Жанр: История
Русь и орда 4. Железный хромец
Михаил Дмитриевич Каратеев
Железный Хромец
Железный Хромец
МИХАИЛ КАРАТЕЕВ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ХАНУМ-ХАТЕДЖЕ
"Знай, что меч и перо - это два орудия правителя, помогающие ему в управлении Но
ему больше нужен меч, чем перо, потому что перо лишь слуга, а меч - помощник и
друг".
Ибн- Халдун, арабский философ XIV века.
Удачный поход на Русь не только значительно усилил Тохтамыша, но и укрепил его
веру в себя. До тех пор ему приходилось иметь дело с другими татарскими ханами,
в столкновении с которыми победа предрешалась не столько преобладанием воинских
сил, сколько подкупом, правильностью политического расчета и заинтересованностью
ордынских военачальников. Русский же поход показал Тохтамышу, что вся Орда
теперь повинуется его единой воле и что в его руках находится сила, достаточная
для завоевания господства в Средней Азии. А потому, приведя Московского князя к
покорности, он сразу же решился бросить открытый вызов Тимуру: отлично зная, что
последний уже считает себя хозяином Хорезма [1] и рассматривает его властителя,
эмира Сулеймана Суфи, как своего вассала, Тохтамыш летом 1383 года поставил в
Ургенче и в других хорезмийских городах татарские гарнизоны и приказал чеканить
там монету с его именем.
Занятый в это время завоеванием Персии, Тимур ничем не ответил на этот выпад. Но
он уже давно понял, что на покорность Тохтамыша рассчитывать не может и что
между ними неизбежна жестокая и, может быть, длительная борьба. Оба соперника к
ней готовились, но осторожный Тимур, прежде чем начать ее, хотел обеспечить свои
тылы и прочно закрепиться в Персии и в Азербайджане. Тохтамыш, уже обеспечивший
свой тыл победой над Русью, старался, наоборот, развязать войну, прежде чем
Железный Хромец усилится присоединением и ограблением этих стран.
Окрыленный своим легким успехом в Хорезме, он перешел к решительным действиям в
Азербайджане, стараясь и тут опередить противника: Тимур к этому времени уже
овладел значительной частью Персии и хорошо подготовил почву к захвату
Азербайджана. Последний, после распада Хулагидского государства [2], находился
под властью независимого, но чуждого азербайджанцам хана Ахмеда. Это был
жестокий и коварный деспот, от тирании которого страдало не только низовое
население страны, но и высшая знать, а потому Тимуру без труда удалось найти
среди нее деятельных пособников, которые употребили все свое влияние на то,
чтобы Тимура, когда он вступит в Азербайджан, встретили здесь не как врага, а
как освободителя.
Тохтамышу о том было известно, и он не хотел этого допустить. Кроме того, успехи
Тимура в Персии наносили чувствительный ущерб золотоордынской торговле, а потому
осенью 1385 года великий хан двинул стотысячную орду на Азербайджан и осадил его
столицу Тебриз.
Город отчаянно защищался и в течение восьми дней успешно отбивал все приступы
татарского войска. Тогда Тохтамыш пошел на ту же хитрость, которая помогла ему
овладеть Москвой: он обещал снять осаду, если Тебриз даст ему откуп в размере
двухсот пятидесяти золотых туманов [3]. Сумма была по тем временам огромная, но
богатые тебризские купцы все же ее собрали и вручили татарскому хану. Последний,
действительно, осаду снял и принялся захватывать и грабить другие
азербайджанские города, но вскоре внезапно опять появился под Тебризом и,
ворвавшись в город, предал его жесточайшему разграблению.
Осенью следующего года, заслышав о приближении Тимура, Тохтамыш отвел свою орду
к Дербенту, возле которого стал на зимовку. Этот поход принес ему громадную
добычу: не считая захваченных богатств, скота и имущества, он увел из
Азербайджана около двухсот тысяч молодых мужчин, чем лишил Тимура возможности
пополнить здесь свое войско.
