Жанр: История
Русь и орда 4. Железный хромец
...марканд в
это время был огромным торгово-промышленным центром, безусловно самым крупным во
всей Средней Азии. Знаменитый арабский географ Макдиси оставил нам довольно
подробный перечень товаров, которые вывозились из Самарканда. Сюда входят парча
и ткани, преимущественно хлопчатобумажные; в большом количестве шелк, который по
качеству не уступал китайскому; овечья и козья шерсть, ножницы и иголки; резные
серебряные кубки, медные котлы и другая посуда; оружие, в особенности луки и
колчаны; походные шатры, кибитки, седла, шорные изделия и металлические части
сбруи; кожи, виноград, фрукты, орехи т. д. Но едва ли не самым важным предметом
вывоза, во всяком случае, в культурном своем значении, являлась писчая бумага.
Секрет ее изготовления самаркандцы узнали в середине VIII века от захваченных в
плен китайских мастеров. В дальнейшем они усовершенствовали и упростили ее
производство, опередив в этом отношении китайцев. Для развития культуры Средней
Азии это обстоятельство сыграло исключительную роль, ибо благодаря ему к концу X
века в мусульманских странах сравнительно дешевая бумага совершенно вытеснила
папирус и пергамент, что способствовало бурному росту письменности и
распространению научных знаний. Каждый, даже обладавший весьма скромными
достатками ученый, мыслитель, философ, путешественник или поэт получил
возможность записывать то, что он знал или создал, чем значительно облегчалось
блестящее развитие арабской культуры средневековья. Европа же, которая и в
интеллектуальном отношении стояла тогда гораздо ниже мусульманского Востока, в
течение еще трех веков пользовалась пергаментом, по своей цене мало кому
доступным. При этом для того, чтобы создать новое письменное
произведение,.нередко уничтожали старое, которое просто соскабливали с
пергамента, чтобы использовать его вторично [70].
Ныне мало кто из европейцев правильно представляет себе истинное соотношение
культурных сил средневековых Востока и Запада. В нашей памяти, в лучшем случае,
сохранился десяток арабских имен, которым, на первый взгляд, нетрудно
противопоставить гораздо большее количество имен европейских. Но это объясняется
только неосведомленностью. На самом же деле, если сохранившиеся письменные
памятники средневековой Европы исчисляются десятками, то дошедшие до нас труды
представителей мусульманского Востока исчисляются тысячами, и среди них есть
немало подлинно гениальных. В этом заметную роль сыграла самаркандская бумага.
Широкое развитие торговли и промышленности Самарканда накладывало на все его
население совершенно особый отпечаток: ремесленный и торговый люд имел здесь
большую силу, которую всегда мог использовать для защиты своих жизненных
интересов. Власти вынуждены были с этим считаться, ибо на всякое увеличение
налогов и торговых пошлин или чрезмерный произвол должностных лиц население
города обычно отвечало мятежами, подавить которые бывало нелегко, так как это
население было чрезвычайно многочисленно и поголовно вооружено. Может быть,
именно потому многие правители Мавераннахра предпочитали держать свою столицу в
более спокойной и патриархальной Бухаре.
В 1221 году Самарканд был взят и безжалостно разрушен ордой Чингиз-хана. По
приказу грозного завоевателя были срыты городские стены, обращены в развалины
все крупные здания, кроме имевших религиозное значение, уничтожен Арзис,
знаменитый свинцовый водопровод, который снабжал водой весь Шахристан, выжжены
базары и караван-сараи и уведены в плен все ремесленники. Кроме того, во время
военных действий были разрушены многие плотины, что совершенно расстроило
оросительную систему области.
Под властью монголов Самарканд, в котором теперь едва теплилась жизнь, пролежал
в развалинах почти целое столетие, прежде чем царствовавшие здесь потомки хана
Чагатая начали его восстанавливать. Но в этом направлении они успели сделать
весьма немного, ибо начавшиеся между ними усобицы и бесконечные восстания
тюркских эмиров препятствовали какой-либо созидательной деятельности.
