Жанр: История
Золотая орда 1-3.
...щаясь между собой, и потому они стали искать и
нашли другие дороги. Отныне товары из
Европы на Дальний Восток потекли через Сирию, а потом самые отчаянные и
предприимчивые вывели свои каравеллы в
полуденные моря.
Тохтамыш остановил коня и долго смотрел перед собой неподвижным взглядом.
Сарай-Берке больше не существовал.
Столица Золотой Орды была превращена в груду развалин. Поверженные, разоренные
города никогда не вызывали у хана
чувства жалости, но то были чужие города, и разрушал он их сам. Здесь все
виделось по-иному.
Тохтамыша вдруг поразила внезапно пришедшая мысль. Развалины Сарай-Берке
напомнили ему, что ведь то же самое
произошло и с его замыслами. Столько лет хан собирал рухнувшую после поражения
Мамая от русских князей Орду, мечтал
вновь сделать ее сильной и могучей, как при Бату-хане, а в результате одни
развалины и прах от неосуществленных надежд
развевает во все стороны света резкий степной ветер.
Несправедливо устроена жизнь. Она дала многое и еще больше отняла. Уже нет
прежнего здоровья, прежней веры в
удачу, а будущее укрыто зловещим черным туманом. Было время - и он был сильным.
Никакая неудача не могла выбить
Тохтамыша из седла, а веру его не мог поколебать самый свирепый ураган. Он и
сейчас не собирался склонять головы, но с
каждым днем жить становилось все труднее, и все чаще тело и ум охватывали
усталость и тревога. Зачем прожита жизнь?
Устал он сам, и устал народ, который он вел за собой. Войны без побед - страшная
ноша для каждого, кто в них участвует.
Мелькнула сумасшедшая мысль - бросить все, забыть о прошлом, отказаться от
борьбы за власть, но сейчас же Тохтамыш
понял, что никогда не сможет этого сделать, потому что обратной и иной дороги
для него нет. Он привык повелевать, привык
быть ханом, и сделаться кем-нибудь другим уже просто нельзя. Упавшего коня
добивают, потому любой ценой, до последних
мгновений жизни надо крепко держаться за луку седла и не выпускать повод, с
помощью которого он управляет народом.
Хромой Тимур ушел в свои пределы. Ему не нужны были пастбища Дешт-и-Кипчак,
потому что он привык жить на
землях, где стояло множество больших и богатых городов, где подвластный ему
народ занимался ремеслом и земледелием, а
не скотоводством. Теперь главным врагом Тохтамыша сделался Едиге. Он хочет
править Золотой Ордой, и желание его
сильно и серьезно, а поступки продуманны и целенаправленны. Не спеша, но
неуклонно идет Едиге к своей цели. Год от года
растет его известность в народе, и на деле, и на словах пытается он показать
себя мудрым, чтобы все поняли: ему под силу
повести за собой роды, кочующие в землях, лежащих к западу от Итиля до самого
Крыма.
Всякий, кто становился ханом Золотой Орды, давал народу свои законы, а
порой и просто слова, сказанные повелителем,
принимались как закон и становились обязательными для всех.
Цель жизни Тохтамыша была война. Потому он часто говорил о ней, старался
возвысить в глазах простого народа воина,
готового идти на смерть по первому слову своего повелителя.
"Воин не должен первым здороваться с безоружным, даже если тот старше его
по возрасту". "Если воин останется без
коня, то простолюдин должен отдать ему своего". "Когда воин идет в поход, о нем
обязан заботиться весь народ".
Все эти слова нравились тем, кто следовал за ханом. Но не забывал Тохтамыш
и о законах для тех, кто пас скот, кто
отдавал в ханское войско сыновей.
"За кровь следует платить кровью, за душу - душой". "За убитого мужчину
следует давать сто верблюдов или сто
лошадей. Если же их нет, то тысяча баранов - достаточная цена за его жизнь.
Жизнь женщины стоит ровно половину того,
что следует давать за мужчину". "За сивого коня и постоянно ревущего верблюда
надо отдавать полцены".
