Жанр: История
Ледяной дом
...,
только одно слово, росинку надежды - и я блажен, как ангелы на небесах!
Видишь, я у твоих ног, обнимаю их, целую их след, как невольник, который
чтит в тебе и свою владычицу и божество, которому ты свет, жизнь, воздух,
все, что для него только дорого на земле и в небе. О милая, бесценная
Мариорица! Ужели жестокостью своей захочешь ввергнуть меня в бездну тартара?
Ужели хочешь видеть труп мой под окнами твоими?.. Реши мою участь. Положи
ответ в ту же книжку, которую к тебе посылаю, и возврати мне ее на имя
Тредьяковского завтра поутру, как можно ранее".
Волынской не затруднился сочинить это письмецо: любовь и опытность
помогли ему. Не так легко было сочинителю пустить записку в ход. Узел в
руках опьяневшего Тредьяковского развязан; но лишь только Артемий Петрович
дотронулся до "Телемахиды", как творец ее, по какому-то сочувствию, замычал
во сне. Дано ему забыться опять сном, и новый Язон {Прим. стр. 85} опять
принялся за похищение золотого руна. Мычание повторилось, но в то самое
время, как Волынской, со всею осторожностью, вытягивал из узла громоздкое
творение, араб вкладывал на место его также осторожно полновесный фолиант.
Послышав тягость в своих руках, Тредьяковский захрапел.
Подрезана бумага под переплетом "Телемахиды", и письмецо вложено в него
так, что, коснувшись нежным пальчиком, сейчас можно было его ощупать. Затем
велено арабу ехать во дворец, отдать книгу княжне Мариорице Лелемико от
имени ее учителя, Василия Кирилловича, который, дескать, ночует у господина
Волынского и приказал-де ей выучить к завтрашнему дню, для произнесения пред
государыней, первые десять стихов из этой книги, и приказал-де еще переплет
поберечь, книги никому не давать и возвратить ее рано поутру человеку,
который за ней придет. Арабу наказано было отдать посылку, как можно
осторожнее, или в собственные руки княжны, или горничной, однако ж так,
чтобы он слышал, что книга отдана княжне. С сердцем, полным страха и
надежды, как водится в таких случах, Волынской отправил своего черномазого
Меркурия.
Глава VIII
ЗАПАДНЯ
Кого кто лучше проведет,
И кто хитрой кого обманет?
Крылов {Прим. стр. 86}
С сырыми от снега башмаками возвратились гоф-девицы домой из своего
путешествия в волшебный мир гаданья. По каменным истертым ступеням дворцовой
лестницы прядали они, как серны. Все собрались в комнате Мариорицы.
- Наши русские барышни свычны со снегом, - сказала княжне ее горничная,
уговаривая переменить обувь, - им ничего! а вы у нас прилетная птичка из
теплых краев.
- И я хочу быть русской! - отвечала Мариорица; однако ж послушалась,
чувствуя, что ноги ее были очень мокры.
Усадили княжну в огромные президентские кресла, которых древность и
истертый бархат черного порыжелого цвета еще резче выказывали это юное,
прелестное творение, разрумяненное морозом, в блестящей одежде,
полураспахнувшейся как бы для того, чтобы обличить стройность и негу ее
форм. Это был розовый лист, павший на рясу чернеца, лебедь, покоящийся в
темной осоке. Окруженная подругами, которые смотрели на нее, как бы желали
себе: одна - ее мягких волос, свивавшихся черными лентами около шеи и до
пояса, другая - ее румянца, третия - ее стана, плеч и бог знает чего еще;
замечая в их глазах невольную дань ее превосходству и видя это превосходство
в зеркале, осыпанная нежными заботами служанки, стоявшей на коленах у ног
ее, Мариорица казалась какою-то восточною царицей, окруженною своими
подданными. Горничная проворно скинула с нее обувь, брала то одну, то другую
ногу в руки, грела их своим дыханием, потом на груди своей; согревши,
положила одну ножку на ладонь к себе, любовалась ею, показала ее в каком-то
восторге подругам княжны, как бы говоря: "Я такой еще не видывала! вы видали
ли?" - и, поцеловав, спешила обуть. Мариорице, раскинувшейся на бархате
кресел, которые, казалось, бережно отверзали ей свои древние ручки, как
старец осторожно принимает в иссохшие объятия милое дитя свое, - Мариорице
приятны были искренние ласки горничной. Однако ж она вздохнула. Кто из
мужчин, видавших ее, не желал бы быть предметом и живым истолкователем этого
вздоха?
