдирают,
казацких детей, взяв за ноги, надвое раздирают, челядь даже своей, ляхской
веры, как скотину, к яслам привязывают... Кажется, все-таки велю судом
нашим простонародным повесить несколько самых злейших. Видел? Снова
возвращаются сюда, даже с Велькопольши! Спешат осесть в своих имениях
после универсала гетмана. Скоро и нас с тобой плетью, розгами или секирой
палача будут принуждать к покорности!.. Не отговаривай, Иван! Мы не
позволим этого. За полоску кожи, содранной с тела бедняка, будь он
украинцем или поляком, буду вешать троих шляхтичей. Не будем спрашивать,
православный или иезуит! Должно же когда-то наступить и наше время, черт
возьми! Сколько мы ждем этого времени. Заждались люди, погибли за волю
Наливайко и Сулима, Павлюк и Бородавка! Что, не согласен?..
Иван Нечай любил своего старшего брата. Данило за правду пойдет в огонь
и воду, ибо в его душе горит неугасимое пламя мести. Без жены, без
потомства, проводит всю жизнь в седле.
- Почему, Иван, я лишил себя человеческого счастья? - словно угадывал
мысли брата Данило Нечай. - Почему и ты и Григорий вместе с тысячами таких
же, как вы, саблей прокладываете себе путь к собственной жизни? Потому,
что остановить это святое движение - значит оскорбить своих отцов и
матерей.
Иван внимательно прислушивался к словам брата. Данило все больше и
больше распалялся, а Иван не хотел говорить с ним обо всем в присутствии
казаков. Затем, как бы между прочим, сказал:
- Приемыш Хмельницкого Гелена приехала в гости к моей Степаниде...
Данило резко осадил коня.
- Что, что? Эта шлюха?!.. - грозно воскликнул он, будто сам Иван
пригласил девушку в гости, вопреки его желанию.
- Гелена, говорю, приехала вчера в гости. Батько Хмель просил через
Карпа Полторалиха хорошо принять девушку, развлечь ее.
- Ну что же, развлекай, твоя родня. Если ради этого прискакал среди
ночи...
- Нет, не ради этого. Гелена пожелала, чтобы и ты приехал к нам.
Нехорошо, говорит, гостить без такого хозяина.
- Смотри ты, очухалась, снова захотелось развлечься шляхтянке.
- Ведь названой сестрой приходится она моей Степаниде. А что ее
родители были ляхами, разве она виновата?
- Кабы только ляхи, а то шляхтичи, Иван!.. Да я и не виню родителей. На
что способны, то и родили. Не поеду я, сотник, к тебе в гости, мы должны
привести полк в боевую готовность.
- Вот тебе и на! Гетман не простит тебе этого, может истолковать
по-своему твой отказ. И так нашептывают гетману на ухо, что ты бунтуешь
против него, заришься на его булаву.
Полковник будто бы и не слыхал доводов зятя гетмана. Все это выглядело
совсем обычно. По собственной прихоти девушка не решилась бы отправиться в
такую даль. Очевидно, сам гетман снарядил ее, и не только для
примирения!.. Может...
- Не гостить, а шпионить за полковником Данилом Нечаем прислал он
Карпа. Да мы уже помирились с Хмельницким, по-братски расцеловались в
присутствии старшин. Возможно, не поверил?..
- Опомнись, что ты плетешь, даже странно слушать от тебя!..
- Знаю, сотник, знаю! Живу не первый день на свете, не по милости
гетмана... На днях привезли мне от него всякие универсалы. А Калиновский
да Ланцкоронский свои "универсалы" пишут на теле наших посполитых!
Странное совпадение! А тут еще и кумушку с Карпом, как наживку для глупых
карасей, прислал.
- Хватит тебе, полковник! Не думаешь ли ты обвинить гетмана в измене?
Девушка наедине сказала: позови полковника Данила, потому что лично ему
должна передать кое-что от отца. Возможно, таким тайным путем гетман
сообщает о войне с ляхами.
Полковник снова осадил коня. Какой-то внутренний голос удерживал его от
встречи с распутной девчонкой шляхетского рода. А она, может быть,
приехала не как девушка, а как самое доверенное лицо мудрейшего дипломата
- гетмана! Кем, как не девушкой, да еще и шляхтянкой, прикроешь тайну
переписки!
По крутому взгорью, по обеим сторонам которого росли столетние вербы,
поднимались они в Красное. При лунном свете поблескивали крупы казацких
коней.
- Похоже на правду, Иван. Вижу, ты тоже становишься дипломатом, как и
твой тесть, - промолвил Данило Нечай. - Но сейчас я не поеду. На кого
оставлю полк? Вон слышишь, ветер разносит запах гари, неспроста прибыл в
наши края из-под Каменца Калиновский. Объединяет свои полки с войсками
Ланцкоронского!.. Свернем, хлопцы, да проедем через восточные ворота к
замку.
- Лучше было бы заехать в корчму в местечке. Казакам и коням отдохнуть
надо.
- Не ерепенься, Иван. Вон те виселицы возле церковных ворот все время
стоят у меня перед глазами. Да еще и паненка одна...
- Повешена?
- Вспоминать тяжело... Приемная дочь подсудка, сирота. Только и того
что католичка, а может, она из бедной польской семьи. Э-эх, Иван! Такая
красавица, что и сам Сатанаил с ума сошел бы! В бездну, а не то что на
курган убежишь от всего этого. Как пес на луну взвоешь! Глаза у нее, как
море, синие, глубокие и бездонные. Порой я сравниваю с бездонным небом, в
котором готов утонуть!..
Сотник пришпорил коня, догнал казаков и направил их к реке, где на
возвышенности стоял замок. Затем он снова подъехал к брату, а в ушах до
сих пор звучали необычные для Нечая слова.
- Э-эх, Иван!..
- Казнили, спрашиваю?
- Да нет, что мы - ляхи, казнить девушек! Но если паненка эти слезы
заменит враждою к нашим людям... могу и сам укоротить ей жизнь!
- Где она? - поинтересовался сотник, уважая чувства брата. Не узнавал
он Данила, храброго воина и безразличного к женщинам. Он впервые услыхал
такое признание брата. Прежде, бывало, говорил: жена казаку - его сабля,
вместе с ней проходит его молодость... А тут такими словами заговорил, что
растревожил и его душу.
- А где эта паненка? - переспросил Иван. - Может, отвезти ее в Брацлав,
пусть бы Степанида...
- Хватит, сотник! - махнул рукой Данило. - Не думаешь ли ты сделать
меня предателем-бабником? Как люди скажут, так и поступлю с паненкой.
Травит она мою душу, проклятая дивчина. Даже имени не сказала.
- Ты сам спрашивал?
- Григорий Кривенко и Матвей спрашивали. Вдова-шинкарка приютила ее по
моему приказу. Да чего ты пристал ко мне с нею? Не поеду я в Брацлав на
свидание с Геленой, вот и весь мой сказ! Нечай сам знает себе цену и за
полк на границе отвечает перед народом да гетманом.
Круто повернул коня, словно увидел злейшего своего врага, ударил его
плетью и нырнул в черную пасть густых столетних верб на взгорье. Потом
вдруг вынырнул из темноты и как ветер понесся на гору. Только на
серебряных украшениях сбруи да на подковах блестели холодные лучистые
искры.
- Пропал полковник! Вот пакостная дивчина, все-таки влип Данило! Теперь
пропал...
Оглянулись брацлавские казаки. Их сотник пришпорил изморенного коня и
помчался догонять брата.
Снежное поле покрылось грязными заплатами, но сверху хлопьями валил
снег. Приближался вечер, крепче подмерзал снег на дорогах. Взъерошенные
грачи по-хозяйски расхаживали вдоль казачьего шляха, по которому ехала в
санях Гелена. Она все чаще стала оглядываться, спрашивала кучеров и
сопровождавших ее казаков, не следовало ли дать лошадям отдохнуть.
Вдруг их догнал казак с подставным конем. Это был Карпо Полторалиха.
- Подставного коня прислал тебе, Гелена, пан гетман! - воскликнул
Карпо, подъезжая к ее саням.
Остановились прямо среди степи. Кучера подпрягали коня, Карпо
интересовался здоровьем и настроением Гелены. А она украдкой, не скрывая
своего нетерпения, все время оглядывалась назад.
- Ничего, Гелена, доедем. Теперь я и сам буду погонять коней. Завтра
утром и масленицу встретим у Ивана Нечая. Я еще и к сотнику Шпаченко
непременно наведаюсь, прицеплю ему, прохвосту, колодку. До сих пор еще
холостякует, хитрец, а мы уже и детишками обзавелись...
Гелена не догадывалась о подлинных намерениях Карпа. Считала, что он
едет с военным поручением гетмана, а ее встретил случайно. И была
довольна, что он помог ей. В Брацлаве она сама решит, как ей поступить!
Когда подъехали к городу, Карпо поскакал вперед.
- Надо же предупредить родственников, - сказал.
И это хорошо. Вскоре он вместе с сотником Иваном Нечаем встретил ее при
въезде в брацлавские ворота. Карпо теперь сидел на коне, свесив ноги на
одну сторону, повернувшись лицом к ехавшей в санях девушке. Он балагурил с
кучером и сотником, смешил их так, что даже Гелена и ехавшая с ней
девушка-служанка хохотали до слез.
Она уже в Брацлаве! Какие силы могут теперь удержать ее, помешать
вырваться и улететь?.. Выпорхнула-таки из опротивевшего гнезда и вырвалась
на простор. Пусть теперь позади нее гремят громы, пусть молнии пронизывают
черные тучи - она добьется своего счастья!
А пока что ни молний, ни грома. В Брацлаве еще лежал снег, и
неотступное наблюдение за ней Карпа связывало ей руки. В эти три дня
пребывания у Нечая Гелена света божьего не видела из-за него. Иногда
выбегала со двора на улицу, смотрела на дорогу.
Но вот на третий день она встретила осунувшегося, измученного Игноция.
У него не было ни гусарского оружия, ни коня. Правую руку он держал за
поясом. Гелена оторопела от неожиданности, увидев его в таком состоянии.
- Игноций? Тебя пан Янчи-Грегор... - И умолкла, заметив, как он
предостерегающе подмигнул ей.
- Да нет, прошу прощения у паненки, Игноций, очевидно, мчался за паном
Скшетуским, - произнес Карпо, показываясь из-за изгороди.
Гелена ужаснулась: откуда он взялся?! И догадка обожгла ее как
кипятком. Карпо подошел к гусару:
- Если пан гусар приехал к полковнику Данилу, так он сейчас у себя в
полку. Весна близится, вот он и проверяет готовность своих воинов. Может
быть, пану гусару показать дорогу или проводить...
- Обойдусь и без тебя... - зло ответил Игноций.
Только теперь Гелена поняла, с какой целью послал гетман следом за ней
Карпа. И вся похолодела, - теперь она уже не чувствовала себя такой
героиней. В доме Нечая она прислушивалась к разговорам военных, узнала от
них о том, что где-то тут поблизости находятся войска польного гетмана
Калиновского, что пушки увезены из Брацлава в Красное... Многое слышала
она в доме дочери гетмана, где ее принимали как свою. Она узнала и о том,
что к полковнику Нечаю сотни людей шли из окрестных сел. Проведала, что
они громили имения возвратившихся шляхтичей, которые восстанавливали
старые порядки. И, наконец, ей удалось втереться в доверие к служанкам
сотника.
- Карпо, уважаемая паненка, расспрашивал наших девушек из челяди, не
проезжал ли здесь какой-то пан поручик и не расспрашивал ли он о вас... -
рассказала Гелене одна из служанок.
Однажды она подстерегла во дворе Карпа и заговорила с ним как со своим
человеком. А тот, всегда веселый и разговорчивый, тут же охотно ответил.
