Жанр: История
Король холопов
...оре породили множество бичующихся, нашедших
себе вождей; отрекшись от личной жизни, родных и всех уз, связывавших их с
обществом, они, обливаясь кровью, пошли в свет искать новых апостолов,
которые охранили бы от соблазна.
В Польше отлучение короля от церкви хотя и не произвело того
громового впечатления, на которое надеялись, так как оно не
распространилось за пределы краковской епархии, однако, сильно взволновало
и обеспокоило всех.
Костелы стояли закрытыми, религиозные обряды не совершались, и народ
был перепуган, опасаясь наказания Божия.
Говорили, что во всем виноват король, его обвиняли в злодеянии, а
духовенство не щадило его, предсказывая новые бедствия, голод, нашествие,
саранчу, которая уже опустошила Чехию, нападение язычников и т.п.
Хотя король при помощи архиепископа гнезнинского делал шаги к
достижению соглашения, но Бодзанта, требуя большего, чем это дозволяло
достоинство короля, затягивал спор между Казимиром и церковью, коверкая и
затрудняя жизнь.
Верующим и набожным приходилось ежедневно страдать за грехи короля,
так как требы совершались только в исключительных случаях, втихомолку, и
каждый раз с разрешения епископа, которое получалось, как особенная
милость.
Такое положение вещей продолжалось очень долго, а спор,
поддерживаемый обоими противниками в Риме, до сих пор не был разрешен.
Король тяготился этим спором и хотел бы хоть дорогой ценой достигнуть
соглашения; но отношения слишком обострились, а посторонние этим
пользовались и затрудняли примирение.
Большая часть духовенства из других епархий не покинула короля, и
капелланы служили обедни в замке, но лишь только Казимиру приходилось
сталкиваться с властью епископа, его не признавали и обращались с ним, как
с проклятым и отлученным.
Архиепископ и его племянник усердно работали над примирением, король
был удручен, а Бодзанта, чувствуя, что в нем нуждаются, становился все
требовательнее.
Легко понять, что такое состояние страны сильно способствовало
развитию религиозной экзальтации.
Умолкнувшие колокола, закрытые на замки двери костелов, похороны без
пения, без хоругвей и без всяких обрядов, обедни, совершенные втихомолку в
уединенных каплицах, затруднения при крестинах и свадьбах, все это сеяло
тревогу в сердцах.
Более хладнокровные научились обходиться без того, в чем им
отказывали, но более горячие беспокоились, тосковали и кричали, возмущаясь
положением вещей.
Все еще помнили о чуме, которая еще так недавно как бич пронеслась
над Краковом, унося с собой тысячи жертв, и боялись возвращения такого
бедствия. Распространялись слухи, что чума опять появилась в некоторых
местах.
Поэтому повсюду царило беспокойство, увеличивавшееся с каждым часом.
Одной из проповедниц о наказании и мести Божьей была Бася, бывшая когда-то
большой ветреницей и предавшаяся теперь страстному покаянию. Вместе с
религиозным экстазом в ней было огромное мужество, толкавшее ее на самые
смелые шаги; она пробиралась повсюду и проповедовала о том, чего требовало
ее вдохновение.
Однажды она, одетая в платье послушницы, с четками и с крестом
пробралась в замок сначала к Кохану, потом к королю и, упрекая их в
злодеянии, угрожала им и призывала их к покаянию.
Это был век, когда вера в Бога еще не была поколеблена; поэтому голос
такой женщины производил впечатление.
Король выслушал призыв молча. Кохан опечалился; он долгое время после
ее посещения был встревожен и удвоил свои пожертвования на костел, которые
он делал со дня смерти Барички.
Однажды вечером в доме Фрица Матертеры, в котором он сам редко
показывался, хозяйка дома одна принимала своих обычных гостей. За столом
сидели только что прибывший доминиканский приор, ксендз Томаш, капеллан
этого же монастыря Иренеуш и рядом с ним - младший викарий костела
Пресвятой Девы ксендз Павел из Бжезия, известный своей набожностью и
ученостью.
Хозяйка дома, которая наказывала себя самыми строгими постами, в
отношении к духовным отцам была очень снисходительна и старалась всячески
им угодить. На стол поставили кушанье и напитки, а сама Бася прислуживала
отцам, подавая им вместо прислуги воду для мытья рук и полотенца; в это
время ксендз Павел, худой, высокого роста мужчина с длинным лицом вытянул
белую, большую, с костистыми пальцами руку в сторону Томаша и обратился к
нему:
- Слышали ли вы, отец мой, о бичевниках?