Глядя на развалины Сарай-Берке, Тохтамыш с горечью подумал, что все реже
люди повторяют то, что говорит он, и все
чаще можно услышать слова, сказанные Едиге.
"Правитель обязан думать о нуждах народа, и справедливый закон должен быть
ему опорой". "Бию пристало судить
справедливо, а суд его должен быть честным и строгим". "Пусть земля, на которой
мы живем, всегда будет цветущей и
просторной". "Пусть будет смелым муж, вступивший на защиту своего народа, а
отважный народ станет его опорой". "Пусть
всегда будет много скота на нашей земле, а народ наш пусть имеет щедрую душу".
"Пусть не будет среди нас нечестных, а
если появится предатель, то пусть его поразит первая же стрела..."
Эти слова приписывают Едиге. Так неужели они справедливее тех, что говорил
он, Тохтамыш? Если нет, то почему все
чаще посматривают в сторону Крыма эмиры, бии и батыры? Тохтамыш хорошо знал, как
устроена жизнь в степи. Его,
лишенного власти и сильного войска, обязательно должны были покинуть те, на кого
еще вчера он опирался без сомнения.
Но его не предали тогда, когда он терпел поражение от Тимура, почему это время
наступило сейчас, когда все можно начать
сначала? И хан понял: тогда Едиге был еще никто. Сейчас же он показал себя
человеком мудрым, готовым к решительным
действиям, и всем хотелось верить, что Едиге будет более удачливым, чем
Тохтамыш.
Нет, надо стать сильным, прежде чем из ставки убежит первый эмир. Если это
случится, то других уже не остановишь.
Именно поэтому двинул свое войско Тохтамыш в сторону Крыма, желая вернуть его
снова под власть Орды.
Словно не желая мешать хану в исполнении его замысла, Едиге ушел с дороги и
увел далеко в сторону от Крыма
подвластные ему роды.
Тохтамыша это и обрадовало, и насторожило. В поведении Едиге крылась какаято
тайна. Но раздумывать не было
времени. Лавиной прокатились по Крыму ханские тумены и осадили Кафу.
Семнадцатого марта года зайца (1396) начался штурм города. Несмотря на
яростное сопротивление хорошо вооруженных,
одетых в железо генуэзцев, Кафа пала.
Разграбив город, полный новых надежд, Тохтамыш не стал долго задерживаться
здесь, а, объявив младшего сына
Кадырберди ханом Крыма, поспешил в кипчакские степи. Он снова верил в свою удачу
и надеялся, что отныне все пойдет
по-иному...
...Тохтамыш тронул коня и медленно поехал к развалинам Сарай-Берке. На
пустых узких улочках теплый, прилетающий
из степи ветер гонял пыльные вихри, остро пахло дымом недавнего пожарища, и
дожди уже обмыли остатки глинобитных
стен, сгладили углы, и те стали похожи на бурые верблюжьи горбы.
Люди надеются, а бог вершит. Воистину сказано, что все в его руках: и удача
наша, и жизнь. Снова нахлынули
воспоминания, и Тохтамыш нахмурился.
Не прошло и трех месяцев, как завоевал он Кафу, а Едиге уже оказался в
Крыму и жестоко расправился с теми, кого
оставил там Тохтамыш. Кадырберди только чудом спасся, убежав из города с
небольшим отрядом преданных ему воинов.
Снова надвигалась война. Снова, вместо того чтобы набирать и обучать
войско, надо было выступать против Едиге и
сломать ему хребет, прежде чем он окрепнет.
И здесь случилось то, чего больше всего боялся Тохтамыш с того дня, когда
потерпел первое поражение от Тимура,-
произошло предательство...
...Хан вздрогнул. Отчего-то вдруг остановился конь. Тохтамыш поднял голову
и тревожно оглянулся. Вокруг лежали
мертвые развалины города. Среди остатков глиняных стен уже успели подняться
полынь. Прямо перед собой хан увидел
руины своего дворца. Так вот почему остановился конь. По привычке он привез
хозяина туда, где обычно заканчивалась его
дорога.
