Жанр: История
Имя розы
... хризопразом и гиацинтом".
Вильгельм попытался было открыть рот, но Аббат
предостерегающе поднял руку и продолжал говорить сам: "Помню, в
одном литаналии все камни были описаны и соотнесены в
превосходнейших стихах с добродетелями Пречистой Девы.
Разбиралось обручальное кольцо Девы Марии, как род
символической поэмы, отображающей надмирные истины, явленные в
языке драгоценных камней, украшавших это кольцо. Яспис
символизировал веру, халцедон — любовь, изумруд — чистоту,
сардоникс — благодушие девственной жизни, рубин --
кровоточащее сердце на голгофском кресте, хризолит с его
многокрасочным сиянием напоминал о неизъяснимом многообразии
Марииных чудес, гиацинт — о милосердии, аметист с его
смешанными розово-голубыми бликами — о любви к Господу...
Однако в оправу перстня были вработаны еще и другие камни, не
менее красноречивые, как хрусталь, отображающий чистоту
душевную и телесную, лигурий, похожий на янтарь, символ
умеренности, и магнетический камень, притягивающий железо,
точно так же, как Приснодева притягивает глубинные струны всех
кающихся сердец и играет на них смычком своей
благотворительности. Все эти минералы, как видите,
присутствуют, хотя и в малой, и в скромнейшей мере, на моем
кольце".
Он вертел на пальце перстень, слепил мне глаза его
обжигающими лучами, как будто желая лишить меня всякого
соображения. "Изумительнейший язык камней, правда? У разных
отцов церкви камни наделяются разными значениями. Для папы
Иннокентия III рубин означал спокойствие и благостность, а
гранат — милосердие. Для Св. Брунона аквамарин сосредоточивал
в себе всю богословскую премудрость, в своих непорочнейших
переливах. Бирюза обозначает радость, сардоникс привлекает
серафимов, топаз — херувимов, яспис — державы, хризолит --
владения, сапфир — добродетели, оникс — власть, берилл --
первенство, рубин — архангелов и изумруд — ангелов. Язык
драгоценностей многослоен, каждая из них отображает не одну, а
несколько истин, в зависимости от избранного направления
чтения, в зависимости от контекста, в котором они
представляются. А кто указывает, какой необходимо избрать
уровень толкования и какой нужно учитывать контекст? Ответ тебе
известен, мальчик, с тобой это проходили. Указывают
начальствующие! Власть — самый уверенный толкователь,
облеченный наивысшим авторитетом, а стало быть, и святостью. В
противном случае, откуда бы мы получали объяснение
многоразличных знаков, которые мир представляет нашим
грешнейшим очам? Откуда бы знали, как избежать подвохов,
которыми соблазняет нас лукавый? Имей в виду: нет слов, до чего
язык камней отвратителен дьяволу! Тому свидетельница Св.
Гильдегарда! Нечистое чудовище понимает, что любое сообщение,
на этом языке изложенное, может быть многоразлично освещено в
зависимости от направления или уровня прочтения, и дьявол,
конечно, стремится извратить это прочтение, потому что он,
дьявол, чувствует в полыхании камней отблеск всех тех
ценностей, которыми сам владел до низвержения, и понимает, что
драгоценный блеск родится от того же огня, который ему --
наказание". Он протянул мне кольцо для поцелуя. Я опустился на
колени. Он погладил меня по голове. "Так что ты, мальчик,
скорее забудь все жуткие и несомненно ложные вещи, которые тебе
внушили. Ты вступил в самый великий и знатный из всех
монашеских орденов. В этом ордене я — один из старшин. Ты у
меня в подчинении. Слушай мой приказ. Позабудь все это. Пусть
уста твои замкнутся навсегда. Клянись".
