Жанр: История
Имя розы
... должна
была быть последняя ниша, вместо нее шел участок глухой стены,
сложенной из крупных квадратных каменных блоков, а в середине
была вмурована старинная гробовая плита с какими-то затертыми
буквами. Удары слышались вроде бы из-за этой плиты, или из
какой-то более высокой точки, то ли из стены, то ли откуда-то
чуть ли не с потолка.
Если бы подобная история случилась с нами в первую ночь,
я, конечно, перепугался бы покойных монахов. Но сейчас я уже
привык ожидать самого худшего от монахов живых. "Кто бы это мог
быть?" — прошептал я.
Вильгельм широко распахнул дверь, и мы выбрались в кухню
из-за хлебной печи. Удары были слышны на всем протяжении стены,
огибавшей винтовую лестницу. Как будто кто-то бился, находясь
внутри этой самой стены.
"Кто-то заперт там внутри, — сказал Вильгельм. — Я
всегда предполагал, что должен существовать еще один ход в
предел Африки, раз уж в этой Храмине такое множество всяких
тайных лазов... Вот он и существует. Из мощехранилища. Можно не
идти через кухню, а отвести кусок стены и попасть на лестницу,
параллельную вот этой, только упрятанную в стене. И подняться
прямо в замурованную комнату". "Но кто же там сейчас бьется?"
"Второй человек. Первый сидит в пределе Африки. Второй
хотел до него добраться. Но тот, что сверху, заблокировал
подъемник, управляющий обеими дверьми. Таким образом,
посетитель угодил в ловушку. И не удивительно, что он там
колотится, потому что, думаю, в эту хитрую кишку воздух почти
не поступает".
"Кто же это? Надо спасти его!"
"Кто это — мы очень скоро узнаем. А что касается
спасения, для этого надо разблокировать подъемник сверху,
потому что снизу мы не умеем. Не знаем секрета. Так что бежим!
И мы побежали. Пронеслись через скрипторий, взлетели по
ступеням в лабиринт и довольно скоро домчались до южной башни.
Не меньше двух раз я был вынужден укрощать собственный бег,
потому что ветер этой ночью бушевал так сильно и с таким
неистовством врывался в амбразуры, что ледяные дуновения
пронизывали все залы и коридоры, подхватывали в воздух листы,
оставленные на столах, и я по необходимости замедлял шаг,
загораживая руками огонь.
Но все-таки довольно быстро мы добежали до южной башни, до
комнаты с зеркалом. Сегодня мы не испугались его уродливых
призрачных отражений. Подняв повыше лампу, мы осветили надпись,
венчавшую зеркальную раму: Super thronos viginti quatuor. Ныне
тайна была разгадана. В слове quatuor семь букв. Нажимать
следовало на q и г. Вне себя от возбуждения, я заторопился
сделать это сам. Чтоб освободить руки, я резко поставил фонарь
на стоявший посреди комнаты стол, но не рассчитал движение,
пламя выхлестнулось из лампы и лизнуло корешок какой-то
лежавшей на столе книги.
"Тише, дурень! — вскрикнул Вильгельм, бросаясь задувать
огонь. — Ты что, решил спалить библиотеку?"
Я ахнул, стал извиняться и вытащил было огниво чтобы снова
зажечь лампу. "Ладно, не трать время, — остановил меня
Вильгельм. — Хватит и моей. Бери ее и посвети мне, потому что
буквы все равно слишком высоко. Ты не дотянешься. И давай
поскорее".
"А если тот, кто там, вооружен?" — спросил я в то время,
как Вильгельм в потемках, почти на ощупь, нашаривал роковые
буквы, вставши на цыпочки — при его-то росте! — и еле
дотягиваясь до апокалиптической надписи.
"Подыми лампу, ради всех чертей, и не трусь. Господь с
нами!" — отвечал он мне довольно-таки непоследовательно.
