Жанр: История
Ледяной дом
..., но только летом,
когда закат солнечный набрасывает на него фантасмагорический отлив.
Живописно красуется он с своими палатами, важно поглядывающими свысока, и
толпою мазанок, постепенно пробивающихся в знать; с своими полуголландскими,
полурусскими домиками, над которыми строители истощили независимые,
безотчетные затеи, как бы хотели ими сказать: "Всякий молодец на свой
образец". Одни кровли домов - уж богатая жатва для взора, любящего везде
отыскивать поэзию. С какою негою раскидывается солнышко по мураве их, на
которой время подобрало оттенки зеленого, желтого, ржавого и дикого цветов!
Последние лучи как хорошо графят розовые черепичные крыши (кое-где в два-три
этажа, словно две-три шляпы треугольные, одна на другую нахлобученные,
кое-где стрельчатые, минаретные или наподобие голубятен)! Как поигрывает
солнечный луч в яблоке адмиралтейского шпица, будто в золотом шарике,
который вертится поверх скачущего водомета! Как искрится в крестах божиих
храмов, большею частью деревянных, и выбивает огненный сноп о луженое железо
высоких палат! А крыльца разнохарактерные то прячутся на двор, то чванливо
подбоченили здания или выступают на улицу; а кораблики с веющими флагами на
воротах; а мельницы с вычурными колпаками и ходулями на берегу Васильевского
острова, кивающие Зимнему дворцу и смотрящиеся вместе с ним и Меншиковыми
палатами в одно зеркало Невы; а подле этих палат свита мазанок, ставшая в
ранжир под именем Французской слободы; а Нева без мостов, которую то и дело
снует флотилия раскрашенных лодок или из которой вырастают мачты, как частый
тростник на озере, и, наконец, рощи и луга посреди этого города: все это
разве не живопись, не поэзия?..
Но зимой, и особенно зимой 1739/40 года, не желал бы я быть в
первобытном Петербурге. Это Голландия и Сибирь вместе, одна призванная,
другая оседлая, с изумлением сошедшиеся у Финского залива; они косятся друг
на дружку и силятся выжить одна другую. Разумеется, что в морозы наша
русачка берет верх. Даже и на именитой прешпективе она является
самовластною. Множество пустырей; домы, будто госпитальные жители,
выглядывающие в белых колпаках и в белых халатах и ставшие один от другого в
стрелковой дистанции, точно после пожара; улицы только именем и заборами, их
означающими; каналы с деревянными срубами и перилами, снежные бугры,
безлюдство, бироновские ужасы: незавидная картина!
Только к концу большой прешпективы, около Гостиного двора, русский
торговый дух оживляет ее. Бойкие сидельцы, при появлении каждого прохожего,
скинув шапку и вытянув руку, будто загоняют цыплят, отряхнув свою масленую
головку, остриженную в кружок, клохчут, лают, выпевают, вычитывают длинный
список товаров, вертят калейдоскоп своих приветствий, встречают и провожают
этим гамом, как докучливые шавки, пока потеряют прохожего из виду. "Что вам
угодно? Барыня, сударыня, пожалуйте сюда! Что покупаете? Господин честной,
милости просим! Что потребно? Железо, мед, бахта, платки, бархат, парча,
деготь, бумага!.. Образа променивать!.. Меха сибирские! Икра астраханская!
Сафьян казанский! Ко мне, сударыня, у меня товар лучший! - Не слушайте, он
врет... у меня... - Ей-богу, уступлю за бесценок... с убытком, только для
почину... с легкой руки вашей..." И готовы разорвать прохожего. А вздумай он
войти в лавку, так продавец в убыток запросит с него в пять раз дороже, чего
товар стоит. Жеманные барыни в разноцветных бархатных шубах, в платочке,
обвязавшем по-русски голову, причесанную по-немецки, с большими муфтами,
расхаживают по рядам, как павы, и бранятся с купцами, как матросы.
