Жанр: История
Король холопов
...цвете лет он уже был равнодушен ко всему, благодаря этой
тщетной борьбе с судьбой, из которой уже столько раз он выходил
побежденным. Утомленный, опечаленный, разочарованный, он опять всецело
предался приведению в исполнение того, что должно было увековечить его
память.
На этом поприще он видел поле деятельности, удовлетворяющее всем его
желаниям и стремлениям.
На глазах людей возникали города и замки, сокровищницы наполнялись
богатствами, страна, благодаря мирному времени, заселилась, и в нее
прибывали пришельцы из Пруссии и других соседних земель; могущество и
слава великого короля росли, и внутренние силы государства увеличивались.
Но когда среди всех этих удач любимцы короля, как Вержинек, Кохан,
Сухвильк, Вацлав из Тенчина, видели мрачное чело Казимира, его
мечтательный, блуждающий, как бы чего-то искавший взор, - они чувствовали
к нему сострадание и сочувственно перешептывались:
- Что за польза для него от всего этого, когда он несчастен и
счастливым уже быть не может!
Кохан в таких случаях нетерпеливо пожимал плечами и недовольным тоном
возражал:
- Почему же не может? Правда, что судьба довольно долго его
преследовала, но в его годы не следует отчаиваться. Ведь он свободен,
может найти себе женщину по сердцу, может жениться.
Но когда Кохан заводил об этом разговор с королем, намекая на то, что
легко можно найти подругу жизни, Казимир всегда отмалчивался и с
презрительным выражением лица менял разговор. Он даже как бы стал избегать
общества женщин.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ЭСФИРЬ
Король собирался на охоту. Он, в сущности, не был страстным любителем
охоты; он не скучал без нее, как почти все тогдашние князья и дворяне, для
которых это занятие в мирное время заменяло войну и составляло одно из
любимых удовольствий мужчины, но стоило ему выехать с псами, оружием,
соколами, углубиться в лес, услышать переливающийся, как музыка, лай
собак, увидеть зверя - и в нем просыпалась горячая кровь, он пускался в
погоню за оленем, зубром или лосем, с таким же увлечением, как и все
охотники.
Он не хуже других стрелял из лука, метал копья, так же легко
переносил труд и усталость, но он часто всему этому предпочитал общество
умных людей, длинные беседы за столом, даже какой-нибудь обыкновенный
разговор с крестьянином.
Встретив где-нибудь в поле мужика - в окрестностях, куда он часто
ездил, его все знали - он всегда, бывало, останавливался, ответить на
радушное приветствие, пошутить, а иногда и помочь материально и ободрить.
Завистливые дворяне были недовольны, косо смотрели на это и
насмехались над подобного рода вкусом. Некоторые припоминали, что его отцу
Локтю крестьяне первые оказали помощь, когда он стремился возвратить
утраченное королевство, и приписывали все это его благодарности.
Казимир знал, что его называли мужицким королем, но он смеялся над
этим и нисколько не сердился, хотя по тогдашним временам это было
оскорбительное прозвище.
- Я хочу быть, - говорил он, - мужицким и мещанским королем, равно
как и королем для дворянства и духовенства. Для меня все, которые живут на
этой земле, работают и обливают ее потом, одинаково хороши.
И чем больше его упрекали в пристрастии к крестьянам, тем он больше
высказывал свою любовь к простому люду, как бы делая это наперекор всему.
Поступая всегда по своей воле и твердо осуществляя намеченные им планы, он
был милостив, но в то же время, и суров, в особенности с теми, которые ему
противились; встречая препятствия, он не сердился и не бушевал, иногда
даже смирялся, но все-таки энергично, неотступно преследовал свою цель.
Это всегдашнее его настроение было поистине рыцарским, благородным и
указывало на веру в собственные силы; успехи и удачи вселили в нем
убеждение в своем могуществе; одно только его сильно смущало - это то, что
не было надежды, чтобы после него осталось потомство.
Проклятие Амадеев, было ли оно справедливо или нет, как бы висело над
ним.
Ему постоянно сватали невест, но он боялся новой неудачи, зная свое
сердце, которое легко могло воспламенится, так как жаждало любви, но оно
быстро охладевало, когда прекрасное существо превращалось в непосильное
бремя.
В то самое время, как король, надев охотничий кафтан и опоясавшись
мечом, уже хотел сесть на лошадь и только искал охотничий рог, чтобы
перекинуть его через плечо, вошел Кохан с необыкновенно радостным
выражением лица.