- Не знает ли пан Карпо кратчайшей дороги в Чигирин? - приветливо
спросила она.
- Забывать их уже начинаю, Геленка. Из Каменца ездили и через Умань, но
можно и через Белую Церковь или напрямик, по сухолесью. Может, будем
готовиться к отъезду?
- Нет-нет. Хотелось бы весточку батеньке послать...
- Так зачем дело стало, пожалуйста! Можно хоть и сегодня!
Но когда Гелена узнала о том, что Карпо собирается послать казака с
этой весточкой, передумала:
- Пожалуй, не надо, не будем посылать. Вот увидимся с полковником
Нечаем, а потом вместе и поедем. Пан Карпо не только хорошо знает дорогу,
но может предотвратить и всякую опасность в пути... - А про себя подумала:
"Прикидывается казак услужливым или действительно получил такой приказ от
гетмана? Лучше по-хорошему с ним, лаской усыпить его бдительность".
Она сходила в церковь, подчеркивая свою набожность. И всюду искала
глазами Игноция. Наконец увидела переодетого в толпе возле церкви: "Не
заметил ли его Карпо, этот дьявольски пронырливый надсмотрщик?"
Еще в Чигирине она убедилась, что казаки не часто посещают церковь. И
сейчас на площади возле церкви Карпа не было видно. Она проталкивалась
сквозь толпу людей, пересмеивалась с девушками, но глазами следила за
Игноцием. Кажется, он тоже понял намерение Гелены и стал пробиваться к
ней. Заметил, как она из-за пазухи вытащила какой-то пакет, завернутый в
платочек, и закрыла глаза: что будет, то и будет! Она даже оттолкнулась от
него рукой. Да еще и оглянулась, проверила. А Игноций, прижавшись к ней,
молча взял платочек!
Вихрем проносились праздничные дни масленицы, Гелена стала веселой,
улыбалась даже Карпу! Она решила играть большую игру и добиться своей
цели. Теперь она не тяготилась его настойчивой услужливостью, порой и сама
отвечала на его смешные шутки и остроты.
В Красном еще ночью убрали виселицы с площади. Настоятель замковой
церкви отец Стратион по православному обычаю велел ударить в колокола. Со
всех сторон в церковь устремились люди. Шли православные, давно уже не
слышавшие привычного колокольного звона, шли и униаты и даже католики.
Подавив в себе спесь, спешили в церковь, чтобы постоять у звонницы. Пускай
видят жители Красного, с каким уважением они относятся к схизматикам. В
толпе велись благочестивые разговоры о единстве бога в трех лицах, о
единстве человеческих душ, какую бы веру они ни исповедовали. Каким бы
перстом человек не крестился, лишь бы не ладонью, как магометане, не
закрывал ею от людей свое лицо.
Здесь не было сказано ни единого слова о виселицах, о казни панов, об
огне и крови, о том, что лежало на пути к братскому единению. Ни слова не
произнесли и о знатной богомолке, которой отец Стратион пел осанну. На
клиросах соревновались два прекрасных хора казаков.
Впереди, на женской половине, перед иконой "Всех скорбящих", с горящей
свечой в руке стояла выкрестка, приемная дочь гетмана. Из-за отсутствия
дьякона отец Стратион сам обходил церковь с кадилом, но он больше кадил на
новую молящуюся, чем на "Всех скорбящих". Молодая панна терпеливо выстояла
всю долгую обедню и первой подошла под благословение батюшки. Никто не
вышел из церкви раньше ее. Прихожане расступились, давая ей, как тени
гетмана, дорогу.
Только за дверьми храма она отошла от дочери гетмана Степаниды, которую
тут больше называли Нечаевой, и смешалась с толпой.
Волна богомольцев выбросила ее из церковного погоста на площадь.
Молодые казаки оттесняли к ограде пожилых, расступаясь, чтобы пропустить
дочь гетмана, не обращая внимания на то, что она покрытка. Из уст слегка
улыбающихся парубков, казалось, вот-вот слетят слова: при свете солнца
шляхтянка нежна со всеми, а при луне - только с нами...
...Полковник Данило Нечай еще раз наведался в Ворошиловку, лежавшую
недалеко от-Красного. Он давал последние наставления сотнику Шпаченко,
перед тем как начать народный суд над шляхтичами, снова возвратившимися в
село. Но в это время прискакал джура от Ивана Нечая, сообщивший ему о том,
что Гелена приехала гостить в Красное.
- Кумушка остановилась у шинкарки Кушнирихи... - в заключение сообщил
джура. - По этому случаю отец Стратион затеял файное богослужение!..
Нечай знал, что Гелена не очень-то разбирается в церковных делах. Кому
же это понадобилось такое праздничное богослужение в Красном? И вынужден
был спешно возвращаться в местечко.
...Не верил своим глазам. Католики, униаты смешались с толпой
православных прихожан.
- В середине зимы богослужение такое, как во время престольного
праздника, батько Данило, - удивленно говорили полковнику джуры, казаки.
Не ожидал он такого проворства у молодой шляхтянки. В этом
чувствовалась рука не только самой распущенной кумушки. Присутствие ее
здесь вносит сумятицу, сказывается на дисциплине полка.
- Что будем делать, пан полковник? Сотник Иван Нечай не пожалел двух
десятков казаков для сопровождения гетманской дочки. Карпо, побратим
гетмана, неотлучно находится при ней. Говорят, какой-то жолнер тут
вертится вокруг нее...
- Жолнер? Какой еще жолнер, где он?
- Будто бы один из шляхетных слуг, присматривающих за детьми гетмана.
Чтобы развлечь дочь гетмана, сотник решил устроить такой парад, какой пан
Тетеря устроил для детей Хмельницкого во время новогоднего праздника в
Чигирине.
Нечай не понял: шутит или издевается над ним казак? Старался сам
разобраться в том, что тут происходит.
- Чепуху городите, хлопцы, решили подтрунить надо мной. Передай
Шпаченко, чтобы повременил с судом над панами шляхтичами, - приказал он
джуре. - Отложим до первого понедельника великого поста. Да следите за
тем, что творится в Баре, и за спокойствием в селе. Прозеваем - головами
можем поплатиться. Пан Калиновский, вижу, не забыл о своем позорном
поражении и о нашей победе над ним.
Нечай незаметно выехал с улицы на площадь, остановил сопровождавших его
казаков, чтобы не вспугнуть людей. Издали увидел проходившую вместе с
девушками улыбающуюся Гелену. И человеческая зависть закралась в его душу.
Какая краснянская девушка могла бы так игриво закинуть свою головку? Разве
только одна...
Полковник вздохнул, соскочил с коня и отдал поводья джуре.
- Айда, хлопцы, в канцелярию полка! Мне что-то не нравятся эти
праздники.
И все же он направился к праздничной толпе. Подошел к девушкам,
проводив глазами Гелену до самой хаты Кушнирихи.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
А в доме Кушнирихи готовили обед. Возле печи хлопотали четыре женщины,
стряпавшие праздничные кушанья. На сковородах в гусином жиру пыхтели
блины, пахли пампушки с чесноком в макитрах, на противнях дымились жареные
гуси.
Войдя в комнату, Гелена услышала разговор двух девушек: конопатая дочь
Кушнирихи и опечаленная красавица сиротка, воспитанница казненного недавно
подсудка.
- Да ты не горюй, паненка Томилла... - успокаивала девушка. - Он ведь
тебе не отец и даже не отчим.
- Хотя и не отец, прошу... Но пан заменил мне родного отца. Он мог
умереть, как и все люди, а не болтаться на виселице, как разбойник и
грабитель.
- Молись за него, паненка.
- Уважаемая паненка, не до молитвы мне сейчас. Думаю о том, как бы свою
душу спасти...
Гелена прислушивалась к разговору девушек и, по привычке, как будто
искренне, расцеловалась с обеими. Даже Томилла, напуганная недавними
событиями, почувствовала ее теплоту.
- Боже мой, мне даже завидно, что вы шепчетесь о чем-то? Не о файных ли
казаках? А впрочем... масленица уже прошла, разве что какому-нибудь
колодку нацепим, - промолвила Гелена.
Дочь Кушнирихи засмеялась в ответ. У Томиллы повеселели голубые глаза,
в уголках губ появилась чуть заметная улыбка. Заполнив комнату, ввалились
женщины, зашумели, словно на свадьбе. Одна из них сказала, как хозяйка:
- А ну-ка, женщины, кто еще не заквасил свою душу, как капусту на зиму,
давайте развеселим девчат! Паненка Томилла до сих пор еще скорбит, словно
только что с кладбища пришла. Стефа, обрадуй паненку Томиллу, это же о ней
так заботился пан Иван...
Когда Гелена собралась уходить, хозяйка коснулась ее плеча и, как
своей, сказала:
- Останься, дочка, развлечем сироту!
Гелена подошла к Томилле, как к своей родственнице, взяла ее холодную
руку своими обеими. В судьбе сироты она увидела и свою судьбу. Веселого
настроения как не бывало, несмотря на старания говорливых женщин. На
подчеркнуто украинском языке обратилась к несчастной сироте:
- Поверь мне, паненка Томилла, я желаю тебе счастья. Я польская
шляхтянка, осиротевшая в детстве и искалеченная в девичестве. Считаюсь
дочерью самого Хмельницкого, давно отслужив панихиду по своим родителям.
Советую и тебе, милая сестрица, не отказываться от счастья, если оно в
этом доме светит тебе небесной звездой...
- Добрая паненка так ласкова со мной, что я...
- Не будем говорить об этом, Томилла. Считай меня своей союзницей, и
если б... - Гелена предусмотрительно оглянулась.
Они остались только вдвоем, и благодарная паненка Томилла с девичьей
наивностью тянулась к Гелене, как к своей единственной подруге на этом
казацком празднике.
- Прошу милую паненку, что я должна сделать?
Гелена засмеялась, словно они шутили, потому что в это время кто-то
заглянул в комнату, приоткрыв дверь. Затем она поцеловала Томиллу в
порозовевшую щечку с вызывающей зависть очаровательной ямочкой.
- Не ради хлопского праздника приехала и я сюда. Давай попытаемся
вместе вырваться отсюда, но только надо веселой быть, иначе ничего не
выйдет... Этот пан, прошу выглянуть в окно, меня бардзо интересует. Кто
он?
- Ах, тен... Это же полковник Нечай.
- Нечай? - переспросила Гелена. - Об этом храбром казаке столько я
наслышана от людей.
- Моего названого отца казнил на виселице...
- Страшный человек. Но и время какое, сестрица моя! Нечай...
Шинкарка снова вошла в комнату, услышав со вздохом произнесенное имя
полковника.
- Полковник обещал заглянуть к нам, девоньки мои! Паненка Томилла
благодарить бы должна... Полковник добрый к ней.
- А что я должна делать, уважаемая пани, чтобы выразить ему свою
благодарность?
- Пригласить пана полковника к столу или хотя бы прицепить ему колодку.
- Я? - с ужасом спросила девушка.
Шинкарка многозначительно кивнула головой. В это время к Томилле
подошла и Гелена, сообразив вдруг что-то.
- Верно, моя милая. Ах, как бы это пригодилось в жизни! - промолвила
она и сделала паузу, ожидая, покуда выйдет из комнаты хозяйка. Тогда живо
подскочила к девушке, начала шептать ей на ухо: - У казаков есть такой
обычай: если паненка в эти дни прицепит какому-нибудь парню колодку, то он
весной пришлет к ней сватов. Какую-нибудь ленточку молча прицепила бы ему
и усыпила этим других! Только заставила бы себя сказать такие слова:
"Хлеб-соль пану полковнику..."
На дворе полковника окружили сотники, джуры, казаки и мещане. Он хвалил
своего брата, что принял дочь гетмана, как заведено, в Красном. Ни
виселиц, ни жалоб со стороны шляхтичей, да и церковь открыли.