Ксендз Томаш, седой, полный, тяжеловесный мужчина с круглым, довольно
веселым лицом как раз в этот момент вытирал пот со лба, потому что было
начало лета, и стояли жаркие дни.
Взглянув с удивлением на говорившего, он спросил:
- О каких?
- Молва о них идет по всему свету, - возразил ксендз Павел, - и
говорят, что они уже и у нас появились из-за границы и в некоторых городах
увлекли за собой большую толпу. Только в Кракове их еще пока не видно.
Худой и бледный кашлявший монах, ксендз Иренеуш, быстро бегавшие
глаза которого выдавали его проницательный ум, покачал головой, как бы
желая высказать некоторое сомнение и недоверие.
Бася, державшая еще в руках воду и полотенце и собиравшаяся уходить,
заинтересованная, остановилась. Взгляд ее, обращенный на ксендза Павла,
выражал горячую просьбу.
- Бичевники? - спросила она.
- Да, кающиеся, бичующие себя. И странствующие по всему свету, живя с
подаяния и призывая грешников к покаянию.
Все молчали, ксендз Павел тоже замолк на мгновение.
- Это явление имеет большое значение, - прибавил он, задумавшись. -
Чаша грехов переполнилась, и все чувствуют, что необходимо изменить жизнь.
Господь наделяет вдохновением бедняков и нищих так же, как Он выбирал
апостолов из черни. О них рассказывают чудеса.
Бася поставила на пол кувшин с водой, бросила полотенце и со
сложенными накрест руками приблизилась в ксендзу Павлу.
- А! Скажите! Скажите! - воскликнула она. - Это поразило мое сердце!
Это перст Божий! Публичное покаяние, добровольное телесное наказание...
Нужда и голод... Новый закон... Новые апостолы!..
Ксендз Павел насупился.
- Нового закона не может быть, а также нет надобности в новых
апостолах, - с кислой миной сказал он. - Всю правду и всю науку принес нам
Христос. Но мы и части ее не восприняли и исполняем только то, что нам
удобно.
Приор и ксендз Иренеуш молчанием подтвердили свое согласие.
- Где же они? Откуда они идут? Я буду искать этих святых кающихся! -
воскликнула хозяйка дома, приблизившись к ксендзу Павлу.
Вдруг Иренеуш тихим голосом быстро проговорил:
- Осторожно, осторожно! Необходимо, чтобы церкви осмотрелись и
убедились, что под этой набожностью не скрыта какая-нибудь ересь.
Бася остановилась в изумлении.
- Отец мой, - начала она, - какая же тут может быть ересь, и что
может быть греховного в покаянии? Чем оно строже, тем милее Богу!
Ксендз Иренеуш руками перебирал по столу.
- Тут что-то темное, - произнес он, - и пока это не будет
расследовано и выяснено, необходимо быть осторожным, а то вместо того,
чтобы служить Богу, можно попасться в сети сатаны.
Он угрожающе поднял руку, и хозяйка замолчала; но видно было, что она
сгорает от любопытства.
Ксендз Павел из Бжезия уселся при столе. Он, по-видимому, жалел
женщину.
- Где она первоначально образовалась, эта кающаяся...
- Секта? - добавил ксендз Иренеуш.
- Секта или общество, Господь их знает, - продолжал ксендз Павел, -
только известие о ней одновременно пришло с Рейна, из Венгрии и из Италии.
Толпы их, проходя через соседние страны, проникли и к нам. Некоторые
духовные лица открывают им костелы, другие же их подозревают.
- В чем? - спросила хозяйка.
- В том, о чем я говорил, - вмешался Иренеуш, - что это секта. Нашему
ордену именно поручено расследование всякой ереси, этой опасной ржавчины,
которая легко пристает к слабым, но горячим. Инквизиторы об этом
выскажутся.
Уставший приор, до сих пор не проронивший ни одного слова, тихим,
задыхающимся голосом проговорил:
- Да, да... Необходимо все тщательно обсудить. Дьявол не спит.
Хозяйка прислушивалась с большим вниманием.
- Простите мне, обиженной умом, - сказала она, - но какое заблуждение
может быть в строгом покаянии?