С суеверным страхом смотрел Тохтамыш на то, что осталось от некогда
великолепного строения. Его поднял в свое время
хан Берке - человек, которому долгие годы удавалось удерживать остов великой
Золотой Орды. При нем она была могучей и
сильной и казалась вечной, как земля, как небо.
И потом, после него, сколько здесь перебывало ханов - удачливых и не очень,
правивших подолгу и всего по нескольку
дней. Сколько было отдано сил, сколько было пролито крови, чтобы Золотая Орда
могла править миром! И вот теперь все
кончилось. С того дня, как русские дружины победили Мамая, над Золотой Ордой
словно опустился вечер, а вечно сияющее
над ней солнце приблизилось к краю земли. Тохтамыш знал, что остановить его уже
невозможно, нет на всем свете таких
сил, которые бы заставили солнце двинуться вспять.
Он вдруг окончательно понял: Золотой Орды больше нет, как нет дворца, в
котором многие годы жили ее владыки -
великие и грозные ханы. Мир уже никогда не будет трепетать при виде поднятого к
небу монгольского меча.
Ужас охватил Тохтамыша. Неужели это он погубил империю, созданную его
великим предком Бату-ханом? Хан искал
причины в себе и не находил их. Так же, как и его предшественники, он воевал и
думал только о могуществе Орды. Почему
же больше нет ее, почему лежит она в развалинах - жалкая, нищая, обессиленная?
Не дано было открыть, разгадать эту тайну Тохтамышу, оттого что смотрел он
только в себя.
Надо было бы уехать из мертвого города, но хан медлил. Снова забурлила
кровь в жилах, когда он вспомнил о
предательстве. Вчера бежали к Едиге Исабек и еще несколько влиятельных эмиров.
Они увели свои тумены и народ
подвластных им родов.
Кому другому, но Исабеку Тохтамыш верил как себе, потому что даже в самые
страшные минуты тот не покидал его, а
стойко переносил все тяготы и лишения, выпавшие на долю владыки Золотой Орды.
Теперь он будет в стане врага. Он не просто беглец, но и предатель.
Из развалин выползла большая серая гадюка и без страха, свернувшись в
кольцо, устроилась на оплывшем обломке стены,
подставив свое блестящее тело лучам солнца.
Тохтамыш с силой сжал рукоять камчи и хлестнул коня. Он не хотел покоряться
судьбе и еще верил, что сможет все
изменить. Солнце прошло зенит и быстро катилось к закату.
Тот, кто не сгибается под ударами судьбы, будет вознагражден. Многие беки,
эмиры, бии, батыры ушли от хана, но
Тохтамыш не пал духом. И словно в награду за это провидение послало ему надежду.
Из лагеря Едиге тайно прибыл человек.
Послала его дочь Тохтамыша, ныне любимая жена Едиге - Жанике.
Несколько лет назад, когда батыр бежал от хана, вместе с ним убежала и она.
Жанике подарила Едиге сына, и оттого
любовь его к ней стала еще более сильной.
Но верно говорят в народе, что от семян горькой полыни может вырасти только
полынь. Жанике была тщеславна, как и ее
отец, вспыльчива и настойчива в достижении своей цели. Она умела замечать то,
что происходит вокруг, и вскоре поняла,
что рано или поздно ее муж и отец сойдутся в смертельном поединке, чтобы пролить
кровь друг друга. От полыни рождается
полынь... Оттого и послала она к Тохтамышу своего человека, велев ему сказать
хану на словах: "Пусть мой отец не боится
Едиге. Я сделаю все, чтобы он успокоился и послал послов с просьбой о мире. Если
же он не сделает этого, то пусть винит
себя. Мой острый кинжал оборвет его жизнь".
Сердце Тохтамыша от этих слов наполнилось гордостью за дочь. В ее поступке
был выход, была надежда. Если Жанике
обезглавит дракона, то что сможет сделать его туловище? Нет сейчас в степи
такого человека, который бы смог заменить
Едиге или сравняться с ним в уме. Снова разбредутся роды, снова начнут ссориться
между собой эмиры, бии, беки и батыры
за право быть первым.