Краснянские жители почтительно расступились, давая дорогу сироте
Томилле. Она побледнела, и это неудивительно: ведь полковник дарил ей
жизнь, - как же не поблагодарить за это.
Паненка робко поклонилась полковнику, как это делают невесты, приглашая
на свадьбу. В руке у нее заблестела ярко-желтая лента, только что снятая с
праздничного наряда Гелены. Она шагнула к полковнику, а он, словно
заколдованный, смотрел на ее щеки с ямочками, на дрожащие губы, в глубину
печальных глаз и млел от неожиданности. Он даже не противился, когда она
привязывала к его сабле ленту и чуть слышно произнесла заученное
поздравление:
- Хлебом-со...лью по...здравляю полковника, чтобы не пренебрегал
сиротой...
- Боже мой! Да это же колодку прицепила мне эта ласточка! - воскликнул,
растерявшись, Нечай.
Окружавшие их люди снисходительно засмеялись, девушка смутилась. Она
пятилась назад. Нечай тоже смутился, потрогал рукой ленту, прицепленную к
сабле, слегка улыбнулся и воскликнул под дружный хохот толпы:
- Хорошо, ласточка!.. Готовь ужин, приду!..
Польного гетмана Калиновского мучила бессонница, не спалось ему в Баре.
После ханского плена он словно переродился. Отказался от шляхетских
привычек, и вкусы у него изменились. Когда-то он отдавал предпочтение
венгерским винам, баварскому пиву. А теперь употреблял только воду. Прежде
он знал толк в одежде, по блеску ганзейского сукна или итальянского шелка,
освещенного свечами роскошного канделябра, определял их стоимость. Теперь
же он носил простую одежду. Его не клонило ко сну, как прежде. Чарующая
картина победоносных сражений, приснившаяся ему в ночь накануне
корсуньской катастрофы, как вечное проклятие, лишила сна. Он отказался
теперь от кровати, спал ночью по-спартански на голой скамье.
Не спал Калиновский и в эту ночь. Он давно перестал молиться, а свежий
воздух раздражал его, как пса на привязи. Жажда мести вытеснила все
остальные чувства польного гетмана. И только она давала ему силы.
А когда созвал совет старшин, когда один за другим начали говорить
небезызвестные в Речи Посполитой рыцари сказочных побед, - Мартин
Калиновский спал!
Польный гетман спал, когда Станислав Ланцкоронский, пересыпая родную
речь латинскими словами, доказывал целесообразность нападения на Винницу,
а не на Брацлав. Спал он и тогда, когда старшины, перебивая друг друга,
торопились высказаться, будто они уже рубили этого "изменника, лайдака,
опришка, мародера" Ивана Богуна. Но он проснулся, когда ротмистр Корецкий
сказал:
- Нашим рыцарям легче снести позор поражения от Ивана Богуна, чем
победить Данила Нечая!
Эти слова прозвучали слишком замысловато даже для тех, кто не без
основания считал себя бесстрашным воином. И большинство присутствующих
ответили на это лишь пустой, даже шутовской улыбкой. Они окинули ротмистра
тупыми взглядами, - возможно, и забыли бы о его словах, если бы не
заговорил проснувшийся гетман:
- Виват, черт возьми, пан ротмистр! Почему вы умолкли, панове рыцари?
Или, может быть, credo gvi absurdum est [верю, потому что это абсурд
(лат.)], как говорят мудрецы. Я жду ваших возражений, доводов! Прошу пана
ротмистра яснее изложить свою мысль.
- Зачем яснее, ваша милость, пан гетман? Здравый смысл, а не
патриотический порыв должен руководить нами в этой кровавой битве!
Известно рыцарям, шляхте и всему миру, что Данило Нечай - это любимый
вожак плебса. Фатальная любовь эта может привести к восстанию во всей
стране, если мы нападем на Нечая. А воевать с плебеями, когда они в пылу
гнева отстаивают свои права, да еще и подстрекают наших хлопов, прошу
уважаемых панов согласиться, Речь Посполитая сейчас не готова. Такого
гусара, как полковник Станислав Хмелевский, сняли с полка, да еще и
судить, как ребелизанта, собираемся! Польские жолнеры, даже гусары
изменяют нам, население Заподолья и Холмщины поддерживает восставших
украинских хлопов! На сторону Хмельницкого перешел уже почти целый полк
этих изменников - жолнеров и гусар. А в наших ли интересах сейчас еще
больше озлоблять население края, которым мы хотим управлять? Если Богун
только бесстрашный воин, то Нечай олицетворяет собой непримиримых врагов
шляхты и Короны... Молниеносная победа над Нечаем еще не является победой
над нечаевскими идеями, государственными устремлениями украинцев, а только
приведет к усилению их...
Вдохновенную речь Корецкого слушали как какое-то пророчество.
Присутствующие озирались вокруг, словно ища такого же вдохновенного
оппонента. Что-то не шляхетское звучало в пророческих словах князя, но что
можно возразить против его разумных доводов?
Шум, поднявшийся в, замке, неожиданно отвлек внимание шляхтичей. В
комнату, где несколько часов продолжался совет старшин, вошел Ежи
Скшетуский, только что соскочивший с седла.
Он был утомлен и голоден - это заметили все по его давно не бритому
лицу, усталой походке. Да и они сами с тех пор, как вернулся к войскам
Мартин Калиновский, забыли, когда спали спокойно. Правда, открытой войны с
войсками Хмельницкого сейчас не вели. Но и настоящего мира, о чем писалось
в договоре, в стране не было. Вспыхивали восстания посполитых, сражались
отдельные отряды в отдаленных воеводствах. Гусары и немецкие рейтары ловят
посполитых, челядинцев и десятками казнят их. Сотням отрезают носы, уши,
избивают розгами, кнутами или сапогами, покуда Хмельницкий стремится
продлить мирную передышку. Стон и проклятия этих несчастных людей
преследуют рыцаря, когда он остается один, не дают ему уснуть...
Никто не пожалел утомленного дорогой Скшетуского, все хотели сразу
выслушать его. Они даже не знали, откуда он прибыл. Но и это не столь
важно, их интересовали вести из Варшавы, где определялась политика Короны,
и из Езуполя, где гетман Николай Потоцкий отсиживался после страха,
переживая позор второго плена, ждали новостей и из Чигирина, может быть
даже еще больше, чем из Турции, или Молдавии, или даже из Москвы.
- Прибыл я, уважаемые панове, из Чигирина, - начал Скшетуский.
- Из Чигирина, от Хмеля?!
В этом возгласе шляхтичей звучал явный страх. Разгром шляхты под
Пилявцами, последовавший после поражений у Желтых вод и Корсуня, надолго
останется в их памяти, как возмездие провидения. Чигирин! Этот город
ассоциировался в воображении шляхтичей с окровавленным мечом и кучей
пепла, оставшегося после сожжения их гербов и привилегий. Ведь поручик
Скшетуский собственными глазами видел все эти ужасы! Он пахнет дымом этих
пожаров!..
Даже Мартин Калиновский первым поприветствовал прибывшего Скшетуского,
забыв в этот миг, что он польный гетман коронных войск и ему должны
выражать свое почтение прежде всего. Он подошел к поручику, протянув обе
руки и не скрывая тревоги.
- Поведж, поведж [рассказывай, рассказывай (польск.)], пан Скшетуский.
Вовремя успел на наш военный совет. Лайдаки бунтуют не только по ту
сторону Зборовской границы. Мы должны воспользоваться затруднением
Хмельницкого и отомстить за поругание Речи Посполитой. Речь идет только о
том, на какой город прежде всего надо напасть, чтобы мечом нашего
правосудия заставить покориться украинское быдло. Рыцари предлагают
Винницу, а не Брацлав. Какое ваше мнение, поручик?
Ежи Скшетускому льстила такая честь, славолюбие туманило голову. Но...
Брацлав, Гелена и грамота московского царя... По требованию гетмана должен
был рассказать о своих приключениях в Чигирине, в пути. Польщенный
вниманием, он так увлекся, что сам не помнил, что в его рассказе правда, а
что плод необузданной фантазии. Ведь тут нет никаких свидетелей!
- Так вот, уважаемые панове, будучи грубо оскорбленным полковником
Худолеем, я потребовал его наказания. На коленях лайдацкий гетман молил
меня простить Худолея, но я был непреклонен, и он вынужден был на моих
глазах казнить этого грубияна!..
Поручик врал безудержно, как он требовал от Хмельницкого уважения к
себе, как не хотел принимать подарки, оскорблял хлопских старшин.
- Пан Хмельницкий, уважаемый пан гетман, торжественно подарил мне при
отъезде самого лучшего коня и двести левков. Приказал старшинам
сопровождать чуть ли не до самого Брацлава, а в Городище сам Иван Богун
должен был встретить меня со старшинами...
И, почувствовав по настроениям слушателей, что слишком перехватил,
умолк. А гетман вдруг спросил его:
- Встретил Богун?
- Нет, ваша милость пан гетман, - опомнился Скшетуский. - Сотники его
коня в моем отряде обманным путем увели, и... я должен был мчаться изо
всех сил, не пожелав сатисфакции.
Скшетуский свою ошибку все-таки понял - в этот момент ему изменила его
собственная фантазия. "Не признаться ли им, что в спешке вместо Павла
Тетери назвал полковника Богуна?.."
- Может быть, пан поручик расскажет нам что-нибудь о войске Богуна,
находящемся в Виннице. Панове предлагают прежде всего напасть на
Винницу... - подсказал Калиновский.
- В Белой Церкви я нагнал полковника Вешняка с полком, который шел на
соединение с Богуном. А это чигиринские казаки, уважаемые панове! Да и
уманский полковник Осип Глух, который заменил погибшего Назруллу, тоже
должен выступить на соединение с войсками Богуна.
- Что же все-таки советует пан поручик? - снова спросил сольный гетман.
- Д-думаю, что Нечай, коль он не пьян, уважаемые панове, тоже тяжел на
руку. Но сейчас казацкие праздники, масленица... Уверен, что полковник
Нечай будет пьян!..
- Что же, панове рыцари, отправляйтесь к войскам! - приказал
Калиновский. - Покуда прибудут войска Вешняка и Глуха, ударим на
полковника Богуна. С богом, за святую честь польской шляхты!
На следующий день в степи, по дороге на Винницу, гетман почувствовал,
что рассказанное Скшетуским встревожило его. Или, может быть, встречный
ветер с морозом так донимал Мартина Калиновского, что он не мог усидеть в
седле? Доверительный рассказ Скшетуского о какой-то грамоте московского
царя очень заинтересовал его. "Любопытно, что заставило так поступить эту
шляхтянку, приемную дочь казацкого атамана? - размышлял Калиновский. -
Забота о чести жены Чаплинского или честь шляхты, овеянной славой еще со
времен Ягеллонов?"
Мартин Калиновский не видел Гелены, но восторженный панегирик поручика
о ее красоте тронул и его зачерствевшую душу. И он пообещал Скшетускому,
что после разгрома Богуна в Виннице отправится в Брацлав.
Предстоял первый бой гетманских войск после позорного поражения под
Корсунем!
Ветер, бивший в лицо, донимал кипевшего от ярости гетмана Калиновского.
В тревожных раздумьях гетман несколько раз хватался за саблю.
- Это будет страшная баталия, уважаемый пан Скшетуский, - сказал
Станислав Ланцкоронский.
- Ну, уж пан Мартин покажет свое умение! - в тон ему поддакивал
Скшетуский.
Приближались сумерки, но от белого снега было-еще совсем светло. На
опушке леса показалась группа людей. Вокруг них гарцевали всадники, но
люди не спешили, шли медленно. Гетман видел, как всадники замахивались
нагайками, как отскакивали от них посполитые. Он свернул с дороги на
обочину, завяз в снегу, но продолжал ехать. Остановился только тогда,
когда поднялся на бугорок у опушки леса.