Ксендз Иренеуш с улыбкой ответил:
- Многое можно было бы об этом сказать. Но я, душа моя, об одном
только скажу. Там, где нет капеллана в качестве руководителя, там люди
легко могут быть введены в заблуждение. Среди этих бичевников ничего не
слышно о капелланах. Какие-то неизвестные, непосвященные, самозванцы
являются им вождями и ведут эти толпы. Мужчины и женщины различного
возраста странствуют, вместе живут... Гм! Гм! Мне кажется, что тут дело
нечистое.
Хозяйка задумалась.
- Я великая грешница, - начала она, - я недостойна милости Бога. Я о
многом не знаю, но мне это публичное покаяние, эта жизнь отданная Ему, эта
кровь, орошающая проезжие дороги - все это мне кажется таким прекрасным!
Таким красивым!
Приор насупился.
- О! О! - прервал он. - Ты сама готова с ними пойти!
Бася вскочила с сидения и воскликнула:
- А! Да... Пусть только они появятся! Я брошу все... Я не выдержу, я
пойду!
Ксендзы переглянулись; ксендз Павел замолк и, желая переменить
разговор, сказал, что носились слухи о том, что король вскоре уступит,
отлучение будет снято, костелы раскрыты, и снова раздастся звон колоколов.
Хозяйка слушала довольно равнодушно.
- Король? - произнесла она без всякого смущения, - я его хорошо знаю!
Ведь дьявол меня отвел к нему или, вернее, наушник его, Кохан, этот
убийца, погубивший столько невинных душ. Я их обоих знаю. Король, в
сущности, добрый и сострадательный, он только равнодушен к религиозным
делам. Его, быть может, удалось бы навести на путь истины, если бы он дал
себя увлечь. Он относится к жизни и ко всему равнодушно.
- Потому что слишком злоупотребляет жизнью, - произнес ксендз
Иренеуш.
- Все это произошло, потому что у него нет сына, - добавила хозяйка,
- и нет надежды на наследника; это ему отравило жизнь и лишило всякого
желания жить.
- Лишая его потомства, Господь именно этим и наказывает его, -
произнес ксендз Павел, - за то, что он ведет постыдный образ жизни.
Хозяйка с опущенной головой слушала эти слова; слабый румянец
появился на ее увядшем лице, свидетельствовавший о вызванных в ней
воспоминаниях.
- Да, он виновен, да, - сказал толстый приор, - но наушник виновен
больше его. На того падает вся вина, тот причина всего зла.
Бася мысленно где-то была в другом месте и спросила:
- У нас уже где-нибудь находятся эти бичевники?
Иренеуш улыбнулся.
- Будь спокойна, душа моя, - произнес он немного насмешливо, - не
минуют они Кракова.
- Дал бы Господь! - вздохнула Бася.
За время разговора кушанье остыло, и приор указал движением руки, что
охотно приступил бы к еде. Хозяйка придвинула к нему блюдо с мясом и
своими исхудавшими руками начала наливать кубки.
Ксендз Павел, переглянувшись с товарищами, перевел беседу на другую
тему. Хозяйка слушала его с уважением, но видно было, что она думала о
чем-то другом. Погруженная в свои мысли, рассеянная, она машинально
прислуживала гостям, не вмешиваясь в разговор - все ее мысли были заняты
бичевниками.
Тихий Краков, погруженный в глубокую печаль вследствие отлучения
короля от церкви, в один прекрасный летний день вдруг необыкновенным
образом оживился.
В разных частях города люди, неизвестно по какой причине, как будто
вызываемые каким-то паролем, беспокойно выбегали из домов, выглядывали
через ворота, как бы в ожидании чего-нибудь, и, встревоженные, прятались.
Некоторые пальцами указывали вдаль, иные, пошептавшись с прохожими,
возвращались домой и закрывали ворота. На лицах всех выражались
любопытство и волнение.
Перед костелом отцов доминиканцев стоял ксендз-приор вместе с отцом
Иренеушем. Оба они были в плащах, как бы для выхода, но они, казалось,
колебались пойти ли им или остаться на месте.
- Нам не зачем торопиться и идти на встречу к ним, - сказал ксендз
Иренеуш. - Это - грешное дело, от которого городу и стране необходимо, как
можно скорее, избавиться. Хотя приписывают духовному лицу, отцу Райнеру,
что он первый призвал к покаянию и образовал секту этих бичевников, но я
не верю тому, чтобы воспитанник Томаша создал подобную ересь... Плохие
люди взяли хорошую идею и изгадили ее.
Приор пробормотал что-то, беспокойно оглядываясь.
