Жанр: История
Русь и орда 4. Железный хромец
...ежливо... Она не заслуживает
такой обиды. Надо пойти... И если уж необходимо, лучше сделать это как можно
скорей.
Когда вошел Карач-мурза, Хатедже сидела на низкой, крытой бухарским ковром
оттоманке, грея озябшие руки над стоявшим перед ней мангалом. В полумраке шатра,
освещенного масляным светильником, выражение ее лица нельзя было уловить, но
голос прозвучал ласково, когда она сказала:
- Садись, оглан, если ты не очень спешишь. Я рада, что ты пришел.
- Ты знаешь, ханум, что я всегда рад тебя видеть,- пробормотал Карач-мурза,
садясь на подушку, возле оттоманки.
- Раньше я в этом не сомневалась, оглан. Но в эти последние дни... мне казалось
другое.
После этих слов наступило довольно долгое молчание. Карач-мурза сидел
неподвижно, уставившись на рдеющие в мангале угли. Наконец, не поднимая головы,
он сказал:
- Я не хочу тебя обманывать, ханум, и не,хочу, чтобы ты думала обо мне плохо.
Мне и в эти дни очень хотелось быть с тобою. Но если человек привык к чемунибудь
хорошему и знает, что близок день, когда он должен это потерять, лучше
отвыкать постепенно.
- Если так, я тебя понимаю, оглан, и даже радуюсь этому. Только я думаю, что
потерять и отдать - это не одно и то же.
- Иногда отдать тяжелее, чем потерять, ханум.
- Это смотря по тому, с кем надо бороться за то, чтобы не отдавать: с другими
или с самим собой.
- Ты думаешь, что с собою бороться легче?
- Не знаю, оглан, потому что мне не нужно бороться с собой. А для того, чтобы
бороться с другими, я слишком слаба.
- Иногда слабые побеждают, ханум, а сильные оказываются побежденными... Вот, если
хочешь, я расскажу тебе одно татарское предание.
- Расскажи, оглан, я так люблю тебя слушать!
- Хорошо, ханум, слушай: это случилось не так давно, лет полтораста тому назад.
Жил тогда в Моголистане могущественный хан Кайду [80], и у этого хана была дочь
Аярук, девушка такая красивая, каких немного бывало на свете, и такая сильная,
каких на свете совсем не бывало. Ни в скачке на диких конях, ни в стрельбе из
лука, ни в борьбе с нею не мог состязаться ни один мужчина.
Кайду очень любил свою дочь и гордился ею. Он хотел выдать ее замуж за
достойного человека, и это было нетрудно, потому что многие владетельные ханы,
царевичи и эмиры искали ее руки. Но Аярук сказала: "Я выйду замуж только за
такого человека, который будет сильнее меня".
И хан Кайду объявил: "Каждый, кто пожелает свататься к Аярук, должен бороться с
нею. Если он ее положит на землю, она станет его женой; если она его положит, он
должен дать ей тысячу коней, а если тысячи коней у него нет, ему будет отрублена
голова".
Ну стали приезжать и пробовать свое счастье многие знатные и простые люди. Но
всех их побеждала в борьбе Аярук. Одни отдавали ей тысячу коней и уезжали,
другие оставляли у ее шатра свои головы, и никого из них ей не было жалко. Так
прошло немало лет. Женихов приезжало все меньше и меньше и, наконец, они совсем
перестали приезжать, к великому огорчению хана Кайду, который уже начал терять
надежду, что его любимая дочь когда-нибудь выйдет замуж.
Но вот, однажды приезжает царевич - сын одного из самых могущественных владык,
просит руки Аярук и говорит, что готов с нею бороться. Был он молодой, красивый,
веселый и казался очень сильным, но Кайду уже не верил, что кто-нибудь может
одолеть его дочь. И стал он тогда уговаривать Аярук: "Поддайся ему нарочно и
выйди за него замуж! Лучшего мужа ты никогда не найдешь". Аярук полюбила этого
царевича с первого взгляда, но она ответила отцу: "Я буду бороться честно,
потому что не смогу уважать мужа, если не уверюсь, что он сильнее меня".
