Жанр: История
Последний путь Владимира Мономаха
...олодой человек, с лицом до того обветренным степными
вьюгами, что оно стало цвета меди, еще сохранил силу и мужество. На лбу и
щеках у него виднелись болячки, от которых его не могли излечить самые
старые знахари.
- Я насчитал много, много оросов, - докладывал старый половчанин. -
Остановившись у одного водопоя, я слышал от торков, что князь Владимир
ведет огромное войско. Они видели ночью зарево от вражеских костров. Много
крови прольется на земле.
Боняк помрачнел. Подтверждались степные слухи, бежавшие, подобно
зайцам, из улуса в улус.
- Что еще говорили тебе эти собаки? - спросил он, презирая торков, как
своих рабов.
- Говорили, что у оросов сильные кони и множество пеших воинов.
- Но правда ли это? - удивлялся хан. - Оросы всегда ходят с западной
стороны.
- На этот раз они идут с восточной. Будь бдительным, великий хан!
Боняк задумался. Мономах хочет отрезать его от моря? Этот князь
окидывает орлиным взором течение рек и пространство между ними и выбирает
ту дорогу, которая нужна ему. В глубине души хану не хотелось еще раз
садиться на коня. На очаге варился вкусный рис, доставленный в степь на
верблюдах из той далекой страны, где водятся зеленые птицы, по рассказам
купцов. Там плещется теплое море. Но есть своеобразная сладость и в
степной жизни. Вежа полна мягких подушек. Зелга шуршит шелком при каждом
своем томном движении, и ее золотые серьги слегка покачиваются в маленьких
розоватых ушах, когда она смеется. Поистине она подобна редкостному
цветку. Один путешественник, проезжавший степью в страну серов, самых
справедливых людей на земле, почитающих законы, рассказывал хану, что
красоту половецких женщин воспевают персидские поэты, сравнивая их с
нежными розами Шираза, а очи половчанок с глазами газели. Если бы они
видели его Зелгу, эти стихотворцы, они, наверное, сложили бы в ее честь не
одну песню.
Боняк задумался о своей жизни. У него было все, что только может
пожелать человек. Власть и богатство, здоровье, - ведь от болячек его
обещали исцелить, наконец, молодая жена, осветившая его жизненный путь
своею утренней зарей. Он владеет табунами горячих коней, стадами скота,
верблюдами и рабами. Всем известно, что повелитель степей свободен, как
птица, может передвигаться от высоких гор, из-за которых восходит солнце,
до богатых рыбою русских рек. На эти берега половцев манили тучные
пастбища, обилие воды, множество всякого зверя и возможность врасплох
нападать на богатые города.
Зелга улыбалась ему, шелк женственно обтягивал ее бедра. Сердце хана
наполняла до краев старческая нежность. Ему казалось, что никого на земле
не любил он так, как Зелгу. За одно прикосновение к ее телу он готов пойти
на смерть. Он льстил себя надеждой, что и маленькая ханша любит его, хотя
бы за славу и богатство. Ну что ж! Пусть она знает, что ее повелитель еще
в состоянии держать саблю в руке и вести конницу к победам. Этот проклятый
князь всюду настроил бревенчатые остроги, насыпал валы, устроил сторожевые
вышки. Стоит только появиться вблизи от русских пределов, как дымы
начинают подниматься с них к небесам и уже русские кони наполняют топотом
степь. Теперь он покажет ему, что нельзя безнаказанно приходить в
половецкие степи. Старый Боняк еще раз победит врагов и тогда подарит
Зелге новых рабынь, а на деньги, вырученные от продажи военной добычи,
купит для нее у греческих купцов еще больше шелковых одежд и золотых
запястий, обует ее маленькие ноги в башмачки из зеленого сафьяна. Надо
платить за краткое человеческое счастье...
Русские лазутчики, выехавшие ночью далеко в степь и приблизившиеся к
половецкому становью на опасное расстояние, слышали, как вдали заскрипели
колеса, заржали кони и закричали верблюды. Очевидно, это поднялась с
насиженных зимних становищ половецкая орда. Дубец жадно втягивал ноздрями
воздух. Ему показалось, что он чувствует запах дыма. Значит, враги близко
и только что затоптали свои костры. Каждая минута промедления могла быть
роковой. Необходимо было тотчас повернуть коней и предупредить князя.
Вместе с Ильей выехали в ночное поле несколько храбрых отроков.
Разбрызгивая лужи, всадники понеслись по направлению к русскому стану.