И, раздумывая обо всем этом, Тохтамыш уже по-настоящему поверил в то, что
все именно так и произойдет. Потом
пришли тревожные мысли. По всем законам степи, жена, поднявшая руку на мужа,
будет проклята, и люди с презрением
станут произносить ее имя. Дать согласие Жанике на убийство Едиге - это значит
обагрить руки дочери кровью. На миг
Тохтамышу захотелось сказать: "Нет!" Но когда он представил, что со смертью
Едиге исчезнут всякие преграды и ничто не
помешает ему снова возвыситься, хан превозмог себя. Ради того, чтобы снова
возродить Золотую Орду и снова править ею,
можно пойти на любые жертвы. Пусть будет проклята не только Жанике, но и весь
род Тохтамыша, лишь бы умер Едиге,
лишь бы он не стоял на пути!
Нет, не сразу решилась Жанике на убийство мужа, потому что в свое время по
любви, по велению сердца соединила с ним
свою жизнь. И оттого сын у нее родился как две капли воды похожий на Едиге. И
дали ему имя Султан-Мухаммед. Много
раз говорила Жанике с мужем, умоляя его помириться с отцом, заклинала сыном, но
Едиге был непреклонен. И тогда она,
решительная и дерзкая, как и ее отец, подумала: "Умрет муж - найду другого, не
станет ребенка - рожу другого. Если же
погибнет отец, то кто заменит его мне? Если отец перестанет быть ханом, это
будет равносильно его смерти. Благодаря его
силе и могуществу все кланяются мне. На свете много красивых женщин, и если я
перестану быть дочерью хана, мои
соперницы - другие жены Едиге - станут указывать на меня пальцем и смеяться. Они
уговорят Едиге оставить меня. Так не
лучше ли мне сохранить отца и пожертвовать мужем?"
И словно нарочно, чтобы укрепить уверенность Жанике в том, что решение ее
правильное, Едиге взял себе еще одну жену
- дочь знатного эмира. Умом она понимала, что муж поступил так для того, чтобы,
породнившись с эмиром, привлечь на
свою сторону новые роды, пополнить свое войско новыми силами. И все-таки это
было грозное предостережение. Что
произойдет завтра, если отец погибнет, а Едиге разлюбит?
Ревность завладела сердцем Жанике, а от ревности до желания мстить всего
один шаг. И она приняла твердое решение.
Жанике позвала к себе преданного ей джигита и сказала:
- Приготовь двух самых быстрых коней. Мы убежим с тобою отсюда.
- Когда это нужно сделать, моя повелительница? - ни о чем не спрашивая,
сказал он.
- Я дам знать, когда наступит урочное время...
Джигит поклонился и молча вышел из юрты.
Едиге словно забыл о существовании Жанике и предавался радостям любви с
молодой женой. От всего этого всегда
горячее сердце женщины словно заледенело. Она теперь твердо знала, что убьет
мужа. Все чаще, мысленно, Жанике видела,
как сделает это, как проведет с ним последнюю ночь. От предвкушения скорой мести
в глазах ее появился таинственный,
мерцающий свет. И она дождалась своего часа.
Ночь была теплой. Полог, обычно закрывающий вход, был откинут, и тихий
ветер приносил в юрту запах жузгена и
полыни, смешанный с солоноватым запахом далекого моря. Лунный свет, падающий
через отверстие в своде юрты, казался
серебристым и призрачным.
Едиге и Жанике лежали усталые, уже узнавшие любовь, и молчали. Сквозь
войлочную стену юрты было слышно, как
поют цикады, как изредка где-то совсем рядом пробегает тушканчик и под его
лапками тихо позванивают мелкие камешки.
Батыр положил свою сильную руку на грудь жены. Сердце Жанике стучало часточасто,
и ему показалось, что она только
что остановилась после долгого бега.
Давно не было Едиге так хорошо с женой. На миг ему показалось, что
вернулись те, первые дни, когда они убежали от
Тохтамыша. Она ведь знает, что он враг ее отца, и все равно продолжает любить
верно и преданно, а ласки ее горячи и
желанны.
Жанике тихо подвинулась к мужу, уткнулась лицом в его грудь.
- Я хочу пить...- сказал он.