Они стали бороться. Долго боролись, и иногда казалось, что царевич одолевает, но
Аярук все же положила его на землю. Он встал, низко поклонился ей и сказал: "Ты
оказалась сильнее меня, Аярук, и не станешь моей женой. Но я не хочу уходить
отсюда побежденным. Я не дам тебе тысячи коней, пусть мне на твоих глазах
отрубят голову!".
Аярук стала белее снега, а Кайду промолвил: "Нам не нужно твоих коней, и я не
хочу рубить тебе голову.
Иди с миром!" Тогда он спросил: "А что скажешь ты, Аярук?" И она ответила: "Иди
с миром!" Но царевич не тронулся с места и сказал: "Если бы я воспользовался
твоей милостью, я был бы побежден второй раз и ушел бы отсюда посрамленным
дважды, унося на плечах твое презрение. А я еще могу остаться победителем, ибо
теперь знаю: ты меня любишь!" И, сказав это, он выхватил свой кинжал и
закололся.
- И что же было потом с Аярук? - спросила Ха-тедже после довольно длинной паузы.
- Аярук, несмотря на свою силу, оказалась побежденной, ханум. Она больше ни с
кем не боролась, никогда не вышла замуж и до самой смерти любила этого царевича.
- Она потом, наверно, жалела, что не поддалась ему.
- Не думаю, ханум. Лучше сохранить любовь и уважение к мертвому, чем презрение к
живому. Она не могла уважать слабого человека, а он не мог пережить поражения, и
в этом оказалась его сила. Значит, они оба поступили правильно.
- Оба пожертвовали тем, что было дороже всего... Что же, я, кажется, догадываюсь,
для чего ты мне это рассказал, оглан. Только я не совсем понимаю, зачем тут
нужна жертва? И мне пришло в голову другое: на самом деле царевич был сильнее,
чем Аярук, и он мог ее побороть. Но поддался потому, что вдруг почувствовал, что
ему легче умереть, чем жениться на ней.
- Как могла ты подумать такое,"ханум? - в сильном смущении воскликнул Карачмурза.-
Я же сказал тебе, что она была красавица, каких мало!
- Может быть, пока он боролся с нею, успел рассмотреть, что эта красавица уже не
очень молода. Ты же сам говорил, что много лет к ней ездили женихи, а под конец
уже и ездить перестали.
Карач- мурза, вовсе не зная, что теперь говорить, растерянно взглянул на
Хатедже. Она смотрела прямо на него, улыбаясь, и в прекрасных глазах ее не было
ни горечи, ни обиды, как он ожидал, а было нечто совсем другое.
Улыбнулся и он, сперва уголком рта, потом улыбнулся шире, засмеялся,
сдерживаясь, но вдруг не выдержал и, хлопнув себя ладонями по коленям,
расхохотался от всей души. Глядя на него, смеялась и Хатедже.
- Ханум-джан! - воскликнул он, справившись с этим приступом смеха и вскакивая на
ноги с таким чувством, будто с него свалилась гора.- Я все перепутал и только
сейчас вспомнил, как было дело: царевич совсем не закололся! Они поборолись еще
раз, он одолел Аярук, и они сразу поженились. И говорят, были очень счастливой
парой. Давай и мы поженимся, ханум! Может быть, мы будем еще счастливее!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ К ВЛАДЫЧЕСТВУ НАД МИРОМ
ГЛАВА XIV
"На седле можно завоевать мир, но управлять миром с седла нельзя".
Элю- Чу-Цай, китайский ученый XIII века.
Среди всех величайших завоевателей, когда-либо создававших мировые империи,
Тимур, так же, как и Наполеон, занимает особое место почти все другие, по самому
рождению своему, имели право на известную власть и, начиная свое возвышение, уже
располагали для этого какими-то отправными силами. Тимур же свое восхождение к
вершинам власти начал с самой низкой точки, не имея ничего, кроме хорошей
головы. И всем тем, чего достиг, он был обязан только своим личным качествам.