Растерянный, подавленный, я уже готов был поклясться. И
тогда тебе, добрейший читатель, не читать бы ныне эту мою
правдивую хронику. Но вмешался Вильгельм. Он вмешался, я думаю,
не для того, чтобы удержать меня от клятвы, а просто из
какого-то безотчетного противоречия, негодования, желания
возразить Аббату и развеять тот словесный туман, которым Аббат
совсем замутил мне голову.
"При чем тут мальчишка? Я задал вопрос, я предупредил об
опасности, я хочу услышать имя... Может, вы теперь и от меня
ждете, что я поцелую вам перстень и пообещаю забыть все свои
наблюдения и выводы?"
"Ну, вы... — равнодушно протянул Аббат. — Нельзя же
требовать от нищенствующего монаха, чтобы он понимал красоту
наших обычаев или чтобы он уважал нашу сдержанность, наше
достоинство, наши тайны, существующие во имя милосердия... Да,
во имя милосердия и чести! Мы уважаем заповедь молчания, на
коей зиждется величие ордена. А вы рассказывали тут что-то
странное, неправдоподобное. Запрещенная книга, из-за которой
убивают всех подряд... Кто-то посвященный в тайны, которые
должны быть известны только мне... Бредни, безосновательные
вымыслы! Кричите о них, если хотите, вам никто не поверит! А
если бы даже какая-то крупица правды в ваших измышлениях и
оказалась... Что же, отныне я беру это дело в свои руки и под
свою ответственность. Я отвечаю за исход. У меня достаточно
средств воздействия, достаточно власти. Я сделал большую
глупость в самом начале. Нельзя было доверять постороннему,
хоть бы и семи пядей во лбу, хоть и заслуживающему, казалось
бы, доверия. Нельзя было просить постороннего расследовать то,
что должно оставаться исключительно в моем ведении. Но ничто не
потеряно. Вы верно поняли мою мысль. И от вас я наконец
услышал, что хотел. Я-то с самого начала знал, что причина всех
преступлений — нарушение обета целомудрия. Мне только нужно
было (и тут я допустил неосторожность!) услышать от
какого-нибудь третьего лица то, что я и так узнал на исповеди.
Теперь все в порядке. Теперь я услышал это от вас. Я очень
благодарен вам за все, что вы сделали или старались сделать.
Переговоры проведены. Ваша миссия у нас окончена. Полагаю, вас
с нетерпением ждут при императорском дворе. Таких людей, как
вы, надолго не отпускают. Даю вам позволение покинуть
аббатство. Сегодня, наверно, уже поздно, я не хочу, чтоб вы
ехали на ночь глядя, дороги небезопасны. Поедете завтра рано
утром. О, не благодарите меня. Это было чистое удовольствие --
принять вас как брата среди братьев и почтить нашим
гостеприимством. Сейчас вы с учеником можете собирать вещи. Я
приду проститься с вами завтра на рассвете. Благодарю вас от
всего сердца. Разумеется, не трудитесь продолжать
расследование. И не беспокойте больше монахов. Идите же".
Итак, нас не просто выпроваживали, а гнали в шею.
Вильгельм поклонился. Мы спустились по лестнице.
"Что это значит?" — спросил я. Я уже ничего не понимал.
"Постарайся сам построить гипотезу. Ты должен был
научиться это делать".
Если на то пошло, я действительно научился правилу: что
строить надо по меньшей мере две сразу, одну невероятнее
другой. "Что ж, — начал я и замялся. В гипотезах я все-таки
был не слишком силен. — Ладно. Гипотеза первая. Аббат все это
давным-давно знает. Но был убежден, что вам ни до чего дойти не
удастся. Вы вполне устраивали его как следователь. На первых
порах, пока речь шла только об Адельме. Но потихоньку он начал
понимать, что дело все запутывается и запутывается и каким-то
боком захватывает его самого. И теперь он боится, что вы
вытащите эту историю на свет божий. Гипотеза вторая. Аббат не
подозревал ни о чем (впрочем, о чем — я сам не знаю, поскольку
не знаю, о чем подозреваете вы). Но в любом случае он полагал,
что все убийства — только сведение счетов между... между
монахами-мужеложцами. Ну, а сейчас вы открыли ему глаза.