Жанике быстро поднялась с постели. В дрожащем призрачном свете луны тело ее
казалось высеченным из мрамора. Едиге
невольно залюбовался женой. Он смотрел, как взбалтывала она кумыс в кожаном
мешке - сабе, как наливала в большую
серебряную пиалу, и не мог оторвать взгляда от ее крепких грудей, полных бедер и
гибкой тонкой талии. Ему даже
показалось, что она никогда не рожала, так хороша была ее девичья стать.
Едиге сделалось неловко оттого, что последнее время он совсем забыл о
Жанике. Разве может быть кто-нибудь
прекраснее, чем она, похожая на сказочную пери из рая?! Это прекрасно, когда вот
так можно видеть женщину обнаженной,
не стыдящейся своей наготы.
Двумя руками батыр принял из рук жены пиалу с кумысом и, припав к ней
губами, не отрываясь, выпил всю до дна.
Утолив жажду, Едиге откинулся на постели. Жанике прилегла рядом и стала
гладить грудь мужа.
- Ты давно не была такой...- негромко сказал Едиге.- Что случилось?
Жанике помедлила с ответом, потом сказала:
- Я и сама не узнаю себя. Сегодняшняя ночь мне кажется последней...
- Милая... У нас еще много будет таких ночей...
Жанике крепко обняла мужа и ничего не ответила. Едиге тоже молчал, смотрел
на осколок неба, видный в куполе юрты,
на тихо мерцающие звезды и вдруг сказал:
- Да чего же ты сладка, жизнь!
- Не надо войны,- горячо сказала вдруг Жанике.- И мир всегда будет таким.
- Это невозможно...
Женщина помедлила, а потом спросила:
- Почему?
Даже в темноте она почувствовала, как нахмурился Едиге, и тогда Жанике
наклонилась над ним и поцеловала его в губы.
Ни любовью, ни словом нельзя было остановить этого человека, заставить его
отказаться от задуманного. Значит, надо
было сделать то, что она решила.
Рука Жанике скользнула под подушку, и ладонь сжала холодную костяную
рукоять кинжала.
Едиге вдруг вздрогнул всем телом и приподнялся в постели:
- Мне показалось, что в юрту заползла змея...
Пересохшими от волнения губами Жанике сказала:
- Откуда ей здесь быть? Аул стоит на этом месте давно, и все проверено.
Она еще сильнее прижалась к Едиге и заставила его лечь. Губы ее снова
коснулись губ мужа. И это был прощальный
поцелуй.
- О аллах! - с тоскою сказала Жанике.- Почему жизнь так коротка и почему в
ней так мало радости? Неужели нельзя все
изменить и сделать человека бессмертным?
Едиге перевернулся на бок, и пальцы женщины разжались, оставили кинжал.
Наносить удар было неудобно.
- Разве ты не слышала о том, что перед святым Коркутом, где бы он ни
находился за свою долгую жизнь, всегда стояла
могила?
Кто в Дешт-и-Кипчак не слышал эту легенду? Коркут прожил больше сто лет и
много хорошего сделал для людей. Он
излечивал калек, несчастных делал счастливыми. Но главной мечтой Коркута было
победить смерть. И когда пришла
старость, всевышний послал к нему ангела смерти Азраила. Святой не захотел
безропотно принять волю всевышнего и, сев
на свою быструю как ветер верблюдицу Желмая, пустился бежать от смерти. Много
дней мчался он на юг и, когда достиг
края земли, увидел людей, копавших яму. Коркут спросил их: "Что вы делаете?" -
"Копаем могилу Коркуту",- сказали они. В
страхе помчался святой на север, но и здесь повторилось то же самое. И так было
всюду, куда бы он ни направлял свою
верблюдицу. Но и на этот раз не покорился упрямый Коркут. Он спрятался в
непроходимую лесную чащу, где не жили даже
звери, но и здесь увидел следы смерти - вокруг лежали поваленные ветром, гниющие
стволы деревьев. Выходило, что и здесь
нет вечности. Тогда Коркут направился на вершину горы Кап, где останавливались
на начлег одни облака, а нога человека ни
разу не ступала на ее вершину. Велико было горе святого, когда он увидел, что и
здесь повсюду следы тлена - камни от воды
и ветра разрушались и превращались в прах. Коркут убедился, что в подлунном мире
нет вечности, нет ничего такого, что бы
могло противостоять смерти. И тогда он решил ее обмануть. Святой постелил свой
волшебный, нетонущий ковер на волну
великого океана, сделал из особого дерева никем еще не виданный музыкальный
инструмент - овальный кобыз - и стал
играть на нем свою знаменитую мелодию "Кюй Коркута" Святой думал, что, пока
человек что-то делает, да еще находится в
таком уединенном месте, как океан, смерть не настигнет его. Он играл, не
переставая, день, второй, месяц, год, но однажды
он на миг задремал. И тотчас из глубины океана поднялась водяная змея и укусила
его. Так умер великий Коркут. Люди
нашли его тело и похоронили на берегу Сейхун-дарьи, в трех фарсахах от урочища
Карманчи. И сегодня его могила
находится там.