Наконец его пальцы отыскали в слове quatuor букву q. Я,
стоявший чуть поодаль, лучше него мог видеть что он делает. Я
уже говорил, что буквы всех надписей в лабиринте были не то
вырезаны, не то инкрустированы в камне. А буквы слова quatuor
совершенно явно были залиты краской в металлические профили. К
этим-то профилям и крепился таинственнный упрятанный в стене
механизм. Буква q, как только за нее взялись и потянули на себя
выскочила из стены, издав сухой щелчок, и то же самое
повторилось, когда Вильгельм нащупал г и потянул за нее. Вся
рама зеркала как будто отпрыгнула от стены, и зеркальная
поверхность осталась сзади, отдельно от рамы. Зеркало — это и
была дверь, подвешенная на петлях за левую боковину. Вильгельм
просунул руку в выемку, открывшуюся между правым краем зеркала
и стеной, и потянул на себя. Скрипя, дверь подалась и стала
медленно поворачиваться. Вильгельм поднажал, и открылась щель,
достаточная, чтоб ему пролезть внутрь. Я скользнул вслед за
ним, держа лампу высоко над головой.
Через два часа после повечерия, при скончании шестого дня,
в самую сердцевину ночи, открывавшей собою следующий, седьмой
день, мы с Вильгельмом вошли в послед Африки.
Примечание
1 "Восседают князи,
Собираются против меня,
Замышляют неправедно,
На меня ополчились.
Пособи мне, о Господи,
Боже мой, упаси же меня.
Сотвори по великой твоей милости" (лат.).
1 мельчайшие различия запахов (лат.}.
1 "День гнева" — заупокойное песнопение, реквием (лат.).
1 Всем полопаться от смеха, скорчиться от хохота! (лат.).
1 монашьи забавы (лат.).
1 подмена предмета (лат.)
2 о словах, а не о вещах (лат.).
* ДЕНЬ СЕДЬМОЙ *
Седьмого дня НОЧЬ,
где, если перечислять все потрясающие разоблачения,
которые тут прозвучат, подзаголовок выйдет длиннее
самой главы, что противоречит правилам
Мы стояли на пороге комнаты, точно такой же, как три
прочие безоконные семиугольные комнаты, занимающие середины
башен. В нос ударил запах затхлости и отсырелых книг.
Светильник в моей поднятой руке озарил сначала потолочные
своды, потом луч переместился ниже, вправо, влево, и неяркие
блики заметались вдалеке по стенам, по книжным шкапам. Наконец
осветился посреди комнаты стол, заваленный бумагами, а у стола
сидящая фигура, которая как будто дожидалась нас неподвижно, в
полной темноте. Если только это был живой, а не мертвец. Луч
светильника еще не добрался до его лица. Но Вильгельм без
колебаний заговорил.
"Добрая ночь, достопочтенный Хорхе, — сказал он. — Ты
ждешь нас?"
Мы сделали еще несколько шагов, и луч света попал наконец
на лицо старика, обращенное навстречу нам — как будто он мог
нас видеть.
"Это ты, Вильгельм Баскервильский? — спросил он. — Я жду
тебя целый вечер. Я поднялся сюда еще до вечерни. Я знал, что
ты придешь".
"А Аббат? — спросил Вильгельм. — Это он бьется на
лестнице?" Хорхе ответил не сразу. "Он еще жив? — спросил он.
Я думал, он уже задохся".
"Прежде чем начнется разговор, — сказал Вильгельм, — мне
хотелось бы выпустить его. Ты можешь открыть дверь с этой
стороны?"
"Нет, — устало ответил Хорхе. — Уже не могу. Механизм
управляется снизу нажатием на гробовую плиту, а тут сверху
работает рычаг и открывает дверь. Сзади, за полками, — и он
указал через плечо. — Ты можешь видеть там у шкапа колесо с
противовесами, действующими на рычаг. Но когда я услышал, что
рычаг поворачивается, и понял, что Аббон вошел в нижнюю дверь,
я перерезал веревку, на которой висели грузы. Обе двери
захлопнулись навсегда. Теперь открыть их невозможно ни с той,
ни с этой стороны. Оборвавшуюся связь и тебе не восстановить.