В 1346 году пал последний чагатайский хан Казан-бек, но борьба за верховную
власть между местными эмирами продолжалась еще более двадцати лет, покуда
победителем из нее не вышел Тимур. В 1369 году он стал полным владыкой
Мавераннахра и объявил Самарканд своей столицей.
С этого момента начинаются быстрое восстановление города и полная его
перестройка. Тимур не жалеет ничего, чтобы сделать свою столицу самой
блистательной в Азии. Из всех завоеванных стран непрерывным потоком текут сюда
награбленные сокровища, лучшие строительные и отделочные материалы, редчайшие
произведения искусства, золото, драгоценная утварь и все, что может
способствовать украшению столицы великого завоевателя. Из Индии, Персии, Сирии,
Хорезма и других покоренных стран свозятся сюда лучшие зодчие, художники и
мастера, сгоняются десятки тысяч рабов. Возводятся и украшаются невиданной по
роскоши и изяществу отделкой величественные дворцы, мечети, мавзолеи и каравансараи,
разбиваются великолепные парки и пруды, во всех окрестностях проводятся
новые дороги и арыки. На небывалую высоту поднимаются ремесло и торговля.
Количество жителей снова возрастает до двухсот тысяч человек.
Работа кипела днем и ночью. И только при совершенно неограниченных возможностях
Тимура и при его беспощадно жестокой воле это колоссальное строительство удалось
осуществить в столь короткий срок; к концу века Самарканд по своему великолепию
и благоустройству смело мог потягаться с любой столицей мира. Окрестным селениям
и пригородам Тимур умышленно дал названия самых крупных и прославленных городов
Востока - Багдада, Дамаска, Каира и других, чтобы подчеркнуть их ничтожество по
сравнению с Самаркандом.
ГЛАВА XII
"Хвала Аллаху, который,- да возвеличится Его имя и да прославится всякое деяние
Его,- вложил в счастливые руки эмира Тимура вожжи правления миром и ключи
покорения и побед". Гийас ад- Дин Али, персидский биограф Тимура.
Хатедже была в Самарканде лет пятнадцать тому назад, когда его перестройка
только начиналась. И потому теперь, столько наслышавшись о здешних чудесах,
воплощенных в жизнь волей ее грозного родича, она горела нетерпением их
осмотреть. Из кибитки почти ничего нельзя было увидеть, и потому, когда вдали
показался город, она выразила желание пересесть на верховую лошадь, которая, по
распоряжению Карач-мурзы, сейчас же была ей подана.
Сам Карач-мурза тоже более восьми лет не бывал в Самарканде и потому также
ожидал увидеть тут много нового. Обогнав медленно движущийся отряд, они выехали
вперед и поднялись на стоявшую чуть в стороне горку, с которой открывался
хороший вид на расстилавшийся внизу город. И здесь их восхищенным взорам
действительно представилась величественная картина.
Склон горы полого спускался к огромному саду, раскинувшемуся у ее подножья. Там
всюду виднелись кущи вечнозеленых деревьев, местами образующих тенистые аллеи и
цветники самой причудливой формы, разделенные желтыми линиями дорожек и лентами
арыков, посеребренных лучами солнца. Среди густой зелени были рассыпаны летние
дворцы с бьющими перед ними фонтанами, разноцветные шатры, искусственные
водопады и воздушно-легкие беседки, каждая из которых была подлинным
произведением искусства. А в середине сада, на берегу большого пруда, высился
непередаваемо прекрасный павильон, будто перенесенный сюда из китайской сказки.
Его матовая, голубая с белым облицовка не отражала солнечных лучей, а как бы
впитывала их в себя, заставляя все это изумительное строение светиться каким-то
мягким, волшебным светом [71].