- Райнер или не Райнер, - проговорил он со вздохом, как будто вся эта
история причинила ему большую неприятность, - все это вздор. Люди
испугались чумы.
- Да, несомненно это наказание Божье, - возразил Иренеуш, - но и это
наказание, если новая ересь появится. Хотят создать новую веру! Кто?
Какие-то безумцы!.. Уже три года тому назад папа осудил их...
- Мы только что об этом узнали, но и епископ тоже знает, - произнес
приор, - им не дадут здесь расположиться, и их прогонят.
- Они сами нигде дольше одного дня не остаются, - возразил ксендз
Иренеуш.
- Пойдем же посмотрим на это зрелище, - сказал приор со вздохом, -
вчера сообщено, что они направляются сюда... они должны были быть уже
здесь... Они, по всей вероятности, остановятся на рынке.
- Пойдем, - прибавил Иренеуш, - но зайдем в какой-нибудь дом и лучше
будем смотреть издали, а то опять скажут, что это дело рук доминиканцев, и
что мы с ними заодно.
- Пойдем к Вержинеку, - произнес приор, - там нас примут, и для всех
хватит окон.
С этими словами они медленными шагами направились к рынку, устремив
любопытные взгляды в даль. Улицы были наполнены толпами любопытных, на
лицах которых выражалось не только любопытство, но и тревога, беспокойство
и то необыкновенное чувство, которое испытывают люди при виде чрезвычайных
необъяснимых явлений.
В натуре человеческой есть что-то такое, что делает ее податливой
влиянию проявления глубоких страстей и глубокого чувства. Они в полном
смысле этого слова заразительны. Часто человек старается защитить себя от
них насмешками, недоверием, но в конце концов какая-то непонятная для него
сила преодолевает его сопротивление, и когда такой огонь охватывает толпу
и увлекает ее, единичные личности должны подчиниться и поплыть вместе с
течением. Предстоящее зрелище, о котором рассказывали те, которые его
видели и которые о нем слышали, внушало опасение слабым натурам; они
боялись, что увлекутся примером и, не сознавая того, что они делают,
бросят свои дома и присоединятся к кающимся.
Поэтому они прятались по домам, но любопытство одерживало верх.
Вся эта толпа, умышленно собравшаяся около костела Пречистой Девы и
на рынке, имела перепуганный вид и молчала. Все были собраны в одну кучу,
как будто искали защиты один от другого. Их тревожные взгляды были
устремлены в ту сторону, откуда ждали прихода бичевников. В тесной толпе
царила гробовая тишина, изредка прерываемая шепотом и бормотанием.
Не только улицы, ведущие к рынку, и панели возле домов были
переполнены, но и во всех окнах было множество зрителей.
Преобладали преимущественно женщины и дети.
День был знойный, воздух удушливый; темные густые облака неслись по
небу, и солнце, пробивавшееся сквозь облака, сильно пекло.
Чернь, не поместившаяся на улицах, в некоторых местах забралась на
лестницы и расположилась на крышах домов.
Ксендз приор и Иренеуш с трудом протолкались через тесную толпу к
дому Вержинека; из уважения к их духовному сану им уступали дорогу. Как
только они прошли, расступившаяся толпа моментально тесно сомкнулась, и
стоявшие в первых рядах из боязни потерять место, с которого лучше всего
было видно, всеми силами старалась удержать за собой свои прежние места.
Приор, сильно уставший от ходьбы, поднял свои отяжелевшие веки к
окнам дома, к которому они направлялись. То, что он увидел, не предвещало
удачи: все окна были заняты. Несмотря на это, оба ксендза вошли в дом, так
как они нигде не нашли бы лучшего, более безопасного места.
Сени были переполнены не мещанами, но рыцарями и людьми, по одежде
которых можно было видеть, что они принадлежат к двору короля. Между ними
узнавали королевских слуг.
Стоявшие на улице шептались о том, что сам король черным ходом
пробрался в дом, чтобы посмотреть на этих кающихся, о которых было столько
разговоров.
Действительно, присмотревшись внимательно к окнам квартиры Вержинека,
можно было заметить за занавесками, наполовину спущенными, костюмы и лица,
которых привыкли видеть в свите короля. Но сам король, по всей
вероятности, если он там был, не хотел, чтобы его видели и стоял за
занавеской; глядевшие на окно догадывались о его присутствии, потому что
иногда занавес колыхалась, из-под нее показывалась белая рука и исчезала.