Внезапно он понял что-то ужасное. Ему известно имя преступника.
Он точно знает, на чьем счету все злодеяния. Но он хочет
покончить с этим без постороннего вмешательства. И отсылает
"закон", как раз потому, что nomima создаются группами людей ad
"Я доволен. Ты начинаешь рассуждать вполне прилично...
Значит, и ты подметил, что в обоих случаях нашего Аббата больше
всего интересует репутация монастыря. Убийца ли он или
несчастная обреченная жертва — в любом случае он не желает,
чтобы по ту сторону гор распространились порочащие сведения о
жизни здешнего святого содружества. Убивай сколько хочешь
монахов, только не тронь честь монастыря... О-о, чтоб вас... --
Вильгельма все сильнее и сильнее душила ярость. — Этот
господский ублюдок, этот павлин, вознесшийся после того, как
поработал похоронщиком при Аквинате, этот раздутый бурдюк!
Всех-то заслуг что таскать кольцо величиной с фигу! Спесивое
отродье! Все вы спесивое отродье, вы, клюнийцы! Вы хуже любых
князей! Вы больше бароны, чем любые бароны!"
"Учитель!" — обиженно, укоризненно заикнулся я.
"Помолчи, ты! Ты сам из их теста! Вы же не простецы
какие-нибудь, не сыновья простецов. Столкнет вас жизнь с
простолюдином — вы его, может быть, и приютите. Но если
понадобится, как вчера, — не поморщитесь выдать его светской
власти. А вот кого-нибудь из своих — это уж нет, этого вы
прикроете! Аббон вполне способен сам справиться со злодеем. Он
проткнет его кинжалом где-нибудь в сокровищнице и распихает
косточки по кивотам заместо реликвий... Только бы честь
аббатства нс пострадала! И вдруг вылезает какой-то
францисканец, какой-то плебей-минорит, и раскапывает навозную
кучу посреди вашего благородного дома! Нет уж, этого Аббон не
позволит ни при каких обстоятельствах. Премного вам благодарны,
брат Вильгельм, император вас заждался, полюбуйтесь, какое у
меня прекрасное кольцо, и убирайтесь. Но не на того напали! Я
имею дело не с одним Аббоном. Я имею дело с неоконченным
расследованием. И могу вас всех заверить, что не покину эти
стены, пока не дознаюсь. Он хочет, чтобы я уехал завтра?
Отлично, он здесь хозяин. Но до завтрашнего утра я дознаюсь. Я
обязан".
"Обязаны? Но теперь-то кто вас понуждает?"
"Никто и никогда не понуждает знать, Адсон. Знать просто
следует, вот и все. Даже если рискуешь понять неправильно".
Я все еще был сконфужен и удручен теми яростными словами,
которые Вильгельм обрушил на мой орден и на его аббатов. И
постарался частично оправдать Аббона, предложив Вильгельму
третью гипотезу. В этой науке я, дохоже, совершенствовался на
лету. "Вы не берете в расчет третью возможность, учитель, --
сказал я. — В течение этих дней мы установили... Вдобавок, это
подтвердилось сегодня утром и словами Николая, и теми смутными
намеками, которые прозвучали в церкви... Словом, существует
группа монахов-итальянцев, которых не устраивает, что
библиотекой занимаются инородцы. Они обвиняют Аббата в отходе
от монастырских традиций. Насколько я могу понять, они,
прикрываясь авторитетом дряхлого Али-нарда, поднимают его на
щит и требуют смены верховного руководства. Думаю, что я
довольно точно уяснил расстановку сил, потому что у себя в
монастыре, даже будучи всего только послушником, я успел
столкнуться и с разговорами, и с наговорами, и с заговорами
того же самого свойства. Поэтому Аббат, вполне вероятно,
опасается, что ваши разоблачения дадут очень' сильное оружие в
руки его врагам. Видимо, он хочет подойти к этому делу с
величайшей рассудительностью..."
