Жанр: История
Последний путь Владимира Мономаха
... земледельца. Суждения его были здравы, как
пословицы, он знал, что надежды нет. Но этого сильного человека влекла
нежность и заставляла забывать об опасности.
Орда стремительно шла на юг, в город Судак, где уже поджидали добычу
работорговцы, доставив сюда для обмена на молодых невольниц и невольников
греческие ткани, серебряные чаши и амфоры с вином, любезным для каждого
храброго воина. Хлопали бичи. Пронзительно скрипели огромные колеса, грубо
сколоченные из досок, сплошные, как днища бочек, без спиц, с деревянными
осями. Не разбирая дороги, неуклюжие повозки двигались безостановочно к
морю. Между двумя рядами телег гнали беспорядочным стадом пленников, и
путь был усеян мертвыми телами тех из них, кто падал от усталости или
истощения. Нагие тела оставлялись на съедение степным волкам. Они
следовали за ордой, поджимая хвосты, и низко в небесах летели стаи черных
воронов, отяжелевших от обильной пищи.
Дубец тоже неотступно следовал за половцами, надеясь, что в поле вдруг
появятся княжеские дружины и преградят путь врагам или каким-нибудь чудом
удастся пробраться во время ночлега к пленникам. Когда же орда уходила
дальше, Илья осматривал оставленное становье, тлеющие костры, от которых
низко стлался дым по земле, и порой находил около них баранью кость. Нож
старательно срезал с нее почти все мясо, но ее еще можно грызть, чтобы
умерить муки голода.
Прошел четвертый день, и наступил пятый. Понимая, что уже ни на что
нельзя больше надеяться, Илья все-таки продвигался на полдень, пока еще
хватало силы сидеть на коне, то готовый разделить рабство со Светой, то
ужасаясь при мысли, что она умерла для него навеки на ложе хана. На шестой
день измученный жеребец отказался идти дальше, не слушался ни понуканий,
ни ударов, и бока его тяжко раздувались. Тогда Дубец разумом, а не
каким-то темным чувством, таящимся в глубине души, постиг, что надо
остановиться. Он стреножил коня своим поясом и пустил пастись, а сам
улегся в первой попавшейся яме, обнажив на всякий случай половецкую саблю.
Весь день он спал как убитый и затем всю ночь напролет; наутро,
проснувшись на заре, когда в степи уже закудахтали перепела, увидел, что
конь мирно пасется на том же месте и даже повернул голову к человеку,
заржал, может быть просясь на водопой. Дубец прежде всего посмотрел в ту
сторону, куда ушла орда, но уже покорился своей участи. Взяв жеребца за
повод, он повел его в соседний овраг, надеясь найти там воду, оставшуюся
от последнего дождя. Надежда не обманула Илью. На дне длинного оврага
поблескивала лужица. Человек и конь напились из нее, утолив огненную
жажду.
Голод не очень сильно терзал Дубца. Все же кровь наполняла стуком уши,
порой перед глазами появлялись красные круги и наступала темнота. Под
вечер он увидел далеко в степи отставшего по какой-то причине от орды
всадника, спешившего через необозримое поле к своим. Половец доверчиво
подскакал к Дубцу, приняв по одежде за сородича. Но, поняв ошибку, с
размаху остановил коня и вытаращил изумленные глаза, разглядывая
встречного и медленно сдвигая шапку на затылок. Он даже не успел
сообразить, что тут произошло, как Илья убил его и, поймав коня, хотел уже
зарезать животное, чтобы напиться кровью, но заметил, что у седла
привязана торба. Трясущимися руками он стал развязывать ремешок, страшась,
что найдет в суме серебро или какие-нибудь другие бесполезные вещи. К
счастью, в ней оказался ячмень. Дубец брал зерно горстями, сыпал в
пересохший рот и жадно жевал...
С тех пор прошло немало лет. Дубец участвовал во многих походах с
князем Владимиром Мономахом и теперь еще раз собирался сразиться с
половцами.
Смятение воцарилось в половецких кочевьях, когда ханы узнали о
появлении оросов, идущих не в Корсунь, а в степи. Орда кочевала далеко за
Доном. Услышав о приближении врагов, ханы совещались. Урусоба безучастно
говорил старому половцу, прискакавшему на заре с сообщением, что русские
уже в дневном переходе от улуса:
- Скажи, Асуп, ты смотрел, как шли оросы? Что же ты видел?
- Сначала я видел горящие костры.
- Еще что ты видел?