Толкая друг друга, шепотом передавали из уст в уста:
- Король!
В толпе господствовали два взгляда относительно короля и кающихся,
прибытия которых ожидали. Все сторонники епископа и находившиеся под его
крылышком роптали на Казимира и косо на него смотрели. Ему ставили в вину
все зло и все бедствия, обрушившиеся на страну. Еще больше, чем против
короля, были восстановлены против придворных и Кохана, клеймя его убийцей.
- Там, там, - роптали слуги епископа, - разбойники... Пришли
посмотреть, как за их грехи страдают другие... А им-то что?
Епископ, хотя с своей стороны еще не предпринял никаких шагов против
бичевников, однако известно было, что он намерен как можно скорее
избавиться от них и удалить их из Кракова.
Из известий, полученных в епархии о кающихся в Пруссии и Венгрии, о
них составили плохое мнение, и духовенство вообще их осуждало, опираясь на
буллу папы Клементия.
Из Швабии, Спиры, Страсбурга их повыгоняли, стараясь напугать, но
чернь, несмотря на приговоры церкви, жадно льнула к тем, чье добровольное
мученичество притягивало ее непреодолимой силой. В каждом что-то
заговорило при виде этих кровью обрызганных, бездомных нищих, кающихся не
за свои грехи, а за грехи целого света.
Боялись выступить против них с насильственными мерами и медлили. Они
разбрелись по всей Польше, и их не преследовали, лишь с амвона иногда
против них говорили, да и то после их ухода.
Недалеко от дома, в котором предполагали присутствие короля, и в
который зашли ксендзы, стояла на панели в первом ряду известная всему
городу Бася Свиняглова с раскрасневшимся лицом, взволнованная,
беспокойная, порываясь каждую минуту сорваться с места.
Она была одета соответственно настроению этого дня в коричневое
платье монашеского покроя, опоясана простой веревкой, с большими
деревянными четками, на которых висел череп и крест. Коротко остриженные
волосы на голове были покрыты вуалью, когда-то белого цвета, но от долгого
употребления пожелтевшей и испачканной. Из-под платья видны были босые,
израненные ноги, покрытые пылью. В руках она держала плеть и крест. Она
стояла, как бы наготове присоединиться к тем, о которых она мечтала днем и
ночью.
Она была не одна, потому что уже давно у нее был свой собственных
двор, который ее повсюду сопровождал. Он состоял из нищенок, собиравших
подаяние у церковной паперти, калек, убогих и разных кумушек, похожих на
нее, которых она кормила и наделяла подарками, требуя от них, чтобы они
покаялись и вернулись на путь истины.
Эта маленькая кучка, выделявшаяся из толпы, в которую посторонние
старались не попасть, привлекала к себе взоры всех. В особенности
указывали пальцем на разгоряченную Басю, громко о чем-то кричавшую,
шептались о ней, передавая друг другу о ее жизненных авантюрах.
- Это дочь Свинягловы, которую выдали замуж за Матертера, за Фрица, -
говорили некоторые шепотом. - Она здорово пользовалась жизнью, пока
ксендзы ее не навели на путь раскаяния. К ней ездили из Среневита, она
была и у короля, в молодости плясала и пела и, наконец, закончила слезами.
- О, она была красавицей, - добавляли другие.
- Да и теперь она не дурна, - отзывались некоторые, - только она
быстро состарилась. Ее теперь узнать нельзя. Я слышал, что они все
спустили. Фриц пьет, а она, замаливая свои грехи, отдаст костелам все, что
имеет.
Все следили за каждым движением и за каждым словом Баси.
- Смотрите только, она ведь мечется не как кающаяся, а как-будто бес
в нее вселился.
Толпа, стоявшая со стороны Гродской улицы, вдруг зашевелилась. Это
движение моментально передалось во все стороны, и как будто электрический
ток прошел по всей толпе. Одни пятились обратно, другие проталкивались
вперед, некоторые были прижаты к стене и воротам, в различных местах
раздалось несколько криков:
- Идут, идут! Смотрите! Идут!
Любопытные поднимались на цыпочки.
Издали слышны были как бы пение и стоны, доносились голоса,
производившие впечатление плача и жалоб. Но ничего еще не видно было,
ничего - кроме обагренного кровью знамени, высоко развевавшегося над
шумящей толпой.
Оно не имело формы хоругви; это был кусок холста, уже поблекший, на
котором трудно было различить какой-нибудь рисунок. Вдали видны были
другие меньшие знамена, на которых были нарисованы череп и изображены
страдания Спасителя.