"Возможно. Но все равно он надутый бурдюк. И даст себя
проколоть".
"Ну, а что вы скажете о моих дедукциях?"
"Скажу попозже".
Мы шли церковным двором. Ветер дул все неистовее, сумерки
все сгущались, хотя девятый час только миновал. Но день
близился к закату. Оставалось совсем мало времени. На вечерне
Аббат обязательно известит братию, что Вильгельм отныне нс
имеет права ни расспрашивать всех, ни ходить повсюду.
"Поздно, — сказал Вильгельм. — А когда времени не
хватает, хуже всего — потерять спокойствие. Мы должны вести
себя так, будто в запасе вечность. Передо мной
одна-единственная задача: понять, как попадают в предел Африки.
Именно там нас ждет полный ответ на все вопросы. Кроме того,
нужно спасти одного человека. Кого именно — я еще не решил. И,
наконец, следует ожидать каких-то событий около конюшен... Тебе
придется понаблюдать там... Гляди, какая беготня!"
И действительно, на площадке между Храминой и собором было
непривычно людно. Еще раньше один из послушников, состоявших
при аббатском доме, бегом скатился со ступеней и промчался к
Храмине. Затем из Храмины вышел Николай и торопливо направился
в спальные палаты. В углу двора топталась та же самая группа,
которую мы видели утром в соборе. Пацифик, Имарос и Петр что-то
втолковывали Алинарду, пытались его в чем-то убедить. Наконец
они, кажется, приняли решение. Имарос взял под руку Алинарда,
все еще упиравшегося, и вместе с ним направился к аббатской
резиденции. Когда они поднимались по ступеням, из почивален
показался Николай, ведший под руку Хорхе. Они шли туда же.
Николай увидел на лестнице аббатского дома тех двоих и что-то
прошептал на ухо Хорхе. Но старец отрицательно затряс головой,
и оба двинулись дальше и вошли в помещение капитула.
"Аббат решил забрать в кулак все нити", — пробурчал
Вильгельм довольно скептически.
Из Храмины высыпали и другие монахи, которым уж точно
полагалось в это время быть в скриптории. Последним вышел
Бенций и сразу же бросился к нам, еще сильнее взволнованный,
чем раньше.
"В скриптории невозможно находиться, — сказал он. --
Никто не работает, все шушукаются... Что это значит?"
"Это значит, что все до одного люди, способные внушать
подозрение, теперь мертвы. До вчерашнего дня все косились на
Беренгара, который был глуп, хитер и похотлив. Потом на келаря,
которого подозревали в ереси. Потом на Малахию, которого никто
не любил. А теперь непонятно, кого надо опасаться. Вот они
срочно и ищут какого-нибудь врага или козла отпущения. И все
подозревают друг друга. Одни напуганы, как ты, другие
предпочитают сами запугивать окружающих. Все вы слишком много
суетитесь... Адсон, твое дело — посматривай почаще, что
делается около конюшен. А я пойду прилягу".
Раньше бы я очень удивился. Улечься в кровать в такое
время, когда остается только несколько часов, — на первый
взгляд не самое умное, что можно сделать. Однако я уже
достаточно изучил своего наставника. Чем в большей прострации
пребывало его тело, тем более подвижен и кипуч был ум.
Шестого дня ОТ ВЕЧЕРНИ ДО ПОВЕЧЕРИЯ,
где коротко рассказывается о долгих часах замешательства
Довольно трудно восстановить, что происходило в следующие
несколько часов, от вечерни до повечерия.
Вильгельм отсутствовал. Я слонялся возле конюшен, но не
усмотрел ничего необычного. Работники заводили в стойла коней.
Те слегка волновались из-за усиливающегося ветра. В остальном
все было покойно.