- Множество воинов, конных и пеших.
- Слышите? - обратился Урусоба к ханам. - Почему оросы пришли к нам?
Потому, что чувствуют свою силу. Такого никогда не было раньше. Мы много
причинили им зла. Теперь они будут биться с нами до самой смерти. Оросы -
как медведи. Если их не трогать, можно в безопасности ходить по лесным
тропинкам. Но горе охотнику, если он ранит этого зверя. Полагаю, что нет
большой выгоды для нас сражаться с оросами.
- Чего же ты хочешь? - нетерпеливо спросил Алтунопа, самый храбрый из
ханов.
- Лучше уйти подальше в степи, пока не поздно. Или будем просить мира у
оросов?
Скрестив ноги, старый Урусоба сидел на войлочной попоне, на почетном
месте, как самый старый. На ногах у него виднелись зеленые сапоги, снятые
после какого-то боя с убитого русского боярина. Прищуренные глаза уверенно
смотрели на мир. Человек родится, живет, умирает. Пахарь сеет и жнет,
кочевник пасет скот и с оружием в руках добывает все необходимое для
пропитания своих детей. В мире царит порядок, выгодный для Урусобы. Но
враг силен. Не лучше ли отложить битву до более благоприятного времени?
Урусоба обвел взглядом собравшихся в его шатре.
Алтунопа, нарушая обычай почитания старших, стал спорить, даже не
спросив позволения говорить у старого хана. Пререкаясь с ним, храбрец
спрашивал:
- С каких пор ты стал уклоняться от битв? Не боишься ли русского князя,
которого зовут Мономах?
- Я не боюсь Мономаха, - отвечал Урусоба. - Ты брешешь, как вонючая
лисица.
- А ты отяжелел, как старый верблюд.
- Я еще крепко держу саблю в руках.
Алтунопа в свою очередь оглядел старых воинов, позванных на совещание.
- Тогда веди нас на оросов. Или у тебя болит брюхо от кумыса?
Некоторые улыбались, пряча веселье в морщинках около глаз. Этот
Алтунопа всегда скажет что-нибудь смешное. Урусоба молчал, презрительно
пожевывая губами. Но молодой хан не оставлял его в покое:
- Если ты страшишься врагов, то мы никого не боимся. Уничтожим тех
оросов, что пришли к нам, а потом пойдем в их землю и завладеем женами и
богатством врагов.
- Глупец! Наши кони отощали за зиму, едва стоят на ногах.
- Отощали и не годятся для дальнего похода, а короткий бой выдержат.
Когда же они наберут сил, мы двинемся на Русь.
Старый хан помолчал еще некоторое время. В голове у него текли
невеселые мысли. Настал конец всему, если молодой половец не уважает
старика. Это был плохой признак.
Потом Урусоба бросил:
- Пусть будет так, как вы хотите.
Воины бодро поднялись с попон и ковров. Все это были ловкие всадники, с
кривыми ногами от многолетней верховой езды, но стройные и с легкой
походкой.
- Седлайте коней! - приказал Урусоба. - Ты, Алтунопа, разведаешь силы
врагов и то, что они замышляют против нас.
Он снова стал непререкаемым владыкой, с того самого часа, как
удовлетворил желание молодых воинов. Прошло столько времени, сколько
требуется для того, чтобы обуться, повязать себя саблей, оседлать коня и,
склоняясь с седла, потрепать по нежной щеке молоденькую жену. Рабы
поспешно запрягли в повозки верблюдов. Орда снялась с места и грозно
двинулась навстречу русским дружинам...
В христианском стане воины молились и давали благочестивые обеты. Один
обещал вклад в монастырь, другой - милостыню убогим, третий - кутью.
Мономах всем своим существом чувствовал приближение грозы и послал Илью
Дубца с немногими отроками разузнать о намерениях неприятеля. На заре
малая дружина ушла в степь, набухшую от весенней влаги. Кони не без труда
передвигались по вязкой земле, но дул восточный ветер, сушил почву, и с
восходом солнца пение жаворонков рассыпалось в небесах серебряным горохом.
Вскоре Дубец и его отроки увидели вдали всадников, а сами оставались
невидимыми для врагов, так как укрылись в кустах, на которых уже набухли
весенние почки. Потом они убедились, что это вышел на разведку
прославленный своей храбростью молодой хан. Опрометчивость помешала ему
разглядеть опасность, нависшую над его головой.