Король так хорошо знал его, что по улыбке легко догадывался о его
мыслях и настроении.
- Что с тобой? - спросил Казимир. - Я вижу, что ты чему-то очень рад!
- Я? Нет, - ответил Рава, слегка передернув плечами, - но вот что:
Гоздав Збыш только что рассказал мне кое-что...
Король продолжал держать в руках рог и, не спуская глаз с Кохана,
ожидал его рассказа; он был уверен, что Рава не заставит долго себя ждать.
- Что же ты нового узнал от Гоздава?
- Он мне сказал, что видел в Кракове красавицу Эсфирь из Опочны.
Фаворит взглянул на короля, который, вероятно, не желая выдать своего
любопытства, был весь, по-видимому, углублен в рассматривание рога.
- Он говорит, будто...
- Ее, по всей вероятности, отдали замуж в Краков? - спросил король.
- Нет, в том-то и дело, что она замуж не вышла, отец у нее умер, -
продолжал Кохан, - и что удивительнее всего - ведь она еврейка, а у них
женщины значат мало, а то и совсем ничего - между тем, она-то устроилась
самостоятельно... сюда переехала жить.
- Ну, родственники будут за ней смотреть, - спокойно сказал король,
надевая с помощью Кохана охотничий рог.
- Она не нуждается в их опеке, потому что сама умнее их всех, -
говорил Рава. - Это-то и странно, что они, чтя память Аарона и уважая ее
за ум, которым она славится, дают ей поступать по своему усмотрению.
Казимир взглянул на него.
- Что же? Она не собирается замуж? - спросил он.
- Об этом что-то не слышно, - ответил Кохан. - Гоздав знает только,
что она теперь в тысячу раз красивее, чем когда мы ее видели в Опочне.
Еврей или христианин, всякий, кто ее видел, говорит, что такой женщины
никогда еще не встречал.
В этот момент раздался звук труб, и король направился к выходу,
прервав разговор. Дорогой он спросил Кохана о псах, как бы желая дать ему
понять, что красавица Эсфирь его ничуть не интересует.
Но на Раву, который так хорошо знал короля, такое поведение Казимира
не произвело того впечатления, которое оно могло бы произвести на всякого
иного.
Он воздержался от дальнейшего разговора и во время охоты не
возобновлял его.
На третий или на четвертый день, когда казалось, что король забыл об
этом, он вдруг во время обеда обратился к Кохану с вопросом:
- Ну что, есть у тебя новые известия об этой Эсфири, которой ты так
интересуешься?
Это значило, что король сам был ею занят.
- Нового ничего нет, - ответил фаворит, - но если бы понадобилось, я
готов разузнать.
Король нахмурился и сухо ответил:
- Если тебе нужно...
Этим все и кончилось, но Рава убедился, что красавица Эсфирь не
забыта.
После печального опыта с Рокичаной, лежавшего тяжелым камнем на его
совести, он уже боялся что-либо предпринять.
Через несколько дней к королю пришел арендатор величских копей Левко,
чтобы поговорить с ним о делах, касающихся копей.
Левко арендовал копи вместе с Друклей, Гензелем, Бургом, Арнольдом
Велфкером и Бартком, но он пользовался неограниченным доверием короля, и
ему вместе с Яном Елитком было доверено заведование монетным двором. Он
был человек серьезный, умный и мог во многом служить своим советом.
Соляные копи, представляющие собой клад, который при надлежащей
администрации мог бы давать большие доходы, были в то время предметом
наживы разных хищников, и там царил полнейший беспорядок. Дворянство,
признавая за собою какие-то права на соль, вмешивалось в управление,
предъявляло арендаторам различные свои требования, хозяйничало и грабило.
Король именно теперь собирался завести там строгий порядок и запретить под
страхом смерти даже посещение копей без особого на то разрешения; право
распоряжаться доходами от копей должно было быть предоставлено
исключительно королю или назначенному им от себя чиновнику.
Обязанностью арендаторов в то время было лишь содержать дворцовых
лошадей и кормить за свой счет шесть нищих в Величке и шесть в Бохнии,
которые должны были молиться о спасении душ покойных родителей короля.
Именно относительно организации управления копями король должен был
поговорить с Левко. Это был еврей совсем иного покроя, чем Аарон. Он
старался скрыть свое происхождение, всегда одевался богато, и по одежде
его трудно было отличить от христианина. Он не избегал христиан; наоборот,
даже очень много с ними водился и умел с людьми всякого положения так
обходиться, что никогда не терял своего достоинства и не оскорблял никого.