Жестокая битва произошла в марте месяце, в 24-й день, в пятницу, на
речке Дегее. За всю свою жизнь Дубец не видел более кровопролитного
сражения. Вновь половцы потерпели страшный разгром. Тысячи их легли на
поле. Целые табуны гривастых коней носились по степи, призывая тревожным
ржанием своих мертвых хозяев. Многие половцы пытались бежать пешими,
оставив на произвол судьбы вежи, но беглецов достигали на сытых конях
княжеские отроки, рубили их или вязали и приводили пленниками в свой стан.
В полном отчаянии, направо и налево хлеща плетью и опасаясь, что враги
могут захватить вежи с женщинами и детьми, а вместе с ними и его Зелгу,
Боняк еще раз собрал всю свою конницу и сам повел ее на русских. Он
надеялся на численное превосходство орды, и когда сошлись два строя,
раздался грохот, подобный небесному грому.
Половцы, как черные тучи, обложили со всех сторон русские полки, но
воины не дрогнули и стойко выдержали удар. В это время на агарян с обеих
сторон ударила княжеская конница и стала рубить их на реке Сальнице, пока
у отроков не устали руки. Их кони были откормлены тучным ячменем, а
половецкие не имели силы в ногах, и монах Поликарп даже утверждал, когда
миновала всякая опасность и он снова вылез на свет божий, что своими
собственными глазами видел, как ангелы принимали участие в битве и
поражали врагов огненными мечами.
Немало и русских воинов легло в этом сражении. Увидев такое множество
бездыханных тел, Мономах снял с головы позолоченный шлем и помолился о
душах убиенных.
В тот день русские захватили половецкие вежи, и Зелга досталась
Мстиславу. Боняк едва спас свою жизнь, скитался где-то, оплакивая
бедственную судьбу побежденных.
Слушая рассказы Ильи Дубца об этой битве, Злат сложил песню о ней. Он
пел ее на княжеских пирах, перебирая золотые струны:
В тот день светлый князь Владимир,
по прозванию Мономах,
сын Всеволода, внук Ярослава,
великую победу одержал над врагами,
множество скота захватил,
коней и верблюдов,
и половецкие вежи взял
с большим богатством,
тысячи пленников привел на Русь
и возвратился с победой,
и слава, подобно грому,
по всей земле о нем гремела,
до самого Рима...
26
Каждый думал о своем в этом долгом зимнем пути под заиндевевшими дубами
- кто о славе, а кто о горячей гороховой похлебке с солониной. Перед
глазами Злата вдруг предстал боярский двор. Но странно. Вспомнилась не
пламенная боярыня, а девушка, несшая два ведра на коромысле. Он радовался,
надеясь скоро увидеть старую кузницу у Епископских ворот. Что пожелает
Лада, то и будет с человеком. Так сказал ему старый волхв, встреченный
однажды на лесной муромской дороге.
Князь Ярополк послал тогда Злата и еще одного отрока, которого звали
Никола, в Муром, к своему отцу, князю Мономаху, пребывавшему там временно,
чтобы обсудить с местными пресвитерами строительство каменной церкви.
Отправили отроков со спешным извещением, что в Переяславле преставился
епископ Сильвестр, прославленный летописатель. Вокруг пахло смолистой
хвоей. Синие мухи летали в зеленоватой лесной полутьме. Юноши ехали
верхами, не очень сокрушаясь о смерти иерарха, по узкой дороге в глухом
лесу. О чем убиваться? Такая участь людям: старикам умирать, молодым жить.
Вдруг, уже недалеко от города, попался им на тропе странного вида человек
преклонных лет. Это был старец с длинной и уже позеленевшей бородой,
одетый в домотканую рубаху до колен и порты, босой. В руке он держал
узловатую палку. Путник сошел с дороги, чтобы уступить проезд богато
одетым юношам, которых он, может быть, принял за княжичей, и смотрел на
них из-под косматых седых бровей. Никола рассмеялся:
- А ведь ты колдун. Вот убьем тебя, и греха нам за это не будет.
Но Злат сказал:
- Зачем убивать старца? Что он сделал тебе?
И, обратившись к лесному жителю, попросил:
- Если ты действительно волхв, то лучше открой нам: что станется с нами
завтра и потом?
Старик медленно поднял костлявую руку, когтистую, как орлиная лапа,
отчего у отроков, несмотря на летний день, мурашки забегали по спине, и
произнес глухим и как бы загробным голосом, обращаясь к Злату:
- С тобой будет, что Лада пожелает...