Он родился в марте 1336 года в селе Ходжа-Ильгар, близ города Шахрисябза, в
небольшом княжестве Кеш, которое входило в состав Мавераннахра Отец его, некий
Тарагай, принадлежал к тюркскому кочевому племени барласов и был человеком
совершенно незначительным. Сам Тимур, еще не достигнув двадцатилетнего возраста,
собрал небольшую шайку головорезов, с которыми начал свой жизненный путь, грабя
на больших дорогах проходящие караваны.
Личная отвага, щедрость, незаурядный ум и замечательные организаторские
способности скоро сделали его популярным сначала среди любителей легкой наживы,
а потом и в массе его соплеменников - барласов. Шайка его быстро росла. Вскоре
она превратилась в хорошо вооруженный воинский отряд, услугами которого начали
пользоваться враждующие между собой татары.
Чагатайское государство в эти годы служило ареной кровавых войн и бесконечных
восстаний- потомки хана Чагатая боролись между собой за престол, а местные
эмиры, пользуясь этим, старались избавиться от власти чингизидов и утвердить
свою
В 1346 году был убит великий хан Казан-бек, последний повелитель Чагатайского
улуса, который после этого распался на два самостоятельные государства: Моголистан,
куда вошли области Семиречья и Кашгара, и Мавераннахр В Моголистане
продожали править потомки Чагатая, и первым из них утвердился на престоле хан
Туклук-Тимур; в Мавераннахре власть перешла в руки тюркских князей, среди
которых вскоре выделился и взял верх эмир Казаган, сделавшийся правителем
государства. Однако по твердо установившемуся в Азии обычаю, сам он, не будучи
чингизидом, ханского титула не принял, а возвел на престол подставного ханачингизида
Денишменда, именем которого и правил.
Но успокоения не наступило: Моголистан и Мавераннахр сейчас же вступили между
собой в жестокую борьбу. Она шла с переменным успехом. В 1358 году эмир Казаган
пал от руки убийцы, подосланного к нему моголистанским ханом Туклуком Год
спустя, в разгоревшейся войне сложил голову и его сын и преемник Абдулла, после
чего Мавераннахр распался на несколько независимых областей, с местными эмирами
во главе Этим воспользовался хан Туклук, который, не теряя времени, приступил к
их последовательному завоеванию
Тимур со своим отрядом в это время находился на службе у Кешского эмира ХаджиБарласа
Когда войско Туклука вторглось в Кеш, Хаджи-Барлас, после недолгого
сопротивления, бросил свой город и бежал Тимур за ним не последовал. Он сумел
поладить с победителем и перешел на службу к нему. Хан Туклук назначил его
темником шахрисябзского тумена, что по положению сделало Тимура главой племени
барласов. В это время ему было двадцать пять лет.
Борьба между претендентами на верховную власть шла своим чередом и, искусно
лавируя между ними, Тимур продолжал свое возвышение. В 1362 году он уже стал
владетельным эмиром Кеша. В том же году был убит хан Туклук и престол
Моголистана перешел к его сыну, Илиас-ходже. В Мавераннахре к этому времени
главенство приобрел внук Казагана - Хуссейн. Взвесив все и правильно определив
соотношение сил, Тимур сделал новый удачный ход: он заключил союз с Хуссейном,
женился на его сестре Улджи-Туркан и вскоре сделался его правой рукой. Вдвоем
они продолжали воевать с Моголистаном и одновременно вели борьбу с эмирами за
объединение под своей властью Мавераннахра. В одной из бесчисленных битв Тимур
был сильно изранен - ему отрубили два пальца на руке и изувечили правую ногу,
после чего он всю жизнь страдал от жестоких болей в этой ноге и навсегда остался
хромым, откуда и пошло его прозвище Тимур-Ленг [81], искаженное европейцами в
"Тамерлан".