За гетманом вынуждены были последовать и другие шляхтичи. Князь
Корецкий немедленно послал отряд драгун. Они протаптывали по снегу дорогу
для польного гетмана.
Человек тридцать крестьян, окруженных отрядом конницы, растерянно
посматривали на гетмана. Они вынуждены были идти, потому что их подгоняли
жолнеры, наезжая на них своими лошадьми.
В руках у кавалеристов обнаженные сабли, за поясами - пистоли.
- А ну-ка, оборванцы, мерзкие завистники! Что мы тут, до ночи будем
возиться с вами?
Драгуны Корецкого подскочили к толпе людей, остановили их. Среди них
были две женщины, едва тащился седой старик, несколько пожилых мужчин, а
остальные - молодежь, парни. Корецкий врезался в толпу, чуть было не сбив
с ног молодицу.
- Тьфу, бешеный конь, проше ясновельможного пана, - воскликнула
молодуха, защищаясь рукой, словно от удара.
- Цо? - крикнул князь больше для видимости. В его возрасте женская
красота еще много значила.
А крестьянка, раскрасневшаяся от мороза, показалась ему такой красивой,
что можно было сменить гнев на милость.
- Красивой хлопке надо бы не коня, а всадника бояться... Что за люди,
откуда идут? - спросил.
- Хлопы, проше пана. Взяты по приказу пана гетмана как "языки". Есть
среди них ворошиловские, краснянские...
- Краснянские? - поинтересовался гетман, подъезжая к толпе.
К Калиновскому подскочил старшина и доложил ему, что большинство из них
схвачены в лесу - собирали сухие ветки на топливо. Около десятка краснян
вершами ловили рыбу в озере. Одна молодуха шла с мужем из Красного в гости
к родителям в Ворошиловку. Муж ее убежал, прыгнув в провалье на опушке
леса, а она заговаривала зубы жолнеру...
- Лайдачка, пся крев! Ко мне ее, - приказал польский гетман.
Молодуха, с которой заигрывал князь Корецкий, пугливо взглянула на
грозного гетмана.
- Ясновельможный пан меня зовет? - показала рукой на свою грудь и
шагнула к Калиновскому.
- Из Красного?
- Да, из Красного, паночку. Явтухова теперь я с масленицы. Ориной
зовут. С мужем своим Явтухом Голодрабенко к родителям шли заговенье
отметить.
- Хватит болтать!
- Вот те и на, люди добрые...
- Ну!.. Отвечай, раз спрашиваю, быдло украинское!
- Спрашивайте, паночку.
Из толпы вышел вперед пожилой крестьянин:
- Она... молодая еще, только что женщиной стала. Глупая, уважаемый пан,
что она там знает. Может быть, пан у нас, мужиков, расспросили бы?
- Молчать, лайдак! - Гетман ткнул саблей прямо в черную бороду
крестьянина и яростно повернул ее. Мужчина замертво упал на снег.
- Л-лайдак! - выругался гетман, запнувшись. - Кто сейчас в Красном?! -
грозно спросил он Орину.
- Да уже... прошу прощения у пана, как вам угодно, люди там.
- Не о том спрашиваю, грязная схизматка! Какое войско в Красном?
- Матушка моя родимая!.. - застонала молодуха. - О каком войске
спрашивает пан? Жолнеров, как и у пана, несколько...
- Какие жолнеры? Врать вздумала, пся крев, хлопка!..
Орина только вскрикнула и закрыла лицо руками, чтобы не видеть своей
смерти.
Но даже рассвирепевший гетман считал бессмысленной ее смерть. Он
почувствовал, что ничего не добьется от крестьян. Ему нужна правда, а не
их трупы.
- Нех пан воевода допрашивает свое непокорное быдло, - сдавленным
голосом велел Ланцкоронскому, отъезжая от толпы крестьян, чтобы не видеть
страшного взгляда зарубленной молодухи.
Приближался вечер. К воеводе один за другим подходили перепуганные
люди. Ланцкоронский каждого спрашивал, знают ли они своего пана.
Оказалось, что знают, а о чем-то другом не осмеливались говорить.
Наконец воевода спросил их о Нечае.
- Вот это, пан воевода, полковник! Сказывают, что взял быка за рога,
разорвал голову до самых ноздрей, когда разгневался!.. - сказал стоявший в
толпе парень.
- Я не о рогах спрашиваю. Что делает этот полковник в Красном? Ведь его
полк должен быть в Брацлаве...
- Да мы его видели без полка. Как, бывало, заскакивал летом...
- Спрашиваю: что он делает сейчас в Красном?
Парень развел руками, оглянулся на людей, словно просил их подтвердить.
- Может быть, сейчас, когда вечер наступил... А утром его не было в
Красном. Нас черт понес за этой рыбой. А люди паши собирались просить
попа-униата, чтобы службу отслужил в церкви...
- Зачем врешь, разбойник? Ведь Нечай уже несколько дней тому назад
привел полк в Красное! Да и батюшку униата повесил, пся крев!
- Вот так новость, все-таки повесили униата, - словно удивляясь,
произнес парень. - Царство небесное батюшке...
Ланцкоронский даже стонал от бессилия, неспособный преодолеть стойкость
этих людей, стоящих перед ним как нерушимая стена. Он пробовал отводить
пленников в сторону, шепотом допрашивал их, соблазнял золотом, угрожал. Но
каждый раз вынужден был выслушивать о чем угодно, только не о Нечае. Будто
этот полковник существовал лишь в воображении или в легендах.
- Мы с дорогой душой рассказали бы милостивому пану и больше, но у нас
давно уже не пели о нем кобзари, - словно сожалел парень. - Сейчас такие
заносы, учтите, пан, разве пробьется человек, хоть он и кобзарь...
- Казнить! - приказал гетман, стоявший в стороне.
Жолнеры, гусары, драгуны набросились на беззащитных крестьян...
Совсем стемнело, гетман торопился в село. Окровавленный снег стоял у
него перед глазами. Не от этого ли и на сон теперь потянуло? Двуперстным
крестом осенил чело.
Но в этот момент из лесу или просто из вечерней темноты выехал всадник,
тащивший на веревке еще одного несчастного. Тот, спотыкаясь, вынужден был
временами бежать, чтобы не тащиться за конем. К его счастью, снег был
утоптан, а конь под всадником притомился.
Отважный казак с пленником на веревке привлек внимание гетмана. Сон как
ветром сдуло, и он двинулся навстречу воину. Тот не спеша подъехал к
лощине, но не спустился вниз, а остановился в отдалении от места расправы.
Когда всадник увидел трупы на покрасневшем от крови снегу, в первое
мгновение лицо его застыло. Но спустя минуту раздался его отчаянный вопль:
- Орина!.. Ах, проклятые ляхи!..
Казалось, и ветер утих и ослабел мороз. Этот крик словно ножом резанул
слух людей, смерть которых на несколько минут задержал своим появлением
казак.
- Явту-ух! - в один голос закричали крестьяне, протягивая свои руки к
молодому Орпниному мужу.
Конь под казаком выскочил из снежной ямы, заржал и мчался прочь. Явтух
дернул своего пленника за веревку, и когда тот упал, бросил ее. Следом за
ним рванули через лощину драгуны и гусары. Они мчались гурьбой, мешая друг
другу, а когда выбрались на бугор, увязли в глубоком снегу и остановились.
Явтух, оставляя позади себя вихри снега, скрылся в густом лесу, окутанном
вечерними сумерками.
К связанному подскочил поручик Скшетуский и камнем слетел с коня.
- Игноций! - застонал Скшетуский, поднимая своего жолнера. На голове у
него зияла рана, а страх и затянутая на шее петля делали его похожим на
мертвеца. Скшетуский освобождал шею гусара от петли, тормошил его.
- Цо то есть? - воскликнул, не выдержав, польный гетман.
- Мой Игноций, уважаемый пан гетман! Тен гусар, что я пану рассказывал
о нем. Он был с Чаплинской...
Игноция оттирали снегом, из чьей-то баклаги вливали ему в рот вино,
перевязывали рану на голове. А он лишь улыбался, как безумный.
- Ну что ты, Игноций? Говори, что случилось! Где пани Гелена, забрал ли
у нее эту проклятую грамоту? Откуда такой позорный эскорт? - не унимался
Скшетуский.
Гусар наконец пришел в себя, испуганно посмотрел на Скшетуского, даже
пытался подняться.
- Прошу пана поручика... - с трудом произнес он.
- Тут его милость пан гетман.
- Тен грабитель... сломал мне шею веревкой, - сказал Игноций. - Как
хищный зверь, набросился на меня из-за дерева и грамоту московского царя к
Хмелю... Ой, прошу пана гетмана, Красное... скорее в Красное! Пани Гелена
по моему наущению у шинкарки сегодня ночью будет праздновать с краснянами
их заговенье... В одиннадцати хатах будет устроена пирушка для сотников
Нечая. А сам он в Ворошиловке с этим разбойничьим сотником Шпаченко...
- На Красное! - что есть силы крикнул Калиновский.
Он выхватил саблю из ножен, вздыбил коня.
- Пану ротмистру Корецкому поручаю расправиться со Шпаченко в
Ворошиловке. Получай, пан, селезня, сумей только ощипать его. Окружить
Ворошиловку, чтобы ни одна душа не вырвалась оттуда... Пан Пясочинский со
своим посполитым рушением окружит Красное вплоть до Брацлавской дороги,
пану воеводе разрешаю ворваться в Красное. Надо воспользоваться
возможностью нападения на пьяных и сонных гуляк. Но панну Чаплинскую взять
живой и...
- Доставить мне...
- Пану Скшетускому сдать в руки! Легкая победа вдохновит рыцарей на
дальнейшие подвиги... Нечая живого или мертвого доставить мне! На Красное,
на Нечая!..
- На Красное! Нех жие шляхта! - эхом прокатилось над лесом.
Для Карпо темная ноченька - что родная матушка. Заходил в просторную
поветь шинкарки, к своему рябому коню, в темноте ощупью проверял, есть ли
у него корм. Несколько раз подходил к яслям, где стояли кони Гелены. С
каким-то чувством мести, даже с наслаждением протягивал руки, чтобы
обокрасть ее коней и подсыпать побольше овса своему рябому. Но,
наталкиваясь на теплые и нежные подвижные губы коней, чувствовал угрызение
совести. Ведь животные же, а не Гелена! Виновато поглаживал головы коней,
словно просил у них прощения за свои намерения.
К трем оседланным коням полковника Нечая и его джур не подходил. Оперся
спиной о соху повети и всматривался в затянутое тучами небо, потом, чтобы
разогнать сон, запел:
Сокорила курка пивнэм,
А дивчына куркою -
Заклыкала, цилувала
Парубка... ципурою!
Прошелся к воротам. Хоть бы одна живая душа попалась во дворе или на
площади. Кучера Гелены, джуры полковника, местные жители - все ушли в
корчму. Молодухи хотят свести полковника Данила Нечая с паненкой Томиллой.
Гелена тоже празднует заговенье в доме Кушнирихи.
- Не от большого ли ума! - вслух рассуждал Карпо. Только он, как
неприкаянный, среди ночи томится в одиночестве, следя за Геленой.
Он подошел к раскрытым настежь воротам и оперся на тын, борясь с
греховным искушением потолкаться среди людей в корчме. Отплевывался, чтобы
как-то отогнать испытывающее его терпение искушение. Потом подсчитывал,
сколько соседская сука щенков наплодила за девять лет...
Считал и внимательно прислушивался к ночной тишине. Почему-то пришли в
голову слова Гелены, сказанные вчера в присутствии служанок:
- Пан Карпо служит мне так верно, что я непременно об этом скажу отцу.