Аббат уже мертвец".
"Зачем ты его убил?"
"Сегодня он меня вызвал и сказал, что благодаря тебе он
открыл все. Он не знал и так и не узнал, за что я сражаюсь, что
защищаю. Он никогда не понимал, в чем ценность и смысл
библиотеки. Он захотел, чтобы я разъяснил ему то, чего он не
знал. Он захотел, чтобы предел Африки открыли. Группа
итальянцев потребовала от него положить конец, как они
выразились, "секретности", созданной мною и моими
предшественниками. Эти люди взбудоражены идеей обновления..."
"И ты, вероятно, обещал, что пойдешь сюда и положишь конец
собственной жизни, как положил конец чужим. Что честь аббатства
не пострадает. Никто ни о чем не догадается. Потом ты объяснил,
как ему самому прийти через некоторое время, чтобы
удостовериться в твоей смерти. И засел здесь, чтоб убить его. А
если бы он пришел через зеркало?"
"Нет. Аббон малого роста. Он не дотянулся бы до надписи. Я
рассказал ему о тайной лестнице. Я один, из живых, знал о ней.
Это дорога, которой я ходил много лет. В темноте она самая
простая. Только добраться до часовни, а потом мерить путь по
мертвым костям. До конца прохода".
"И ты велел ему прийти, заранее зная, что убьешь его?"
"Я уже не мог верить и ему. Он был напуган. Он добыл свою
славу в Фоссанова, сумев спустить мертвеца по винтовой
лестнице. Пустая слава. Он погиб, не умея поднять по такой же
лестнице себя самого".
"Ты использовал его сорок лет. Заметив, что слепнешь и
скоро не сможешь управлять библиотекой, ты все обдумал. Ты
выдвинул в аббаты доверенного человека. Библиотеку ты передал
сначала Роберту из Боббио, которого обучил по своему
усмотрению, а потом Малахии, который вообще не мог работать без
твоей помощи и не ступал ни шагу, не спросясь тебя. Сорок лет
ты был полновластным хозяином аббатства. Именно это поняла
группа итальянцев. Именно это твердил Алинард, которого не
слушали, считая слабоумным. Так ведь? Но ты зачем-то сидишь тут
и ждешь меня, хотя механизм зеркала ты не сможешь сломать — он
замурован в стену. Зачем же ты меня ждал? И откуда ты знал, что
я приду?" Это был вопрос, но по тону Вильгельма чувствовалось,
что он предугадывает ответ и ждет этого ответа, как награды за
работу.
"С первого дня я понимал, что ты поймешь. По голосу, по
тому, как ловко ты сводил разговор на темы, которые я не велел
обсуждать. Ты был лучше других. И я понял, к чему это приведет.
Ты-то знаешь — нужно только вдуматься и воссоздать в своем
сознании мысли другого человека. Вдобавок, я слышал, какие
вопросы ты задаешь монахам. Правильные вопросы. Но ни одного
вопроса о библиотеке. Как будто секреты библиотеки тебе были
уже известны. Ночью я стукнул в дверь твоей кельи. Тебя не
было. Я понял, что ты здесь. Из кухни пропали две лампы. Я
слышал, как служки их искали. И наконец — когда Северин
заговорил с тобой в сенях капитула, я убедился, что ты идешь по
моему следу".
"Но ты сумел вырвать у меня книгу. Ты отправился к
Малахии, который ни о чем не подозревал. Он сходил с ума от
ревности. Растравлял себя мыслями, будто Адельм переманил его
ненаглядного Беренгара, которого потянуло на свеженькое мясцо.
Он только не понимал, при чем тут Венанций. Ты постарался еще
сильнее сбить его с толку. Ты сказал, что Беренгар имел связь и
с Северином, и в уплату дал тому книгу из предела Африки. Не
знаю точно, что ты ему сказал. Малахия совсем ошалел, бросился
к Северину и убил его. Но книгу, описанную тобой, найти не
успел, потому что появился келарь. Так было дело?"