К 1366 году Хуссейн и Тимур одержали полную победу над Моголистаном и
окончательно смирили местных эмиров. Теперь начинается соперничество между ними
- каждый хочет быть единым повелителем чагатайского улуса. Тимур действует
ловко, сея рознь между военачальниками Хуссейна и щедрыми подарками переманивая
их на свою сторону. Наконец, между бывшими союзниками начинается открытая война.
Успех сопутствует Тимуру. В конце 1369 года он осадил Балх, в котором заперся
Хуссейн, и после упорного боя взял город приступом. Хуссейн был убит, и Тимур
сделался единовластным владыкой Мавераннахра.
В короткий срок он сумел прочно утвердить свое положение, жестоко расправившись
со всеми сторонниками Хуссейна и поставив на все руководящие посты преданных ему
людей. Осыпал милостями он и представителей высшего духовенства, влияние
которого на народные массы всегда учитывал. Сам по себе Тимур особой
религиозностью не отличался: внешне он старался казаться благочестивым, но в
запрещенных Кораном удовольствиях никогда себе не отказывал.
Стоит отметить, что Тимур,- ни теперь, ни даже впоследствии, когда он сделался
неограниченным повелителем созданной им колоссальной империи,- официально не
объявил себя носителем верховной власти. Не рискуя порвать с господствовавшей в
Азии традицией, он называл себя только великим эмиром, в некоторых случаях
султаном, но всю жизнь придерживался системы подставных ханов-чингизидов. Он
возводил их на престол, предоставляя жить в праздности и роскоши, занимаясь
делами своих гаремов, чеканил деньги с их именем, а в государственных делах с
ними ни в малой степени не считался [82]. Свое собственное происхождение он
постарался облагородить женитьбой на вдове Хуссейна, которая была дочерью
великого хана Казан-бека, после чего присоединил к своему титулу слово "гурхан",
что значит "ханский зять", и этим добавлением очень гордился.
Тимур не получил никакого образования, никогда не посещал даже начальной школы и
до конца жизни оставался неграмотным. Но он говорил на нескольких языках, был
умен, отличался незаурядными способностями и в жизни приобрел много
разносторонних знаний. Он очень заботился о благоустройстве Мавераннахра,
покровительствовал науке и искусству и обладал большим вкусом, о чем
красноречиво свидетельствует тот внешний облик, который он постарался придать
своей столице, и те непревзойденные по красоте здания и сады, которыми он ее
украсил.
Но подлинным его призванием была война. Это был прирожденный полководец, равных
которому история знает не много. Всю свою жизнь он провел в походах и
завоеваниях, из года в год расширяя пределы созданной им империи. Он говорил:
"Все земное пространство не стоит того, чтобы иметь двух царей". И он шел
неотступно к мировому господству. В этом стремлении им, может быть, руководило
не одно честолюбие, но и некоторая идейность: он утверждал, что единодержавие
является залогом порядка на земле и блага народов, которые, по его мнению,-
весьма, надо сказать, близкому к истине,- более всего страдали от постоянных
войн и распрей своих правителей.
За тридцать пять лет, прошедших после того, как Тимур утвердился в Мавераннахре,
идя от победы к победе, он последовательно сокрушил Моголистан, Хорезм, Персию,
Азербайджан, Герат, Грузию, Армению, Орду Тохтамыша, Афганистан, Индию, Египет,
Багдадский халифат, Сирию и Малую Азию. И только смерть положила предел его
завоеваниям, настигнув его во время похода на Китай.
Свои завоевания он проводил с исключительной жестокостью, порой необъяснимой.
Некоторые историки полагают, что она являлась следствием тех болей, временами
доводивших его до исступления, которые он испытывал в искалеченной ноге. Но
такое объяснение едва ли можно признать удовлетворительным. Более вероятно то,
что Тимур старался следовать примеру Чингиз-хана, которого он во многом ставил
себе за образец,- в частности, в делах управления он руководствовался почти
исключительно его Ясой.