Разрумяненные купчихи в парчовых кокошниках и полушубках чинно кивают, как
глиняные кошечки, не шевеля своего туловища и едва процеживая сквозь зубы
свои требования. Кое-где важный господин в медвежьей шубе и, наперекор
северной природе, в треугольной шляпе, венчающей парик, очищает себе
натуральною тростью дорогу между стаей докучливых сидельцев, предоставляя
последи {Прим. стр. 99} нахалов-слуг разметать влево и вправо эту мещанскую
челядь. Воловьи и подъезжие {Прим. стр. 99} извозчики то и дело шныряют
около Гостиного двора с отзывом татарских времен: пади! пади! Там кричат:
"блины горячи!", "здесь сбитень!", "тут папушники!", бубенчики звонко
говорят на лошадях; мерно гремят полосы железа, воркуют тысячи голубей,
которых русское православие питает и лелеет, как священную птицу; рукавицы
похлопывают; мороз сипит под санями, скрипит под ногой. Везде движение,
говор, гам, бряцанье.
Эти предметы, эта суета торговая новы для наших цыган; на все они
заглядываются, всего заслушиваются.
Вдруг откуда-то раздается сторожевой крик. Кажется, это вестовой голос,
что наступает конец мира. Все следом его молкнет, всякое движение замирает,
пульс не бьется, будто жизнь задохнулась в один мир под стопою гневного
бога. Весы, аршины, ноги, руки, рты остановились в том самом положении, в
каком застал их этот возглас. Один слух, напряженный до возможного, заменил
все чувства; он один обнаруживает в эти людях присутствие жизни: все
прислушивается...
Опять раздается возглас, волнуется, всходит будто со ступени на
ступень, ближе и ближе; уж можно слышать в нем слово: "Язык!"
- Языка ведут! Языка!.. - повторяют с ужасом сотни голосов.
Слово "Язык" стонет в обоих этажах Гостиного двора, по улицам, слабеет,
усиливается и сообщается, как зараза. Почти каждый человек - его отголосок.
Бросают товар, деньги, запирают лавки, запираются в них, толкают друг друга,
бегут опрометью, задыхаясь, кто куда попал, в свой, чужой дом, сквозь
подворотни, ворота на запор, в погреб, на чердак, бросаются в свои экипажи,
садятся, не торгуясь, на извозчиков; лошади летят, как будто в сражении,
предчувствуя вместе с людьми опасность. И в несколько мгновений большая
прешпектива, Гостиный двор, вся часть города пуста, словно вымершая.
Только на площадке, против Гостиного двора, видны два человека. Они как
бы обезумленные, не понимая ничего, не зная, что делается около них и что им
делать, ожидая чего-то ужасного, стоят на одном месте. Эти два человека наши
цыганы.
Оборачиваются...
На них, прямо-таки на них идет, сопровождаемый пешим конвоем и
полицейским чиновником на лошади, какое-то чудовищное существо. Так по
крайней мере он кажется издали.
Цыгане думают бежать, но куда? Уж поздно; их может тотчас настигнуть
верховой. Да еще их ли нужно? Они за собой ничего не знают. Не хотят ли
спросить их о чем?.. В таких переговорах они стояли на одном месте, ожидая
на себя конвоя.
Чудовищное существо ближе, ближе к ним; уже в нескольких шагах. Можно
различить, что это человек, покрытый с головы до пят мешком из грубого
холста, в котором оставлены только прорехи для глаз и для рта. О! этот
человек существо ужаснейшее. Недаром упреждает его бегство и опустошение. Он
равнозначителен чуме, трусу {Прим. стр. 100}, наводнению. Когда из маленькой
холщовой прорехи слышится магическое слово и дело, оно ведет к допросу,
пытке и казни, оно мертвит прежде смерти: не менее ужасно голоса крокодила,
раскрывающего пасть, чтобы поглотить свою жертву. Это одно из
привилегированных зол, от которых освободила нас Екатерина Великая. Его
звали: "Язык".