Однако зная, что Железный Хромец и без того обладает мощными резервами воинской
силы и что война с ним будет чрезвычайно трудной, Тохтамыш сейчас же отправил
посольство с богатыми дарами к египетскому султану, пытаясь склонить его к союзу
против Тимура. Султан принял послов великого хана с большой честью и тоже не
поскупился на подарки, но ответ дал уклончивый. Он был очень обеспокоен
продвижением Тимура в сторону Египта и потому дружбой Тохтамыша пренебрегать не
мог. Но пока завоеватель не посягал на его владения, боялся раздражать и его.
Едва отошла орда Тохтамыша, в Азербайджан вступил Тимур. Войско его, понесшее в
Персии значительные потери, нуждалось в пополнениях и в отдыхе. Пополнений он
здесь не нашел - страна была опустошена и безлюдна, но пастбища Азербайджана
были великолепны, а потому он остался тут на зимовку, ожидая подкреплений из
Мавераннахра [4] и ничего пока не предпринимая против Тохтамыша.
Но Тохтамыш весной сам двинулся на Азербайджан. Передовой отряд Тимура,
встретившись с татарами возле реки Куры, уклонился от битвы, причем начальник
этого отряда заявил, что таково распоряжение Тимура, который помнит свою старую
дружбу с великим ханом и все, ныне происходящее, считает только недоразумением и
следствием дурных советов, которые хан получает от их общих врагов. Однако
Тохтамыш, справедливо заключив из этого, что его противник просто не уверен в
своих силах, продолжал двигаться вперед. Тогда Тимур выслал ему навстречу
большое войско под начальством своего сына Мираншаха. Произошло сражение,
окончившееся вничью. Но Тохтамыш, получивший известие о том, что к Тимуру
подходят подкрепления, все же счел благоразумным отойти за Куру и военные
действия приостановить.
Тимур, со своей стороны, открыто показывал, что ищет мира. Несколько
приближенных Тохтамыша, захваченных в плен во время сражения, он всячески
обласкал и отпустил на свободу, повторяя, что относится к Тохтамышу, как к сыну,
хочет ему только добра и объясняет себе его враждебные действия лишь влиянием
дурных советников, которых стоило бы общими силами наказать и восстановить
дружеские отношения.
Наступил период затишья, в течение которого оба противника крепили свои силы, не
доверяя один другому и понимая, что борьба между ними только начинается.
Тимур, воспользовавшись раздорами грузинских князей, без особого труда овладел
Грузией. Оставив там сильное войско, которое должно было ударить в тыл
Тохтамышу, если последний начнет продвигаться вглубь Азербайджана, и обезопасив
себя с этой стороны, сам он возвратился к завоеванию Персии. Но Тохтамыш,
учитывая это положение, тоже переменил план действий: он сумел подбить на
восстание некоторых подвластных Тимуру эмиров Средней Азии и отправил им на
помощь большое войско под начальством царевича Ак-ходжи. Другой татарский отряд
в соединении со всеми силами эмира Сулейма-на Суфи одновременно выступил из
Хорезма.
Осенью 1387 года оба эти войска неожиданно вторглись с двух сторон в Мавераннахр
- самое сердце владений Тимура. Находившийся там сын его, Омар-шейх, со всеми
наличными силами выступил против татар, но был разбит и заперся в Самарканде.
Ордынцы растеклись по всей стране, осадили Сауран и Бухару, захватили Ташкент,
Гузар, Карш и многие другие города, постепенно стягивая кольцо вокруг
Самарканда. Узнав об этом, Тимур понял, что теперь на карте стоит его судьба. Он
покинул Персию и со всем войском спешно двинулся на выручку своей столицы.