Я вошел в церковь. Монахи уже находились на своих местах.
Но Аббат заметил, что место Хорхе пустует. Он дал знак
задержать службу и кликнул Бенция, чтобы послать за Хорхе. Но
Бенция тоже не было. Кто-то из монахов предположил, что Бенций,
очевидно, готовит скрипторий к ночи. Аббат раздраженно ответил,
что Бенций ничего готовить не должен и не может, потому что не
знает правил. Имарос Александрийский поднялся с места. "С
позволения вашей милости, я за ним схожу..."
"Тебя никто ни о чем не просил", — резко оборвал его
Аббат, и Имарос возвратился на место, не преминув послать
Пацифику Тиволийскому многозначительный взгляд. Аббат кликнул
Николая. Того тоже не было. Кто-то напомнил, что Николай
хлопочет об ужине. Аббат с досадой отмахнулся — наверное, был
сердит, что все вокруг видят и замечают его волнение.
"Хочу, чтобы Хорхе был здесь, — крикнул он. — Ищите! Иди
за ним", — велел он наставнику послушников.
Кто-то указал ему, что Алинарда тоже нет. "Это я знаю, --
ответил Аббат. — Он нездоров". Я сидел рядом с Петром
Сант'Альбанским и улышал, как он шепчет соседу, Гунцию из Нолы,
на среднеитальянском наречии, которое я немного понимал:
"Охотно верю. Сегодня после беседы с Аббоном бедный старик еле
шел. Аббон ведет себя в точности как шлюха Авиньонская!"
Послушники испуганно озирались. Своим полудетским чутьем,
ничего не зная и не понимая, они все же ощущали тревогу,
нависшую над хором, как ощущал и я. В тишине, в потерянности
тянулись долгие минуты ожидания. Аббат приказал читать псалмы и
выбрал наугад три каких-то первых попавшихся, даже не
предписанных правилом для вечернего богослужения. Все
переглянулись, потом стали вполголоса молиться. Вернулся
наставник послушников. За ним шел Бенций, который, не подымая
глаз, проследовал на свое место в хоре. Хорхе нс нашли ни в
скриптории, ни в его келье. Аббат приказал начинать
богослужение.
После вечерни, когда все направились в трапезную, я зашел
за Вильгельмом. Тот одетый возлежал на кровати, вытянув ноги, в
глубокой задумчивости. По его словам, он не думал, что уже так
поздно. Я коротко пересказал ему все, что происходило в его
отсутствие. Он покачал головой.
У дверей трапезной мы столкнулись с Николаем. В последний
раз мы видели его, когда он вел Хорхе в аббатские покои.
Вильгельм спросил его, сразу ли Хорхе был принят Аббатом.
Николай ответил, что нет, пришлось довольно долго дожидаться
перед дверью, потому что у Аббата были Алинард и Имарос
Александрийский. Потом Хорхе вошел, некоторое время говорил с
Аббатом, а он, Николай, ждал снаружи. Выйдя, Хорхе попросил
проводить его в церковь. Это было за час до вечерни, и в храме
в это время было совершенно пусто.
Аббат заметил, что мы говорим с келарем. "Брат Вильгельм,
— вмешался он, — вы все еще ведете следствие?" И пригласил
его, как обычно, пройти к своему столу. Бене-диктинское
гостеприимство превыше всего.
Ужинали тише, чем обычно. Все были печальны. Аббат,
погруженный в тяжелые думы, почти не касался еды. Через
некоторое время он велел братии поживее собираться к повечерию.
Алинард и Хорхе снова отсутствовали. Монахи шептались и
указывали друг другу на пустующее место слепца. По окончании
службы Аббат призвал всех прочесть еще одну молитву — о
спасении Хорхе Бургосского. Никто не понял, о телесном ли
спасении идет речь или о спасении души. Но все почувствовали,
что над аббатством нависло новое несчастье. Молитву прочли, и
Аббат приказал всем без обычных промедлений разойтись по кельям
и лечь в кровати. Он объявил, что ни один человек, — ни один,
произнес он с особым ударением, — не имеет права находиться
вне здания почивален.