Эта процессия кающихся очень медленно продвигалась вперед, потому что
полпа медленно расступалась, образовав проход, в котором показались рядами
идущие бичевники. Впереди всех выступал мужчина с фигурой атлета,
обнаженный до пояса, лицо и голова которого были закутаны в темный
капюшон.
Он шел медленным шагом и плетью с железными крюками, которая была в
его руках, он безжалостно хлестал свои плечи, на которых видна была
засохшая кровь и свежеструившаяся.
Вид этого озверевшего палача, медленно шедшего и в такт песни
безжалостно себя хлеставшего, был настолько страшен, что близко стоявшие с
криком подались назад, как бы испугавшись, чтобы он их не схватил... Вслед
за этим вождем шел другой мужчина, тоже в капюшоне, обнаженный до пояса,
босой, с плетью в одной руке, а в другой он держал свиток пергамента. Все
его тело было покрыто рубцами.
Вслед за ними двумя рядами шли мужчины и женщины, почти все с
прикрытыми головами, некоторые с лицом наполовину открытым, полуголые и
бичевавшие себя под звуки какой-то песни.
Песнь эта звучала, как молитва церковная в страстную пятницу, как
жалобный плач у гроба Господня; но несогласованность голосов, плач и
стоны, смешивавшиеся со звуками песни, свист плетей - все это превращало
ее в дикий шум, наводивший страх.
В этом шествии кающихся не было ни серьезности, ни смирения, как это
подобало бы людям сокрушенным. Некоторые из них кидались, как одержимые
бесом, размахивали руками в воздухе, подпрыгивали, выкрикивали и всем
своим телом как будто извивались от болей.
Некоторые лица, выглядывавшие из-под капюшонов, выражали
распущенность, кощунство, опьянение; женщины, проходя мимо стоявших,
угрожали сжатыми кулаками, мужчины, желая произвести переполох, наступали
на толпу, которая с криком пятилась от них.
Весь этот сброд в грязных лохмотьях, истязавший себя, опьяненный до
безумия, стонущий от боли, производил очень сильное впечатление, которому
трудно было не поддаться.
Это не были заурядные люди; они выделялись по своим поступкам и
чувствам и стояли выше общего уровня. Не считаясь с обычаями, не страшась
ни мук, ни смерти, забыв обо всем, они отреклись от того, что другим было
дорого и необходимо.
Своим окровавленным телом, израненными ногами, обагренными кровью
руками, с дикими лицами, пылающими огнем, с воющими песнями, они вызывали
ужас и страх.
В толпе глазеющих послышались какие-то крики... Несколько ободранных
нищих, срывая с себя лохмотья, бросились к процессии, медленно
направлявшейся к рынку, и смешались с бичевниками, продолжавшими петь и
хлестать себя плетьми.
Хотя лица большей частью были закрыты, но по голому телу можно было
определить возраст, род и происхождение.
Тут были и сгорбленные старцы с костистыми плечами, со сморщенной
желтой кожей, на которой переплетались раздутые жилы, и которых можно было
принять за мертвецов, вышедших из гробов, если б не свежая, струившаяся по
телу кровь; рядом с ними молодое женское тело и исхудавшие тонкие плечи
юношей; все они в каком-то диком беспорядке, хаосе, воспламененные,
разгоряченные толкались, бросались с одного места на другое, хлестали и
истязали друг друга... Некоторые женщины как будто нарочно срывали с себя
одежду и почти совсем голые выставляли напоказ свои окровавленные плечи,
гордясь ими, подобно тому, как в молодости гордились своим телом.
Когда процессия с песнями остановилась посреди рынка, произошло
что-то невероятное, поразившее своей необузданностью. Проходившие мимо
балаганов хватали со столов съестные припасы и похищали все, что им
попадалось; некоторые ревом умышленно пугали детей, иные хватали близко
стоявших за платье и тащили их с собой. Только шедшие в первых рядах
держали себя серьезно, а остальные были нахальны и распущены.
Вождь с закрытым лицом остановился на рынке, и кругом начали
расставлять знамена. Человек, державший свиток в руках, снял капюшон и
перед глазами любопытных предстала его бритая голова с желтым лицом, с
выпуклыми глазами и неимоверно широким ртом. Если б не его одежда и среда,
в которой он находился, то его легко можно было бы принять за свадебного
стихоплета или шута
...Закладка в соц.сетях
