Жанр: История
Король холопов
... действительно, еще издали Гречин увидел его в воротах в черном
длинном плаще, но возле него виднелась какая-то фигура, присутствие
которой он не заметил при первом посещении.
Подойдя ближе, они увидели женщину такой необыкновенной красоты, что
Казимир остановился в изумлении, а с ним вместе и вся сопровождающая его
свита.
Это была девушка лет 16-17 с таким прекрасным, благородным лицом, что
ее легко можно было принять не за еврейскую, а за королевскую дочь.
Затейливая, богатая одежда, покрытая жемчугом и драгоценными украшениями
содействовала увеличению этой восточной красоты.
Большие черные глаза, наполовину прикрытые длинными ресницами, смело
и с чувством смотрели издали на короля. Белые, немного дрожавшие руки
держали золотое блюдо, покрытое шелковым, шитым золотом, полотенцем.
Несмотря на заметное на ее прекрасном лице волнение, вся ее фигура дышала
отвагой, которую дает молодость и сознание могущественной красоты.
Король не мог оторвать глаз от этого прекрасного создания.
При его приближении Аарон указал на нее рукой и, низко поклонившись,
сказал:
- Ваше королевское величество, да будет благословлен день и час, в
который вы переступили порог моего дома. Это мое единственное дитя,
обязанное вам жизнью, и оно этого не забыло. Удостойте принять от нее этот
знак благодарности.
При воспоминании о том, что эта прекрасная еврейка обязана своей
жизнью королю, все с изумлением взглянули друг на друга; Казимир тотчас же
вспомнил ребенка, спасенного им вместе с окровавленной матерью во время
избиения евреев в Кракове. В этой расцветшей красоте можно было найти
сходство с тем чудным ребенком, в испуге, в полуобморочном состоянии,
приютившемся под плащом короля.
Дочь Аарона преклонила колени перед королем и дрожащими руками
поднесла ему блюдо. Она вся дрожала от волнения, но глаза, эти чудные
черные глаза были смело устремлены на него и вместо слов говорили о
глубоком чувстве благодарности.
Король нагнулся, чтобы принять из ее рук дар, и еще более был
удивлен, услышав, как девушка серебряным голоском на чистом польском языке
промолвила:
- Я мечтала о том, чтобы дожить до сегодняшнего дня и увидеть моего
пана и благодетеля. Я нарочно изучала польский язык, чтобы его
поблагодарить.
При этих словах девушка упала ниц перед королем, но он поспешно
поднял ее и весело произнес:
- Какой прекрасный цветок расцвел из того маленького, красивого
бутона! Как вас зовут?
- Мое имя Эсфирь, - смело ответила покрасневшая девушка.
Стоявший сзади короля духовник, делая гримасу, тихо произнес:
- Nomen omen! [само имя иногда служит предсказанием (лат.)], - лишь
бы только оно не исполнилось...
Вслед за тем Аарон ввел короля в приготовленные покои. Свита шла
вслед за ними, немного удивленная; некоторые улыбались и насмешливо
пожимали плечами, глядя на ласковое и приветливое обращение Казимира с
еврейкой; другие же, в особенности духовные, были обижены и возмущены.
Аарон ввел Казимира в комнату, посреди которой стоял стол, покрытый
роскошной скатертью, уставленный богатейшими блюдами, дорогими винами и
самыми изысканными закусками.
С обворожительной улыбкой на устах Эсфирь попросила у короля
разрешения прислуживать ему. Она сама подала ему чашку с водой для мытья и
полотенце, и когда Казимир при умывании рук снял кольца, она держала их,
пока он не закончил. Во все время прислуживания обворожительная улыбка не
покидала ее лица, а взгляд черных глаз опьянял короля и туманил его
рассудок.
Он сел за стол, а Эсфирь, заменяя виночерпия, налила ему первый кубок
вина.
- Я его выпью за ваше здоровье, - весело сказал Казимир, обращаясь к
ней и к стоявшему возле Аарону.
Казимир любил хороший стол, а так как поездка и пребывание на воздухе
возбудили его аппетит, то он с удовольствием принялся за еду и, хваля
каждое блюдо, благодарил прекрасную хозяйку, которая, зарумянившись,
продолжала ему прислуживать.
Казимир задал ей несколько вопросов; она без всякого смущения смело
отвечала ему, изъясняясь так хорошо по-польски, что он похвалил ее.
Аарон, гордый своей дочерью, ласково погладил ее по лицу и начал ее
расхваливать перед ним, хотя сконфуженная девушка пыталась его остановить.