Что ж такое был Язык? - Уголовный преступник, которого водили по городу
в наряде, нами описанном, чтобы указать на участников в его преступлении.
Разумеется, этим ужасным средством пользовались, для исполнения своих видов,
корысть или властолюбие, месть или желание продлить и запутать суд.
Язык подошел к испуганной цыганке и оговорил ее роковым "словом и
делом". Ее окружает конвой; полицейский чиновник грозно приказывает ей
следовать за ним. Трясясь от страха, потеряв даже силу мыслить, так внезапно
нахлынула на нее беда, она хочет что-то сказать, но губы ее издают одни
непонятные, дрожащие звуки. Покорясь беспрекословно, она следует за ужасным
оговорителем.
- Возьмите и меня, - кричит ее товарищ, которого с нею разлучали, -
коли она в чем оступилась, так я с нею половинщик. Спросите ее сами, я не
отхожу от нее день и ночь; без меня она не зарежет цыпленка.
- На тебя не показывает Язык, - сказал полицейский чиновник, - нам тебя
не нужно.
- Вы должны и меня с нею взять; я на себя показываю.
Цыгану возразили убеждениями прикладов.
- Бейте меня, мучьте меня, - продолжал кричать Василий, - растерзайте
мое тело по кусочку, выньте мою душу по частям, я не отстану от своей
куконы.
И, несмотря на угрозы и скорое исполнение их, он последовал за своей
подругой и госпожой.
Глава II
ДОПРОС
А что, питали? - Да! - Чем? кипятком, клещами?
- Словами!..
Но что пред ними зуб клещей, в огне смола
И все, что выдумал ад в сердце человека!..
Страх заранее сметал людей с улицы, по которой шел Язык, ведя свою
жертву. Лишь изредка дерзала ему навстречу вельможная карета.
Когда бедная цыганка пришла в себя, первая мысль ее была о Мариорице.
"Милое дитя мое, - твердила она про себя, - не дадут мне злые люди
насмотреться на твое счастие... Еще б только увидать тебя пристроенною за
богатого знатного Волынского, и тогда б я умерла спокойно, радостно, как в
небе. Что ж? я и теперь сделала все, как мать, может быть и то, чего б не
сделала другая... Кабы еще к этому хоть одно приветное слово от тебя, дочки
моей!.. хоть бы одну слезинку на лицо матери прежде, чем закрою очи!.. Нет,
нет, страшно и подумать, что ты увидишь в цыганке мать свою, страшнее, чем
смерть, на которую, может статься, меня теперь ведут! Я свила твое
благополучие высоко, высоко: не снесу его в грязь, не дам стоптать людям...
Пускай казнят меня: на плахе прошепчу твое дорогое имечко, буду молить бога
только о том, чтобы он при тебе заступил меня!.."
Цыганка посмотрела на небо, к стороне дворца, на свою стражу и шла
спокойнее.
Мысли за мыслью, догадки за догадкой вязались в голове ее; вдруг одно
страшное сомнение мелькнуло пред ней и всю ее обхватило... сердце ее то
кипело, как разожженная сера, то стыло, будто под ледяной рукой мертвеца. Не
узнали ли ее тайну?.. Может быть, сходство? ужасное сходство!... Не ведут ли
ее к допросу об этой роковой тайне... О! никакие пытки не заставят ее
проговориться. Что ей муки? лишь бы о Мариорице помину не было.
Неизвестность колебала ее душу из стороны в сторону; смерть, смерть в груди
бедной матери. Она торопилась, она, кажется, хотела обогнать стражу, чтобы
поскорей к развязке, и по временам молила бога сохранить от беды только одну
драгоценную голову.
Мариулу привели в один из мазанковых домиков, позади Летнего сада,
принадлежащих к службам герцогским. При входе сдернули с нее шубу. Василия
остановили у наружного крыльца: здесь он решился дожидаться своей куконы,
хоть бы замерзнуть. Через огромную нечистую переднюю, где стояли дрова,
скамейка в инвалидном состоянии и непокрытое ведро с водой, ввели Мариулу в
другую большую комнату другого содержания, но не менее мрачную.