Но Тохтамыш еще не надеялся победить Тимура в открытом единоборстве и потому не
стал его ожидать. Мавераннахр был уже им основательно ограблен, а удержать за
собой эту страну он и не рассчитывал. Кроме того, как раз в это время среди его
собственных военачальников был раскрыт обширный заговор, имевший целью свержение
Тохтамыша, на место которого заговорщики хотели посадить царевича Кутлук-Тимура
[5]. С первых же шагов расследования выяснилось, что дело зашло очень далеко, и
Тохтамыш, не доверяя больше своему войску, поспешил вывести его из Мавераннахра.
Всю силу своего мщения Железный Хромец обрушил на пособника Тохтамыша, эмира
Сулеймана Суфи: наводнив своими войсками Хорезм, он предал его небывалому
опустошению. Когда был взят Ургенч, Тимур повелел половину его двухсоттысячного
населения перебить, остальных выселить в Мавераннахр, самый город стереть с лица
земли, а место, на котором он стоял, вспахать и засеять ячменем. Этот страшный
приказ в меру возможности был выполнен. Полностью сделать этого не удалось -
мешали груды развалин огромного города и его исполинских стен. Но, так или
иначе, великолепная столица хорезмшахов и один из величайших культурных центров
Азии перестал существовать, и только три года спустя Тимур разрешил отстроить
там один квартал. Сулейман Суфи успел бежать к Тохтамышу и до конца жизни
оставался в его войске темником.
Тохтамыш, между тем, приводил свою орду в порядок и расправлялся с
военачальниками, заподозренными в измене. Душой заговора оказался эмир Идику [6]
- ближайший советник и зять великого хана, пользовавшийся его неограниченным
доверием.
Трудно понять, что именно побудило Идику, столь высоко вознесенного Тохтамышем,
стать на путь измены. От воцарения Кутлук-Тимура он не так уж много выгадывал, а
сам, не будучи чингизидом, права на престол не имел. И потому многие историки
склонны все это объяснять его желанием отомстить за своего отца, эмира Балтыкчи,
казненного Тохтамышем за приверженность к его противнику, хану Тимур-Мелику.
Однако в правильности такого объяснения позволительно усомниться: если это и
играло какую-нибудь роль, то далеко не главную, ибо ради захвата власти и
возвышения татарские князья и ханы в ту пору и сами редко останавливались перед
убийством своих отцов. И едва ли такой прожженный интриган и честолюбец, каким
история рисует нам Эдигея, во имя сыновних чувств поставил бы на карту все свое
жизненное благополучие.
Тут скорее можно предположить, что в основе всего лежала какая-то любовная
история, ставившая под угрозу жизнь Эдигея, который путем свержения Тохтамыша
хотел себя обезопасить. В пользу такой догадки говорит то обстоятельство, что
когда заговор был раскрыт, а Кутлук-Тимур и Эдигей бежали к Тимуру, Тохтамыш
почему-то приказал казнить свою главную жену, хатунь Тавлин-беки, от которой
имел шестерых детей. Были казнены также многие военачальники и вельможи,
уличенные или заподозренные в причастности к этому делу. Некоторые другие,
опасаясь такой же участи, бежали вслед за Эдигеем к Тимуру или к Московскому
князю [7].
Когда все это успокоилось, Тохтамыш, желая отомстить Тимуру за разорение Хорезма
и за покровительство, оказанное его врагам, по словам восточной летописи,
"собрал со всего своего улуса войско из татар и подвластных народов, булгар,
кипчаков, русских [8], башкиров, мордвы, фрягов, аланов и других, и было у него
воинов больше, чем листьев на деревьях большого леса или водяных капель во время
дождя". Со всей этой ордой, осенью 1388 года Тохтамыш снова вторгся в пределы
Мавераннахра, взял крепость Яссы и некоторые другие города, а затем, опустошая
все на своем пути, двинулся к Самарканду.
Тимур не располагал достаточными силами, чтобы сразу отразить это грозное
нашествие. Он вызвал к себе подкрепления из всех подвластных ему областей
Средней Азии, а сам приготовился отсиживаться в своей столице.