Сегодня же я велю шинкарке угостить его вечером самым лучшим вином.
- Но казак, Гелена, не пьет вина в походе, а я нахожусь на посту, -
отказывался он.
- Не всю же ночь будешь на посту! Завтра мы поедем домой.
- Нет, Геленка, не годится казаку пить вино, когда он при оружии. Кабы
твоя ласка, в Чигирине выпью, там и при гетмане выпил бы этот кубок!
Даже и сейчас ему стало не по себе, когда вспомнил об этом среди ночи.
Карпо узнал о том, что и полковник Нечай согласился прийти на ужин к
Кушнирихе. Гелена птичкой порхала по дому шинкарки. Она купила у виноделов
одиннадцать бочонков водки и отдала сотникам, угощая их ради такого дела.
Над хатами в Красном поднимался дым, запахло жареной говядиной и птицей.
"Э-эх, держись, Карпо, ты обязан заботиться о благополучии Богдана!.."
- приказывал сам себе Карпо.
Приключение с Игноцием в Брацлаве не давало ему покоя, настораживало.
Больше он его не видел, но после этого слишком веселой стала Гелена.
Отчего бы это?.. О щепках он уже не думал, потянулся всем телом и
посмотрел на взошедшую луну. Может, все-таки выпить с кучерами, попеть с
людьми?..
Купол с высоким крестом на рубленой церковной звоннице чернеет на фоне
темно-серого неба. Даже не заметно креста. Если бы он днем не видел эту
звонницу, неизвестно за что бы принял сейчас это темное строение. За ней,
прямо на горизонте, зажглись две звездочки. Очевидно, в замке зажгли свет.
В замок мимо церкви тянулась широкая улица, обсаженная с обеих сторон
столетними березами. От церкви начиналась дорога на Бар. За Красным она
тянулась вдоль реки.
Карпо не видел ни улицы, ни той дороги, ни реки. Три явора потрескивали
от мороза у него над головой. В казацких хатах в полночь погасли огни.
Только время от времени слышались пьяные голоса, приглушенные ночью.
В корчме шинкарки Кушнирихи, словно соревнуясь, играли музыканты.
Ставни в доме были старательно прикрыты. Но Карпо убеждался, что шинкарка
затеяла веселье до самого утра. И поэтому он не удивился, когда услышал
песни пьяных и музыку, доносившуюся из нескольких хат села. Красное
провожало масленицу, готовясь справлять заговенье перед великим постом.
Карпа и двоих джур полковника Данила Нечая пригласили в корчму. Еще в
сенях они почтительно сняли шапки и вошли в светлицу. Хотя и казаки, а не
челядинцы, да и на службе они, как на посту. В комнате стояло облако дыма,
музыканты играли "Конопельки терла з козаком", а полковник отплясывал
вприсядку перед побледневшей паненкой Томиллой. Гелена, сидевшая за
столом, подбадривала ее, уговаривала потанцевать, с полковником хотя бы из
вежливости. Девушка стояла, принужденно улыбалась, и с ужасом следила за
полковником. Из-под его красных сафьяновых сапог с железными подковками во
все стороны разлетались щепки, выбитые из дубового пола, пыль столбом
стояла вокруг, а его бархатный жупан и шаровары вздувались, словно
поднимали полковника, подбрасывая чуть ли не до потолка.
Карпу и джурам уже налили вина. Карпо, точно заколдованный всем
виденным, взял машинально из рук Кушнирихи жбан. Музыканты продолжали
надрываться над скрипкой, тулумбасом, кобзой и бубном. От шума и песен у
Карпа трещала голова.
Вдруг он невольно взглянул на Гелену. Словно молния осветила его разум.
Так это кумушка хочет споить его! Обеспокоенная Гелена выдала себя, в ее
глазах, устремленных на жбан в руках Карпа, горело нетерпение: напьется ли
Карпо этой ночью или пересилит себя?
Он колебался лишь миг. Кто-то случайно толкнул его, вино выплеснулось,
словно кровью облив его руку и сердце.
- Казаки, тут пить нельзя! - шепнул он обоим джурам.
Казаки огляделись. В самом деле, они попали не в свой круг. На скамьях
сидели краснянские урядники, пышные женщины, потягивавшие из больших
кубков вино. Воспитанница гетмана Гелена не сводила с казаков глаз. А они
следом за Карпом выходили из корчмы, неся перед собой невыпитые кубки
вина, словно чаши с алтаря.
- Вот так разгулялся пан Нечай... - покачал головой Карпо. - Готовьте,
хлопцы, коней! Чует моя душа, что пану полковнику надо успеть к попу или
ксендзу с этой паненкой, пока пост не наступил.
И тут же выплеснул вино из кубка. Это прозвучало как предупреждение.
Джуры вышли следом за Карпом во двор со жбанами в руках и вылили все вино
в снег.
Мороз крепчал, усиливался ветер, поднималась вьюга. Северная звезда
пряталась в тяжелых рваных облаках, все выше поднималась ущербная луна.
Опережая ее, черные тучи глыбой возвышались над горизонтом.
- Что-то муторно у меня на душе от этого праздника... - промолвил
Карпо. - Слышите, словно селезнем закрякал лед на реке. Не конница ли? Эй,
скажи-ка, брат, полковнику!
Джура бросился в корчму. Разгоряченный от хмеля и танца, не скрывая
гнева, что побеспокоили, Данило Нечай без шапки шел следом за джурой. От
него веяло праздником и силой. Настороженно подошел к воротам.
- Что тут случилось?
- Это я, казак Карпо Полторалиха... Не пьется мне... Взял бы саблю, пан
Данило, да прицепил бы ее к поясу на всякий случай... На льду вон,
слышишь, селезни закрякали. Может, велишь коня подвести?
Полковник, словно сквозь сон, слышал слова Карпа, в которых звучал
упрек. Однако саблю, хотя и с сердцем, все-таки взял.
Полковник приложил ухо к мерзлой земле, словно врос в нее. Ночь как бы
притаилась, мигая звездочками в просветах между облаками.
- Что за напасть?.. - теперь уже миролюбиво произнес Нечай, поднимаясь.
- Неужели Шпаченко из Ворошиловки направляется сюда?.. Действительно будто
конница. А где же часовые? Джуры, ко мне! Поднять на ноги сотников,
прекратить гулянку! Немедленно разузнать, кто там забавляется на льду. Да
разбудите казаков в замке!..
Из открытой двери корчмы доносились печальные звуки музыки. Вместе со
старшинами, урядниками Красного во двор вышла и Гелена. Карпо тут же
оказался возле нее. Ведь ему поручил ее сам гетман.
- Не простудилась бы, Гелена. Девчата, керею пани Гелене!
А в этот момент возле реки, где-то у дороги, раздались голоса. Коль
чужие, неужели не боятся, что так громко разговаривают? Вдруг у ворот
закричал казак:
- Караул, люди! Они хотят украсть грамоту!.. Ляхи пробрались сюда!
Карпо подскочил к кричавшему казаку и выхватил у него грамоту.
"Все-таки кумушка перехитрила, передала!" - мелькнуло в голове.
Следом за Карпом люди бросились к воротам. Но полковник Нечай властным
взмахом руки остановил их, пропуская в открытые ворота своего джуру.
- Какие ляхи? Где они? - допрашивал он казака. - Что ты болтаешь,
казаче, опомнись!.. Ведь в Ворошиловке на посту сотник Шпаченко.
- Они гнались за мной! На льду мой конь провалился, а они пошли в обход
Красного!..
В корчме умолкли музыканты. Еще один джура стоял уже возле ворот с
оседланным конем. Казак сбивчиво докладывал Нечаю:
- Я наскочил в лесу на гусара - он какую-то грамоту развернул,
собирался, проклятый, читать. А я и напал на него, - вижу, ворованная...
Отнял ее, да и оружие заодно. Хотел было зарубить его, но он признался:
грамоту царя, говорит, московского выкрал! Игноцием назвался. Вот и
пожалел я его. А он, паскуда, сбил меня с дороги, к своим привел. Они
же... Орина моя, пан полковник, в снегу, как среди кровавых роз.
- Ляхи в Красном! - крикнул какой-то всадник, несясь через площадь.
И вместе с этим возгласом на окраине села вспыхнула первая хата, оттуда
же доносились и крики ворвавшейся конницы. В Красном поднялся лай собак и
крики взывавших о помощи людей.
- Тебе бы, Карпо, быть брацлавским полковником, а но простым казаком!..
- бросил Нечай. - Ну, кумушка моя милая, на хмелю или на человеческой
крови ты сварила это питье?..
Кто-то крикнул, прерывая полковника:
- Бежим, Нечай, ляхи в местечке!
- Бежать без боя?..
Как стоял без шапки, с обнаженной саблей, так и вскочил на коня.
Какое-то мгновение будто колебался, думая, с чего начать.
Вспыхнуло еще несколько хат, грозные зарева осветили ночное небо. На
озаренную багровым светом площадь выскочили несколько всадников из конницы
Ланцкоронского. С противоположной стороны навстречу им неслись точно
ураган казаки, предупрежденные джурой Нечая. Они-то и вывели полковника из
задумчивости. Настал и его час! Крикнул, трогаясь с места:
- Карпо, друг, скачи к гетману в Чигирин, передай - шляхта изменила! А
Нечай никогда еще не бежал от врага!..
Данило Нечай выскочил за ворота. В зареве пожара казаки увидели своего
полковника. Его буланый конь будто горел ярким пламенем. Расстегнутый, без
шапки мчался Данило Нечай. Он не поднимал сабли, а держал ее сбоку,
перебросив через шею коня слева. От ураганного ветра или от гнева на щеках
у полковника блестели слезы. Или, может быть, это от сабельного шрама на
щеке отражался огонь из его глаз?..
Легкая конница Ланцкоронского с криком скакала по улице, не успев
развернуться на площади. На нее и обрушился Нечай со своими казаками.
- Принимай гостей, Иван! - крикнул полковник брату, выскочившему из-за
церкви с брацлавской сотней.
С огородов, с улиц двинулись жолнеры и гусары. Уверенные в том, что
застигнут в Красном перепившихся казаков, они не ожидали такого внезапного
отпора. Первые из них, словно скошенные молнией, падали под ударами
казачьих сабель. А сзади напирали другие, обдавало жаром пылающих
крестьянских хат. Бряцанье сабель, ржанье одичавших в бою коней заглушали
стоны умирающих.
Вот один конь поднялся на дыбы и сбросил неосмотрительного всадника. В
глазах животного горел дикий ужас. Конь загребал ногами воздух, словно
защищаясь от страшного нашествия, и упал, сбитый другим конем, затоптанный
десятками подкованных копыт.
Казак оперся спиной о тын. В одной руке он держал обломок сабли, а в
другой - обрывок ляхского знамени. Как он тут оказался и что творится
вокруг - не мог понять. Хотел идти, споткнулся и мертвым повалился на еще
шевелившиеся тела. В воздухе сверкали сабли разъяренных всадников, а на
утоптанном снегу лишь стоны и смерть.
Казаки по трупам мчались за своим полковником. Никто не ждал конца
сражения, своих узнавали чутьем. А шляхтичи по старой привычке дико орали:
- За пана круля!.. За матку боску Ченстоховску!..
Казаки же только скрежетали зубами, сражаясь один против пятерых. Они
знали, за что сражались: за собственную жизнь, за свободу страны! Некогда
было кричать в такой безумной схватке. Разумнее молчать, когда враг вопит,
скорее узнаешь его.
Гусары остановились. Первый, что бросился бежать, перед тем как его
зарубил Нечай, успел еще крикнуть:
- Пропали, Езус-Мария!..
Он таки пропал, но заставил других подумать о спасении своей души.