- Святого называли Коркутом - пугливым, потому что он боялся смерти? - тихо
спросила Жанике.
- Наверное... А кто ее не боится, смерти?
- А разве ты боишься?
- Боюсь. Бессмертна только нечистая сила... Ее невозможно убить.
- Если бы мы были бессмертны, то, наверное, тоже бы превратились в нечистую
силу... В ведьм, чертей...
- Я не знаю этого... Мне известно только одно, что человек смертен.
Где-то далеко в степи жалобно заверещал заяц...
Жанике вновь просунула под подушку руку и сжала рукоять кинжала. Едиге,
словно желая помочь ей исполнить свое
намерение, откинулся на постели, вытянув шею. И вдруг он заговорил вновь:
- Смысл жизни не в том, сколько ты прожил, а в том, как ты прожил
отпущенный тебе аллахом срок. Я бы не променял
сегодняшнюю ночь еще на полжизни.
"Малая вещь ценится вдвойне..." - повторила она про себя. Так зачем же
раньше времени прерывать эту прекрасную ночь,
похожую на их первую ночь любви? Времени осталось совсем мало. Летняя ночь
коротка, и скоро ей наступит конец. Вот
тогда-то, на исходе ее, и можно будет убить Едиге.
Она забыла о кинжале, горячо и страстно обняла мужа. По телу прошла
сладостная дрожь. "Пусть будет хотя бы еще один
миг, хотя бы еще..." - успела подумать Жанике.
Тело Едиге откликнулось на ласку жены, и мир исчез - потухли звезды,
которые только что смотрели в юрту через
отверстие в своде, умерли звуки.
Обнимая тело Жанике, рука Едиге вдруг наткнулась на что-то холодное. Рука
воина сразу же узнала в предмете кинжал,
но, не в силах прервать миг наслаждения, батыр просто отшвырнул его подальше от
ложа и продолжал предаваться любви.
И только потом, лежа рядом с женой, опустошенный и усталый, Едиге вдруг
понял, почему сегодня случилась
необыкновенная ночь. Жанике прощалась с ним. Он сказал:
- И вправду похоже, что сегодня наша последняя ночь...
Что-то пугающее, незнакомое было в голосе мужа, и Жанике поспешно протянула
руку к тому месту, где лежал кинжал.
Его не было...
И страха не было. Вместо этого проснулась в душе странная, незнакомая
прежде дерзость.
- Большую половину жизни ты прожил,- сказала Жанике.- За сегодняшнюю ночь
ты готов был отдать другую половину...
Она думала, что Едиге охватит гнев, но он очень спокойно спросил:
- Что помешало тебе осуществить задуманное?
- Разве ты не понял? Любовь...
- А может быть, не любовь, может быть, просто наслаждение заставило тебя
забыть об осторожности?
- Нет,- упрямо повторила Жанике.- Проснувшаяся вновь любовь отняла у меня
разум...
Едиге долго молчал, и Жанике покорно ждала решения своей участи. Наконец он
сказал:
- Я уже не молод... Мне пятьдесят... И сегодняшнюю ночь... Если ты сумеешь
простить себе то, что хотела сегодня
совершить надо мною, то я прощаю тебя...