И вот фатализм опять взвился над нею, как хищный орел, чтобы вырвать и
эту сокровенную жертву. Кто-то постучался у дверей. Служанка вышла и скоро
возвратилась с огромною книжицей и поручением от господина Тредьяковского,
переданным вполовину.
- Ох, уж этот мне Василий Кириллович! - сказала княжна, топнув слегка
ногой и с досады надув губки. - Легко ли?.. выучить наизусть эти стихи, в
которых вязнет язык, будто едешь на ленивом осле по грязным улицам Хотина!..
Выучить наизусть! Мучитель! безбожник!
- Велено еще доложить вам, сударыня, - примолвила торопясь служанка,
будто стараясь рассказать выученный урок, - что ваш учитель, дескать,
остался опочивать у егарей-мастера Артемия Петровича Волынского, просит вас
переплет книжицы поберечь, ее самое никому не давать, а возвратить человеку,
который от него прислан будет завтра поутру, как можно ранее, потому-де, что
книжица эта ему очень нужна.
При этом докладе мысль, что в посылке скрывается что-нибудь
таинственное, пробежала, как огненная змейка, в голове сметливой и - нечего
греха таить - влюбленной девушки. Угадчик-сердце шибко застучало. Мариорица
призадумалась было, как математик над решением трудной задачи, но поспешила
спрятать в душу свои догадки, раскрыла книгу с важностью президента и
принялась за урок, читая его вслух. От первых стихов:
В крайней тоске завсегда уже пребывала Калипса... {Прим. стр. 87} и
прочее, -
гоф-девицы были в восторге.
- Как это хорошо! так и тянет за душу, - говорили они; но вдруг
захохотали, смотря лукаво друг на друга, когда дошли до описания
кораблекрушения:
Се вдруг узрела она корабля разбитого доски,
Лавки гребецки почти на дщицы переломаны, весла
Также туда и сюда по песку разметаны, купно
Щеглу, кормило одно и верви при бреге пловущи...
[Щеглу - Машта: {Прим. стр. 87} NB. Толкование г. Тредьяковского. В
стихах соблюдено его право- или кривописание. (Примеч. автора.)]
- Не мешайте мне учиться, - сказала Мариорица, приняв гневный вид, и
подруги ее, смеясь, высыпали из комнаты.
С робостью осмотрелась кругом Мариорица. В комнате, кроме ее, никого.
Она начала трудиться над книгой, перелистывать ее, шарить в ней...
Могла ли она думать, что в перегородке, отделявшей ее спальню от
комнаты Груни, ее горничной, была умышленно проверчена щель? Могла ли
подозревать, что этой горничной настрого приказано обер-гофкомиссаром
Липманом неусыпно приглядывать за ее поступками? Не будет ли наказов,
посылок, записок - и именно из дому Волынского?.. Боже упаси Груню утаить
что-нибудь! Домашний лазутчик кабинет-министра уж дал знать герцогу, чрез
кого следовало, о склонности Артемия Петровича, проскочившей наружу в
разговорах его с Тредьяковским и Зудою. О! этот случай золотой, чтобы
очернить соперника и врага в глазах государыни, строгой насчет
нравственности, или запутать его в собственных сетях так, чтобы он не мог уж
вредить фавориту.