Но начавшаяся рано зима, с сильными холодами и снегопадом, задержала Тохтамыша и
поставила его войско в очень тяжелое положение: из-за скудности пастбищ пришлось
разделить его на несколько отдельных частей, жертвуя военными преимуществами
ради спасения конского поголовья.
Железный Хромец не замедлил этим воспользоваться: получив некоторые
подкрепления, он заслал в тыл Тохтамышу сильный отряд под начальством царевича
Кутлук-Тимура. Последнему удалось напасть на татар врасплох и нанести им большой
урон, вследствие чего хан предпочел отвести свое войско за Сырдарью. Весной,
собрав значительные силы, Тимур нанес Тохтамышу новое поражение, но добить его
не успел, так как вспыхнувшие в его тылах восстания заставили его прекратить
преследование отступавшей орды.
Таким образом, этот поход окончился для Тохтамыша полной неудачей: он не
отвоевал Хорезма, лишился выгодных позиций в Средней Азии и потерял свой
собственный город Сыгнак - столицу Белой Орды, захваченную Тимуром. Войско его
было измучено и пало духом, нужно было время, чтобы его пополнить и привести в
порядок. Но побежденным Тохтамыш себя не считал и стал готовиться к новому
походу.
Однако на этот раз Тимур не стал ожидать его нападения, а быстро расправившись с
непокорными эмирами, сам решил идти в земли врага. К этому его усиленно побуждал
Эдигей, который выдал все военные тайны и уязвимые места Тохтамыша и уверял, что
победа будет легка, так как татарского хана покинули все его лучшие
военачальники, а войско охвачено недовольством и не будет хорошо сражаться.
Став на зимовку в окрестностях Ташкента, где были отличные пастбища, Железный
Хромец принялся отовсюду стягивать сюда войска, намереваясь весной 1391 года
выступить с ними в поход.
Тохтамыш не был готов к отпору, а потому, узнав о сборах Тимура, решил сделать
попытку его умилостивить и склонить к миру. Он отправил к нему посла с письмом,
в котором писал, что впредь обещает великому эмиру полное повиновение и просит
простить сделанные ошибки, виня в них дурных советников и прежде всего Эдигея,
"который и тебя сейчас подстрекает против меня".
Вместе с письмом великий хан посылал Тимуру девять великолепных коней,
редчайшего по своим качествам сокола и другие богатые дары, а также возвращал
ему всех пленных, захваченных при последнем нападении на Маве-раннахр, и в том
числе племянницу Тимура, ханум Хатед-же, вдову эмира Фарука, бывшего хакимом [9]
в Яссах и убитого при защите города. Возглавлять это посольство было поручено
Карач-мурзе.
"Если твой враг судья, то тебе и Аллах не поможет".
Татарская пословица.
О том, что Железный Хромец готовится в поход и собирает войско возле Ташкента,
Тохтамыш узнал через своих лазутчиков в конце лета 1390 года. Было совершенно
очевидно, что к осени Тимур готов не будет, а выступит ранней весной, чтобы
миновать засушливые пустыни юга, пока летнее солнце не выжжет в них всю траву.
Таким образом, времени было достаточно, и Карач-мурза тронулся из Сарая-Берке во
второй половине сентября, рассчитывая за три месяца покрыть четыреста фарсахов
[10] лежащего перед ним пути и к началу поздней южной зимы быть в ставке Тимура.
Двигаться быстрее он не мог: помимо его свиты, состоявшей из нескольких
татарских князей, с изрядным количеством слуг, и шестисот нукеров [11]
сопровождения, с ним шли три с половиной тысячи пленников и большой обоз с
имуществом людей, припасами и кибитками.
Отряд выступил по берегу Волги, дорогой, идущей на Хаджи-Тархань [12], но на
пятый день пути свернул влево и растянувшейся на целый фарсах темной змеей
пополз по бескрайней низине к берегам Джаика [13]. Змея извивалась и часто
меняла направление: среди необозримых россыпей песка и отложений бесплодной
глины нужно было придерживаться полосы причудливо разбросанных оазисов жизни,
где имелись сносные пастбища и питьевая вода.