- Это жемчужина в нашем роду, - говорил он. - Господь ее одарил не
только красотой, какой нет у других женщин, но он дал ей еще ум, любовь к
наукам, способности ко всему! Чего она только не знает? Чему она не
обучалась?! Она знает не один лишь польский, а несколько языков и
прекрасно на них говорит. А женские рукоделия! В них ни одна женщина с ней
сравниться не может!
- Меня удивляет, - перебил король, - что вашу жемчужину до сих пор
еще никто не похитил; ведь у вас девушки в очень молодых летах выходят
замуж.
Эсфирь взглянула на короля, слегка вздернув плечом.
- Я ее хотел отдать за сына Левко, арендатора соляных копей, - сказал
Аарон, - она была просватана за него, но он умер, а теперь у нее
собственная воля, она не спешит и упрашивает меня не отдавать ее. Да и
трудно будет найти, - прибавил Аарон, - подходящего для нее мужа.
Во все время ужина Аарон и его дочь не отходили от короля, который с
ними разговаривал. Они толково и откровенно отвечали на все его вопросы;
его изумляла Эсфирь, находчивая, раскованная, весело беседовавшая с ним, и
он, внимательно слушая, не спускал с нее глаз.
Наконец, после ужина она подала королю таз и кувшин с водой для
омовения рук, а затем, низко поклонившись ему, удалилась с отцом.
Придворные, стоявшие во время ужина у дверей и слышавшие весь
разговор, после их ухода приблизились к Казимиру, который тотчас же начал
расхваливать перед ними красоту и ум девушки.
- Ну, что вы скажете про нее? - спросил он их. - Видел ли кто из вас
княжну красивее, смелее и умнее, чем эта дочь Израиля? Ведь это поистине
чудо!
Никто не противоречил, и наступило молчание; все были удивлены
обращением короля с еврейкой, и многим не нравилась эта фамильярность, а в
особенности был недоволен его духовник.
- Не забывайте, - продолжал король, по выражению лиц догадываясь о
мыслях придворных, - что я спас ей жизнь, а потому отец и дочь хотели
высказать мне свою благодарность. Я не мог отказаться от этого, так как
чаще всего облагодетельствованные нами забывают об этом и платят черной
неблагодарностью.
Хотя король намеревался только переночевать в Опочне, однако он
объявил, что чувствует себя утомленным, а потому и пробудет там весь
следующий день. Злые люди объяснили это не усталостью, а чем-то другим и
по этому поводу улыбались и отпускали шуточки, но Казимир не имел
обыкновения обращать внимания на то, как поняты его поступки.
На следующий день красавица Эсфирь опять явилась с отцом и
прислуживала королю за обедом. Разговор шел о недавних преследованиях
евреев в странах, подверженных моровой язве, о клевете и обвинениях,
возводимых на них, и вообще об их тяжелом, горестном положении. Эсфирь
прекрасно обрисовала картины этих бедствий; Аарон вспомнил старые права
евреев, полученные ими при Болеславе и обеспечивавшие их положение в
Польше. Казимир обещал их рассмотреть и, если бы потребовалось,
возобновить.
Аарон ничего не пожалел, чтобы принять достойным образом и
королевскую свиту, доставив все, что понадобилось бы людям, слугам и
коням. Все удивлялись щедрости и богатству еврея. Эсфирь, накануне одетая
в дорогое платье, в этот день была одета еще богаче, на ней сверкали
другие драгоценные украшения, и она казалась еще прекраснее. Во время
обеда король разговаривал с прислуживавшей ему девушкой, и она часто
вместо отца отвечала на некоторые его вопросы.
Приходилось лишь удивляться, откуда у такого молодого существа
столько ума и такое уменье непринужденно поддерживать разговор, вовсе не
соответствовавший ее возрасту. Такую умницу, имевшую обо всем понятие и
здраво рассуждавшую девушку в то время редко можно было найти даже при
королевском дворе.
Казимир, пробыв три дня в Опочне, наконец простился со своими
гостеприимными хозяевами; всю дорогу он ехал молча, погруженный в мысли о
прекрасной Эсфири и сожалея, что такое чудное создание принадлежит к
преследуемому племени, и что судьба готовит ей такой незавидный жребий.
Кохан, находившийся в королевской свите, внимательно прислушивался ко
всем разговорам, и в его голове опять созревали новые планы, когда он
слышал, с каким восхищением король говорил об Эсфири. Ему казалось
невероятным, чтобы Казимир мог забыть о ней.