За этим садом начинался громадный город, обнесенный мощными стенами, но он тоже
весь тонул в зелени, из которой тут и там выбивались разноцветные крыши зданий,
синие купола мечетей, кружевные столпы минаретов, узорчатые порталы медресе,
колоннады и башни дворцов и зубчатые стены караван-сараев. Весь город был
окружен кольцом садов, таких же прекрасных, как тот, который расстилался у ног
Хатедже и Карач-мурзы [72], а за садами с одной стороны виднелась зеленая
долина, иссеченная руслами реки и арыков, а с другой высились лиловатые, кое-где
припорошенные снегом вершины и сбегающие вниз отроги гор.
- Как это красиво! - промолвила Хатедже, любуясь волшебным зрелищем.- Какие
сады! Лучшие, наверно, есть только у Аллаха.
- Здесь, внизу, это Баги-Майдан,- пояснил Карач-мурза.- Когда я приезжал сюда в
последний раз, его только начинали устраивать. Слева от него, видишь, за широким
арыком, начинается другой сад - Баги-Дилкуш. А вон там, с другой стороны, под
горами,- самый большой из всех, Баги-Джехан Нумо. Возле гор он переходит в
настоящий лес, и там на свободе живут всевозможные звери и птицы, которые совсем
не боятся людей, потому что Тимур-бек под страхом смерти запретил на них
охотиться [73]. Я думаю, что на всей земле нет такого огромного сада. Мне
рассказывали, что однажды там убежала верховая лошадь одного знатного араба -
зодчего, сотни рабов искали ее повсюду и нашли только через месяц [74].
- Я понимаю, оглан, что можно насадить такие обширные сады, в которых потеряется
и человек, и лошадь. Но посмотри: сейчас зима, а тут повсюду цветут цветы! Мой
слабый ум не может постигнуть - как это сделано, оглан. Или это цветы не
настоящие?
- Это настоящие цветы, ханум, живые цветы. Тысячи пород деревьев и других
растений привозили для этих садов со всех концов земли. И по повелению твоего
великого дяди Тимур-бека они подобраны так, чтобы во всякую пору года некоторые
из них цвели, сменяя друг друга.
- Как хорошо он это придумал, оглан,- задумчиво промолвила Хатедже.- Я думаю,
что вот так же должно быть и с людьми...
- Как, ханум?
- Чтобы в душе человека тоже был такой сад... Я не знаю, как это выразить, оглан.
- Ты, наверно, хочешь сказать, что в душе человека тоже всегда должно что-нибудь
цвести? И когда увядают одни цветы, нужно сделать так, чтобы зацвели другие?
- Да, оглан. Если человек хочет счастья... иесли он не засыхает сам, вместе с
первыми цветами.
- Каждый человек хочет счастья, ханум.
- Но не всякий может его достигнуть. Ты сказал, что Тимур-беку эти цветы
привозили со всех концов земли. Ну а обыкновенный человек, если у него нет
могущества Тимур-бека, разве он всегда может получить тот цветок, для которого
возделана почва его сердца?
- Человек, который очень хочет, достанет такой цветок.
- Может быть, если этот человек мужчина. А женщина сама подобна цветку - ее
просто срывают, и не всегда срывает тот, кем она хочет быть сорвана... Но
посмотри: наш отряд уже совсем близко от города,- поспешно добавила Хатедже,
которой вдруг подумалось, что всего этого не следовало говорить Карач-мурзе.-
Получится нехорошо, если Тимур-бек вышлет кого-нибудь навстречу, а тебя там не
будет, оглан.
Приказав своим людям разбить стойбище на широком лугу, верстах в трех от
городских стен, Карач-мурза и с ним Хатедже в сопровождении небольшой свиты
въехали в город. Тут они сразу же узнали, что Тимура нет в Самарканде: оставив
здесь правителем своего сына Шахруха, он в начале января выехал к войску,
которое стояло у Ташкента.