Казаки теснили врага, заменив упавших в бою свежими силами. Полковник
Нечай отчаянно рубился, окруженный вражеской конницей, появляясь в самых
опасных местах. Будучи один без шапки, он выделялся среди других, бросался
в глаза и своим и врагам. По лицу и рукам у него текла кровь из ран.
Казаки видели, что Нечай сражается, и этого им было достаточно. Они, как
львы, бросались следом за ним на вражескую конницу, выбивая ее с
краснянской улицы.
Выскочив за мост, драгуны бросились отступать. Часть из них пустилась
наутек по замерзшей реке, других же, несшихся по дороге, преследовали
казаки, добивая отставших в глубоком снегу.
Приближалось утро. За мостом остановился Нечай, а за ним и его сотники,
казаки. Они оглянулись на Красное - и их разгоряченные победой сердца
похолодели от ужаса. Красное пылало со всех сторон, дым застилал горизонт,
где должно было взойти солнце.
Снова поднялся невообразимый крик: отразили нападение только части
вражеского войска, которое напало на Красное со стороны дороги, а
остальные, воспользовавшись боем, окружили местечко.
Нечай окинул взглядом свой поредевший отряд сотников, казаков. И не
видел, что от его бархатного жупана остались только забрызганные вражеской
кровью клочья.
- Сотник Иван пал? - спросил у казаков.
- Пал, пан полковник...
- Проклятые шляхтичи!.. - простонал Нечай. - Сотникам Кривенко, Степко
пробиться с полком через площадь к крепости. Ляхи перехитрили нас. А я
разыщу брата среди погибших, потом догоню вас.
- Но, полковник, нет времени на поиски! Ляхи окружили село. Снова
вернулись драгуны!
- Тут я полковник, а не ляхи! Сотники, приказываю: собрать казаков - и
в крепость! Со мной пойдут только брацлавские сотни брата.
И Нечай снова погнал своего окровавленного коня. Тот несколько раз
спотыкался о трупы, а все-таки выскочил на площадь. Там в луже крови,
среди трупов, Нечай увидел своего брата Ивана. Он поднимался на
четвереньках и снова падал. Лицо у него было посечено, правая рука
отрублена, глаза заплыли кровью.
- Иван! - вскрикнул полковник.
- О брат, избавь меня от страданий! Мне теперь все равно. Прошу,
казаки!.. Отрубите мне голову... О боже! - стонал Иван.
Данило Нечай на какое-то мгновение окаменел. Вокруг них сжималось
кольцо смерти, ляхи вот-вот отрежут путь к крепости. А голос брата - это
голос крови, которая текла из смертельных ран Ивана. За церковью, возле
корчмы, на улицах казаки Григория Кривенко уже завязали бой с жолнерами
Пясочинского. Краснянский сотник сражался, защищая улицу, чтобы удержать
дорогу к отступлению Нечая с казаками в замок. Гусары завернули драгунов
обратно и мчались прямо по трупам своих. С боковых улиц, со дворов
прозвучали выстрелы.
- О брат мой, заклинаю родом нашим, добей меня... - в муках молил Иван.
И в самом деле, так лучше-будет для Ивана. Не лютые драгуны и гусары
затопчут его копытами своих коней и утопят в луже крови. Данило Нечай не
допустит этого!..
- Плохой услуги ты, брат, у меня просишь. Читай молитву!.. О матушка
моя Закира!..
Только провел ладонью по глазам. Даже не оглянулся, как из-под его
сабли покатилась голова брата...
Казаки брацлавской сотни уже рубились с гусарами гетмана Калиновского.
Данило Нечай одним взмахом сабли рассек до седла гусара Игноция. В тот же
миг почувствовал, как и у самого словно загорелась левая рука. Она немела,
становилось дурно. Он уже было размахнулся для следующего удара, но его
сабля скрестилась с ловко подставленной саблей Скшетуского. То ли в самом
деле посыпались искры от сабель, то ли только в затуманенных глазах
полковника. Под ним падал зарубленный конь, но у него уже не хватило сил
освободить ноги из стремени. На мгновение вернулось к нему сознание, с
большим усилием он открыл глаза и увидел, что враг тоже не удержался в
седле, падал с коня с перебитой саблей.
Поручик Скшетуский выкарабкивался из-под убитого коня. Теряя последние
силы, полковник Нечай все-таки узнал казака, который зарубил коня
Скшетуского. И в тот же миг в его сознании молнией блеснула мысль о
Гелене. А голова уже горела огнем, вот-вот исчезнет свет...
- Карпо! К Хмелю ее, проклятую кумушку, на суд!.. - умирая, воскликнул
Данило Нечай.
Гелене нетрудно было понять весь ужас положения в Красном. Вначале она
растерялась, побежала следом за женщинами в хату Кушнирихи. Она совсем
иначе представляла свое спасение, которое обещал ей Ежи Скшетуский.
Обещанную грамоту из Москвы она передала Игноцию, устроила пирушку. Как
и предупреждал Ежи, коронные войска внезапно напали на казаков в Красном.
А что же дальше? Где Ежи Скшетуский, как ему дать знать о себе, куда
обратиться? Пора и самой ловить свое счастье, коль начала искать пути к
нему. Не прозевать бы ей коронных гусар!
Сама! Должна сама действовать!.. Потому что она еще не вырвалась из рук
гетмана, покуда при ней находится его страж Карпо... Кучер ее хорошо знает
дорогу на Бар, сама расспросила его об этом. На площади идет бой, она
должна воспользоваться этим!
Гелена бросилась в конюшню.
- Скорей запрягайте коней! Видите, что творится? Поживее! - подгоняла
она кучеров. Она даже успела в корчме набросить на себя керею.
- Геленка, у меня... - вдруг она услышала голос Скшетуского, который,
шатаясь, словно пьяный, бежал от ворот.
Гелена резко обернулась и закрыла лицо руками: к Скшетускому подбежал
Карпо.
Ротмистр замахнулся саблей. Но рассек только воздух, Карпо ловко
отскочил в сторону. Вторым ударом сабли Скшетускому удалось ранить в плечо
Карпа, но в тот же момент и сам он, рассеченный казаком, повалился.
Подоспел и Явтух Голодрабенко, он-то и ударил саблей Скшетуского. Он же и
схватил Гелену, которая бросилась к поручику.
...На площади еще шел бой, когда Карпо с Явтухом скакали на
неоседланных конях, преодолевая последнее опасное место на пути из
Красного. Привязанную к саням, как младенца в пеленках, увозили из
Красного и Гелену. Рябой конь Карпа скакал рядом с санями, как подставной,
тоже без седла и уздечки.
Гелена приходила в сознание и снова впадала в беспамятство. Во дворе
она пыталась звать на помощь, но кто мог услышать ее в таком кровавом
содоме? Когда ее связывали, она в отчаянии потеряла сознание, а очнувшись,
не видела просвета. Перед ее глазами стоял рассеченный саблей Ежи
Скшетуский. Стон бессилия вырывался у нее из груди, когда она думала о
своей поездке обратно в Чигирин.
- Если бы моя власть, брат Явтух, на веревке привел бы ее, паскуду, к
гетману, - даже зубами скрежетал Карпо. - Но он не велел мне казнить ее!
Если бы только знала пани шляхтянка, с чего начинаются псалмы царя Давида
о верности земле своей...
Но в Оратове Явтуху пришлось положить и Карпа рядом с Геленой: у него
разболелась рана в плече, он весь горел, едва держался на коне. Гелену
развязали, поскольку она дала слово, что не убежит.
К двоим коням, запряженным в сани, пристегнули и Карпового рябого.
Мчались по снежному полю, держась ненаезженных дорог, чтобы до наступления
оттепели приехать в Чигирин. Спешили еще и потому, что хотели застать дома
гетмана и сдать лично ему, как судье, Гелену. Ведь так приказывал Богдан
Карпу, отправляя его за Геленой.
Раненый видел, как смотрела на него Гелена. Она, казалось, заклинала
всех злых духов, чтобы он не поднялся с этого ложа. Хотел было заговорить
с ней: ведь ему интересно услышать, что она скажет в свое оправдание. Но
не показалось бы это ей его прощанием перед смертью! О нет, казак
Полторалиха еще не собирается помирать. Ему хотелось испытать хоть
какого-нибудь счастья, о котором грезил, как и все люди... И промолчал, не
потешил шляхтянку.
Раненое плечо Явтух прикрыл ему тем же мехом, которым были укрыты ноги
Гелены. Трое лошадей, словно соревнуясь, мчались, управляемые опытной
рукой кучеров-казаков. Комья снега вихрем летели из-под копыт, порой
попадали и в сани. Один комок упал Карпу на лицо. Как ни вертел он
головой, а комок сползал все глубже, холодил за ухом.
Карпо открыл глаза и заметил, как Гелена радовалась этому. Хоть мелким
злорадством она отомстила ему за свою неудачу, ключ от которой находился в
руках этого верного слуги гетмана.
- Гелене, очевидно, кажется, что мне мешает этот комок снега? А я
забавляюсь им от нечего делать... - промолвил он.
Гелена порывисто отвернулась от него. А Карпо, собрав все силы, уперся
правой рукой и поднялся. Снежный ком скатился в сторону. И в тот же момент
Карпо, теряя сознание, упал в санях.
В Пятигорах Гелена посоветовала оставить Карпа в теплой хате у
крестьян. Постепенно она переставала чувствовать себя невольницей, а с
приближением к Чигирину держалась все более уверенно. Если отец спросит о
грамоте московского царя, придется сделать удивленное лицо - не видела,
мол, и не слышала... О том, что собиралась убежать от Карпа, не
признается, а Явтуху гетман может и не поверить. Карпо ведь умирает, это
для нее ясно, а с его смертью канут в Лету и ее преступления. Ока убежит к
Чаплинскому вместе с Янчи-Грегором.
От таких мыслей она повеселела и даже стала давать советы Явтуху. И тот
послушался ее, оставил Карпа в Пятигорах. Коня его не выпрягли из саней, а
о согласии Карпа и не спрашивали.
Одного только не учла Гелена - казачьего побратимства. Как верный друг,
Явтух отправил Гелену с кучерами, а сам остался в Пятигорах. Ведь еще в
Красном в эту страшную ночь они поклялись друг другу быть побратимами. В
бою с отрядами Пясочинского они обменялись саблями - Карпо узнал ценную
саблю Игноция. Она служила залогом их вечной верности.
- Не мог я, Карпо, оставить тебя одного, - оправдывался Явтух. - Черт с
ней, с этой потаскухой, если даже и сбежит. Доедет и без нас, а я
благодарен ей за добрый совет оставить тебя тут, в теплой хате.
Карпо был в тяжелом состоянии, говорил только глазами. Оставили Карпо в
хате старика пасечника, бывшего казака. У него двое сыновей служили в
реестровом казачестве, и он с радостью принял раненого. Подогрел на огне
какую-то мазь из воска и намазал на сухой листок чемерицы, заготовленной
еще летом. Размякшую горячую лепешку приложил к ране на плече. Затем
угостил больного хмельным медом, молоком и подал люльку с крепким табаком.
- Выздоровеешь, казаче, не такие раны залечивал, - успокаивал казака. -
Однажды ночью на пасеке моего Серка волк покусал, не меньше чем тебя ляхи.
За неделю зажило от тысячелистника с воском.
Ночью, когда старик Омелько спал на печи, Карпо потрогал Явтуха за
плечо:
- Спишь, Явтух?
- Да разве уснешь с этими мыслями. Голова разрывается, когда подумаю об
Орине: так без креста и умерла, бедняжка.
- С крестом, известно, не так страшно. Но мне вот и с тринадцатью
крестами неохота помирать, прости господи. У меня же дети... Э-эх, душа
моя, словно овечий хвост, снова в репейнике... Не собираюсь я помирать,
сто чертей в печенку, Явтух! Неужели наши казаки не довезут кумушку?