- Что Лада пожелает?
- Будешь много чад иметь.
- Добрый тебе путь, человек, - поблагодарил гусляр за благоприятное
предсказание.
- А со мной что будет? - самоуверенно спросил Никола, долговязый и
прыщавый сын знатного боярина и толстой надменной боярыни, считавшей, что
все лучшее на свете должно принадлежать ее бестолковому отпрыску.
- Тебе голову отсечет секира... - тихо проговорил волхв, все так же
сумрачно глядя из-под кустистых страшных бровей.
Эти слова привели отрока Николу в негодование.
- Вот я тебя сейчас самого мечом проколю, - вскрикнул в сердцах
обиженный в лучших своих чувствах дружинник, хватаясь за оружие, - убью
тебя, как старого пса!
- Не убьешь, - возразил волхв и безбоязненно смотрел на разгневанного
отрока.
- Кто мне помешает сделать так?
- Еще не пришел мой час.
Никола был вне себя. Если бы не Злат, удержавший его руку, то,
наверное, старец закончил бы свои дни в тот час на глухой лесной дороге от
железа. Но гусляр сказал приятелю:
- Не видишь разве, что человек уже ума лишился от старости? Велика
честь - старца безоружного поразить мечом.
Ругая на чем свет стоит колдуна, Никола вложил оружие в ножны с
красивым медным наконечником и поехал дальше, оглядываясь со злобой на
старика. Тот тоже долго смотрел им вслед, опираясь на посох. Этот человек
водил знакомство с бесами, знал, что предстоит завтра людям, какая погода
и какой урожай будет, и лучше было бы Николе не сердить его. Злат и сам
тогда еще не знал, что белозубая девчонка с двумя ведрами на коромысле
спустя два года обратится в красавицу.
Любава видела, что на заре мимо кузницы проехали дружинники,
направляясь на полночь по черниговской дороге, и успела рассмотреть среди
них того самого отрока, с которым она разговаривала на боярском дворе. Тот
же белый полушубок, подпоясанный ремешком с серебряными украшениями, и
сабля на бедре. Молодой воин красовался на коне, как сокол на горделиво
поднятой рукавице ловчего. Всякий раз, когда девушка приходила на тот двор
за водою, она вспоминала встречу с отроком и сегодня все ждала, не поедут
ли всадники в обратный путь, возвращаясь в свой город. Беспокойная жизнь
была у этого гусляра! Кому он пел песни? Кому играл на звонких струнах?
При этой мысли на сердце у Любавы делалось так грустно и в то же время так
сладко, что она возвращалась домой с улыбкой, мерно ступая под тяжестью
ведер, до краев наполненных водою.
- Чему радуешься? - спрашивали ее недоуменно встречные на улице.
- Как же мне не радоваться, - отвечала она, - вот весна стучится уже в
наши ворота.
А сама думала, что весна - это тот золотокудрый отрок, с которым она
говорила на боярском дворе, отрок с гуслями за плечами, в красном корзне,
на сером коне в яблоках.
Люди только покачивали головами. Кто разгадает, что у пятнадцатилетней
девицы на уме? Но улыбка освещала не только девическое лицо, а и все, что
попадалось на пути Любаве, весь мир. А вернувшись в хижину, она ставила
ведра на земляную скамью и долго глядела в воду, рассматривая свое
отражение на черной глади, колеблемой при всяком движении деревянного
сосуда. Малейшая зыбь искажала ее черты. Когда водная поверхность
успокаивалась, Любава видела там, как в заманчивом страшном омуте, свою
красоту.
- Вот я какая... - шептала она.
Любава жила с отцом и матерью, другие ее сестры умерли во время мора.
Мать, суровая и богомольная, если видела убогого или странника, выносила
ему с молитвой из хижины кусок каравая. Отец Любавы был прославленный на
весь город кузнец. Он не только подковывал коней и чинил повозки, но и
ковал мечи и мог выполнять всякое медное и даже серебряное художество.
Этот сильный и бесстрашный человек, сын Сварога, как его называл поп
Серапион от святого Михаила, обличавший кузнеца во многих прегрешениях,
любил веселие и порой приходил в свою хижину с песнями, хлебнув меда в
корчме, которую держал на черниговской дороге странный человек родом не то
из Сурожа, не то из Персиды и, по словам того же священника, знакомый с
волшебством. Возвращаясь однажды домой со свадебного пира у боярина Фомы,
но увлеченный дьявольским наваждением за городские ворота, случайно не
запертые в тот поздний час, Серапион явственно видел, как из двери корчмы
вырвалось зеленое пламя с дымом и мохнатый бес омерзительного вида, быстро
перебирая в воздухе копытцами, помчался в город и проскользнул в воротную
щель, оставив после себя легкий запах серы. Серапион побежал за чертом,
надеясь молитвой обратить его в ничто, но тот исчез по направлению
епископского двора. По правде говоря, у корчмаря было такое темное лицо и
глаза так напоминали адские уголья, что некоторые его самого принимали за
исчадие преисподней.