Чтобы узнать больше, нужно было повидать Шахруха. Последний, хорошо зная Карачмурзу,
принял его сразу и сообщил следующее: Тимур всю осень находился при
войске, а потом заболел и в декабре приехал в Самарканд, но едва почувствовав
себя лучше, возвратился обратно. Уезжая, он сказал, что двадцать второго января
выступит из Ташкента и пойдет к городу Отрару, где предполагает быть первого
февраля, так что гонцов со всякими известиями к этому времени надо посылать в
Отрар. Кроме этого, Шахрух ничего не знал или не хотел сказать.
Эти новости обеспокоили Карач-мурзу. Обдумывая в пути все, что могло случиться,
он почти не сомневался в том, что если Железный Хромец выступит в поход раньше,
чем предполагали в Орде, то двинется обычной дорогой, через Бухару-, то есть
навстречу посольскому отряду. Но из того, что Тимур решил идти на Отрар,
делалось очевидным, что он избрал другой путь: вниз по Сырдарье и дальше, через
Тургайскую низину.
Значит, теперь нужно было догонять Тимура и при этом дорожить каждым часом: было
двадцатое января, и у Карач-мурзы оставалось времени в обрез, чтобы, двинувшись
отсюда прямо на Отрар, прийти туда одновременно с Тимуром и там попытаться
отговорить его от продолжения похода. Было совершенно очевидно, что чем дальше
Тимур успеет отойти, тем труднее будет это сделать.
Обдумав все это, Карач-мурза решил выступить на следующее утро. Времени на
осмотр города не оставалось, но все же он не мог отказать Хатедже в желании
помолиться у гроба ее любимой тетки Туркан-аки, которая, вместе со своей дочерью
Шади-Мульк, покоилась здесь, в роскошном мавзолее, воздвигнутом для них Тимуром.
Этот мавзолей стоял на склоне громадного голого холма, с восточной стороны
примыкавшего к городу. Именно на этом месте, которое еще сохранило свое древнее
название Афросиаб, некогда возникла античная Мараканда, а позже находился
шахристан Самарканда, включавший внутреннюю цитадель, дворцы местной знати,
общественные здания и вообще всю ту лучшую часть города, которую орда Чингизхана
обратила в руины.
Эта возвышенная местность была совершенно безводна, и того количества воды,
которое подавал сюда уничтоженный монголами водопровод, и прежде едва хватало на
самые насущные потребности населения. Зная это, Тимур, более всего любивший сады
и обилие зелени, не стал восстанавливать ни водопровода, ни прежнего городского
центра, он перенес последний на место бывшего раббада, Афросиаб же остался
теперь за чертой города, как был, в развалинах, которые постепенно разбирали на
нужды нового строительства.
Однако здесь сохранились могильники многих мусульманских святых и мавзолеи [75],
которые Чингиз-хан приказал не трогать, и в том числе особо почитаемая святыня:
гробница Кусама Ибн-Аббаса, двоюродного брата пророка Магомета. Считалось, что
погребение возле могилы Кусама обеспечивает душам правоверных загробное
блаженство, а потому тут постепенно вырос целый городок могильников, мавзолеев,
мечетей и молелен, который носил общее название Шахи-Зенда, что означает "Живой
Царь". Его объясняет легенда, согласно которой Кусам Ибн-Аббас, убитый на этом
месте врагами, в действительности не умер: его бездыханное тело было поглощено
скалой, за которой он воскрес и продолжает жить до сих пор [76].
Религиозное значение Шахи-Зенда полностью сохранилось и при Тимуре, который за
годы своего владычества воздвиг здесь более десятка новых мавзолеев, своим
великолепием затмивших все существовавшие прежде.