- Для Рокичаны, - думал он, - скоро пробьет последний час. Теперь она
станет ему еще противнее!
В самом деле, возвратившись в Краков, Казимир поторопился повидаться
с Кристиной, хотя он и узнал, что у него вскоре будет потомок.
Его, пожалуй, это известие обрадовало бы, если б он мог надеяться,
что этот брак будет признан действительным. Но об этом не могло быть и
речи: все единогласно порицали поступок аббата Яна; к папе были отправлены
тайные послы с вопросом, нельзя ли как-нибудь признать этот брак законным,
но он категорически отказал.
Очень может быть, что происки Елизаветы и ее сына способствовали
этому отказу, так как она боялась, чтобы Людовик не лишился польской
короны. Она старалась часто видеться с братом и лично и письменно убеждала
его в том, что брак этот не должен быть оглашен.
Охлаждение короля к Рокичане было причиной того, что он избегал с ней
встречи и всяких разговоров.
Между тем гордая чешка вместо того, чтобы постараться привлечь его
кротостью и добротой, с каждым днем становилась более резкой,
раздражительной и озлобленной.
Чувствуя приближение родов, она потребовала к себе Казимира; тот,
хотя и неохотно, но явился; она встретила его жалобами у упреками.
- Я не навязывалась вам, - воскликнула она, - я не желала этой
короны! Я была счастлива, богата, пользовалась почетом; я могла выбрать
кого-нибудь из придворных императорского двора. Вы меня прельстили
королевским словом, ложным обещанием брака. Господь вам этого не простит!
Напрасно Казимир старался ее успокоить; она настойчиво требовала
своих прав.
- Ни твоей и ничьей любовницей я никогда не могла быть, - говорила
она, - и не была; я - твоя жена. Пойду с жалобой к папе, расскажу всему
свету этот постыдный обман.
Казимир, осыпанный подобными упреками, ушел от нее пристыженный,
огорченный, сознавая свою вину.
Он не знал, на что решиться. Аббат, виновник всей этой авантюры,
заблаговременно улизнул за границу. Краковский епископ, хоть и помирился с
королем, благодаря деньгам, об этом браке и слышать не хотел. Решили
удалить Рокичану из королевского замка, чтобы избавить короля от
унизительного положения, в котором он очутился, но для этого пришлось бы
употребить силу против больной и несчастной женщины, так как она объявила,
что добровольно не уйдет и будет защищать свои права до самой смерти.
Богатая родня Рокичаны, к которой она обратилась за помощью, имела
связи при императорском дворе и попросила Карла о посредничестве.
Однако, император не пожелал вмешиваться в это дело и по своему
обыкновению в резкой и безжалостной форме отказал Рокичанам.
Во время всех этих неприятностей и ссор судьба посмеялась над
Казимиром, и Рокичана разрешилась сыном. Это ничуть не изменило положение
женщины, которую Казимир, вероятно, еще более возненавидел, потому что
чувствовал по отношению к ней свою вину.
Теперь уже многие начали думать о том, как бы от нее отделаться.
Кохан был сильно расстроен: он пытался уговорить ее добром,
обещаниями, прибег даже к угрозам, но все было напрасно - она объявила,
что готова погибнуть, но не уступит.
- Я - жена короля, - повторяла она. - Кто бы нас не венчал, но ведь в
костеле нас благословили. Пусть виновник понесет наказание, я тут ни при
чем. Моя вина только в том, что я поверила королевскому слову и
прельстилась короной, которая оказалась для меня терновым венцом.
В свите несчастной чешки находилась Зоня, прибывшая вместе с нею из
Праги, возлагавшая столько надежд на свое пребывание в Кракове и, подобно
своей госпоже, обманувшаяся во всех своих расчетах.
Кохан, на которого она рассчитывала больше всего, по-прежнему
оставался ее приятелем, но о браке не заикался. Он отделывался от нее
шуточками, говорил, что чувствует влечение к духовному званию, а потому не
может себя связать узами брака; он даже намекал на то, что скоро облачится
в монашеское одеяние, но не торопился этого делать.
У Зони было много других поклонников, но никто из них не высказывал
намерения жениться на ней.
Зоня часто вместе со своей госпожей сетовала и жаловалась на Польшу,
на придворных, на короля и на жизнь, которую ей пришлось тут вести; иногда
же, обиженная каким-нибудь упреком Рокичаны, она восставала против нее.