Карач- мурза хорошо знал этот путь.-Сколько уже раз им езжено,- думал он,
дремотно покачиваясь в седле впереди отряда,- и сколько еще доведется проехать?
Мудрость Востока говорит, что к сорока годам силы и ум человека достигают своего
предела. Значит, уже почти девять лет он живет, теряя каждый день какую-то
крупицу из сокровищницы ума и жизненной силы. Надолго ли хватит того, что было
накоплено за первые сорок лет жизни? И насколько быстры ноги коня настигающей
старости? Нет, ум его еще не на ущербе, и мышцы крепки по-прежнему. Но дух его,
наверное, стареет... Раньше он был жаден к жизни и горяч - он всегда устремлялся
вперед, к неизвестному и новому, и тело ему послушно повиновалось. А теперь он
больше любит покой, он будто прирос к телу и говорит ему: ну, неси меня само,
куда хочешь, если ты такое непоседливое и если думаешь, что впереди есть чтонибудь
новое и интересное...
Вечерами, выбрав подходящее место для ночлега, растянувшаяся по степи змея
сворачивалась в клубок. Ее обмякшее, потерявшее упругость тело рассыпалось на
отдельные звенья, обращаясь в разбитые на траве шатры, в полукругом поставленные
повозки, в кучки сгрудившихся у костров людей и в россыпь стреноженных коней,
разбредающихся по пастбищу.
Все становилось обычным: по тысячелетиями заведенному укладу текла кочевая жизнь
- не все ли равно, в каком уголке степи сидеть у костра с поджатыми под себя
ногами, пережевывая лепешку с хурутом [14], потягивая кумыс и ведя неторопливые
разговоры? Пахло полынью и дымом, день догорал, и, было приятно, что догорает он
медленно, уважая часы безделья усталых людей, степь исподволь наливалась
сумраком ночи и все громче звенела цикадами. И когда к черным вершинам неба
начинала приближаться Колесница Вечности [15], внизу смолкали голоса
правоверных, гасли последние костры и стойбище погружалось в сон. А утром
возникший здесь кочевой городок быстро сворачивался и исчезал в пустынном
мареве, чтобы к вечеру возродиться на пять или шесть фарсахов дальше.
На девятнадцатый день пути отряд подошел к городу Сараил-Джадиду [16], где
существовал наплавной мост, по которому предстояло переправиться на левый берег
Джаика.
Город был довольно велик и благоустроен. В нем было несколько красивых мечетей с
минаретами, отделанными цветными камнями и мозаикой, два или три обширных
караван-сарая, обнесенных гранитными стенами, мраморный с желтыми прожилками
дворец, выстроенный здесь Ильбани-ханом, и много больших каменных домов,
украшенных узорчатой керамикой. По сравнению с другими татарскими городами, в
строительстве Сараил-Джадида поражало обилие мрамора и гранита, голубого и
белого с черной крапью. Эти камни добывались поблизости, выше по течению реки, и
почти без затрат доставлялись водным путем прямо к месту стройки.
Впрочем, Карач-мурзу достопримечательности Сараил-Джадида мало интересовали, он
бывал здесь уже не раз. Гораздо больше его занимало состояние моста, который
часто страдал от наводнений, ветров и плывших по реке древесных стволов, а
потому далеко не всегда находился в исправности. Но, подъехав к берегу, Карачмурза
убедился, что все в порядке: мост чуть приметно колыхался на сонной воде,
и несколько мальчишек удили с него рыбу.
Джаик имел тут в ширину не меньше ста двадцати сажень. От одного берега к
другому, на небольшом расстоянии друг от друга, тянулся ряд закрепленных якорями
плоскодонных барок, которые служили опорой бревенчатому настилу моста [17]. При
большой нагрузке мост ходил ходуном и прогибался, но все же пропускал целые
караваны. Только ради этого они шли через Сараил-Джадид, что весьма
способствовало торговле и процветанию города.