Человек уже пожилой, Левко казался молодым и сильным на вид. Резкие
черты лица восточного типа, черные живые глаза, постоянная улыбка на
устах, высокий лоб - все это делало его еще более красивым. В его взгляде
можно было прочесть сметливость, и король всегда охотно с ним
разговаривал.
На этот раз беседа их затянулась вследствие разных объяснений,
которые Левко пришлось дать королю в ответ на его вопросы. Левко,
успокоенный результатами разговора и обещаниями короля, собирался уже
уходить, как тот обратился к нему:
- Послушай, Левко, когда я был в Опочне, я жил в доме твоего
родственника Аарона; там я видел его дочь, Эсфирь. Я недавно слышал, что
старик-то умер, и она осталась сиротой. Что ж, вы, вероятно, замуж ее
выдадите?
Левко, озадаченный вопросом, выразил на лице смущение, встряхнул
головой, помолчал, как бы обдумывая что-то, и, наконец, проговорил, снова
подойдя к королю.
- С этой единственной дочкой Аарона у нас хлопот по горло! Наследство
он ей оставил большое, но он плохо поступил тем, что из любви к ней дал ей
воспитание, вовсе не подходящее для женщины. От всей этой премудрости у
девушки в голове перевернулось. Зачем это все женщине! - добавил Левко
серьезно. - Она должна быть матерью наших детей, смотреть за домом, за
хозяйством, за кухней. А учиться - это не ее дело! Которая вот из них
хватит немножко науки, она ей сейчас в голову ударяет. Так случилось и с
Эсфирью. Еврей ей теперь не по вкусу, она очень разборчива и
требовательна, и у нас с ней много хлопот! Одни хлопоты! - повторил он,
вздыхая. - Приехала сюда в Краков одна со своей теткой, бездетной вдовой и
вместо того, чтобы поторопиться выйти замуж за жениха, которого мы ей
сватаем, она сама не знает, чего хочет и чего ждет. Насильно ее заставлять
мы бы не хотели, а жалко ее, потому что она, к своему несчастью, и
красива, и умна!
Король внимательно прослушал все это длинное сетование Левко, глядя
на него все время и не прерывая его.
- Что же вы думаете с ней делать? - спросил он.
- Пока родные еще ничего не решили, - сказал Левко, - но в конце
концов и нам, и нашему духовенству придется выдать ее за кого-нибудь, мы
должны поступить так, как нам велит наш закон. Вся беда - что она слишком
умна.
Король усмехнулся и проговорил:
- Действительно, она умна, смела, но и красива.
Левко при воспоминания о красоте девушки взглянул как бы со страхом
на короля; ничего не ответив, он поклонился и хотел было уйти, но Казимир
еще добавил:
- Вы знаете, я этой девушке когда-то случайно спас жизнь, поэтому ее
судьба меня интересует.
Левко поклонился ниже обыкновенного, простер руки с видом
благодарности, вздохнул и удалился. Прошло много времени, и казалось, что
в замке забыли об Эсфири. Дом, в котором она поселилась, стоял как раз на
дороге, по которой король обыкновенно проезжал, когда отправлялся на охоту
или по окрестностям. Кохан об этом знал, но не смел говорить своему
господину.
Однажды король ехал в Тынец, куда был приглашен на охоту, и вдруг
неожиданно увидел на крыльце Эсфирь, которая, казалось, именно его
поджидала. Вероятно она узнала, что король проедет в этот день, потому что
распоряжения о приготовлении к отъезду всегда отдавались накануне, а что
она вышла нарочно, можно было заключить по ее праздничному наряду и по
тому, что она не осталась на крыльце, а сошла со ступенек и вышла на
улицу.
Еще издали король всматривался в нее с большим интересом;
поравнявшись с ней, он остановил коня и, догадываясь об умышленной с ее
стороны встрече, приветствовал ее радостной улыбкой и движением руки.
Эсфирь медленным шагом, ничуть не смущаясь, смело подошла к нему, во
всем блеске своей красоты, силу которой она, по всей вероятности,
сознавала. Преклонив голову перед королем, она проговорила, поднимая
глаза:
- Мне пришлось подстеречь вашу милость на дороге, как нищенке какой.