"Более или менее".
"Но ты не хотел, чтоб Малахия умер. Он, думаю, ни разу не
дотронулся до книг из предела Африки. Он верил в тебя, уважал
твои запреты. Аккуратно зажигал на ночь травы для устрашения
возможных нарушителей. Травы он брал у Северина. Именно поэтому
Северин открыл Малахии дверь лаборатории. Решил, что это
обычный дневной приход за травами. Травы составлялись ежедневно
по особому распоряжению Аббата. Я угадал?"
"Ты угадал. Я не хотел, чтоб Малахия умер. Я велел ему
любой ценой разыскать книгу и принести сюда, не открывая. Я
сказал, что в ней сила тысячи скорпионов. Но впервые в жизни
этот недоумок действовал своим умом. Я не хотел его смерти. Он
был хороший исполнитель. Но довольно. Не стану больше слушать
твои догадки. Я знаю, что ты знаешь. Не хочу тешить твою
гордость. Утром в скриптории ты Спросил Бенция о "Киприановом
пире". Я понял, что тебе остается шаг до истины. Не знаю, как
ты разгадал секрет зеркала. Но когда Аббат сказал, что ты
говорил с ним о пределе Африки, я понял, что скоро ты будешь
здесь. Паэтому я пошел тебя ждать. Говори, чего ты хочешь?"
"Я хочу видеть, — сказал Вильгельм, — последнюю рукопись
из тома, в котором она переплетена вместе с одним арабским
текстом, одним сирийским и с латинской переделкой или
стихотворным переложением "Киприанова пира". Я хочу видеть
грекоязычную копию, выполненную, скорее всего, арабом или
испанцем и найденную тобой, когда ты, числясь одним из
помощников Павла Риминийского, добился, чтобы тебя отправили на
родину за лучшими Апокалипсисами королевств Леона и Кастилии,
за чудесным приданым, которое тебя и прославило в этом
аббатстве, после чего ты захватил место библиотекаря, по праву
принадлежавшее Алинарду, старшему тебя на десять лет. Я хочу
видеть эту греческую копию, переписанную на хлопчатой бумаге,
которая тогда была большой редкостью и производилась именно в
Силосе, неподалеку от Бургоса, твоего родного города. Я хочу
видеть книгу, которую ты, прочитав, увез с собой, так как не
хотел допустить, чтоб ее прочитал хоть кто-нибудь еще. Ты
спрятал ее здесь, тщательно продумав тайну хранения. Ты не
уничтожил ее. Потому что такие люди, как ты не могут уничтожить
книгу, а могут только спрятать ее и следить, чтобы никто ее не
касался. Я хочу видеть вторую часть "Поэтики" Аристотеля. Ту
часть, которая считается утраченной или вовсе не написанной. И
которая существует в твоих руках, надо думать, в единственном
на свете экземпляре".
"Какой замечательный библиотекарь вышел бы из тебя,
Вильгельм, — произнес Хорхе с восхищением, но и с печалью. --
Значит, ты знаешь все. Иди сюда. С той стороны стола должен
быть табурет. Садись. Вот твоя награда".
Вильгельм сел и поставил рядом лампу, взяв ее у меня. Лицо
Хорхе осветилось снизу. Старик поднял книгу, лежавшую перед ним
на столе, и протянул Вильгельму. Я узнал переплет: это была та
книга, которую я раскрыл в лаборатории и тут же закрыл,
посчитав за арабскую рукопись.
"Читай, ну же, листай же, Вильгельм, — настаивал Хорхе.
— Ты победил".