Но если у Чингиз-хана жестокость служила одним из подсобных средств в проведении
общего стратегического и административного плана, будучи по-своему разумной и
никогда не переходившей в садизм, то у Тимура она очень часто бывала ничем не
оправданной и безмерной.
Так, при завоевании Афганистана из двух тысяч пленных, захваченных в городе
Исфизаре, Тимур приказал построить башню, укладывая их как кирпичи, на глиняном
растворе; в Малой Азии четыре тысячи пленников, взятых при осаде города Сиваса,
по его повелению были закопаны в землю живыми; за восстание персов в Исфагани он
приказал обезглавить там семьдесят тысяч человек и из отрубленных голов сложить
пирамиду; во время похода на Индию, набрав по пути более ста тысяч пленных, он,
перед решительным сражением с Делийским султаном, распорядился перебить их всех
до одного, из опасения, что они могут взбунтоваться у него в тылу. Подобных
примеров можно было бы привести еще множество.
Такого рода жестокость едва ли можно объяснить припадками какой-то неврастении
или даже приступами безудержного гнева: подобные вспышки почти всегда мгновен-ны
и скоропроходящи, а осуществление бесчеловечных приказов Тимура обычно требовало
времени достаточно долгого, чтобы он успел опомниться и эти приказы отменить. Но
он никогда этого не делал, хотя при своем уме и понимал, конечно, что их отмена
не унизила бы его достоинства. В Азии такие случаи не были редкостью. Например,
бухарский эмир Насер Второй, зная свой необузданный и вспыльчивый нрав, повелел,
раз и навсегда, исполнение всех его приказов о казнях или разрушениях
откладывать на три дня, чтобы он имел время одуматься.
И сверх того, учредил при своем дворе особую должность "заступника", которому
вменялось в обязанность настаивать на смягчении несправедливых приговоров эмира.
Небезынтересно отметить, что в частной жизни и вообще вне войны Тимур вовсе не
был жестоким. Для него мир делился на две неравных части: своих и чужих. Своими
для него были, прежде всего, члены семьи, родственники, ближайшие сотрудники и
военачальники,- по отношению к ним он бывал неизменно щедр, справедлив и часто
даже снисходителен, чему хорошим примером может служить тот же Тохтамыш; своим
был город Шахрисябз, на благоустройство которого он не жалел никаких средств,
украсив его, подобно Самарканду, многими замечательными строениями, из которых
особенно знаменит был его грандиозный дворец Ак-Сарай, отделанный с
ослепительной роскошью и с редким вкусом; своим было племя барласов, которое он
возвысил и осыпал милостями, главным образом, из него черпая своих сотрудников и
военачальников; своим был, наконец, Мавераннахр, достигший при Тимуре
невиданного благосостояния. Таким образом, эти концентрические круги "своего",
постепенно расширяясь, достигали какой-то границы, за пределами которой страны и
земли превращались в представлении Тимура только в источники нужных ему
материальных средств, а их население - в некую неодушевленную человеческую пыль,
которая была ему совершенно безразлична.
И если тут он часто бывал беспредельно жесток, то это была жестокость отнюдь не
припадочная, а совершенно холодная и неумолимая. Ее размеры скорее всего можно
объяснить желанием Тимура и в этом превзойти Чингиз-хана, как старался он
превзойти его во всем остальном. Он говорил: "Чингиз-хан мой учитель, но
способный ученик должен пойти дальше своих учителей".
В завоеванных городах Тимур обычно уничтожал значительную часть населения, ему
ненужного, но уводил в рабство всех мастеров, ремесленников, красивых женщин и
молодых, здоровых мужчин. Затем вывозил.оттуда все ценности, а остальное
предоставлял своему войску на разграбление.
Покоренные народы он облагал тяжелой данью, а земли раздавал в управление своим
сыновьям, родственникам и эмирам, но оставлял их под своей верховной властью.