В праздничные дни Любава ходила с матерью в храм, где покоилась в
мраморной гробнице княгиня, о которой рассказывали, что она приехала на
Русь из-за моря. Девушка надевала свой нарядный сарафан, голубой, с
серебряным позументом и медными пуговичками в виде бубенчиков. Когда она
шла по улице, шарики звенели едва слышно и напоминали людям о ее молодости
и нежности. Мать, отправляясь к обедне, обвязывала голову красным повоем,
а дочь украшала свои волосы цвета спелого ореха широким серебряным обручем
с подвесками из сребреников и витых колец. Отец говорил, чтобы они шли и
что он вот-вот догонит их по дороге, но часто сворачивал назад к
Епископским воротам и направлялся к корчме Сахира, где его уже поджидали
приятели - отрок Даниил, простого происхождения, хотя и весьма начитанный
человек и любитель всяких греческих басен, и гончары из соседнего посада.
Пока кузнец проводил время греховным образом, хотя ему за это попадало от
сварливой жены, Любава с матерью слушали божественное служение. Держа в
руках какой-нибудь благоуханный цветок, она стояла в прохладном храме, и
ее душу охватывала странная церковная красота, какой не было в обыденной,
ежедневной жизни. Высоко над головой повисли легкие как дым своды; оттуда
на нее смотрели огромные глаза богоматери, ей улыбались ангелы в розовых и
голубых одеждах, с широкими лебедиными крылами, строго взирали седобородые
пророки с развернутыми свитками в руках, и казалось, что пройдет еще
мгновение - и все они оживут и заговорят с нею, а голоса певчих
рассыпались бисером в гулком воздухе. Впереди стояли нарядные горожанки,
позади - жены бедных людей. Но никогда Любава не встречала в церкви
молодого гусляра.
Злат часто появлялся у кузницы. Иногда он подъезжал к навесу и просил
подковать своего серого коня в яблоках. Кузнец Коста хорошо знал свое
ремесло, с большим удовольствием ковал мечи или серебряные водолеи и
крепко прибивал подковы. Но у гусляра то и дело терялось железо. Однажды
Любава даже слышала, как отец спросил у отрока:
- Часто теряет твой конь подковы. По каким горам ездишь?
Отрок беззаботно тряхнул кудрями:
- Я потеряю, - другие найдут.
- Всякому хочется найти подкову на дороге.
- Пусть радуется путник своей находке.
- А ты разоришься.
- Зачем беречь богатство? Оно как дым.
- Не напасешься на тебя железа.
- Скоро серебряными подковами буду коня подковывать...
Кузнец выпустил из черных рук крепкую, но обтянутую нежной, гладкой
кожей конскую ногу и задумчиво посмотрел вдаль. Только гуслярам дан дар
говорить так красиво. Из таких слов они складывают свои песни.
Любава, сидевшая в своей избушке за прялкой, слышала весь разговор
настороженным ухом, притаясь за оконцем и улыбаясь сама себе. Необоримая
сила толкала ее встать и посмотреть на молодого отрока. Она положила
веретено на скамью и потянулась, зарумянившаяся, как заря. Но мать строго
окликнула ее:
- Почему работу покинула?
Любава пряла волну для торгового человека, что раздавал шерсть по
домам.
- Хочу на улицу посмотреть.
- На улице все как было. Пряди прилежнее.
Любава вздохнула, и снова ее ловкие пальцы стали крутить послушное
пряслице. В утешение себе она запела тихим голоском:
Крутись, крутись, мое веретено,
тянись, тянись, волна.
Длинной будет моя нить,
девичья судьба...
Ей только украдкой удавалось иногда поговорить с гусляром, и то лишь в
присутствии подружки Настаси, дочери другого кузнеца. Настася завидовала
Любаве:
- У твоего гусляра голубая рубаха и корзно, как у княжича. Он зеленые
сапоги носит, и сабля у него на бедре.
- Разве он мой?
- Захочет судьба - и будет.
- А ты?