Еще до захода солнца переправившись на левый берег, где трава была лучше,
посольский отряд расположился станом на зеленом, чуть покатом лугу. Карач-мурза
решил дать здесь двухдневный отдых лошадям, а заодно пополнить на рынке СараилДжадида
запасы всего необходимого, ибо теперь, на протяжении двухсот фарсахов -
до самого Ургенча - на их пути могли встретиться лишь редкие степные кочевья. Да
и от Ургенча, если верить тому, что говорят, теперь не осталось даже стен...
Карач-мурза еще не видел его после разрушения Тимуром, но он просто не мог себе
представить, что на месте этого огромного, тысячеликого города, с которым так
тесно были связаны лучшие годы его жизни, сейчас только степной ветер шевелит
колосья ячменя. Нет, наверно, все эти слухи преувеличивают действительность, и
крепкое сердце столицы хорезмшахов еще не перестало биться.
На следующий день утром Карач-мурза в сопровождении нескольких лиц своей свиты и
десятка нукеров выехал в город. Тут все было как обычно и только на рыночной
площади у высокой стены караван-сарая он обратил внимание на толпу людей,
обступившую что-то, чего ему издали не было видно.
Полагая, что народ привлечен каким-нибудь интересным зрелищем или ученым спором
между представителями двух различных вероучений [18], он подъехал ближе, но с
удивлением увидел совсем другое: к врытому у стены столбу была привязана
женщина. По ее стройной фигуре было видно, что она еще молода, но лица нельзя
было как следует рассмотреть: голова женщины бессильно свесилась, глаза были
закрыты, и только веревка, охватывающая ее под грудью, не позволяла ей упасть на
землю.
Рядом с ней, на перевернутом вверх дном бочонке лежала палка, очевидно, для
того, чтобы каждый желающий мог ее ударить. Но, по-видимому, никто из
присутствующих не захотел воспользоваться этим правом.
- Какое преступление совершила эта женщина, и кто приказал привязать ее к
позорному столбу? - спросил Карач-мурза, въезжая в середину круга, сквозь
почтительно расступившуюся толпу.
- Она украла коня у почтенного ясакчи [19] мурзы Хали-ла,- ответил стоявший
возле столба воин, очевидно, поставленный здесь именно для того, чтобы давать
подобные пояснения.- И мудрый ясакчи, мурза Халил, приговорил ее к смерти.
Суровость Ясы была хорошо известна Карач-мурзе. Она определяла смертную казнь за
преступления семи родов: убийство, нарушение приказа, оскорбление ханского
достоинства, выдачу себя за посла или за должностное лицо, прелюбодеяние с чужой
женой, колдовство, если оно явилось причиной чьей-либо смерти, и крупную кражу.
За мелкую кражу полагалось от семи до трехсот семи ударов палкой - обычно
виновного тоже забивали насмерть. Но он освобождался от наказания, если мог
уплатить пострадавшему десятикратную стоимость украденного. С принятием ислама у
татар вошло в силу также и общее мусульманское право, и, помимо ясакчи, появился
другой разряд судей, так называемых, кади, судивших по шариату [20]. Но несмотря
на то, что мусульманские законы были гораздо гуманней, преклонение перед памятью
Чингиза было столь велико, что его уложение оставалось в силе, и Яса неизменно
подтверждалась каждым царствующим ханом.
Чтобы избежать возможных осложнений, за преступления служебные и уголовные в
Орде обычно судили ясакчи, а дела, связанные с семейной и религиозной жизнью,
решал кади. Каждый из этих судей старался не вмешиваться в дела другого, но
этого не всегда можно было избежать, и если между ними происходило столкновение,
верх почти всегда брал ясакчи: эту должность обычно занимал какой-нибудь
представитель знати, тогда как кади принадлежали к духовному сословию, которое у
татар не имело особой силы.