Алтунопа считался во всем улусе лучшим наездником. Преимущество Ильи
над этим стремительным всадником заключалось даже не в том, что он был
выше его на голову, тяжелее и потому сильнее, а в страшном спокойствии при
нанесении удара мечом. Он мог промахнуться, как всякий воин в суматохе
конной стычки, но если меч опускался на голову противника, это означало
смерть. Очень мало насчитывалось среди половцев, кто мог бы похвастать,
что ему удалось уцелеть в поединке с богатырем. Только краткое время,
равное мгновению ока или взмаху птичьего крыла, жил Алтунопа, когда его
поразило русское железо. Пальцы хана разжались и выронили саблю, и сам он,
еще цепляясь за гриву, упал к ногам вражеского коня. Потеряв всадника,
конь умчался в степь, высоко выбрасывая копытами задних ног комья земли,
и, поворачивая голову, косил обезумевшим глазом в ту сторону, где остался
лежать на земле его господин.
Ни один из половцев алтунопского отряда не вернулся в свое кочевье.
Урусоба оказался прав - русские кони без труда настигали противника. Когда
в гибели Алтунопы не приходилось больше сомневаться, старый хан покачал
головой, размышляя над неразумием молодости:
- Жил храбрец, и нет его больше на свете.
Теперь для половцев не оставалось выбора. Русское войско неумолимо
двигалось на них сплошным строем, с развевающимися знаменами. Ханы
понимали, что уже поздно искать спасения в бегстве, - в таком случае
пришлось бы бросить вежи, и весь скот достался бы русским. Надеясь на
численное превосходство, кочевники решили принять бой. Два строя сошлись,
и грохот сражения наполнил широкое поле.
Дубец орудовал мечом там, где рубилась конная княжеская дружина. Уже
один половец свалился от его удара, второй получил удар в грудь и рухнул,
широко раскинув руки. Вдруг перед Ильей появился, точно из далекого
сновидения выплыл, толстый хан в зеленых сапогах, малиново-желтом
полосатом халате, украшенном золотым позументом и со следами бараньего
жира на драгоценной материи. Несмотря на свою толщину, старик еще крепко
бился на саблях, и, только изловчившись с особенным проворством, Дубец
обрушил на хана свой меч. Удар пришелся поперек груди. Урусоба осел в
седле, и голова у него запрокинулась. Перед Ильей блеснули белки
закатившихся глаз...
По окончании битвы Дубец долго рассматривал лицо убитого. Успел ли хан
в последнее мгновение своей жизни подумать о том, что пришел его конец,
что все останется на земле, как и было, - золото и радость победы, ласки
молодых рабынь, а его уже не будет, и даже над его трупом побежденные
половцы не насыплют памятный курган? Сегодня ты победитель, а завтра сам
лежишь во прахе и твое достояние досталось врагам.
Кто-то уже снял с убитого хана пестрое одеяние и стянул с ног зеленые
сапоги. Вспоминал ли он иногда, пока был жив, ту молодую женщину? Как
билась она, не желая покориться его вожделению, когда рабы со смехом
привели ее в шатер и оставили наедине со сладострастным ханом. Не знал
Дубец, что она пыталась удавиться и тогда хан оставил пленницу и продал
вместе с другими рабынями в Судаке.
В том кровопролитном сражении кроме Урусобы и Алтунопы погибли еще
двадцать других ханов. Страшного хана Бельдюза взяли в плен. Когда после
окончания битвы русские князья совещались в шатре у Святополка, как
поступить теперь, преследовать ли остатки в степях или возвращаться на
Русь, Дубец привел к ним половецкого вождя.
На совете старшим считался Святополк. Хан со связанными за спиной
руками стал умолять его:
- Подари мне жизнь - и я дам тебе сколько хочешь золота и коней!
Но Святополк отослал хана к Мономаху, у которого были свои особые счеты
с этим жестоким волком. Это он убивал в Песочене младенцев. Отроки стали
искать князя Владимира. Он объезжал поле битвы. Когда к нему приволокли
Бельдюза, пленный хан стал опять умолять о пощаде. Мономах остался
непреклонен. Он сказал:
- Теперь ты просишь о жизни. А сколько раз я отпускал тебя и ты давал
мне клятву на обнаженной сабле, что больше не поднимешь оружие на
христиан? Ты думаешь, мне не печально смотреть на моих воинов, погибших
далеко от своей земли? Завтра по ним заплачут русские матери, когда узнают
о смерти милых сыновей. Почему же ты сам нарушил обещание и своих не
научил быть верными данному слову?