"Два бедняка поместятся на одной циновке, а для двух ханов и целый мир тесен".
Татарская пословица.
Посольство Тохтамыша было принято Тимуром только на четвертый день, хотя в
походной обстановке никаких особых приготовлений для приема не требовалось. Но
этим только подчеркивался истинный смысл такого промедления: Железный Хромец
хотел показать, что он не считает татарского хана слишком крупной величиной и не
очень интересуется тем, что последний желает ему сообщить.
Тем не менее, он распорядился, чтобы послу великого хана были оказаны подобающие
почести и принял его, хотя и сухо, но вежливо, ни в чем не нарушив установленных
обычаев.
Когда к шатру, возле которого он сидел, окруженный своими военачальниками,
приблизился посол в сопровождении довольно большой свиты, и все преклонили
колени, Карач-мурзу он сейчас же попросил встать, а остальных, казалось, не
заметил, и они простояли на коленях до конца приема; выслушав приветствие посла,
поинтересовался здоровьем великого хана; поданного ему драгоценного сокола
посадил, как было принято, к себе на руку, но при этом даже не взглянул на него;
не больше внимания обратил и на другие, сложенные к его ногам подарки, но когда
подвели к нему девять великолепных коней, невольно полюбовался ими с минуту и
коротко велел благодарить хана.
Наконец вступительная часть была закончена, и Карач-мурза, снова преклонив
колени, подал ему письмо Тохтамыша - свернутый в трубку лист, перевязанный
золотым шнуром. Развязав шнур, но не разворачивая свитка, Тимур передал его
стоявшему сбоку нарядно одетому юноше, своему старшему внуку Мухаммед-Султану.
- Читай,- коротко приказал он.
Пока Мухаммед-Султан читал длинное и витиеватое вступление, воздававшее хвалу
достоинствам великого эмира и пересыпанное самыми лестными пожеланиями,
изречениями древних мудрецов и прочими цветами восточной вежливости, Карач-мурза
исподволь разглядывал Тимура.
Он заметно изменился с тех пор, как Карач-мурза приезжал к нему послом в
Самарканд девять лет тому назад. Сейчас ему было пятьдесят пять - сказывались и
годы, и бурно прожитая жизнь. Те же тяжелые, как бы топором высеченные черты
темного лица, толстые, выпяченные вперед губы, мясистый нос с хищной горбинкой,
косматые брови, нависшие над узкими, тигрово-желтыми глазами, все это выглядело
сейчас еще грубее, как бы нарочно подчеркнутое резкими линиями морщин. Его
жидкие, висячие усы и клином подстриженная короткая борода были теперь почти
белы, но голова сидела на прочной, жилистой шее твердо, и вся осанка изобличала
властную, еще далеко не растраченную силу.
Роскоши в одежде Тимур вообще не любил, а сейчас, в походе,- в желтых
разношенных сапогах и в простом, темно-зеленого шелка халате, с накинутой на
плечи лисьей шубой,- он был одет проще, чем все его окружение, если не считать
белой войлочной шапки, расшитой жемчугом и украшенной наверху огромным рубином.
- "Ты, великий и высокодостойный эмир,- да благословит каждое твое действие
всевышний Аллах,- читал, между тем, Мухаммед-Султан,- поистине заменил мне отца,
и права твои на меня и на мое почтительное повиновение превышают все, что можно
исчислить и определить. И я, как преданный и покорный сын, униженно молю тебя:
проведи теперь драгоценным пером своего прощения по листу моих прошлых ошибок! В
мудрости и великодушии, которыми Аллах отметил твое рождение, забудь мою
недопустимую вражду и те недостойные действия, в которых я горько раскаиваюсь и
на которые осмелился только из-за несчастной судьбы своей и по коварному
подстрекательству низких людей, да покарает их за это справедливый Аллах.