Горничная искренно любила свою госпожу, и нельзя было не любить ее.
Обворожительная своею красотой и детскою добротою сердца, Мариорица казалась
существом, похищенным из двух раев - магометова и христианского. Груне
гораздо было бы приятнее повести любовное дело, в котором она могла бы
показать все свое мастерство и усердие, нежели шпионить против нее, но
выступить из повеления Липмана, обер-гофкомиссара, любимца Биронова и
крестника государынина, можно было только положа голову в петлю.
Родом жид, он остался жидом, хотя по наружности обновил себя водою и
духом. Вывезенный герцогом, наг и нищ, из Курляндии и им обогащенный в
России, он готов был, по одному только намеку его, оклеветать, пытать,
удавить и утопить кого бы ни попало. И потому Груня покорилась
необходимости. Творя крестные знамения и читая молитвы, она исполняла приказ
грозного перекрещенца.
Случалось ли вам играть в отгадку под музыку или стук какой-нибудь
вещицы? Так Мариорица искала чего-то в книге Тредьяковского под маятником
своего сердца. То билось оно тихо, то шибче и вдруг затрепетало, как голубь
в руках охотника; кровь пошла скоро, скоро, будто колеса в часах, когда
порвалась цепочка: Мариорица ощупала роковую записку. Вынуть, прочесть ее,
упиваться страстными выражениями, отметить малейшие оттенки любви, слить эти
оттенки в одну радугу надежды, погоревать, даже поплакать, что бедный ее
Артемий Петрович так страдает от любви; наконец, поцеловать раз, еще раз,
нежно, страстно, роковое послание и потом спрятать его на груди, у сердца, -
вот что делала Мариорица и что делает каждая влюбленная девушка, получив
записку от предмета своей любви (пожалуй, если угодно, от жениха)!
Несмотря на эту оговорку, предчувствуя, что грозное ополчение девушек
поднимется на меня войной, копьями своих булавок исковыряет эту печатную
страницу и везде встретит меня криком: "Неправда! неправда! Стыд автору!
Смерть политическая его сочинению!"
Виноват, виноват: я пошутил; и если вы находите, что Мариорица сделала
очень дурно, приняв послание, то вспомните, что она воспитывалась в гареме.
"И он стоит у ног моих, как стояла Груня, обнимает, целует их! О, какой
же он нежный, страстный!.." - говорила про себя Мариорица и, спрятав
записочку под подушку, объявила горничной, что она хочет лечь спать.
Замечают испытатели природы, что такого рода записки обыкновенно клонят
на подушку.
И милая восемнадцатилетняя княжна, сбросив с себя всю тягость одежд,
еще раз посмотрела в зеркало, как бы хотела сказать: "Да, я-таки недурна!.."
- вспрыгнула, как проворная кошечка, на пуховик, еще раз поцеловала записку,
обещаясь завтра поутру отвечать на нее, - а то, пожалуй, немудрено и убиться
бедненькому! - положила ее под изголовье и, наконец, заснула,
сладко-мучительно заснула.
Груня видела все. Стало ей жаль барышни, и она решилась было не
исполнить приказ Липмана; но мысль о заводах, куда сошлют ее и где отдадут
за какого-нибудь горбатого, кривого кузнеца, придала ей жестокой твердости.
Она сотворила крестное знамение, как бы умывая себе руки в невольном
преступлении, прочла молитву, подошла на цыпочках к постели барышни, не смея
перевесть дыхание от страха, что делает худое дело, и от страха, что
Мариорица того и гляди может проснуться.
Как беззаботно раскидалось прелестное дитя! Щеки ее горели, райская
улыбка перепархивала по устам. Вот рука горничной под подушкой... Мариорица
вздохнула... и Груне показалось, что рука у ней отнялась... "Открой она
теперь глаза, - думала невольная сообщница шпионства, - меня, как громом,
прошибет". Но рука уж под изголовьем... мысль о заводах, как сильный
проводник, дала ей движение... записка схвачена... рука на свободе.