- Довезут! Говорили, что снова веревками, как дитя, спеленают.
- Может быть, и довезут. А тут у деда Омелька и я выживу, не помру.
Седлай, брат, коня да скачи в Белую Церковь...
- Вот те и на!.. У тебя снова жар, Карпо, успокойся. Может, дать попить
воды или... водки? У меня есть немного.
Карпо попытался улыбнуться. При бледном свете, проникавшем в хату
сквозь узкое окошко, Явтух едва заметил на его лице слабую улыбку. Но все
же заметил и понял.
- Зачем обивать пороги мне у разных церквей, белые они или желтые?
Выздоровеешь - вдвоем и поедем.
- Нам не до шуток, Явтух, я говорю серьезно. Слыхал, старик говорил
вчера вечером, что батько Хмель уже прошел с войском на Белую Церковь.
Разве усидишь в Чигирине, когда эти изверги уже потрошат пограничные
полки? Если бы прямо сейчас ты выехал на Володарку, то завтра к вечеру был
бы уже в Белой Церкви.
- Ну, приезжаю в Белую Церковь, говорю: "Здравствуйте, с кем не
виделся!.."
- Скажешь и это, а как же. Здравствуйте, люди добрые, укажите, мол,
пожалуйста, дорогу к Хмельницкому. Потому что я привез ему, как гетману
всей Украины, важные вести!
- А как же, ждут не дождутся там Явтуха. Его только и не хватает у
гетмана...
- Погоди же, право, не хватает! Гетман, может быть, до сих пор и не
знает о нападении шляхты на Красное и гибели Нечая. А кто ему расскажет
всю правду? Скажешь, казак Полторалиха послал. Доложишь, что ляхи напали
ночью, со всех сторон подожгли местечко, а Нечай погиб... А потом уже
отдашь ему эту грамоту и скажешь, где взял ее, у кого вырвал из рук, и как
молодую жену потерял - тоже расскажешь.
Явтух молчал. Взял грамоту из рук Карпа. Но как его, немощного,
оставить одного у чужих людей?
- Хорошо, Карпо, поеду! - наконец согласился он. - Скажу - Карпо
прислал. А ты не залеживайся, выздоравливай. Все, что знаю, расскажу: и
как ляха Игноция поймал и допрашивал с помощью нагайки, и об одиннадцати
бочках водки для сотников, и о паненке Томилле все расскажу...
- О Томилле не надо! У каждого из нас, как и у Данила Нечая, бывают
заскоки. Зачем говорить гетману об умершем? А вот о том, что Гелена,
вырываясь из твоих рук, бросилась к ляхскому ротмистру, - об этом скажи.
Но только после того, как отдашь грамоту. Да скажи, Явтух, что и твою
Орисю они, проклятые иезуиты с кумушкой, на тот свет отправили без
молитвы...
Явтух ладонью закрыл рот раненому, посмотрел на лежавшего на печи
старика.
- Молчи! Карпо, я еду... Значит, вдоль реки на Володарку, а оттуда на
Белую?
Карпо теперь только мигал глазами. Явтух поцеловал его в лоб, взял со
стола свою саблю и прицепил к поясу. Затем подошел к стене, где на крючке
висела его шапка, надел ее и, низко наклонившись в двери, вышел.
На дворе уже запели петухи. Явтух провел коня мимо хаты, чтобы Карпо
слышал, и уже за воротами вскочил в седло.
"А что, если вернется проклятая девка?.." - подумал.
Но конь уже скакал рысью, объезжая занесенные снегом низкие тыны
крестьянских усадеб. За последней хатой на околице Явтух свернул в лес,
где по косогору спускалась к реке дорога. Это и была торная казацкая
дорога на Белую Церковь.
За два дня пути Явтух только дважды соскакивал с седла, да и то чтобы
накормить коня. За Володаркой ему на каждом шагу встречались войска.
Несколько раз его останавливали татары. Где врал, где угрожал, а в
большинстве случаев просто удирал, полагаясь на своего коня. Под вечер
следующего дня его остановили казаки на переправе через Рось. Им бросилось
в глаза новое польское седло. Тут же ссадили Явтуха с коня и привели к
полковнику.
Полковник был занят переправой конницы по подтаявшему льду и приказал
отвести Явтуха к обозному старшине. Однако Явтух уперся:
- Как это до обозного, полковник? Вон уж вечер надвигается, а я спешу к
гетману с грамотой. Два дня не слезал с коня...
- Давай грамоту, - приказал полковник. - Я Петр Дорошенко, правая рука
гетмана тут на переправе! Ты из Москвы?..
- Да нет, Явтух я...
- Вот и хорошо, что ты Явтух. А мы московских поджидаем. Давай сюда
грамоту!
- Карпо Полторалиха велел отдать ее в руки самому гетману!
- Карпо? - заинтересовался Дорошенко. - А где же Карпо? Сотник Роман,
прикажи немедленно вернуть казаку седло!..
- Все расскажу гетману, полковник...
Они пробирались в темноте по густому лесу вдоль Роси да через
крестьянские дворы. В лесу ржали кони, проходили вооруженные отряды,
часовые жгли костры. Казаки, освещенные пламенем костров, казались ночными
привидениями. Где-то за Росью пели свадебную песню:
Стала дивка на рушнык,
Давай, божэ, щастя!..
Совсем стемнело, когда Дорошенко с Явтухом разыскали гетмана возле
водяной мельницы. На оклик Дорошенко выехал из-за моста верхом на коне.
"Украинский гетман", - подумал оробевший Явтух. Следом за гетманом на
белом коне ехали татарский мурза и целый отряд старшин и джур.
- Ну как, Петр, нашел переправу для конницы? Следят ли казаки за
дорогой из Москвы? - спросил гетман. - Если и в самом деле царские послы
не свернули на Чигирин, так надо их тут не прозевать!.. А от Пушкаренко из
Сквиры нет еще вестей?
- Тут грамота, Богдан.
- Из Москвы? От кого грамота, полковник?
- От Карпа Полторалиха... - поторопился Явтух.
- Наконец-то! - невольно вырвалось у Богдана.
Хмельницкий тотчас соскочил с коня. За ним соскочили полковники, только
мурза чванливо гарцевал на белом коне. Умолкли джуры, готовые каждую
минуту выполнить приказ гетмана.
Богдан давно уже ждал вестей от Карпа. Ведь он, единственный человек,
знал, в каком состоянии и с каким намерением Богдан провожал в эту дорогу
Гелену...
Молча вошли в мельницу, где гетман устроил себе походный курень. На
сбитом из досок длинном столе, стоявшем вдоль стены, горело несколько
сальных и восковых свечей. Тут пахло мукой, плесенью и пивом. Среди
глиняных кружек и жбанов на столе лежали бумаги и книги, свезенные из
окрестных имений и белоцерковского магистрата. Увидев гетмана, казаки и
старшины тут же вскочили на ноги. Несколько шляхтичей, сидевших в дальнем
углу, окруженные казаками, тоже послушно поднялись по приказанию
Выговского, который со свечой в руке разговаривал с ними. Выговский тут же
пошел навстречу гетману.
- Так говоришь, казаче, от Карпа? - еще раз переспросил Богдан.
- От него, пан гетман. Как прикажешь, батько, при всех и докладывать?..
- Да нет. Ведь и у батюшки исповедуются наедине.
Хмельницкий окинул взглядом полутемное помещение мельницы.
Присутствующие настроились слушать его разговор с посыльным Карпа
Полторалиха.
- Нет, казаче... Пан Выговский, кончай с полковниками суд над
шляхтичами. Пускай мурза ясырь из пленных шляхтичей, как нашу плату за
помощь, по собственному вкусу выбирает себе. А мы с казаком пойдем в
соседнюю хату... Полковник Дорошенко пойдет с нами.
И они скрылись в ночной темноте. Вдоль Роси горели факелы, и все вокруг
окрашивалось в багряный цвет ада. Всюду спешили и толпились люди, скрипели
телеги, стоял приглушенный ночной темнотой шум.
Хмельницкий не прислушивался ко всему этому. Тяжелой походкой он шел
вперед, направляясь к первой хате, в которой светился огонек. Тесная хата
была набита казаками. Показавшегося в дверях гетмана тотчас узнали и
умолкли.
- Чья сотня? - спросил Богдан.
- Ирклеевцев, пан гетман.
- Разрешите, славные казаки ирклеевцы, гетману поговорить с дозорным...
Казаки знали доброту Хмельницкого, когда он не разгневан. И когда их
попросили выйти из хаты, казаки, не ожидая повторения просьбы, столпились
у двери. Хмельницкий прошел в красный угол, подтянул фитиль в стоявшей на
столе плошке. Он несколько раз то садился на скамью, то поднимался, покуда
не уселся удобнее, потупил взор, не взглянув на Явтуха.
- Как звать тебя, казаче?
- Явтух, батько гетман. Да не обо мне разговор.
- Разговор, казаче, бывает пустым, если собеседники не познакомятся
друг с другом прежде. Так говоришь, Явтух?
- Явтух... Панский управляющий, разгневавшись за что-то на отца,
Голодрабенком прозвал его, это прозвище так и осталось за нами.
- Значит, Явтух Голодрабенко? Нашенская фамилия! А что расскажешь нам,
казаче, о брате нашем Карпе?
Гетман так странно начал разговор, что Явтух растерялся, не зная, с
чего начать. Непонятно, Хмельницкий интересуется ли судьбой Карпа, или
прежде всего ему надо сообщить о Брацлавском полке? Явтух сознавал, что у
гетмана много хлопот, ему надо докладывать обо всем коротко. Но как, если
в голове все смешалось и она трещит от напряжения. А гетман нервничает,
плошка в его руках дрожит, и кажется, свет пляшет по хате.
- Уважаемый вельможный пан гетман...
- Начал, как посол на приеме, - улыбнулся Богдан. - А ты, Явтух, говори
так, как у себя дома... Видел Карпа Полторалиха?
- Ясно, видел. Да разве только видел его? Мы с ним стали побратимами,
саблями поклялись в верности, когда эту кумушку вырывали... Она, гетман,
стала вырываться от меня, бросилась к шляхтичу-ротмистру... Карпо велел
рассказать вам обо всем, как было.
- Говори, как было, - дрожащим голосом произнес Хмельницкий.
- Это она выкрала у гетмана государственный пергамент и передала его
ротмистру. А я у Игноция, гусара ротмистра, отнял его и отдал Карпу. Ну...
нам с Карпом пришлось связать Гелену. Его тяжело ранило, но мы все-таки
вывезли ее, проклятую, из боя. А гусары гетмана Калиновского, которому
Гелена через Игноция посылала грамоту, зарубили мою Орисю. Вот ляхи и
напали ночью, как звери. Полковник Нечай - рубиться с ними, а сам был
выпивши, потому что кумушка затеяла попойку да файную шляхтянку подсунула,
ему... Нет теперича Красного, сожгли ляхи. А что с полком, не скажу. Тучей
окружили со всех сторон гусары и жолнеры местечко. Пал в этом бою наш
Данило Нечай...
- И Карпо пал, Явтуше? - вздрогнув, спросил Богдан.
- Да нет, такие не умирают, пан гетман! Жив он, хотя и тяжело ранен.
Гелена из мести оставила его в Пятигорах. Коня припрягла к своим саням и
поехала в Чигирин. Карпо велел передать вам вот эту грамоту и рассказать
обо всем, что мне известно.
Явтух умолк, озираясь вокруг, словно провинился в чем-то. Гетман, не
поднимая головы, зажал в руке грамоту московского царя. Рука его дрожала,
плошка чадила. Наконец фитиль выпал из плошки, огонек блеснул и погас. И
казалось, что в тесной от темноты хате до сих пор еще звучит голос
тревожной вести, привезенной Явтухом.