И если я получу теперь твое милостивое прощение, которое будет для меня подобно
благодатному дождю, пролившемуся на иссушенный зноем сад, я обещаю всегда и во
всем быть послушным твоему непререкаемому величеству. Я ни на один волос не
отойду от прямого пути повиновения и ни одной мелочи не упущу в соблюдении моих
обязанностей и условий почтительного и благопристойного послушания" [83].
По мере того, как чтение письма подходило к концу, на лице Тимура, вначале
каменно-неподвижном, все отчетливей проступала злая, саркастическая улыбка.
Истинную цену раскаянию и обещаниям Тохтамыша он давно знал, да и сам не раз в
своей жизни прибегал к такого рода уловкам. Ему было совершенно очевидно, что
противник его просто не готов к войне и хочет выгадать время, чтобы к ней
подготовиться. И потому он сказал:
- Хан Тохтамыш в своем письме много говорит о моей мудрости, а сам, наверно,
считает меня глупцом, если думает, что я поверю его обещаниям. Он давал их мне
уже не один раз и всегда после этого нарушал.
- Великий хан Тохтамыш,- да будет благословен Аллах, открывающий нам наши
ошибки,- сожалеет об этом, великий эмир, и кается перед тобою. Меч сильного и
мудрого не сечет склонившейся пред ним повинной головы. И вина великого хана не
так велика, как вина его дурных советников, которые не хотят между вами мира и
тебя теперь тоже направляют против него, великий эмир,- с поклоном промолвил
Карач-мурза и заметил, как при этом искривилось в насмешливой улыбке лицо
Эдигея, стоявшего за спиной Тимура.
- У плохого дровосека всегда виноват топор, а у хана Тохтамыша всегда виноваты
дурные советники! Разве я стал бы слушать таких советников, которые учат
заплатить своим благодетелям злом и неблагодарностью за их добро и помощь? Ты
был вместе с ним, когда он шестнадцать лет тому назад приехал ко мне в Самарканд
просить приюта и защиты от своих врагов. И ты знаешь, что я принял его как сына,
дал ему много больше того, на что он смел надеяться, и сделал его великим ханом
татарской Орды. А чем он мне заплатил? Тем, что едва почувствовав свою силу,
захотел отнять у меня Азербайджан; потом поднял против меня Хорезм; потом
взбунтовал моих эмиров; и наконец, нанес мне предательский удар в спину и напал
на Мавераннахр, пока я был занят войной в Персии. А теперь, когда я повернулся к
нему лицом и иду на него с двухсоттысячным войском, он просит забыть все это и
пишет столько хороших слов! Я не верю этим словам Хан Тохтамыш не отбросил свой
кинжал, а только обмазал его медом. Но пусть он не думает, что я стану этот
кинжал облизывать!
Долго еще Карач-мурза уверял Тимура, что Тохтамыш раскаялся чистосердечно и
теперь думает только о том, как загладить свои ошибки. Тимур несколько раз
повторил, что этому не верит, но потом перестал возражать и под конец сказал:
- Я выслушал письмо хана Тохтамыша и выслушал то, что он мне сейчас сказал
твоими устами. Если он говорит правду, то сам же виноват в том, что этой правде
трудно поверить. И все, что я тебе сегодня сказал, я велю написать в письме,
которое завтра повезет ему мой посол. А ты останешься здесь. Когда сюда подойдут
со своими туменами мои сыновья и эмиры, я соберу курултай [84], и мы решим,
нужно ли продолжать поход. На курултае ты сможешь говорить еще, а пока довольно
об этом. Сегодня, когда стемнеет, приходи со всеми твоими князьями и старшими
нукерами - будем пировать и веселиться.
Карач- мурза с низким поклоном поблагодарил Тимура и, чтобы не поворачиваться к
нему спиной, начал отступать назад, продолжая кланяться. Но Железный Хромец
сделал знак, чтобы он остановился.
- Подожди, оглан, теперь я хочу говорить только с тобой, а не с ханом Тохтамышем
в твоем лице,- сказал он.- Я рад тебя виде
...Закладка в соц.сетях