Груня залилась горючими слезами; плакать, однако ж, было некогда: она
обтерла слезы, вышла на цыпочках из отделения своей госпожи и явилась в
ближнем коридоре. Тут чрез камер-лакея подозвала к себе одного из дежурных
пажей: отдав ему роковую записку, сказала, как она досталась, и чтобы он
вручил ее герцогу, когда тот будет проходить от государыни, и доложил бы
ему, что бумажку нужно назад. На такие случаи, в тогдашнее время, пажи были
наметаны. Горничная стала на часах у своего отделения, а проворный паж
нырнул в извилинах дворцовых коридоров, слабо освещенных.
Герцог недолго заставил себя дожидаться. В дежурной комнате два пажа,
увидев в замочную скважину, что он приближается, в одно мгновение ока
растворили перед ним обе половины двери, важно вытянулись и в пояс ему
поклонились. Герцог ласково кивнул им, вынул кошелек и, оделя их по горсти
мелкого серебра, примолвил:
- Заправна, плутишка! люблю молодца! вот вам на сладка!
Пажи поцеловали у него руку; один же из них, делая это, всунул в нее
потихоньку известную записку.
- Твоя, помолодше, проводит моя! - сказал Бирон, махнув ему рукой.
В одной из ближайших комнат герцог остановился и спросил своего
провожатого, погладив его по голове:
- От кого?
- Из отделения молдаванской княжны, - отвечал быстро паж, - записка
принесена из дома Волынского, в книге русского учителя; горничная ждет
назад.
Бирон говорил плохо по-русски, но понимал лучше, нежели показывал. Он
прочел записку, и радость до того им овладела, что руки у него затряслись.
"Развращать во дворце... любимицу государыни?.. Этого довольно, чтобы
сгубить соперника!.. Но Бирон ли раскроет и пресечет эту связь в самом
начале?.. Нет, он не так прост. Ему нужно продлить ее, усилить даже
собственною помощью, запутать молодца и... тогда... Что будет тогда,
увидим". Теперь же вынул он свою записную книжку и велел пажу на одном из
листков ее списать роковое послание. Когда ж это было исполнено, он сличил
подлинник со списком и сказал своему маленькому секретарю тем же
исковерканным языком, которого дали мы образчик, но который не станем более
употреблять, избегая затруднения в разговорах:
- Какой прекрасный почерк! Золотая ручка! да где ты этому мастерству
учился?
- У камер-лакея Исполатова, - отвечал торжествующий паж с самодовольным
видом.
- Виват, Исполатов! Только, вот видишь, дружок, надо быть аккуратным во
всех делах (при этом слове паж, видимо, опечалился: он думал, что исполнил
свое дело, как искуснейший министр). Впрочем, это безделица; я говорю для
переду. Заметь своей рукой в моей книжке месяц, число и год получения
письмеца; а как я вижу, у тебя нет часов, то я дарю тебе свои. (Разумеется,
пажик поцеловал опять у Бирона руку за подарок и исполнил приказ его с
быстротою стенографа.) Вперед я поручаю тебе всякий день справляться о
новостях в отделении молдаванской княжны. Это плутни, мой миленький!
негодные вещи, которых не любит государыня! Разврат не должен быть терпим.
Мы должны показывать пример. Не учись этому, когда вырастешь.
(Не учись!.. Лукавец!.. А сам развращал дитя ремеслом шпионства и
страстными выражениями, которые заставлял списывать.)
Когда этот урок кончился, Бирон отправил пажа к горничной с строгим
наказом держать язык за зубами, а уши на макушке. Награды не посылалось:
наградой можно б избаловать служанку - на нее должен был действовать один
страх и гроза.