Во имя миролюбия князь махнул рукой, и отроки зарубили хана.
Приехав затем на княжеский совет, удрученный кровопролитием, но радуясь
победе, Владимир опустился на ковер и произнес, снимая шлем с головы:
- Возвеселимся в этот день, в который бог сокрушил под своей пятой
змеиные главы!
Победа была блестящая. Слух о ней прошел по всей земле и до самого
Рима. Князья взяли тогда огромное количество челяди, коней, всякого скота
и верблюдов, захватили половецкие вежи и взяли много добычи. Они
возвратились в свои города с великой славой.
23
Санный путь, скрип полозьев на снегу... Это напоминало Мономаху о
смерти, о том последнем часе, когда он закроет глаза и, по древнему
обычаю, его повезут на санях в св.Софию, чтобы положить там, невзирая на
все его прегрешения, в мраморной гробнице, рядом с возлюбленным отцом. Но
эти печальные мысли уже не вызывали в душе страха, как бывало прежде, на
полях битв или опасных ловах, в страшные минуты, когда ему грозила гибель
и все существо его, полное жизненных сил, сопротивлялось врагам или дикому
зверю. Жизнь человеческую можно сравнить с величественной бурей. Она
бушует и ломает дубы, мечет молнии страстей, а потом вдруг затихает - и
наступает успокоение и тишина.
Это сравнение, может быть вычитанное в какой-нибудь душеполезной книге,
вызвало в памяти образ несчастной сестры Евпраксии, скончавшейся недавно и
погребенной в Печерском монастыре. Вот уж чью душу воистину потрясали
ужасные бури, пока она не укрылась от мирских соблазнов за монастырской
стеной, подобно кораблю, приплывшему к пристани с разорванными ветрилами и
сломанным кормилом.
Евпраксию еще двенадцатилетней девочкой предназначили выдать замуж за
саксонского графа. Она родилась от второй жены Всеволода, половчанки Анны.
С приездом молодой ханши в великокняжеском доме стало несколько меньше
пахнуть церковным фимиамом. Две ее дочери, Евпраксия и Екатерина,
белотелые и рыжеволосые красавицы, не любили ходить к утреням и вечерням,
а предпочитали нежиться в пуховых постелях и болтать с любимыми рабынями о
красивых княжичах. Их брат Ростислав, позднее утонувший в реке Стугне,
тоже не отличался благочестием и вечно ссорился с монахами.
Дядя Евпраксии, князь Святослав, великий книголюб и собиратель
серебряных сосудов, был женат на саксонке Оде, дочери графа Литпольда
Штаденского и графини Иды Эльсторп, племянницы по отцу императора Генриха
III, а с материнской стороны - папы Льва X. Но когда князь умер, Ода
возвратилась с малолетним сыном Ярославом в Саксонию, закопав в землю до
лучших дней сокровища мужа. Очутившись снова в Саксонии, вдова завела
знакомство с одним своим родственником, маркграфом Уданом Штаденским.
Однако вскоре этот властитель умер, и его марку унаследовал сын Удана
Генрих, по прозванию Длинный. За него-то и собиралась Ода выдать
прелестную Евпраксию, о которой гусляры и скальды слагали песни на Руси.
Великий князь Всеволод, дальновидный правитель и человек широких
взглядов на жизнь, ничего против такого брака не имел. Одну из своих
дочерей он уже выдал за греческого царевича Леона, другую, по имени Янка,
девицу с предприимчивым характером, что совершила позднее трудное
путешествие в Царьград, просватал за царского брата Константина Дуку.
Родство с германским кесарем тоже обещало важные связи. Запад мог
пригодиться для отпора греческим домогательствам.
Евпраксии было двенадцать лет, когда ее отправили с приближенными
женщинами и караваном верблюдов, нагруженным греческими тканями, парчой,
ценными русскими мехами, в Саксонскую землю, где она очутилась в
непривычной обстановке. В холодных каменных церквах звенели непонятные
латинские молитвы. Люди здесь носили странные одежды и следовали
незнакомым обычаям, хотя графы и епископы с такой же жадностью пожирали на
пирах мясо, заправленное перцем, как и киевские бояре, и так же много пили
вина и меда. Евпраксии надлежало изучить язык будущего мужа и его страну.