Продолговатый стол занимал средину этой комнаты по наклону пола, столь
эластического, что, ступив на один конец доски, можно было заставить прыгать
все, на ней стоявшее. Окна, запушенные на вершок морозом, пропускали в это
домовище синеватый цвет. Кое-где по потолку свисла паутина, будто крылья
летучих мышей. Вдоль черных стен лежали кипы бумаг, которых годы
существования мог бы исчислить разве архивный Кювье {Прим. стр. 102} по
слоям пыли, их покрывавшим. Одно, что с первого взгляда утешало в этой
комнате, так это зерцало, стоявшее на вощанке, посреди стола; но и этот
памятник великой идеи великого царя-законодателя оскорбляли и смелый паук,
завесивший его по местам своею тканью, и бесчеловечие, поместившее разные
орудия пытки в боковой комнате, в которую дверь оставлена была, как бы с
умыслом, полузакрытою. Это была полицейская канцелярия при доме герцога.
Смотря на эти предметы, цыганка ожидала ужасного допроса. Вид особ,
представившихся ее глазам, не более был утешителен. У стола, на судейском
месте, сидел худощавый старик отвратительной наружности: рыжие космы падали
беспорядочно на плеча, голова его, вытянутая, иссохшая, имела форму
лошадиной, обтянутой человеческой кожей, с глазами гиены, с ушами и ртом
орангутана, расположенными так близко одни от другого, что когда сильно
двигались челюсти, шевелились дружно и огромные уши и ежились рыжие волосы.
Глаза его, то останавливаясь неподвижно, принимали мертвый цвет свинца, то
сверкали ужасно, как пытливый зонд, или схватывали без пощады слабую душу и
держали ее над бездной. Он был одет весь в красно-коричневом, даже до
шелковых чулок; богатые, кружевные манжеты, закрывая кисть его руки,
возбуждали подозрения, что под ними скрываются ногти нечистого. Подле него,
сбоку стола, сидел молодой человек лет двадцати пяти, белокурый, тщедушный.
В лице его, казалось, не было кровинки; мутные, безжизненные глаза выражали
сонливую или болезненную природу. Впрочем, в поступках и словах его можно
было заметить какую-то измученную таинственность: он весь похож был на
недоговоренный смысл, означенный несколькими точками. Он держал нехотя перо
в руках и смотрел более на бумагу перед собой, нежели на живые предметы, его
окружавшие. Первый был достойный клеврет Бирона, обер-гофкомиссар Липман,
второй - домашний секретарь их обоих и племянник последнего, Эйхлер,
которого он воспитывал как сына и любил - для себя. Едва умея подписывать
свое имя, Липман употреблял это живое орудие по всем бумажным делам своим.
Бездетный, не имея кому передать, кроме него, свои богатства и свою знать,
он хотел не умереть на земле хотя в нем. И потому доставил ему завидный
пост, приближавший его к герцогу; место кабинет-секретаря было у племянничка
на мази.
Чудное это желание не умирать после себя на земле!.. Часто целое
потомство, целый народ, человечество пожинает на том поле, которое засеяло
самолюбивое или возвышенное чувство одного человека.
По одну сторону зерцала поставили Мариулу, по другую - Языка: ее,
красивую, опрятную, в шелковом наряде, по коему рассыпались золотые звезды
(мать княжны Лелемико унизилась бы в собственных глазах, если бы одевалась
небогато), ее, бледную, дрожащую от страха; его - в черном холщовом мешке,
сквозь которого проглядывали два серые глаза и губы, готовые раскрыться,
чтобы произнести смертельный приговор.
Начался допрос. Прелюдий уж хорошо объяснял, каков будет самый концерт.