Она знала, что придворные ищут случая и возможности удалить со двора
надоевшую королю Кристину.
Однажды, когда Кохан откровенно выболтал перед ней все, сметливая
девушка с таинственным видом многозначительно шепнула:
- Вероятно, если бы я пожелала, то нашлось бы что-нибудь против этой
непризнанной королевы, но я ее жалею! Вы ее прельстили обманчивыми
надеждами так же, как и всех нас!
Это сильно заинтересовало Кохана.
- Вы знаете о каком-нибудь ее возлюбленном? - спросил он.
- Что касается этого, то нет! - расхохоталась Зоня. - Она совсем не
думает о любовниках; она никогда никого не любила, а то, что я знаю, может
быть и похуже.
- Что же? Может быть, она хотела как-нибудь отомстить королю? -
пытался выведать Кохан.
Зоня продолжала хохотать.
Сквозь смех она проговорила:
- Если бы вы ломали себе голову три дня и три ночи, то и тогда не
разгадали бы; это напрасно! А что я знаю, это, ей Богу, правда, и вам,
изменникам и обольстителям женщин; не скажу это - тоже правда!
Надеясь выпытать от нее тайну, Кохан стал усиленно ухаживать за ней,
притворяясь влюбленным, но девушка сразу поняла его цель и начала над ним
подшучивать.
- Если вы думаете, что я вам открою тайну даром, ха, ха, то горько
ошибаетесь.
- А, так вы намерены ее продать? Сколько же вы хотите? - спросил
Рава.
- За деньги я ее не отдам! - возразила девушка. - Впрочем, я ее
жалею...
- Вы меня лишь интригуете и попусту болтаете! - воскликнул Кохан. -
Вы ничего не знаете, а потому и ничего сказать мне не можете.
Зоня ударила себя в грудь.
- Да я готова присягнуть, что знаю...
Кохан недоумевал и размышлял над тем, как бы заставить девушку
проболтаться.
Через несколько дней он снова пристал к ней.
- Ты говорила, что не откроешь своей тайны даром и не продашь ее за
деньги, чего же ты хочешь?
Девушка взглянула ему в глаза.
- Женишься на мне? - спросила она. - Но нас обвенчает не аббат из
Тынца, а сам епископ, или кто-нибудь из старших духовных в замке в
присутствии всех и средь бела дня.
Рава обратил это в шутку.
Однако мысль о тайне Рокичаны не покидала его.
Он предположил, что какая-нибудь из служанок Кристины знает о ней
что-либо предосудительное, и начал их расспрашивать, но он узнал только
то, что Кристина, подобно тому как в Праге имела обыкновение запираться по
утрам в отдельной комнате вместе с экономкой, так и в Вавеле ежедневно
утром, а иногда и несколько раз на день, удалялась с Зоней в отдельную
комнату, доступ в которую был всем запрещен, и запиралась на ключ.
Ни одна из служанок не могла подсмотреть, что там происходило.
Кристина всегда выходила оттуда освеженная, помолодевшая, с прекрасно
завитыми волосами.
Это наводило на мысль, что Зоня в самом деле могла знать какую-то
тайну.
При следующей встрече Рава возобновил разговор о тайне, обещая
девушке, какое ей угодно будет вознаграждение, только не брак, к которому
он питает непреодолимое отвращение.
- А я дала себе слово, что должна выйти замуж в Польше, - возразила
плутовка.
- В таком случае, я найду тебе жениха вместо меня, - сказал со смехом
Кохан.
- Согласна, - ответила Зоня, - но он должен быть мне по вкусу. Я хочу
богатого, молодого, красивого; за мещанина я, конечно, не пойду, - он
должен быть дворянином!..
- Не требуешь ли ты слишком много? - рассмеялся Рава.
- Но я знаю, что тайна моя этого стоит, - полушутя ответила Зоня. -
Ведь вы хотите выжить новую королеву, а обвинений против нее у вас никаких
нет! Правда? Ведь она вам в тягость? А средство-то в моих руках! Изменю
бедной женщине, - вздохнула она, - так уж, по крайней мере, за дорогую
цену. Дайте мне такого мужа, какого я хочу!
Кохан сначала принимал все это за шутку, но через несколько дней
убедился, что иначе она не уступит.
- Я бы, конечно, не поступила так ни за какие деньги, даже за жениха,
- говорила она в свое оправдание, - ну, так что же? Так или иначе, не
сегодня, так завтра, вы от Рокичаны избавитесь, так пусть, по крайней
мере, ваш бесчестный поступок пригодится кому-нибудь.