Вдруг заскрипела скамья под гетманом, зазвенели шпоры на его сапогах.
Хмельницкий, тяжело ступая, молча прошел к двери и открыл ее.
- Эй, там есть кто, зажгите каганец! - крикнул голосом атамана. -
Сотника ирклеевцев ко мне!
- Я тут, гетман!
- Передай полковнику Джеджалию, что я посылаю тебя с сотником вдогонку
Пушкаренко. Полтавцы должны ускорить марш, соединиться с Иваном Богуном.
Снова началась война со шляхтой!
Вернулся к скамье, сел.
- И снова не мы, а они начали, - задумчиво произнес он, обращаясь к
Дорошенко. - Что же, будем отбиваться. Петр, чтоб их нечистый взял! Надо
навсегда преградить им путь на Украину! Снова выступили против нас, словно
и не терпели поражений от казачества.
- Значит, так и передам: навсегда преградить им путь, - отозвался
сотник ирклеевских казаков, словно выводя гетмана из задумчивости.
- Верно, казаче. Так и действуйте. А преградим ли дорогу ляхам к нашим
селениям, увидим после воссоединения с Москвой, - поднял он руку с
грамотой. - Но об этой грамоте, сотник, забудь. Не при всех гетман
высказывает свои мысли вслух.
Хмельницкий повернулся к Явтуху, брови у него сдвинуты, руки - на
пистоле. Серая гетманская шапка с орлиным пером касалась потолка хаты.
- Хорош у тебя побратим, Явтуше. Но ежели ты соврал хоть на йоту,
будешь зимовать в проруби подо льдом...
Взял ото руку и потряс, словно испытывал его силу. Затем медленно
прошелся по хате. Какие дела приходится совершить за один раз, обо всем
позаботиться, надрывая сердце. Явтух считал его шаги, и в звоне шпор
слышался ему его приглушенный стон.
- Ну, Петр, чего молчишь, теперь слово за тобой! - обратился
Хмельницкий к Дорошенко.
- Не зря, Богдан, говорят о кровавых знаках на стенах Печерского
монастыря. Калиновского надо было бы сечь еще в бою под Корсунем...
- К черту кровавые знаки, полковник! - вспыхнул Хмельницкий. - Так надо
было сечь их в бою, а не брать в плен. Слишком много рубить приходится,
Петр. А разве всех уничтожишь? Вон видишь, какое немецкое войско наняла
шляхта. А они тридцать лет воевали на полях сражений в Европе, опытные
воины.
- Не складывать же нам руки. Ведь и сам вот снова идешь.
- Иду, но не нападать, полковник. Разве мы хоть раз напали на
кого-нибудь? Они, проклятые, снова и снова принимаются за свое. Какому-то
их дураку вздумалось создать государство от можа до можа, - вот и лезут,
калечат людей. Нечая зарубили, на Богуна напали, разве снесешь такое?
Теперь в Паволочье снова собираются судить полковников Мозырю и Гладкого,
казнью угрожают. Говоришь, снова идут... Что же нам, подставлять головы
под мечи? Калиновский, Чарнецкий, Ланцкоронский, холера бы их взяла...
Вместе с немцами они смелые, Данила Нечая погубили, хотя война еще не
началась. Что это такое, спрашиваю я тебя, Петр?.. А о знаках напрасно
вспоминаешь, не к лицу старшинам по знакам и звездам определять воинское
счастье.
- Ведь я говорю о кровавых знаках на стенах монастыря в Киеве...
- Все равно! За злотые пана Киселя сами монахи собственной кровью
сделают эти знаки, Петр! Говори мне о деле.
Гневный Хмельницкий расхаживал по хате из угла в угол так, что в печи
гул раздавался. Дорошенко подсел ближе к каганцу, поправил его - и в хате
сразу посветлело. Хмельницкий подошел к столу, смотрел на огонь каганца, а
видел тревожную судьбу Украины. Сотни лет истекала она кровью, тысячи
людей отдавали свою жизнь за будущее счастье для своих потомков. И этой
борьбе не видно ни конца ни края...
- Но не увидеть им второго Берестечка, а Жданович наших полковников
отобьет у них! - воскликнул Богдан. И уже спокойнее стал рассуждать вслух:
- Что же, матушка наша Украина, не уберегли тебя ни наши универсалы, ни
молитвы православных архипастырей. Как видно, грешный меч в руках твоих
преданных сыновей - самая лучшая молитва и... надежда. Эй, джуры, следите
ли вы за дорогой из Паволочья?
- Следим, пан гетман! - откликнулись за дверью.
Гетман вздохнул и сел на скамью. Подумал секунду, тихо приказал
Дорошенко:
- Немедленно выезжай с казаком Явтухом в Чигирин. Выставишь казаков с
надежными сотниками на московских дорогах, и без меня встретите царского
посла с его свитой. Скажешь боярину, что мы послали в Переяслав сотника
Самойловича, он и полковник Сомко подготовят город для торжественных
переговоров. Тимоше передай, чтобы побыстрее выступил с полками казаков и
татар. Я сам прослежу за тем, чтобы они не нарушили договор.
- Мне кажется, что следовало бы заехать и к Карпу, как ты думаешь,
Явтух? - спросил Дорошенко.
Тот пожал плечами: разве он тут распоряжается? Но Хмельницкий ответил
за него:
- Заедешь и к Карпу в Пятигоры. Делай как лучше. А нам пока что
придется воевать. Поторопишь Тимошу, потому что чует мое сердце, что
придется нам полковников наших с оружием в руках отбивать у шляхты.
Неужели мы не справимся со шляхтой с помощью Москвы?.. А как быть с
девкой... решите вместе с Брюховецким. Жаль, правда, ее, жизнью своей
рисковала, спасая меня. Да разве мы не знаем, что из-за любви девушки
теряют рассудок? Порой и родного отца, стоящего на пути к любимому, они
готовы толкнуть в пропасть! Эх-эх, чем только не приходится заниматься
гетману...
По улице Чигирина от церкви двигалась давно ожидаемая свадебная
процессия. Не только Ганна Золотаренко, но и Богдан пожелали торжественно,
под венцом, скрепить свой давний союз.
Постарел и он, всегда бодрый казацкий гетман. После последней
победоносной битвы под горой Батог он вернулся раненым, и сейчас левая
рука у него была подвешена на шелковом платке. Ганна вытащила еще девичий
платок, который долго хранился в сундуке, как ценность, ради этого
запоздалого их праздника. У подножия горы возле Днестра Богдан добыл себе
славу победителя, разгромив войска польного гетмана Калиновского, своего
давнего соперника, голову которого разрешил пронести перед полками
победоносных казачьих войск. Богдан вернулся с Днестра с уверенностью, что
это была его последняя победа на поле брани.
- А все-таки жаль, что Стефан Чарнецкий остался жив, - с огорчением
говорил Богдан. - Кроме меня, некому больше пронзить сердце этого самого
заклятого соперника и врага казачества.
- Не суши себе голову, - утешила его Ганна, торжественно проходя меж
клейнодами казачьей славы ее мужа.
Дьякон восстановленной церкви собрал большой хор из казаков
Чигиринского полка и нескольких десятков отроковиц, головы которых, как на
Ивана Купала, были украшены венками из живых цветов. У ворот церкви Богдан
оглянулся, заслушавшись пением слаженного хора:
И сполаети деспота...
Он усмехнулся, услышав кантату, которой славили воинов. Оказывается,
для свадебной церемонии священники использовали совсем не церковную
кантату.
- Что-то перестарались отцы праведные с казаками, совсем не свадебные
песни поют для нас, Ганна, - с улыбкой прошептал Богдан на ухо своей
невесте.
- Ну и что же, пусть поют! Я не прислушиваюсь к этому, лишь бы пели,
как поют и наши с тобой души. Опоздали мы пропеть свои песни, так уж и не
возражай. Поздний мед такой же сладкий, хотя и утратил аромат первого
цветения.
- Поздний мед, говоришь, Ганна? Да я согласен пить и деготь, вспоминая
о нашей первой встрече. "А, цыц ты, пакостный!.." - крикнула ты на злющего
пса, лаявшего на привязи. Никогда не забуду ни слов этих, ни твоего
голоса. Как первое признание прозвучали они для меня. Ведь это меня
защищала ты, Ганна! - крепче сжимая ее руку в своей, промолвил Богдан.
Ганна с благодарностью взглянула на Богдана, словно подтвердила, что и
она помнит все это. На ее лице расцвела улыбка.
- Да, так было, - по-женски вздохнула она. - Спасибо, напомнил мне о
радостном дне нашей юности...
За молодыми ехали конные казаки. Впереди Карпо Полторалиха вел
оседланного Богданова коня, на котором он возвратился после победы под
Батогом. За ним ехали полковники Джеджалий и Богун, на скрещенных саблях,
покрытых ковриком, они везли гетманскую булаву. А дальше около десятка пар
старшин на конях на таких же скрещенных саблях везли чужеземные клейноды,
добытые Хмельницким в боях, в бурные годы его гетманской и казацкой славы.
Затем ехал на ретивом жеребце Мартын Пушкаренко, высоко подняв правой
рукой драгоценный пернач, подаренный французским графом Конде. Позади на
вороном коне с поднятой для торжественного приветствия саблей гарцевал
молодой полковник Иван Серко, наконец вернувшийся из Франции.
Возле ворот гетманской усадьбы стояла четверка белых лошадей,
запряженных в разукрашенную карету. Белые арабские кони прядали ушами,
испугавшись длинной пестрой процессии, проходившей по улице, веселых
криков чигиринцев. Управлял ими Матулинский.
Эти кони вывезли карету с женихом и невестой на взгорье по дороге на
Субботов. Богдан и Ганна сидели молча, словно угнетенные этой последней
торжественностью в их жизни.
А на холме, когда уже вдали показался Субботов, карету снова окружили
конные казаки полковника Вешняка. Богдан велел Матулинскому остановить
лошадей и вышел из кареты поздороваться с казаками. Ганна осталась в
карете.
- Может быть, поедешь без меня и похлопочешь с братом Иваном о приеме
гостей? - спросил, словно советовался с нею. Но Ганна поняла, что он не
советовался, а приказывал. Он уже несколько дней нетерпеливо ждал
возвращения Федора Вешняка из "Москвы.
- Здравствуй, друг, рад видеть тебя! - воскликнул Богдан, идя навстречу
соскочившему с коня Вешняку.
А Ганна поехала по субботовской улице к восстановленной усадьбе. Следом
за ней двинулся и свадебный кортеж с гетманскими клейнодами, свидетелями
его воинской славы.
Вешняк сообщил гетману о том, что вместе с ним приехали послы и что уже
добились соглашения с царем.
- А вот к тебе, Богдан, еще гости! - указал Вешняк на толпу людей,
стоявших возле оседланных коней.
Он словно окаменел, только теперь присмотревшись к этим людям. Затем
быстро прошел вперед и прямо упал на грудь дальнего гостя. Из далекой
балканской страны снова прибыл к нему посол болгарского народа Петр
Парчевич! И вдруг подумал о том, как много еще надо сделать ему и
потомкам.
- О стремлении болгарского народа я напомню его величеству царю Алексею
Михайловичу!.. - пообещал Хмельницкий Парчевичу, когда они уже
приближались к воротам его субботовской усадьбы. Там брат Ганны полковник
Иван Золотаренко принимал гостей.
...Вот так было! Летели годы, сгорали в пламени освободительной войны
лучшие сыновья вольнолюбивого народа. Но народ помнил о них и продолжал
бороться за освобождение страны от шляхетского угнетения, от панской
неволи. Украинские люди всем сердцем и душой стремились в этой борьбе к
воссоединению с великим народом России!
1939-1964
Закладка в соц.сетях