- Смотри, цыганка! - сказал грозным голосом рыжеватый судья, - уговор
лучше денег: говори правду, или косточки твои заговорят нам за тебя.
Он указал в боковую комнату. Глаза его при этом движении подрали по
сердцу Мариулы, как бы прошли по нем пилой.
- Не ведаю за собой ничего, - сказала она, собрав силы, - но о чем
спросишь, господин, на все готова отвечать. ("Лишь бы не о Мариорице, -
думала она, - о! об этой не заставит меня сказать полслова и то, что вижу в
боковой комнате".)
- Еще прибавка к нашему условию: если сознаешься скоро, в чем тебя
обвиняют, то мы держать тебя долго не станем. Теперь к делу!
- Слушаю, господин!
- Вот видишь этого урода в мешке: он погубил несколько душ и
доказывает, что ты дорогою из Москвы сюда была в коротких связях с его
атаманом, который под именем малороссиянина Горденки пробирался в Питер,
чтобы ограбить казну.
"А! - подумала цыганка, догадываясь, к чему подбирались допросчики, -
слава богу! дело не о моем детище; после этого все пустяки, вздор!.."
Тяжелый камень свалился с груди ее; блистающие радостью глаза и улыбка
на устах ей изменили.
- Только? - невольно спросила она своего судью.
- Разве этого мало? Дружба с атаманом! это ведет вместе с ним на плаху.
Язык, твоя очередь! Говори ж, что ты доказывал на нее. Как ее зовут? какие
были у ней плутовские замыслы с атаманом?
Человек в мешке начал свой донос, искусно сочиненный, но худо
затверженный. Кто бы знал голос Ферапонта Подачкина, не обинуясь сказал бы,
что это был он.
И действительно, это был сынок барской барыни. Его заставили играть
роль Языка для того, чтобы оговорить цыганку, бывшую в коротких связях с
тем, которого хотя и заморозили, но не могут докончить с его грозными
замыслами, - цыганку, умевшую понравиться и Волынскому, с которым она, после
смотра, оставалась долго наедине. Горденко не передал ли ей известного
доноса? Не перешел ли этот письменный доказчик в третьи руки, к врагу
герцога?.. Личность его светлости с этой стороны не обезопасена; а кто не
знает, что личность временщика идет впереди всего? Не беда сделать цыганку
преступницей, навалить ей на плеча два-три злодеяния!.. Скрутив ее таким
образом, можно ее допытать и, смотря по обстоятельствам, наказать или
помиловать: все в воле герцога.
Повести это дело к желанной цели поручено, как мы видели, хитрецу
Липману.
- Правда, - отвечала с твердостью цыганка, - меня зовут Мариулой,
правда и то, что малороссиянин - бог знает, кто он такой, - полюбил меня за
мое будто лукавство, часто говаривал со мною и...
- И передал тебе?.. - спросил, дрожа от нетерпения, Липман, - ну,
голубушка?
"Понимаю, - сказала про себя Мариула, - понимаю и все открою. Что мне
до чужих дел! У меня только одно дело на свете..."
- Велите выйти этому мешку, - примолвила она вслух, обратясь к судье, -
я знаю, что вам надо.
Спокойствие и твердость, с которою она говорила, предвещали
благоприятную и скорую развязку допросам. Гроза, собравшаяся на лице
обер-гофкомиссара, начала расходиться. Он дал знак Языку рукою, этот понял и
вышел. Тогда цыганка сказала с твердостью:
- Вам надобна бумага Горденки, так ли?
- Да, да, моя голубушка! бума... га, которую... но ты... догадлива, ты
все знаешь...
- Нет, господин, я ничего не знаю.
- Как ничего?.. - вскричал грозно допросчик. - Проклятая цыганка! не ты
ли сама?..
- Я не знаю, что в бумаге; но она...
- Ну?..
Липман при этом вопросе приподнялся невольно со стула: глаза вцепились,
как когти дьявола, в душу Мариулы, из которой, казалось, хотели исторгнуть
ее тайну.