Саксонские графы жили в хорошо укрепленных замках, построенных из камня
и дубовых бревен, а пахари - в жалких хижинах. Когда Евпраксия выезжала на
охоту с соколами, она проносилась порой на коне мимо этих хибарок, на
пороге которых стояли простодушные женщины с кучей ребят, цеплявшихся
ручонками за материнское платье. Молодая княжна посвящала свое время не
только развлечениям. Она прилежно изучала немецкий язык и латынь. Занятия
происходили в школе Кведлинбургского монастыря, где аббатиссой состояла
сестра самого императора, по имени Адельгейда, образованная женщина, одна
из тех, что читали не только Псалтирь, а и стихи Вергилия и Горация.
Молодой маркграф Генрих Длинный вскоре умер. Евпраксия уже собиралась
возвратиться в родные пределы и так бы, вероятно, и поступила, если бы
кведлинбургская аббатисса не удержала ее возле себя, лелея какие-то тайные
планы. Постепенно западный воздух и всеобщее преклонение отравили молодую
женщину. Она осталась в Германии, под покровительством Адельгейды, в
монастыре, где она имела случай встретить однажды кесаря Генриха IV.
Император стоял в рефектории, облаченный в черное бархатное одеяние, с
тяжелой золотой цепью на груди, и за его спиной теснились придворные и
епископы. Адельгейда уже успела наговорить ей об уме брата, о древности
его рода и величественных предприятиях. Евпраксия успела рассмотреть, что
это был человек невысокого роста, но стройный, с огненными глазами и
красиво подстриженной черной бородой. Она видела порой императора, когда
он выезжал на охоту в сопровождении своих графов и сокольничих или
появлялся перед народом во время рыцарских состязаний, верхом на коне.
Красная мантия Генриха, так называемая славоника, была такой длины, что
закрывала круп белого императорского коня, а на ногах у кесаря
поблескивали позолоченные шпоры. Евпраксии еще не приходило в голову, что
за этой торжественностью таилась душевная растерянность и судорожная
борьба за власть, основанная на призрачных правах. Империя была непрочна,
как сон, хотя люди, свободно изъяснявшиеся по-латыни, и убеждали Генриха,
что он является центром мироздания и хранит божественный римский закон
среди варварской тьмы. Кесарь охотно верил им, хотя его царство могло
рухнуть каждый час, как дом, построенный на песке.
Видимо, император оценил своеобразную красоту молодой вдовы - ее
рыжеватые косы, нежный румянец на щеках, миндалеобразные, как бы слегка
поднятые к вискам глаза и свежий маленький рот.
- Кто эта женщина? - спросил он у сестры, когда увидел впервые
маркграфиню.
- Вдова маркграфа Генриха.
- Благочестивая чужестранка?
- Она прибыла к нам из русской страны.
- Как же она намерена теперь поступить?
- Помышляет о том, чтобы вернуться на родину. Но я не хочу расставаться
с таким сокровищем. Выдам ее замуж за какого-нибудь не очень молодого
графа.
Евпраксия заметила, что ее рассматривают. Император милостиво улыбался
вдове.
- Ты права, - сказал он со смехом, - это весьма редкая жемчужина.
Береги ее.
- Она могла бы украсить даже императорскую корону, - ответила ему
сестра. - Поговори с ней - и ты убедишься в ее природном уме и
начитанности.
Аббатисса поманила Евпраксию пальцем. Та приблизилась и от смущения
потупила глаза. На ней было узкое голубое платье, обтягивающее грудь.
- Ты греческой веры, дочь моя? - спросил ее Генрих.
Она вскинула на него прекрасные серые глаза.
- Люди исповедуют разные веры, но бог один в небесах, - прошептала она,
опять опуская долу глаза под пронизывающим взглядом императора.
Адельгейда многозначительно посмотрела на брата и сказала:
- Ты слышал? Что я тебе говорила...
Он тоже покачал головой, удивляясь быстрому ответу Евпраксии и еще
более - восточной красоте. И, уже не в силах сдержать себя, стал в лицо
восхищаться прелестью маркграфини.
Евпраксия снова вскинула глаза на императора, осмелясь посмотреть на
него в упор. Тот день был полон для нее огромного волнения, и она не могла
забыть о нем до конца своих дней. Ей казалось тогда, что на земле возможно
счастье. Все наперебой высказывали ей похвалы. За столом император посадил
Евпраксию рядом с собой и любезно угощал вином.
Как известно, недавно скончалась императрица Берта, супруга кесаря. Но,
видимо, Генрих не очень-то скорбел по усопшей, если судить по его
поведению на том пиру. Во всяком случае, он не сводил глаз с Евпраксии, то
и дело поднимал чашу за ее красоту, и тогда все вставали, с грохотом
отодвигая скамьи, и громкими криками приветствовали маркграфиню. Император
сидел вполоборота к своей соседке, и колени их касались под столом.