- Мне быть с кузнецом, дышать кузнечным дымом.
- Твой Дмитр бьет молотом по железу. Он тебе большое счастье скует.
- Кто знает, где найдем счастье.
Порой мать говорила Любаве:
- Чего ты смотришь в оконце? Кого ждешь?
- Хотела бы я птицей быть.
- Зачем тебе пернатой стать?
- Чтобы далеко улететь.
Мать покачивала головой в ответ на неразумные речи дочери.
- Не даны крылья человекам.
- А хорошо птицам. Летят, куда пожелают.
- Но придет стрелец, выпустит стрелу и убьет летунью.
Любава останавливала бег веретена и опять украдкой бросала взоры в
скудное оконце. Зимой отверстие затягивали бычьим пузырем, а летом отсюда
была видна часть дороги и люди, проезжавшие верхом или на повозках,
путники, шедшие в дальние страны с сумой и посохом в руках. Она ждала, что
вот опять застучат копыта серого коня и гусляр крикнет веселым голосом:
"Кузнец, опять я потерял подкову!"
Но гусляр не появлялся.
Пришла весна и вновь осыпала лужайки желтыми цветами. В соседних
дубравах за городскими воротами соловьи всю ночь рассыпали голосистый
жемчуг. В ту весну Владимир Мономах посылал Фому Ратиборовича в Корсунь. В
греческих пределах русский купеческий корабль подвергся разбойному
нападению, торговцы пострадали, лишившись своего достояния, и едва спасли
жизнь. В прежнее время князь за подобные поступки карал вооруженной рукой.
На Руси еще не забыли, как он ходил с Глебом Святославичем на Корсунь,
когда жители этого города отложились от царя и творили бесчинства над
чужестранными купцами. Но с годами Мономах пришел к убеждению, что обо
всем можно договориться мирным путем, без пролития крови, и ныне он
отправил своего боярина в далекое плавание на трех больших ладьях, чтобы
тот говорил с царским катепаном о том, как охранять торговые пути, а также
получил возмещение за разграбленные товары. Так как князь был рачительным
хозяином, то на тех же ладьях он отправил на продажу меха, собранные в
Муромской земле, и запасы меда и воска в липовых долбленых сосудах.
До самых порогов ладьи сопровождала конная дружина, а когда их
перетащили в том месте посуху на катках и снова столкнули в воду, конница
возвратилась восвояси. Но гусляр Злат упросил Фому взять и его с собою:
- Хочу посмотреть на синее море.
Боярин взглянул вопрошающе на Илью Дубца, тоже отправленного в поездку.
Тот погладил бороду и пожалел своего любимца:
- У молодости крылья за плечами - охота летать. Возьмем его с собою.
- Ладно, возьмем тебя, - сказал Фома отроку.
Злат многое увидел в этом плавании. Как вода бурлит на порогах,
наполняя воздух грохотом и радужней пылью, вселяя в сердце веселую
тревогу; как странные птицы с огромными зобами гнездятся среди скал и
питаются рыбой, в изобилии водящейся в реке; как по вечерам костры дымят
на берегу и плещутся рыбины, хватая мошек. Было суетливо и шумно в пути.
Потом в одно прекрасное утро боярин Фома сказал:
- Вот и море перед нами!
Злат посмотрел в ту сторону, куда показывал рукой воевода, и увидел
блеснувшую за камышами морскую синеву. Он плыл на первой ладье, вместе с
Фомой. Когда корабли очутились на широкой воде и пошли на Корсунь, трудно
было оторвать взоры от моря и берегов. Там росли невиданные деревья,
тянувшиеся к небесам, как черные свечи, порой белели развалины и
возвышались мраморные столпы. Наконец показался странный город. Сначала
Злат увидел башню, сложенную из желтоватого камня. За ней, другую, третью
и еще. Они медленно подплывали. Вдруг открылся вход в тихую пристань, в
которой стояло несколько кораблей с высокими мачтами. Злат рассмотрел
также, что из городских ворот к воде спускается широкая мраморная
лестница. Каменные стены в некоторых местах то поднимались, то опускались
по холмам. На берегу, как муравьи, суетились люди. Одни поднимали тюки по
ступеням, уже поврежденным временем, другие разгружали глиняные сосуды с
кораблей, все одинаковой величины и формы, с узкими горлышками и двумя
ручками по бокам. Некоторые просто глазели на трудившихся. Какой-то
восторг охватил Злата, он взял гусли, и слова песни сами полились над
морем:
В Корсунь мы приплыли по синему морю,
а в Переяславле кузница стоит за воротами,
и тяжкий молот бьет о наковальню.