Горничная тряслась у дверей своих, будто прохваченная насквозь сырым,
сквозным ветром. Взяв от пажа роковое послание, она с этой тяжелой ношей
вошла в спальню своей барышни и тихо, украдкою положила записку под подушку.
"Бедная! как сладко спишь ты! - подумала служанка, - может статься,
видишь своего полюбовника во сне и не ведаешь, что против тебя замышляют. И
я, окаянная, попала к тебе на этот раз! Что ж? кабы не я, сделала бы это
другая".
И с этими мыслями пошла Груня спать на свое жесткое ложе, молилась,
плакала, но не могла заснуть до зари. Поутру рано, пока барышня ее спала,
отослала она книгу к Тредьяковскому, решившись сказать, что за нею
присылали. Ведь наказано было как можно ранее возвратить ее. А то, неравно,
бедная княжна вздумает отвечать на письмецо; ответ перехватят, и опять новое
горе, новые заботы!
СЦЕНА НА НЕВЕ
И труп поглощен был глубокой рекой.
Жуковский {Прим. стр. 92}
Была глухая полночь. Месяц, насупившись, бросал дремлющий свет на
землю. Ни одной живой души но всем улицам Петербурга.
Только на берегу Невы, к Смоляному двору, прорывался конский топот. На
дровнях неслись два мужика; один правил бойкою лошадью, другой сидел позади,
свеся ноги. Бороды их густо заиневело. Между ними лежал рогожечный куль,
порядочно вздутый. Вид этой поклажи в такое время не предвещал ничего
доброго.
Начали спускаться на Неву. Правивший лошадью оглянулся, укоротив бег
ее, и спросил своего товарища, не видать ли кого.
- Тфу, пропасть! - отвечал другой, - во всю дорогу вертелось перед
глазами черное пятно: то росло, то пропадало.
- А теперь?
- Пропало вовсе.
- Тебе померещилось; а может, и нечисть разыгралась за нами. Полночные
часы!.. едем с мертвецом!..
- Не впервинку возить; кажись, по нас в ходу и пословица: "В куль, да в
воду!" Нет, братец, ныне времена жуткие. Курицы по всем частям поют петухом,
петухи несутся; сказывают, и оборотень свиньею бегает по городу: вчера у
дворца хотел ее часовой штыком, ан штык у него пополам.
- Уж и кликуши по церквам вызывают нечисть. Да чего доброго ждать? Нашу
русскую землю затоптали немцы, и веру-то Христову хотят под пяту. Привезли
сюда сотни две монахов и монахинь; собирается набольший их расстригать,
дескать не по его крещены. Вытье такое, хоть беги вон из Питера!
- Немец немцу рознь: и из них бывают добрые люди. Вот, недалеко ходить,
племянник комиссара, Густа Иванович... даром, что креста не носит. То-то
простота, то-то душа ангельская! Не забыть мне вовеки его милости.
- С того, со безвременья, как поласкали тебя кошками, а надглядывать за
секуцией было приказано Густу Ивановичу? Помню. Только что ударил тебя раз
заплечный, а у него, сердечушки, слезы в два ручья. Видел я сам, сунул он
живодеру серебряный...
- И по мне словно мушки стали летать. За то душу свою для него
выворочу.
- А мы вот и крещеные, да что делаем! сбываем людей, будто комаров, да
и погребаем тела христианские без попа и молитвы.
- Ох, ох, неволя! хоть раз запрег бы в нее самого хаворита...
- И взмылил бы его, как давеча хохла.
- Что, братенька, был ли на обливанце нашем крест?
- Еще и ладонка.
- Так он под ноготь диаволу не попадет!
Один из мужиков, в которых мы узнаем конюхов Бирона, перекрестился и
сказал:
- Помяни, господи, раба твоего во царствии своем!
Другой сделал то же. После чего оба вздохнули и замолкли.
Они уж съехали на Неву. Во многих местах по реке сделаны были проруби,
которые от колыхания воды казались живыми пастями, движущимися, как бы
готовясь поглотить жертвы, к ним привозимые.