- Ты придешь сегодня в мою опочивальню? - тихо прошептал он, склоняясь
к обольстительной красавице.
Евпраксия вспыхнула, как копна сухих снопов, зажженная молнией на
холме. Вскочив со своего места и устремив взоры к небесам, где искала
защиты, так как вокруг были чужие и неприятные лица, она спросила:
- Разве я не достойна твоего уважения?
Глаза ее наполнились слезами.
- Почему ты плачешь? - удивился Генрих, не привыкший к тому, чтобы ему
отказывали.
- Я плачу от оскорбления.
Видя происходящее, сидевшие за столом графы умолкли и смотрели во все
глаза на императора и его соседку. Он нахмурился и махнул рукой на
любопытных. Тогда зеваки опустили глаза в свои кубки.
- Ты не хочешь любить меня? - спросил он Евпраксию снова.
- Почему ты спрашиваешь меня о любви?
- Я хочу, чтобы ты была моей этой ночью.
- Я только тогда буду твоей, если наш союз благословит епископ.
- О, мне тяжело ждать так долго, пылая страстью к тебе.
- Это не страсть, а похоть.
Императору казалось, - может быть, под влиянием выпитого вина, - что он
влюблен, как юный оруженосец, и он черпал в этом не испытанном никогда
чувстве неизъяснимую сладость. Он не разгневался и не посягнул на
Евпраксию. Его сердце подобрело, и какие-то новые пути открывались в
неожиданно вспыхнувшей любви к молодой вдове.
Вскоре Кведлинбург осадили восставшие на императора рыцари. В
аббатство, где под опекой Адельгейды проживала Евпраксия, доносился шум
перебранок, которые горожане затевали на городских стенах с пьяными
рыцарями. Иногда глухо бил о камень медный таран. В такие минуты воздух
был насыщен тревогой. Казалось, что вот рухнет башня и тогда произойдет
что-то страшное. Генрих часто появлялся в монастыре. Еще более бледный,
чем всегда, он часами просиживал в кресле, о чем-то размышляя. О чем он
думал? Евпраксия страшилась оставаться с ним наедине, хотя придворные уже
называли ее в глаза и за глаза невестой императора. Действительно,
императорские войска освободили крепость от осады, Генрих обвенчался с
маркграфиней и издал манифест, в котором предписывал молиться во всех
церквах за новую императрицу, - а ей тогда едва ли исполнилось двадцать
лет.
В те дни в Киеве пас Христово стадо греческий митрополит Иоанн Продром,
ученый муж и красноречивый оратор, дядя Феодора Продрома, небезызвестного
стихотворца и автора "Комментариев к канонам Иоанна Дамаскина", того
самого, что был так пламенно влюблен в Феофанию, дочь магистра Музалона.
Поэт не мог позабыть ее и после того, как она стала супругой князя Олега и
удалилась на остров Родос, ни в самые благополучные свои дни, наполненные
царскими милостями, когда он пользовался покровительством императрицы
Ирины, богомольной супруги Алексея, и считался в Константинополе самым
любимым поэтом, ни в самые горестные, хотя бы во время этой ужасной
болезни, когда он заразился оспой, потерял все свои волосы и стал
совершенно рябым, или когда его обвиняли повсюду, что он не верит в бога,
за что стихотворец и был уволен из школы св.Павла. Может быть, только в
припадке зубной боли, - так как надо сказать, что Продром очень страдал
зубами, и до такой степени, что незначительного роста зубодер, хотя и
вооруженный щипцами, какими можно было бы вырвать даже клыки у вепря,
казался ему Гераклом, - этот человек забывал о той, кому тайно посвящал
свои стихи. Однако, выйдя от врача на улицу, он уже снова вспоминал о ней,
держась за щеку и вызывая смех у прохожих своим искривленным ликом...
Но все то, что имеет отношение к жизнеописанию его дяди, митрополита
Иоанна, связано только с высокими помыслами. На Руси этого иерарха звали
пророком Христа, и у него учился литературному мастерству черноризец
Иаков, автор жития Бориса и Глеба, один из тех, кто украшал свой слог
метафорами и привычное для слуха название города Новгорода заменял
выражением "полуночные страны" или чем-нибудь подобным. По поводу брака
Евпраксии с саксонским графом
...Закладка в соц.сетях