Старания Кохана выведать что-нибудь от Зони продолжались долго;
девушка не уступала, стараясь разбудить в нем любопытство и дразня его;
минутами он ей верил, а минутами подозревал в хитрых и коварных замыслах.
Он любил проводить с ней время за ее веселый нрав и болтовню, но не
допускал даже мысли жениться на ней. Наконец, ему удалось найти молодого и
красивого, правда не богатого, но с надеждой на наследство после дяди,
Доливу Янка, которого он начал сватать Зоне. Она объявила, что за
неимением лучшего, готова пойти за него.
Кохан обещал молодому человеку от имени короля (хотя и без его
ведома) золотые горы, и пылкий юноша, познакомившись с Зоней, потерял
голову. Но с хитрой и недоверчивой девушкой не так-то легко было довести
дело до конца. Выйти за Янка она соглашалась, но обещала открыть тайну
только после свадьбы.
Кохан, раздраженный и измученный ожиданием, согласился и на это.
Свадьба была сыграна в замке за счет короля, так как он был опекуном
Доливы.
Кохан ожидал новобрачную при выходе из костела и сопровождал ее в
покои, где были уставлены свадебные столы; Зоня насмешливо улыбалась.
- А что было бы, - шепнула она, - если б я теперь как дети, играющие
в чет или нечет, открыла руку и показала бы что в ней ничего нет?
Кохан погрозил ей пальцем.
Подразнив его, новобрачная, наконец, промолвила:
- Завтра утром придешь ко мне и узнаешь, что нужно.
На следующий день Рава явился к молодым, и Зоня приняла его с
полушутливой, полусерьезной улыбкой. Она долго раздумывала, прежде чем
начала.
- Ежедневно по утрам, - промолвила она тихо, как бы заставляя себя
говорить, - королева уходит со мною в отдельную комнату и запирается там.
Завтра я забуду запереть дверь на замок; пусть король придет, и то, что он
увидит, будет достаточно...
И не докончив, она быстро убежала.
Хотя Кохан ничего определенного не узнал, он тотчас же отправился к
Казимиру, признался ему во всем затеянном и передал последние слова Зони.
Король давно уже не виделся с Кристиной и избегал встречи с ней: ему
надоели ее упреки и проклятия.
Рассказ Кохана заставил его призадуматься.
- Ну, так и быть, пойду, - сказал он. - Я буду заботиться о ней и о
сыне, но должен же я когда-нибудь освободиться от этой несносной женщины.
На следующий день все было устроено так, чтобы Казимир, не встретив
никого по дороге, мог, как бы случайно, явиться в таинственную комнату
Рокичаны.
Кохан провел его туда; они благополучно дошли, и у дверей Кохан
оставил короля одного. Казимир взялся за ручку.
Дверь оказалась незапертой. Он вошел, и Зоня, услышав шум его шагов,
как бы в испуге, бросилась к дверям, но было уж слишком поздно, Рокичана
сидела перед зеркалом. Обыкновенно голову ее покрывали густые, темные
волосы, завитками художественно обрамлявшие ее лоб. Теперь же глазам
короля представилась безволосая, почти совсем лысая и, вероятно, от
употребляемых мазей и втираний, покрытая пятнами и рубцами голова.
Рокичана при виде короля, перед которым она так долго и ловко
скрывала свою тайну, пронзительно вскрикнула и, закрыв лицо руками,
нагнулась к столу. В первый момент казалось, что она в обмороке, но гнев
придал ей силы, ярость овладела ею, и она, вскочив, растрепанная, с
воспаленными глазами, бросилась к Казимиру.
- На, смотри! - воскликнула она. - Ты, вероятно, меня подозревал и
желал узнать, какова я. Мне изменили, меня выдали... Я такого срама не
перенесу!
Со злости она сильным ударом руки толкнула рядом стоявшую Зоню и
крикнула ей:
- Убирайся с глаз моих, змея подколодная!
Король стоял молча; его отвращение к этой взволнованной, увечной
женщине еще более увеличилось, но вместе с тем, он почувствовал к ней
сострадание.
- Вы не можете жаловаться, что вы обмануты, - произнес он, - потому
что вы и меня долго обманывали. Мы и так не могли бы дольше вместе жить,
так как эти вечные упреки и ссоры слишком постыдны. Лучше всего будет,
если вы удалитесь из Кракова; о сыне я не забуду и воспитаю его как
королевское дитя.