- Экой погост! - произнес один из конюхов, стараясь попасть духом на
веселый лад. - Не надобно копать могилок! поделали добрые люди про всякой
обиход на весь приход! Ну, матушка Нева, кормишь ты нас добрыми сигами, да
мы не уреживаем пускать в тебя долгоперых ершей.
Тут правивший лошадью остановил ее у ближнего проруба.
- Некстати тешиться, Агафоныч, - сказал другой, слезая сзади дровней. -
Вот этак раз... Да что за чудо?.. посмотри-ка по набережной... Сердце так и
упало.
- Словно сани летят!
- Не погоня ли?
- Вот уж спускаются на реку. Эка небывальщина.
- Не послал ли сам приглядеть за нами?
- Поскорей бы концы в воду!
- У меня и руки отнялись.
- Трус! подержи коня, а я спущу мертвеца с дровень да возьмусь за
дубинку: нечего зевать!
Между тем как эти слова приводились в исполнение, сани въехали на Неву
и стали шагах в пятидесяти от конюхов. Из этих саней выползло что-то
маленькое, похожее на человека и обезьяну; но вдруг малютка вырос на
несколько аршин. Гигант начал отмеривать реку огромными, саженными шагами.
При этом появлении наши конюхи, ни живы ни мертвы, бросились на дровни,
взвизгнули и были таковы.
Великан, потеряв их из виду, опять сделался крошкою. К нему
присоединялся кто-то, вышедший вслед за ним из саней. Свет месяца осветил
лицо араба Волынского. Малютка был Зуда. Ходули помогли ему исполински
вырасти в один миг и испугать кого нужно было.
Они во всю ночь караулили похоронный выезд из конюшен бироновских.
Куль распороли, и пред ними засияла ледяная безобразная глыба. Только
всемогущая мысль могла проникнуть сквозь эту грубую скорлупу и разобрать под
ней человека, некогда сердцевину живого мира. Этот кусок льду, облекший
былое я, частицу бога, поглотивший то, чему на земле даны были имена чести,
благородства, любви к ближним; подле него зияющая могила, во льду ж для него
иссеченная; над этим чудным гробом, который служил вместе и саваном,
маленькое белое существо, полное духовности и жизни, называемое европейцем и
сверх того русским и Зудою; тут же на замерзлой реке черный невольник, сын
жарких и свободных степей Африки, может быть царь в душе своей; волшебный
свет луны, говорящей о другой подсолнечной, такой же бедной и все-таки
драгоценной для тамошних жителей, как нам наша подсолнечная; тишина
полуночи, и вдруг далеко, очень далеко, благовест, как будто голос неба,
сходящий по лучу месяца, - если это не высокий момент для поэта и философа,
так я не понимаю, что такое поэзия и философия.
x x x
Осмотрев ледяную статую, Зуда и араб похоронили ее в снежном сугробе на
берегу Невы.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
ЯЗЫК
Но знаешь? эта черная телега
Имеет право всюду разъезжать;
Мы пропускать должны {Прим. стр. 95}.
Утром вышли наши цыганы с постоялых дворов, где отведена им была
квартира вместе с другими товарищами, привезенными на игрище.
Дворец, государыня, золотые кареты, прекрасная, разряженная княжна -
все это еще кружилось радужным вихрем пред глазами цыганки. Сердце ее росло
от восторга; она шла наравне с палатами; она мечтала, что с Мариорицей весь
Петербург, весь народ русский принадлежит ей и что ее слово, если она
захочет, будет указом. Но как мало надобно, чтобы эти восторги, это счастие
и величие уронить в прах! Для этого стоит ей только вспомнить слова
камерлакея: "Не тронь ее, братец! видишь, как она похожа на молдаванскую
княжну; точно мать ее или старшая сестра!"