Спазма сдавила горло Жанике. Хотелось плакать, но слез не было.
- Спасибо тебе... Ты великодушен, как хан...
Едиге ничего не ответил на эти слова. В юрту тихо вползали размытые
рассветные сумерки.
- Приготовь воду для умывания,- сказал он.- Наступает утро...
Степь жила неспокойно. Все, казалось, оставалось по-прежнему - так же
кочевали роды, люди ухаживали за скотом,
радовались рождению детей, печалились, когда приходила смерть, но где-то
подспудно уже бродило в народе недовольство,
чаще вспыхивали жаркие споры и срывались с языка злые слова. Это значило, что
люди устали от бесконечных
междоусобиц, постоянных стычек и убийств.
Степь помогла Едиге победить. Была вера, что новый хан - не чингизид, а
значит, будет больше думать о народе, и
наконец придет долгожданный мир. И вначале все было именно так. Но, видимо,
недаром говорят, что если иноходцу
приходится долго бежать, то рано или поздно он перейдет на обычный шаг и его
будет трудно отличить от простой лошади.
Едиге был азартным всадником и не любил останавливаться. С каждым годом ему
хотелось все большей славы и власти; и
чем громче делалось его имя, тем нетерпеливей и безрассудней становился хан.
Славу степняку приносят только войны, и Едиге это хорошо понимал. Тщеславие
его было велико. Он возвысил над всеми
родами, кочевавшими в Дешт-и-Кипчак, свой род мангыт, и о хане с неодобрением
стали говорить, что он больше не вождь
всего народа, а только повелитель своего рода.
Возвышение одних и унижение других всегда порождает несправедливость. Так
случилось и здесь. Но кто посмел бы
сказать об этом вслух, кто решился бы выступить против всесильного хана?! И
когда завязывается такой узел, разрубить его
может только случай.
И этот случай пришел. Был он, как всегда, неожидан, но степь будто ждала
его.
Страшная весть облетела Дешт-и-Кипчак. За неповиновение по приказу Едиге
был полностью вырезан один из алчинских
аулов. Воины хана не щадили никого. В эту ночь под их кривыми саблями пали почти
все жители аула. Не было пощады
даже старикам и детям.
Страшная весть черной птицей облетела степь из края в край, но первыми
поднялись соседи алчинцев, воины рода
кенегес. Словно река в весенний паводок, забурлила Дешт-и-Кипчак. Вырвалась на
волю годами копившаяся ненависть. Руки
людей потянулись к оружию.
Во главе недовольных встал предводитель племени кенегес бий Актайлак. Он
был стар, но мудр, и потому люди услышали
его голос. Актайлак-бий говорил:
- Ханская власть - это шестиглавый дракон. Он будет глотать людей до тех
пор, пока не найдутся батыры, которые
отрубят ему головы. Пять сжатых пальцев - это кулак. Объединившиеся роды и
племена - народ. Если мы будем все вместе,
то что сможет сделать с нами хан?!
И всколыхнулась степь Дешт-и-Кипчак:
- Правильно говорит мудрый старец!
- Все племена и роды степи должны собираться вместе!
- Главное - начать!
- Пусть скачут гонцы!
Представители всех родов съехались в аул Актайлак-бия на большой совет, и
все были едины в своем желании выступить
против Едиге.
Слово попросил юный джигит Тоган, сын Алау-батыра.
- Я мангыт,- сказал он,- но моя мать из вашего рода, рода кенегес, и потому
я хочу быть с вами.
Собравшиеся одобрительно зашумели:
- Молодец, племянник...
- Сразу видно, что орленок из нашего гнезда...
Актайлак-бий провел ладонью по седой бороде.
- Слушайте наше решение,- негромко, но твердо сказал он.- Пусть все мужчины
рода кенегес через три дня соберутся в
урочище Кзылшия. Я же выступлю со своими джигитами сегодня ночью.
Но степь есть степь. Здесь невозможно сохранить тайну, как невозможно в
дырявом бурдюке сберечь воду. Когда
восставшие кенегесцы через двое суток
...Закладка в соц.сетях