Вильгельм глядел на книгу, но не притрагивался к ней. Он
вытащил из рясы пару рукавиц. Но это были не обычные рукавицы с
открытыми кончиками пальцев, которые он надевал прежде, а
другие, снятые с рук убитого Северина. Он медленно приподнял
ветхую, истертую крышку переплета. Я подошел ближе и склонился
к его плечу. Хорхе своим редкостным слухом уловил мое
приближение. И сказал: "Ты тоже тут, мальчик? Я и тебе
покажу... Потом..."
Вильгельм быстро пробежал первые листы. "Это арабская
рукопись о речениях каких-то глупцов, как говорится в каталоге,
— сказал он. — О чем это?"
"А, вздор. Болтовня неверных. Доказывается, что глупцы
умеют говорить весьма красно, чтобы одурачивать священников и
очаровывать халифов".
"Вторая рукопись сирийская, но в каталоге описана как
египетская книжица об алхимии. Почему она сюда приплетена"
"Это египетское сочинение третьего века нашей эры. Оно
перекликается с последующим, но не так опасно, как то. Никто не
примет всерьез бредни какого-то африканского алхимика. Он
пишет, что мир сотворился от Божьего смеха". Хорхе поднял лицо
к потолку и прочитал наизусть, почти не напрягая свою волшебную
память — память гениального читателя, сорок лет повторяющего в
уме то, что он прочитал, еще обладая зрением: ""Когда Бог
засмеялся, родились семь божеств на управление миром; когда
захохотал, стал свет; когда снова захохотал, стала вода, а на
седьмой день Божьего смеха стала душа..."Чушь. Как и далее
идущее сочинение одного из неисчислимых глупцов, толкующих
"Вечерю". Но тебя же не они интересуют".
Вильгельм действительно не задержался на первых рукописях,
а поспешил открыть греческий текст. Сразу было видно, что листы
сделаны из другого, более мягкого материала. Начало было
полуоторвано, поля изъедены, усыпаны бледными пятнышками,
которые обычно появляются на книгах от старости и сырости.
Вильгельм прочитал первые строки сначала по-гречески, потом
перевел на латынь и продолжал читать уже по-латыни с тем, чтобы
и я мог следить за начальными рассуждениями роковой книги:
"В первой части мы говорили о трагедии, как она
посредством сострадания и страха совершает очищение подобных
страстей. Теперь же, как обещано, скажем о комедии (а также о
сатирах и мимах): о том, как комедия, извлекая приятное из
смешного, тоже способна очищать подобную страсть. До какой
степени подобная страсть заслуживает внимания — мы говорили
уже в книге о душе, заметив, что единственный среди всех
животных — человек одарен способностью смеяться. Определим же,
какому виду поступков подражает комедия, затем рассмотрим
средства, которыми она вызывает смех, и эти средства суть
действие и речь. Покажем, как в действии смешное рождается от
уподобления лучшего худшему и наоборот, от неожиданного обмана,
от всего невозможного и противоречащего законам природы, от
незначительного и непоследовательного, от принижения
характеров, от употребления площадных и f непристойных
пантомим, от нарушения гармонии, от выбора наименее достойных
вещей. Затем покажем, как смешное в речи происходит от
двусмысленности, то есть от употребления сходных слов для
различных вещей и различных слов для сходных вещей, от заикания
и путаницы, от игры словами, от уменьшительных слов, от
погрешностей выговора и от варваризмов..."
Вильгельм переводил с напряжением, подыскивая слова, часто
останавливаясь. При переводе он улыбался, будто текст предлагал
ему именно то, что он рассчитывал найти. Он перевел до конца
первого листа книги, потом умолк, как бы утратив интерес, и
быстро просмотрел следующие несколько листов. Но оказалось, что
листать эту книгу не так-то просто. Вдоль верхнего поля и вдоль
обреза ее листы слиплись, склеились. Так бывает, когда книга
отсыревает из-за дурного хранения. Ее бывает невозможно
открыть. Пергаменты перестают отделяться один от другого,
превращаясь в плотную клейкую массу. Хорхе заметил, что шорох
перевертываемых листов смолк, и снова обратился к Вильгельму:
"Ну что же ты! Читай, листай! Это твое, ты это заслужил!"