"Вдруг из княжон в цыганки! Каково так упасть?" - повторяет про себя
Мариула и просит вновь своего товарища, слугу и друга помочь ее горю. Только
ему одному поверила она частью свою тайну: душа его для тайны Мариулы, как
крыша гробовая - раз заколоченная, не открывается ни для кого.
Товарищ уж со вчерашнего дня думал, гадал, прилаживал мысленно, как бы
исполнить слово и утешить свою благодетельницу; наконец, придумал способ.
Надо знать, что Василий был некогда русским матросом. По цыганской
своей породе, любя волю более всего, бежал из службы, таскался несколько лет
по всем захолустьям России, по Бессарабии и Молдавии, коновалил, покупал,
крал и продавал лошадей, обманывал кого и где мог и попал было под гвоздь
хотинского кадия [судьи (араб.)]. Случись при этой беде Мариула, знававшая
его прежде и бывшая в милости у хотинского паши, и Мариула спасла его.
Обязанный ей своею волей и благосостоянием, он с тех пор не покидал ее и с
нею-то попал в Петербург. Возвратиться ему туда не было опасно: в тучном
старике не могли узнать прежнего молодца.
Статистика низших рядов общества, от полатей до подклета, в городе и в
округе, была ему известна, как его карманы. Со времени его бегства она не
могла много измениться, и потому в услуге, которую Василий хотел оказать
своей куконе, метил он на пособие одной задушевной приятельницы. Это была
крестьянка в Рыбачьей слободе, которой отец передал искусство врачевания.
Выведав, что она еще здравствует, он повел к ней Мариулу.
Вот повернули цыганы на большую прешпективу. Такое громкое название
дано было улице, которая тянулась, с перехватами пустырей, от Луговой линии
к Аничковой слободе. Тогда Петров город переводился с острова этого имени
большою частью на Адмиралтейскую сторону, и потому прешпектива застраивалась
нарочитыми домами. А каковы были эти нарочитые дома, можно судить по лучшему
из них, комедиантскому театральному дому, деревянному и с крышею из дерну,
воздвигнутому, как сказал древний описатель Петербурга, для отправления
трагедий, комедий и опер. Образчик этого великолепного храма Талии,
Мельпомены {Прим. стр. 96}, и прочих, и прочих существовал еще несколько лет
тому назад в подмосковном селе Кускове. Другие домы, более скромной
наружности, выбегали, однако ж, по вызову правительства на большую
прешпективу и своими новенькими, черепичными или гонтовыми крышами {Прим.
стр. 96} свидетельствовали, что и они достойны показаться в большом свете и
стать в указанную линию. Деревянный Гостиный двор в два яруса, с
бесчисленными мелкими арками, как стойлами, отстраивался на том месте, где
стоит нынешний. Он примыкал еще тогда к березовой роще, уступившей ему часть
своего достояния, но сохранившей другую, большую часть к стороне Аничковской
слободы, как бы убегая от наступчивых, бойких горожан к жителям более
спокойным. Но и тут людкость столицы (не дала долго отдыхать утесненным
гамадриадам {Прим. стр. 96}, завела рынок посреди рощи и в скором времени
святотатственно посягнула на последние, кое-где мелькавшие деревья,
осенявшие хижину старого инвалида морских баталионов. Где теперь и Аничкова
слобода, и гордый комедиантский дом, и домики, чопорно выходившие на большую
прешпективу, чтобы похвастаться своими черепичными кровлями, как набеленные
и разрумяненные купчихи выходят в праздничный день к своим воротам, на людей
посмотреть, а более себя показать? Где все, о чем теперь говорили! Ряды
огромных камней, классически вытянутых по шнуру, классически уравненных,
стали на пепелище первобытного Петербурга, как холодные, великолепные
памятники, воздвигнутые наследственною обязанностью над прахом любимых
народных поэтов.
Люблю воображать себе этот первобытный Петербург
...Поділитися у соцмережах