Там я любовь свою оставил...
Заплаканная Любава говорила в те дни Настасе:
- Почему княжеским отрокам не сидится на месте? Вечно они скитаются по
чужим странам. На ладьях плавают, на конях куда-то едут. А ты сиди и жди,
когда твой милый вернется!
Фома Ратиборович привез послание к корсунскому катепану. В этом городе
и в его окрестностях давно не соблюдалось порядка, морские разбойники
грабили купцов, и у греков не было достаточно сил, чтобы положить конец
этому беззаконию. Поэтому прибытие русских людей вызвало у местных жителей
большое волнение. Толпы народа сбегали по лестнице, спеша увидеть северных
воинов и их товары. Даже на киевском торжище Злат не наблюдал такой суеты
и оживления, различия языков и одежд. Тут были люди из многих стран -
хазары и половцы, греки и жидовины, сарацины и латыняне. Они все одинаково
спорили и размахивали руками, взвешивали на ручных весах сребреники. Но
когда появились русские корабли, некоторые из наиболее предприимчивых
тотчас пытались разузнать, какие товары привезли из Руси, и приценивались
к ним или сами назначали обидные цены. Однако Фома знал обычай. Его гребцы
спокойно стояли на ладьях, скрестив на груди руки, и терпеливо ждали
прибытия катепана.
Вскоре появился градоначальник. Протоспафарий Лев оказался весьма
дородным человеком, с одышкой и свистящим дыханием. Он был в коротком
красном плаще, передняя пола которого свисала острым клином. Вокруг его
желтоватого и широкого, как луна, лица росла редкая черная борода. За
катепаном следовал еще один греческий чин, с медной чернильницей,
привешенной у пояса. Этот человек, наоборот, отличался крайней худобой,
глазки у него бегали, как мыши, и он носил длинное черное одеяние,
напоминавшее монашескую одежду. Но так как самое важное отличие каждого
мужа борода, то следует сказать, что у нотария, каково было его звание,
она росла только на подбородке и напоминала клочок мочалы.
Некоторые из сопровождавших Фому торговых людей знали немного язык
греков, и катепан тоже изъяснялся, хотя и не без труда, по-русски. Однако
для большей верности люди прибегали к знакам на пальцах, когда дело дошло
до пересчитывания и проверки товаров. Меха лежали кучами на помосте, мед -
в липовых сосудах, воск - пудовыми кусками. Он очень ценился в Греческой
земле, где много церквей и каменных палат, освещаемых множеством свечей.
Катепан самолично осматривал товары, иногда поднимая на вытянутой руке
какую-нибудь черно-бурую лису и любуясь ее мехом или поглаживая пушистые
волоски, с удовольствием чувствуя под пальцами дикую нежность зверя.
- Добро, добро... - говорил он, показывая мелкие зубы.
- Тысяча лис, тысяча бобров... - объяснял ему Фома.
- Добро, добро...
Но, потирая большой палец об указательный, протоспафарий с трудом
подыскивал нужные слова.
- По договору...
Фома спокойно смотрел ему в лицо.
- Пошлина...
Боярин помахал перстом перед самым носом у катепана.
- По договору не платим пошлин... Мы клялись, и греки клялись...
- Добро... - грустно повторял одно и то же хорошо знакомое слово
протоспафарий, видя, что эти люди знают обычаи и законы.
Старый торговый человек жаловался Злату:
- Бди каждый час, или обманут катепаны. У них за все плати пошлину. За
прибытие в городское затишье - пошлина, за стоянку корабля - пошлина, за
товары...
Нотарий с мышиными глазами уже обмакнул заостренный тростник в
чернильницу и, примостившись на носу ладьи, вырезанном в виде огромной
птичьей головы с устрашающими красно-зелеными глазами, приготовился
писать, сколько мехов привезли, сколько сосудов с медом и прочее. Это
требовалось для отчетности, доставляемой в определенные сроки в
Константинополь вместе с сушеной рыбой и другими товарами.
Злат впервые в жизни посещал греческий город. Каменные дома в Корсуни
тянулись на улицах сплошными стенами, вперемежку с бедными хижинами,
сплетенными из глины, смешанной с соломой, или построенными из
необожженного кирпича. Кое-где стояли обветшалые церкви с выщербленными
мраморными полами, некогда богатой, но почерневшей от кадильного дыма и
св
...Закладка в соц.сетях