Мазар Туркан-аки и Шади-Мульк, построенный и отделанный знаменитыми
самаркандскими зодчими Баред-ди-ном и Шамси-дином, вместе с тремя другими новыми
мавзолеями [77] стоял на краю сбегавшей с вершины холма дороги, которая служила
как бы главной улицей этого города мертвых. Он представлял собой величественное
прямоугольное строение, увенчанное рубчатой скуфьей купола, который опирался на
невысокий восьмигранный барабан. Огромная стрельчатая ниша портала, а также вся
передняя стена здания была сверху донизу покрыты панелями, заполненными вязью
тончайших узоров из майолики и резной терракоты, с преобладанием нежнобирюзового
цвета. Еще более художественной была внутренняя отделка стен и свода,
где сложнейшие узоры орнамента изящно сочетались с накладными вызолоченными
надписями, воспроизводящими различные изречения из Корана.
Оставив Хатедже и сопровождавшую ее Фатиму молиться у гробниц, стоявших в
мазаре, Карач-мурза вышел наружу. Оглядев соседние мавзолеи и увидев, что по
архитектурному замыслу и по отделке они мало отличаются друг от друга, он пошел
по дороге к вершине холма, где находился мазар Кусама Ибн-Аббаса.
Тут стояла большая группа строений. Самый мавзолей святого - древнейший из всех
- неоднократно перестраивался, но побывавший здесь в XIV веке арабский
путешественник Ибн-Батута дает такое его описание:
"Над благословенной могилой возведено четырехгранное строение с куполом; у
каждого угла стоят по две мраморные колонны зеленого, белого, черного и красного
цветов; стены здания тоже сложены из разноцветного мрамора, с золотым
орнаментом. Крыша сделана из свинца. В мазаре стоит гробница черного дерева,
окованная серебром и изукрашенная драгоценными камнями".
Обойдя здание кругом, Карач-мурза вошел внутрь. "Зиарат-хана" - поминальная
зала, из которой через особое окошко можно было взглянуть на гробницу,
отличалась высокохудожественной отделкой, ее стены были покрыты сложнейшим
изразцовым орнаментом белого и голубого цветов, с золотой росписью. Та часть
мазара, в которой стояла гробница, была более древней постройки, ее стены были
украшены совсем простым узором, составленным из звезд и перекрещивающихся прямых
линий.
Выйдя снова наружу, Карач-мурза окинул взглядом соседние строения: вот древняя
мечеть Кусама, выше - мавзолей имама Ходжи-Ахмата, еще несколько старых и
изрядно обветшалых мавзолеев, которые он уже видел, а по другую сторону дороги -
три новых. Один из них обращал на себя внимание своеобразием отделки, для
которой тут были использованы разноцветные кирпичи и фигурная майолика. Подойдя
ближе, Карач-мурза прочел над порталом, что тут покоится прах сиятельного эмира
Бурундука, одного из любимых военачальников Тимура. Он хотел зайти внутрь, но в
этот миг увидел, что внизу на дорожке показалась Хатедже, и поспешил к ней.
Солнце уже склонялось к горизонту, и нужно было возвращаться в стойбище, чтобы с
рассветом выступить в дальнейший путь [78].
"Женитесь на женщинах, которые вам приятны,- на двух и на трех, и на четырех А
если боитесь, что не будете справедливы, то на одной".
Коран.
На четвертый день по выступлении из Самарканда, перевалив через невысокий горный
хребет Нура-Тау, отряд ордынского посла краем Кызыл-кумских песков направился к
Сырдарье. До нее оставалось еще три-четыре дневных перехода А там до Отрара еще
два.
Итак, еще пять-шесть дней и долгий, утомительный путь будет закончен В том, что
они вовремя поспеют в От-рар и застанут там Тимура, Карач-мурза теперь не
сомневался, дорога была хороша, и они двигались достаточно быстро. Но все же на
душе не было спокойствия. И чем меньше оставалось до цели путешествия, тем
сильнее им овладевало какое-то странное, томительное чувство.
Вначале, не желая самому себе признаться в истинной причине этого, Карач-мурза
упорно заставлял себя думать о своей миссии посла и о том, что и как следует
сказать Тимуру, чтобы эту миссию успешно выполнить Но все это он уже обдумал
много раз и потому довольно быстро осознал, что теперь обманывает самого себя.