- Где? - прибавил он нетерпеливо.
- У меня, и со мною теперь, - отвечала цыганка.
Если б она сказала другое, старичишка растерзал бы ее по клочкам;
обрадованный ответом, он готов был расцеловать ее.
Не спрашивая позволения, Мариула подошла к окну, оборотилась к Липману
спиной, вынула из-за пазухи запечатанный пакет и потом передала его своему
судье с вопросом:
- Она ли?
Заворотив свои манжеты, Липман схватил трепещущей рукой пакет, сломил
на нем печать и, передав его секретарю, задыхаясь, спросил также
лаконически:
- Она?..
Секретарь машинально взял бумагу, сонными глазами пробежал ее, кивнул
утвердительно и, зевая длинною зевотой, отвечал:
- Она! - Потом стал пристально читать ее.
Пока роковое слово не дошло до ушей старика, он, казалось, готов был
съесть племянника за медленность изъяснения; но ответ произнесен, и
торжествующая душа его вся излилась в восклицании:
- А!..
Но иначе произнес бы это восклицание алхимик, найдя философский камень;
вероятно, не иначе произнес его Колумб, увидя первый берег открытого им
Нового света.
Тут лукавая Мариула, посвященная Горденкою в некоторые политические
тайны, касающиеся до Бирона, умела, не путая в них кабинет-министра,
осторожно рассказать, как досталась ей бумага, как Горденко - атаман, что
ли, она не ведала - умолял, в случае смерти его, подать эту бумагу
матушке-царице.
- Я обещала, - говорила она, - между тем у меня было на уме: коли бог
приберет его, так запечатанный лист в печь, а то, статься может, напляшешься
с ним, что и чертям до слез.
- Начинаю верить, что ты не причастна злодеяниям разбойника; а то жаль
было мне славной бабенки. Зато и голова у тебя цела, да еще жди милостей от
самого герцога. Барин большой, выше его нет в России - что я говорю, в
России? - в подсолнечной! барин добрый, щедрый, стоит только знать его.
- Как же, батюшка, - отвечала Мариула, - про него везде, даже и в
турецкой земле, такая хорошая слава идет...
Молодой человек едва-едва усмехнулся; но и эту усмешку прикрыл зевотой,
положил бумагу на стол, протянул ноги во всю длину их и начал дремать.
- Теперь еще два вопроса, - сказал Липман, - и если ты на них будешь
так же скоро и верно отвечать, как доселе, так поздравляю: ты с богатою
обновой.
- Спрашивайте, господин!
- Не видала ли ты на малороссиянине другой бумаги?
- Не видала.
- Не проговаривался ли он об ней?
- Никогда.
- Не рассказывал ли он тебе своих замыслов?
- Сказывал только, что ищет выместить на ком-то свою обиду, а на ком и
как - не пояснил мне.
- Теперь последний вопрос: о чем говорила ты наедине с Артемием
Петровичем Волынским вчера, у него в доме?
Дух занялся у цыганки; бледнея и запинаясь, она отвечала:
- Ничего, господин... право слово, ничего...
- Гм! ничего! Но ты бледнеешь и дрожишь?.. Ничего?.. Ты должна мне
сказать, что с ним говорила, или...
- Признаться, господин великий... божусь вам богом, это нейдет к вашему
делу... пустячки...
- Если это пустячки, так зачем скрывать их?
- Я поклялась...
- Эй! заплечный мастер! - закричал Липман.
Вошел палач.
- О, когда дело дошло до этого, пытайте: не скажу!
При этом ответе, в котором выразилась вся сила души Мариулы, она
подняла голову и потом спросила, куда ей идти на пытку.
Молодой человек был исторгнут из своей дремоты восклицанием ее;
наклонившись к дяде, он сказал ему по-немецки:
- Не ожесточайте ее! Когда она не утаила от вас бумаги, так рассказала
бы и другие тайны свои, которые касаются до малороссиянина или заговора
Волынского, если б их знала. Вероятно, какое-нибудь волокитство... просили
ее помощи... ведь вам уж сказывали... Любовное дела? не так ли? - прибавил
он по-русски, обратясь к цыганке я ободряя ее голосом и взором.