Все это мгновенно промелькнуло в мозгу Карач-мурзы. Вспомнил он и то, что за
кражу коня по Ясе был положен самый жестокий вид смертной казни: рассечение
мечом на части. С чувством невольной жалости он посмотрел на несчастную женщину,
которая теперь подняла голову и, широко открыв глаза, глядела с надеждой на
стоявшего перед ней незнакомого, но, судя по всему, очень знатного всадника.
- Это правда, что ты украла коня? - спросил Карач- мурза.
- Я не хотела его украсть, великий господин,- воскликнула женщина.- Я убежала на
нем от мурзы Халила, да покарает его справедливый Аллах, потому что он насильно
сделал меня своей наложницей, а у меня есть муж! И люди мурзы Халила схватили
меня, когда я скакала на этом коне.
Карач- мурза нахмурился. Если женщина не лгала, дело в корне менялось и не
меньшая кара, по Ясе, должна была обрушиться на самого ясакчи.
- Кто может подтвердить, что эта женщина говорит правду? - спросил он, обводя
взором толпу. Но все хранили молчание. Отделившись от задних рядов, несколько
человек поспешно зашагали прочь. Толпа стала заметно редеть.
- Никто не осмелится говорить здесь против ясакчи,- с отчаянием промолвила
женщина.- Его даже хаким боится: при дворе великого хана у него есть
могущественные покровители.
- Ах, так! - воскликнул Карач-мурза.- А ну, ты! - обратился он к одному из
стоявших поблизости людей.- Что ты знаешь про эту женщину?
- Это Фатима, жена Нуха, пресветлый оглан,- низко кланяясь, ответил спрошенный,
очевидно, знавший, с кем он имеет дело.- Ее муж был в войске у великого хана
Тохтамыша - да вознесет Аллах до неба шатер его величия - и не вернулся из
последнего похода. Но никто не видел его убитым, и теперь его милость ясакчи
Халил говорит, что он мертв, а она, наверное, по глупости, думает, что он жив,
благородный оглан.
- И ясакчи сделал ее своей наложницей?
- Этого я не знаю, оглан. Всем известно, что почтенный ясакчи Халил взял ее к
себе в дом, чтобы она отработала долг своего мужа. А была ли она его наложницей,
кто может это знать, пресветлый оглан?
- Когда должны казнить эту женщину? - спросил Карач-мурза у приставленного к ней
воина.
- Сегодня, за час до захода солнца, оглан.
- Отвяжи ее от столба и отведи в мой лагерь! Я сам-разберу это дело. И скажи
ясакчи, чтобы явился ко мне за два часа до захода солнца.
- Я не могу отвязать ее без разрешения ясакчи, сиятельный господин! Я слышу, что
тебя называют огланом, и сам вижу, что ты большой начальник. Наверно, ты
настолько же выше ясакчи, насколько ясакчи выше меня. Но ясакчи отдал мне
приказ, и я обязан ему повиноваться.
- Я двоюродный брат и посол великого хана Тохтамыша. И его священным именем
повелеваю тебе сделать то, что ты слышал,- спокойно промолвил Карач-мурза,
вынимая из кармана золотую пайцзу [21]. Воин, как подкошенный, упал на колени и,
распростершись ниц, поцеловал землю возле копыт его коня.
- Да прославится имя великого хана по всей земле! Я повинуюсь, пресветлый
оглан! - воскликнул он и сейчас же, вскочив на ноги, принялся отвязывать
женщину.
Возвратившись в стойбище, Карач-мурза велел привести к нему Фатиму. Она уже
оправилась немного от пережитых потрясений, привела себя в порядок и оказалась
женщиной редкой красоты. Эта красота и послужила причиной ее беды.
То, что она рассказала, почти не оставляло сомнений в ее правдивости, но все же,
выслушав и отпустив ее, Карач-мурза сейчас же послал в город двух своих людей с
поручением выведать, что говорят об этом деле в народе. Они возвратились через
два часа, и их доклад полностью подтвердил слова Фатимы.
Одному
...Закладка в соц.сетях