Да я и в самом деле нищая: обращаюсь с просьбой к тому, кто мне раз уже
спас жизнь. Тяжело, когда приходится жаловаться на тех, которых следовало
бы любить и уважать. Они мне не хотят зла, но и делая добро, надо знать,
что кому нужно.
Она усмехнулась, немного краснея.
- Меня хотят во что бы то ни стало сосватать и замуж выдать, -
прибавила она, - а я прошу, чтобы меня не принуждали.
- Что же делать, - сказал ласково король, - это уж судьба женщин
найти себе мужа, чтобы иметь опеку и опору.
Эсфирь вздохнула.
- Дали бы они мне свободу, как отец ее давал. Ваша милость, не
откажите замолвить за меня словечко Левко.
Ее черные глаза упорно смотрели на короля, и он все время восхищался
ими.
- Успокойся, - произнес он, - и будь уверена, что я с Левко об этом
переговорю.
Во время этой недолгой беседы король больше разговаривал с ней
глазами, чем словами.
Взор прекрасной девушки, устремленный на него с необыкновенной
смелостью, которую можно было объяснить ее наивностью и благоговением к
королю, не избегал его взгляда, а даже как бы вызывал его.
- Вам я обязана жизнью, - договорила девушка, прижимая к груди свою
белую руку, - вам же, ваша милость, хотела бы быть обязана и счастьем.
Казимир, которого начала смущать все увеличивающаяся вокруг них толпа
прохожих, прервал разговор, быть может скорее, чем хотел, и, попрощавшись
с девушкой, уехал.
Эсфирь, ничуть не обеспокоенная тем, что на нее отовсюду смотрят,
проводив его глазами, медленно вернулась в дом, где ее поджидали старшие
женщины.
Об этой встрече вскоре заговорили в городе; ее различно объясняли и,
так как почти никто не слышал всего разговора, то делались самые дикие
предположения, и все восставали против наглости, с какой красивая еврейка
навязывалась королю.
Понятия того времени, еще не забытые воспоминания о недавних гонениях
на евреев, которых всюду обвиняли в отравлении воды и пищи, в убийстве
детей и употреблении ими крови для каких-то суеверных обрядов, то
презрение и брезгливость, с какой к ним относилось общество, заставляя их
даже надевать известные знаки отличия от христиан, - все это вместе взятое
делало близкие отношения с евреями, в особенности самого короля, чем-то
необыкновенным, а в глазах духовенства это было даже преступным.
И без того многое ставилось в укор Казимиру: любовь к простому люду,
исключительная забота о городах и чужеземцах, то, что он недавно сдал в
аренду копи и монетный двор евреям, что он защитил нескольких из них от
ярости толпы. Этот ласковый разговор с красивой еврейкой окончательно
восстановил против короля всех тех, которые лишь искали предлога, чтобы
перейти на сторону его недоброжелателей.
Духовенство предсказывало, что дойдет до того, что он еще и наложницу
найдет из евреек к большому унижению христиан, к поруганию своей короны.
Не находилось лишь другого Барички, который стал бы публично упрекать
короля, но зато по сторонам об этом говорили вкривь и вкось.
Казимир отлично знал обо всем, потому что находились услужливые люди,
которые ему передавали обо всех нареканиях. Только лишь презрительным
пожатием плеч и усмешкой он отвечал на все эти известия. Он, может быть,
стал бы избегать Эсфирь, но самолюбие его было задето, и как бы для того,
чтобы показать, что подчиняется лишь своей собственной воле и разуму,
Казимир вскоре после этого, едучи на охоту, велел остановиться перед домом
Эсфири, вызвав ее и, когда девушка, не ожидавшая такой милости, вышла,
едва успев прикрыть платком распущенные волосы, он ей громко сказал:
- Я говорил с Левко; надеюсь, что он не преминет исполнить мою волю.
Впрочем, не хочу задерживать тебя на улице, - добавил он, - вечером, на
обратном пути, я зайду в дом. Ждите меня!
Белое личико Эсфири покрылось румянцем, радостью блеснули ее глаза;
сложив руки на груди, она поклонилась и сказала дрожащим, полным счастья
голосом:
- Ваша слуга и раба будет ждать этой милости, которой всякий
позавидовал бы. Да хранит вас Бог!
Король отъехал.
Ехавшие тут же за ним Кохан и Добек переглянулись. Первому стало
ясным, что здесь что-то будет: красота Эсфири, ее смелость, известная всем
легкость, с какой король влюблялся, предвещали это.