Мысль его все время соскальзывала на другое, и было очевидно, что подлинной
причиной того угнетенного состояния, которое он сейчас испытывал, было вовсе не
беспокойство за исход переговоров с Тимуром, а неприятное сознание того, что
очень скоро ему предстоит навсегда расстаться с Хатедже.
Поняв это, Карач-мурза, уже не таясь от себя, стал думать о ней Почему она
заняла слишком много места в его душе, и как это получилось?
Четыре месяца они ехали вместе, и почти не было такого дня, когда бы он
несколько часов не проводил в разговорах с нею Она умнее многих женщин, которых
он знал, и очень любознательна Было приятно рассказывать ей всякие истории -
Хатедже так хорошо умела слушать и так разгорались при этом ее глаза, что
хотелось рассказывать еще и еще. Если бы не она, этот долгий и однообразный путь
был бы совсем скучным, а с нею время летело незаметно Аллах' За четыре месяца
можно привыкнуть к своему спутнику, кто бы он ни был, женщина или мужчина. И он
привык к Хатедже и к этим ежедневным разговорам - только и всего. Теперь
кончается их совместный путь и кончится все это. Он сдаст ее Тимуру, сделает
свое дело и возвратится в Орду. И скоро они друг о друге позабудут. Так и должно
быть...
Да, должно. Но Карач-мурза чувствовал, что будет иначе. Разве он сможет когданибудь
забыть Хатедже? И разве он хочет ее забыть? Так хорошо, как с нею, ему
давно ни с кем не было и, может быть, никогда больше не будет... Когда она рядом,
молодеет его душа и хочется, чтобы время остановилось. Разве можно изгнать из
памяти такое и разве нужно, чтобы все это теперь кончилось навсегда? Ведь закон
дает ему право взять вторую жену, а Хатедже свободна. Она, должно быть, тоже
согласится,- видно, что и она привыкла к нему, а если согласится Хатедже, то
согласится, наверное, и Тимур. Все это можно устроить...
Ну а как же Наир? Ведь она его любит всю жизнь и ей это, конечно, не будет
приятно. А разве он сам ее не любит? Да, любит, но уже не той любовью, что
прежде, ведь Наир почти старуха. К тому же, разве он собирается ее прогнать или
лишить того положения в семье, которое она заслужила? И разве сама Наир не
поймет этого, ведь она знает, что так делают все. Стоит ли столько размышлять об
этом5 Он размышляет потому, что слишком близко соприкасался с христианским
миром, у христиан это иначе, там и думать о таком нельзя. Но ведь он-то
мусульманин Наир и Хатедже тоже мусульманки, для них это жизненная обыденность,
которую они с детства видят кругом, положение, освященное обычаем и законом,
даже больше того, установленное самим Пророком. И, конечно, они обе примут это,
как должное, не сказав ни слова. Значит, так и надо сделать...
Но, придя к этому, Карач-мурза не почувствовал облегчения. С точки зрения
мусульманина, его рассуждения были логичны и здравы, но в глубине его
собственной души полного согласия с ними не было.
Он вспомнил далекую молодость, свой приезд в Кара-чевское княжество и все, что
тогда с ним случилось. Там, на земле своих отцов, он впервые услышал, как громко
говорит в нем голос его русской крови. Тогда, полюбив Ирину, он уже много думал
о том, о чем думает и сейчас... И ему было не очень тяжело отказаться от Ирины
только потому, что эти размышления в ту пору привели его совсем к обратному: он
понял и осознал, что христианские законы о браке возвышеннее и лучше
мусульманских. И придя к этому, он всю жизнь им следовал, хотя и оставался
мусульманином. Почему же теперь он хочет поступить наперекор тому, что всегда
считал правильным? Разве он не понимает, что Наир, хотя и не осмелится
протестовать против того, что он берет вторую жену, будет жестоко страдать от
этого? И разве он сам, в глубине души, не будет испытывать перед нею стыда?