- Да! Больше не ждите от меня словечка, - отвечала Мариула.
- Давно бы так, голубушка, - подхватил Липман, переменив свой грозный
голос на ласковый и дав знак рукою палачу удалиться, - понимаю... невеста
хоть куда!.. ба, ба, ба, да она в тебя словно вылита!.. Не живала ли ты уж в
Молдавии, у какого-нибудь господарчика?
- Полноте шутить, - отвечала с сердцем Мариула.
Она согласилась бы в это время провалиться сквозь землю.
- Что ж? доброе дело! - продолжал иронически старичишка, - жених хоть
куда! богатый, знатный... свахе будут хорошие подарки...
Жених! невеста! слова эти стучали, как молот, в сердце бедной матери.
- В этом сватовстве мы вам мешать не будем, лишь бы остальное...
смотри!.. - прибавил Липман значительно, погрозясь и показывая на губы.
- Умрет в груди моей, - отвечала цыганка с твердостью, оправившись от
своего испуга.
- Хорошо, я доволен! Да, да, еще одно дельце?
- Приказывайте.
- Малороссиянин, атаман, не атаман, назови его как хочешь, пропал...
- Так что ж, сударь?
- Малороссиянин, который был наряжен на игрище воеводой и подменен
потом Горденкою, теперь налицо... Вот видишь, если узнают, что он пропадал,
что разбойник подставил себя на место его и хотел насмеяться над властями,
худо будет воеводе, начнутся допросы... пойдет путаница, в которую - долго
ли до греха? - и тебя втащут... Так лучше, смекаешь, разом кончить это
дело... тем, что во всю дорогу знала ты одного хохла... теперь разумеешь...
- И что за Горденко такой, и не ведаю...
- Те, те, те! эка разумница!
- А подруга малороссиянина?
- Об ней не хлопочи. Она, пристав и другие, кто дорогою только знавал
проклятого хохла, что нагородил нам столько дола, - все под присягою
сказали...
- И я тоже не прочь!
- Смотри!.. Знаешь, с кем будешь иметь дело!.. Живую зароем в землю...
- Тяните из меня по жилке клещами, если я проговорюсь. Что мне за
неволя болтать на свою голову? Может, еще и пригодитесь на черный день.
- О, как же! как же! Экое сокровище!.. Ну, не останешься, милочка, без
награды от самого.
И подражая самому, Липман протянул в знак милости руку цыганке,
улыбаясь огромными своими губами, так, что в аде сонм зрителей, конечно,
рукоплескал этой художнической архидиавольской улыбке, если только тамошние
зрители могут любоваться игрою здешних собратов - актеров.
Этим кончился допрос. Мариула, вместо ожиданной напасти, понесла с
собою лишний серебряный рублевик, да еще уверение в покровительстве первого
человека в империи. Можно догадаться, как обрадовался Василий, увидав ее
живою и веселою.
ЛЕКАРКА
- Вася, друг мой! скорей обещанное, или я накину на себя петлю, -
сказала цыганка. Сердце ее разрывалось от досады, что в ней опять нашли
сходство с княжной Лелемико.
Не отвечая ничего, только поглядывая частенько на свою кукону, как бы
удостоверяясь, что она жива, свободна и с ним, цыган повел ее в Рыбачью
слободу. Разумеется, они при этом случае избегали большой прешпективы и
площади Гостиного двора, где все пришло в прежнее суетливое состояние и где
толковали во всех углах только о том, как Язык оговорил цыганку, которая
будто была женою разбойничьего атамана и погубила несколько душ. Пустите
какой хотите глупый слух в толпу - глупая толпа, не рассуждая, всему верит и
все повторяет.
Пришли в
...Поділитися у соцмережах