- Но еврейка! - думал Кохан. - Еврейка! Что скажут люди? Что скажет
духовенство? Как этим воспользуются недруги короля!
Казимир весь день был в хорошем расположении духа, и хотя ни разу не
упомянул об Эсфири, все догадывались, что он был занят ею и тем, что ее
вечером увидит. Давно Кохан его не помнил таким резвым и помолодевшим.
Облава не затянулась долго; король, отдав распоряжение о возвращении,
так рассчитал, чтобы быть у дома Эсфири еще до сумерек. Кохан и Добек
вторично молча переглянулись.
Чуть-чуть начало темнеть, когда Казимир подъехал к дому, в дверях
которого его ждала нарядно одетая девушка; приказав придворным
возвратиться во дворец, Казимир сошел с лошади, разрешив одному лишь
Кохану остаться.
Фаворит был слишком опытным и искусным царедворцем, чтобы следовать
за своим господином в комнаты, и уселся в сенях.
Эсфирь ввела короля в большую залу, убранную так же, как в Опочне,
заново отделанную, наполненную цветами. Посередине был накрыт стол,
уставленный блестевшей золотой посудой, и на нем красовались старинные
медные канделябры. У стола было поставлено большое кресло с резьбой и
позолотой. Эсфирь в шелках и дорогих кружевах, вся в драгоценных камнях,
надушенная какими-то восточными эликсирами, красивее чем когда-либо, вела
короля гордая, радостная, счастливая, казалось, совсем не думая о том, что
скажут люди об этом вечернем посещении.
Королю все это приключение казалось очень занятным; никакая забота не
омрачала его красивого мужественного лица.
Он оглянулся кругом и с удивлением увидел, что в комнате не было
никого, кроме старой еврейки, которая, согнувшись, стояла у дверей.
- Я здесь всего в нескольких шагах от замка, - проговорил он, садясь
и оглядывая роскошно сервированный стол, - для меня не надо было всего
этого приготовлять.
Но Эсфирь своей прелестной, белой ручкой наливала уже вино и, глядя
ему в глаза с улыбкой, при которой показывался ряд белых прекрасных зубов,
сказала с простодушным кокетством:
- Как я могла не воспользоваться этим счастливым случаем и не
угостить моего властелина в том доме, который навсегда сохранит память об
этом дне?
Король взял налитый кубок.
- Ты хочешь, чтобы я пил и ел? - воскликнул он. - Садись же к столу
со мной!
- Я? Я? - сложив руки и немного отступая с выражением радости и
удивления, - ответила Эсфирь, - я, самая незначительная из твоих
подданных, я бы посмела? О, нет, властелин мой! Место мое у твоих ног!
Слова эти она произнесла так искренне и прочувствовано, с таким
выражением глаз и дрожью в голосе, что король вдруг стал серьезен. На
мгновение его охватил какой-то страх. Он испугался самого себя и грозящей
ему опасности. Но искушение было слишком велико, и он не мог устоять
против красоты девушки и побороть впечатления, произведенные на него. Он
старался обратить в шутку то, что сказал.
- Ты меня слишком хорошо угощаешь, - почти шепотом сказал он, поднося
к устам кубок, - даже и у себя в замке я не нашел бы такого ужина, а в
особенности таких блестящих, прелестных глаз. Не забудь, если мне здесь
очень понравится, захочу опять придти, затоскую, может быть, что же тогда?
Эсфирь внимательно слушала; на ее лице не было ни тени смущения.
- Вы, ваша милость, - ответила она, подумав немного, - у каждого из
своих подданных, во всех своих владениях все равно, что у себя дома; что
же говорить обо мне, вся жизнь которой принадлежит вам?
- А если бы королю захотелось часто бывать у вас, - возразил Казимир,
- что тогда сказали бы люди про вас и про него?
Эсфирь напряженно слушала.
- О короле ничего не посмеют сказать, потому что король выше всего,
что говорят, - произнесла она, - а что про меня бы ни сказали, я всем бы
гордилась.
- А если б злые люди тебя назвали его... любовницей? - спросил
король, краснея и следя за ней глазами.
Эсфирь не опустила глаз, а напротив, все время смотрела на короля,
как бы желая ответить раньше взглядом.
- Разве не было бы счастьем и гордостью для меня, - промолвила она,
понижая голос, - доставить хоть минуту забвения тому, кому обязана жизнью?