Нет, тогда, в молодости, голова его, наверное, работала лучше и он решил
правильно. А сейчас он стареет и теряет волю и твердость, без которых мужчина не
достоин уважения. Он раскис от того, что на него ласковыми глазами смотрит
красивая женщина, и готов сделать то, чего не следует делать. А если он это
понял, то должен победить свою слабость. Значит, кончено! Ничего этого не будет!
До сих пор он честно исполнял то, что ему было приказано великим ханом: в пути
заботился р Хатедже и старался, чтобы она всем была довольна. И если ему самому
это было приятно, никто не сможет его за это упрекнуть, потому что он также
честно выполнит и ту часть приказа, которая ему неприятна; отдаст Хатедже
Тимуру. Пусть сердцу его при этом будет больно, он этого никому не покажет и
сделает именно так, как сейчас решил. И больше не стоит об этом думать.
Остановившись на этом, Карач-мурза старался больше не пропускать в свой разум
никаких сомнений, и ему стало легче. Чтобы не подвергать лишним испытаниям свою
нелегко обретенную твердость, он в эти последние дни избегал общества Хатедже,
ограничиваясь только обычными приветствиями и редкими разговорами, настолько
короткими и сдержанными, насколько допускала вежливость. Казалось, Хатедже это
не удивляло. Она была грустна и подавлена, чего почти не старалась или не умела
скрыть, и этих случайных и натянутых разговоров со своей стороны не
поддерживала.
Отряд, между тем, вышел на Сырдарью, и тут, в первом же попутном селении, Карачмурза
узнал, что Тимур два дня тому назад прибыл в городок Кара-Саман, вокруг
которого были хорошие зимние пастбища, и там остановил свои передовые тумены,
ожидая, пока подойдут остальные.
До Кара- Самана отсюда было не больше семи фарса-хов и, если в пути не
встретится никаких помех, к ночи отряд мог быть уже на месте. И потому Карачмурза
приказал немедленно двигаться дальше, не жалея лошадей и насколько
возможно сокращая время привалов.
Однако дорога оказалась скверной: во многих местах она была занесена песком,
который затруднял движение, сильно утомляя коней и обрекая кибитки и повозки на
частые остановки. И вследствие этого, несмотря на все старания Карач-мурзы,
отряд в этот день не смог добраться до цели, и когда уже совсем стемнело,
вынужден был остановиться на ночлег в двух фарсахах от Кара-Самана.
Привычно быстро были разбиты шатры, в лагере тут и там запылали костры, и
утомленные трудным переходом люди, разместившись вокруг них в ожидании, когда
поспеет еда, повели обычные вечерние разговоры о былых походах, о похождениях
хитрого ходжи Насреддина [79] и о коварных проделках черных и белых джинов.
Карач- мурзе не хотелось есть. Умывшись, он отослал слуг и остался один в своем
шатре. Он был сейчас особенно не в духе: разбирала досада, что не удалось
сегодня же дойти до Кара-Самана,-по крайней мере, все сразу было бы кончено... В
сутолоке огромного стойбища, в водовороте новых встреч, забот и деловых
разговоров так легко было бы проститься с Хатедже! Там, на людях, можно было бы
просто высказать ей несколько добрых пожеланий на будущее, и все. Может быть,
она сегодня же перешла бы в лагерь к Тимуру. А теперь впереди длинный, ничем не
занятый вечер, их шатры стоят в пяти шагах друг от друга, она сидит одна, знает,
что и он сидит один, и, конечно, ожидает, что он придет, чтобы проститься с нею
и в последний раз поговорить. В течение четырех месяцев они ежедневно
встречались и подолгу беседовали, и если уклониться от этого сегодня, в
последний день их совместного пути,- будет глупо и нев
...Закладка в соц.сетях