Вильгельм в ответ расхохотался, и я увидел, что
происходящее его действительно забавляет. "Невысокого ты мнения
обо мне, Хорхе! А говорил, что считаешь меня умным чертовском.
Ты не видишь --но я в рукавицах. Пальцы закрыты. Я не смогу
отделить листы один от другого. Мне бы снять рукавицы, работать
голыми руками, смачивая пальцы о язык, как я и делал сегодня
утром в скриптории — благодаря чему вдруг, счастливым
озарением, сумел разгадать и эту тайну. А по твоему замыслу я
должен был листать и листать, покуда яд не перешел бы с пальцев
на язык во вполне достаточном количестве. Тот яд, который ты
однажды много лет назад выкрал из лаборатории Северина,
наверное, уже тогда забеспокоившись, наверное, уже тогда
услышав, как кто-то в скриптории проявляет неуместный интерес
то ли к пределу Африки, то ли к утраченному сочинению
Аристотеля, то ли к тому и другому вместе. Ты долго хранил эту
склянку, не пуская отраву в ход. Выжидал, когда понадобится. А
понадобилось несколько дней назад. Ты учуял опасность. С одной
стороны, Венанций слишком уж близко подошел к теме этой книги.
С другой стороны, Беренгар из тщеславия, из похвальбы перед
Адельмом повел себя не так сдержанно, как был обязан. Тогда ты
пошел наверх и отравил приманку. И как раз вовремя. Потому что
очень скоро, ночью, Венанций забрался сюда, нашел книгу, унес
ее и стал листать с нетерпением, с почти плотоядной жадностью.
Через положенное время он почувствовал себя дурно и бросился за
спасением в кухню. Там он и умер. Я не ошибаюсь?"
"Нет, продолжай".
"Дальше все просто. Беренгар нашел тело Венанция в кухне и
испугался, что начнется расследование. Потому что, по сути
говоря, Венанций смог попасть ночью в Храмину только из-за
нескромности Беренгара, выболтавшего секреты Адельму. Теперь
надо было что-то делать. Что — он не знал. Он взвалил труп на
плечи, дотащил до бочки со свиной кровью и бросил, надеясь, что
все подумают, будто тот утонул".
"Откуда ты знаешь, что это было так?"
"Оттуда же, откуда ты. Я видел, как ты повел себя, когда у
Беренгара нашли окровавленную простыню. Этой простыней он
весьма неосторожно вытирал руки, навозившись с трупом и бочкой
крови. Однако и сам он пропал. А пропасть он мог не иначе как с
книгой, содержанием которой и он заинтересовался. Поэтому ты
ждал, что с минуты на минуту его найдут где-нибудь, но не
окровавленным, а отравленным. Дальше все еще проще. Книга
попадает к Северину, потому что Беренгар перед смертью принес
ее в лечебницу, собираясь читать вдали от любопытных глаз.
Посланный тобой Малахия убивает Северина. Но умирает и сам,
зачем-то пожелав узнать, что такого запрещенного содержится в
предмете, из-за которого его сделали убийцей. Вот, пожалуйста,
объяснение для каждого трупа. Какой идиот...".
"Кто?"
"Я. Хватило одной фразы Алинарда, чтобы я вообразил, будто
череда преступлений повторяет музыку семи апокалиптических
труб. В случае Адельма — град; а это было самоубийство. В
случае Венанция — кровь; а это была нелепейшая мысль
Беренгара. В случае самого Беренгара — вода. А это была чистая
случайность. В случае Северина — третья часть небес... А
Малахия попросту ухватился за звездный глобус как за первый
попавшийся тяжелый предмет. Наконец, Малахия и скорпионы...
Зачем ты сказал ему об этой тысяче скорпионов?"