Но Рокичана его не слушала, она с воплями и с истерическими рыданиями
бросилась в кресло.
Казимир молча удалился, приказав Кохану немедленно послать к ней
служанку.
В тот же день почтенный священник, духовник этой несчастной,
непризнанной королевы, явился к ней для переговоров по поручению короля.
Рокичана, раньше упорно отказывавшаяся возвратиться в Прагу, теперь
не противилась и не настаивала на том, чтобы остаться в Кракове. Она
осталась верна себе и гордо отказалась от всяких даров и вознаграждений,
согласившись только, чтобы обеспечили будущность ребенка.
Все подаренные ей королем драгоценности она велела отнести в
сокровищницу, не оставляя даже перстня с сапфиром, который был первым
звеном в разорванной теперь цепи.
С той же настойчивостью, как и раньше, покинутая всеми, она
продолжала оставаться на своем посту, она теперь поспешно готовилась к
отъезду, не желая и часу далее оставаться здесь. Ребенка она пожелала
взять с собой и оставить его у себя, пока он не вырастет.
Наконец настал день ее отъезда; рано утром, еще до восхода солнца,
тайком, в закрытом экипаже, в сопровождении слуг, она выехала из
краковского замка, приняв все меры, чтобы не быть узнанной. На большом
расстоянии от города ее ожидал брат со своими слугами, чтобы проводить до
Праги.
Когда утром Кохан доложил королю об отъезде Рокичаны, он облегченно
вздохнул, что ее нет уже в замке, но вместе с тем, он почувствовал
угрызения совести. Ему стало жаль ее, и он на следующий день отправил
Кохана в Прагу узнать, благополучно ли она доехала, спросить ее о
дальнейших планах и передать ей, что она всегда может рассчитывать на
покровительство Казимира.
Послушный королевский фаворит, хотя и знал, что его ждет не особенно
любезный прием, однако, поехал, Он не торопился в дорогу и, прибыв в
Краков и остановившись в доме Вуйка, где после смерти отца Зони хозяйничал
ее брат, неохотно поплелся к Рокичане, поселившейся в том же доме, где она
и раньше жила.
Хотя прошло лишь короткое время после ее приезда, однако она уже
успела устроиться почти по-королевски; свита и челядь были разодеты, и
Кохан заметил, что обычаи двора строго соблюдались. Он должен был долго
ждать в приемной, затем дворецкий отправился доложить о приезде
королевского посла. Сначала ему было отказано в приеме, но после его
неотступных просьб и уверений, что он не уедет из Праги, не повидавшись с
Кристиной, она, наконец, уступила и назначила ему время приема.
Когда Кохан явился, он нашел всех ее придворных, стоявших в передней
как бы напоказ великолепно одетых, а она сама, украшенная драгоценными
камнями, с нарочно одетой маленькой диадемой на голове, приняла его в зале
гордо и величественно, как королева.
Видно было, что она не желает отказаться от титула, на который, по ее
мнению, она имела полное право.
Едва ответив на поклон королевского фаворита легким кивком головы,
она хладнокровно его выслушала и равнодушно ответила:
- Можешь передать своему господину, что Рокичана не нуждается в нем и
ничего от него не примет; она сумеет соблюсти свое достоинство и ни в коем
случае не заставит его краснеть за себя.
Кохан молча выслушал, сознавая что все возражения бесполезны.
Кристина величественно поднялась с позолоченного сидения и, дав знак двум
пажам в пурпурных платьях нести шлейф ее платья, вышла из зала в
сопровождении женской свиты, следовавшей за ней парами.
Дворецкий Рокичаны пригласил Кохана на приготовленный ужин, но
королевский фаворит, обиженный таким приемом, не хотел ни минуты дольше
остановиться в этом доме и, с гордостью отказавшись от приглашения,
простился и ушел.
Королю, конечно, не могла быть приятной претензия Рокичаны считать
себя до конца жизни королевой; он, вероятно, предпочел бы выдать ее замуж
и этим, так сказать, стереть все следы своего увлечения; но на это никоим
образом нельзя было рассчитывать, принимая во внимание характер этой
женщины.
Освободившись от этого неприятного стеснительного сожительства,
Казимир решил впредь не жениться и не увлекаться никакими надеждами на
семейное счастье.
Он подчинился своей судьбе и голосу старого пророчества:
"Ты не оставишь после себя потомка!"
Еще во
...Закладка в соц.сетях