Но этого не может быть, ваша милость. Никогда король-христианин не унизит
себя связью с дочерью народа, обреченного на презрение и унижение.
Король взволнованный, забывшись, схватил ее руку.
- Эсфирь! - воскликнул он. - Если бы ты хотела?
Он не договорил.
- Могла бы ли я не хотеть такого счастья? - смело ответила дочь
Аарона. - Я должна была бы с радостью сделать все, что бы ты мне не
приказал, потому что ты мой король; но ты от меня не потребуешь того, что
тебя унизит, а меня сделает несчастной. Так, мой властелин, я стала бы
счастливой и в то же время несчастной, так как пришлось бы скоро потерять
твою любовь. В твоих руках я стала бы игрушкой, которую потом ты бы бросил
на землю, а люди начали бы ее топтать...
Казимир опустил глаза, как бы пристыженный.
- Эсфирь, - проговорил он медленно и серьезно, - говорю тебе правду:
я бывал в жизни легкомыслен, влюблялся, имел связи, бросал, но никогда еще
не встречал такой красоты, как твоя, такого ума и сердца. Ты как бы
родилась для великой будущности. Если захочешь быть моей, всегда ею
останешься. Я не связал бы ни себя, ни тебя никакой клятвой, лишь
королевским словом. Впрочем, может ли такая девушка, как ты, бояться быть
покинутой?
Эсфирь в первый раз в продолжение этого разговора опустила глаза; на
лице ее выразилось волнение, уста двигались, не издавая звука, как будто
ей не хватало сил. Затем медленно, подняв веки, она устремила как бы
несколько отуманенный и влажный взор на короля.
- Государь мой, - тихо произнесла она, - не играй так жестоко сердцем
твоей верной служанки. Ты смеешься надо мной, этого быть не может!
Король приподнялся с кресла и, все более волнуясь, воскликнул:
- Эсфирь, клянусь моей короной, - это не было шуткой!
Он приблизился к ней, поцеловал ее в лоб и с жаром произнес:
- Жди меня завтра, Эсфирь! Я приду один. Но никто этого не должен ни
видеть, ни знать.
Девушка посмотрела на него с удивлением.
- По мне, - проговорила она спокойно, - может весь свет видеть, могут
все знать; я не устыжусь своего счастья, буду им гордиться. Король мой и
властелин не оттолкнет меня, не допустит, чтобы меня люди опозорили!
Король задумался на минуту; растроганный и опьяненный, он подал ей
руку и сказал:
- Будь верна мне - я останусь всегда для тебя таким же, как сегодня.
Ты сделаешь меня счастливым.
После этих слов он молча направился к выходу, как бы под бременем
тяжелых воспоминаний.
Эсфирь проводила его до дверей, поцеловала его руку и отступила,
увидев Кохана, ожидающего короля. Фаворит притворился заспанным, хотя
слышал сквозь стену весь разговор. Он понял, что его помощь и
посредничество на сей раз не понадобятся; это увлечение короля казалось
ему совершенно похожим на все прежние, которые ему пришлось видеть, и он
по опыту знал, что подобные вспышки Казимира долго продолжаться не могут.
Происхождение Эсфири не давало повода рассчитывать на прочность
связи; правда, она превосходила всех своих предшественниц красотой и
молодостью, но Рава знал, что они скоро проходят, а на ум, характер и
тактичность девушки он не рассчитывал.
Казимир против своего обыкновения не стал откровенничать с ним, а
спросить его Кохан не смел.
Прошло несколько дней. По городу разнеслись слухи, что у короля новая
любовница, и что это еврейка.
Легко догадаться, с каким возмущением стали говорить об этом и как
негодовало духовенство. Факт казался несомненным, свершившимся; о нем все
говорили, передавали друг другу разные сплетни, выдавая их за достоверные
известия; некоторые, однако, этому не верили. Никто никогда не видел
короля приезжающим или уезжающим от Эсфири. Она сама тоже нигде не
показывалась.
Однако слухи с каждым днем росли и подтверждались отчасти истинными,
отчасти вымышленными рассказами. Старшие придворные, ближе стоявшие к
королю, начали сильно беспокоиться. Их подбивали, чтобы они повлияли на
Казимира и постарались тем или иным способом оторвать его от этой
унизительной для него связи.
Но никто не решался этого сделать, так как всякий, знавший его
близко, был научен опы
...Закладка в соц.сетях