"Нарочно. Для тебя. Алинард делился и со мной догадками
насчет Апокалипсиса. Тогда же кто-то из монахов сказал мне,
будто ты готов в это поверить. И я осознал, что некий
божественный порядок определяет эту цепочку смертей, а я за них
не в ответе. И предупредил Малахию, что если он будет
любопытствовать, он погибнет согласно тому же божественному
порядку. Что и произошло".
"Вот, оказывается, как вышло! Я сочинил ошибочную версию
преступления, а преступник поддался под мою версию... И в то же
время именно эта неправильная версия помогла мне выследить
тебя. В наши времена все бредят книгой Иоанна. Но ты, по моему
ощущению, озабочен ею больше, чем другие. И не только из-за
своих занятий Антихристом. А еще и потому, что ты родом из
страны, создавшей лучшие в мире Апокалипсисы. Сначала я услышал
от кого-то из монахов, что самые красивые рукописные копии этой
книги, имеющиеся в библиотеке, привезены тобой. Потом Алинард
упомянул о своем таинственном противнике, что тот ездил за
книгами в Силос. Меня, признаться, сбили с толку его слова, что
враг "до времени отбыл в страну теней". Можно было подумать, что
он умер. А он намекал на твою слепоту! Силос расположен рядом с
Бургосом. Сегодня утром я проследил по каталогу большую партию
приобретений, включающую все испанские Апокалипсисы. Все это
куплено в период, когда ты либо уже заступил, либо готовился
заступить на место Павла Риминийского. В ту же партию входит и
эта книга. Но я не мог быть полностью уверен в правоте своего
вывода. Мне нужно было последнее доказательство. И тут я узнал,
что похищенная и искомая книга переписана на хлопчатой бумаге!
Силос — центр бумагопрядения. Это решило дело. Разумеется, по
мере того как оформлялась гипотеза о книжке и се ядовитой силе,
отодвигалась гипотеза об апокалиптической схеме. И все-таки я
никак не мог уяснить, почему и от книжки и от семи
апокалиптических труб следы идут к тебе. Чуть-чуть лучше я
начал разбираться в истории с книжкой только после того, как
двинулся по апокалиптическому следу и снова нашел там тебя с
твоей борьбой против смеха. А сегодня вдобавок, когда в
апокалиптический план я уже не верил, но все-таки решил
наведаться к стойлам, откуда могла прозвучать шестая труба, --
именно там, в стойлах, по чистой случайности Адсон открыл мне
ключ к тайне предела Африки".
"Ты с такой гордостью демонстрируешь, как по указке разума
смог выследить меня. Но выходит, что указка была совершенно
ошибочной. Что же ты хочешь сказать?"
"Ничего. Тебе — ничего. Я немного забылся, вот и все. Но
я здесь".
"Господь дал греметь своим трубам. И даже тебе, погрязшему
в ошибочности, дал услышать смутное эхо трубного гласа".
"Это ты говорил и во вчерашней проповеди. Пытаешься
уверить себя, что вся эта история развивалась по божественному
умыслу — лишь бы не признаваться, что ты просто убийца".
"Я никого не убивал. Каждый из них скончал жизнь по
собственному предопределению и по собственным грехам. Я был
только средством".
"Вчера ты сказал, что и Иуда был только средством. Это не
спасло его от проклятия".
"Я принимаю риск проклятия. Господь отпустит мне грехи,
потому что знает, что я действовал в его славу. Мой долг был
защищать библиотеку".
"Только что ты готовился убить и меня, и этого мальчика".
"Ты острее других, но не лучше других".
"Что же теперь, когда я тебя раскрыл?"
"Посмотрим, — сказал Хорхе. — Я не настаиваю на твоей
смерти. Может, я сумею тебя убедить. Но ответь сначала, как ты
догадался, что речь идет о второй части Аристотеля?"
"Конечно, для этого мало было одних твоих проклятий смеху
и тех обрывков твоих речей, которые мне пересказали, описывая
памятную дискуссию. Больше всего мне помогли записи,
оставленные Венанцием. Сначала я вообще не мог понять, о чем
там говорится. Но
...Закладка в соц.сетях