Первыми храм покинули перепуганные послушники, опустив
капюшоны, наклонив головы, даже и не думая на этот раз
шушукаться, пихать друг друга локтями, лукаво пересмеиваться и
тайно, коварно подставлять друг другу подножки, хотя обычно они
только этим и занимались. Ибо послушники, пускай они уже и
монашки, на самом деле все еще полудети, и тщетны все укоризны
наставника: он не в силах сразу отучить их от ребяческих
шалостей, к которым подталкивает юный возраст.
Когда стали выходить взрослые, я пристроился, не подавая
виду, к той группе монахов, которых я теперь мысленно называл
"итальянцы". Пацифик прошептал на ухо Имаросу: "Ты думаешь,
Аббон правда не знает, где Хорхе?" А Имарос ответил: "Скорее
всего, знает. И знает, что оттуда, где он есть, ему уже не
выйти. По-видимому, старик слишком многого хотел. А Аббон не
захотел больше терпеть его".
Чтобы не вызвать подозрений, мы с Вильгельмом сделали вид,
будто возвращаемся в странноприимный дом. Не успев отойти, мы
увидели, что из церкви выходит Аббат, поспешно направляется к
Храмине, поднимается на крыльцо, открывает незапертую дверь
трапезной и входит внутрь. Вильгельм шепнул, что надо обождать.
Мы замедлили шаг. Когда на улице не осталось ни одного
человека, мы бегом пересекли открытое пространство и снова
оказались в церкви.
Шестого дня ПОСЛЕ ПОВЕЧЕРИЯ,
где почти случайно Вильгельм разгадывает тайну, как
войти в предел Африки
Мы притаились, как двое убийц, около входа, за колонной,
откуда было хорошо видно часовню с черепами.
"Аббон пошел закрывать Храмину, — прошептал Вильгельм. --
Когда он заложит двери засовами изнутри, он сможет выйти только
через оссарий".
"А потом?"
"А потом посмотрим, что он будет делать".
Но что он делал пока что — мы видеть не могли. Минул час,
а его все не было. "Наверно, пошел в предел Африки", сказал я.
"Может быть", — ответил Вильгельм. Но меня уже приучили
выдвигать сразу несколько гипотез, и я продолжал: "А может
быть, он снова вышел через трапезную и отправился искать
Хорхе". Вильгельм в ответ: "Возможно и это". "Может быть, Хорхе
уже мертв, — философствовал я дальше. — А может быть, он
засел в Храмине и сейчас убивает Аббата. А может, наоборот, они
с Аббатом заодно, а кто-то третий поджидает их в засаде. Чего
добивались "итальянцы"? И почему так трясся Бенций? Не был ли
его испуг личиной, нарочно надетой, чтобы сбить нас с толку?
Зачем он задержался в скриптории во время вечерни, если не
знает, ни как запереть Храмину, ни как выйти после этого?
Пробовал пробраться в лабиринт?"
"Все может статься, — отвечал Вильгельм. — Но только
одна вещь точно сталась... с какой-то стати... с меня
сталось... Радуйся, Адсон! Бесконечное милосердие Божие наконец
ниспослало нам твердую уверенность хотя бы в чем-то!"
"В чем?" — спросил я, озаряясь надеждой.
"В том, что брат Вильгельм из Баскервиля, который до сих
пор считал, что может понять все на свете, оказался бессилен
понять, как входят в предел Африки. В стойле наше место, Адсон,
в стойле. Пошли".
"А если налетим на Аббата?"
"Притворимся привидениями".
Этот выход показался мне не самым лучшим, но я промолчал.
Вильгельм на глазах терял самообладание. Мы вышли из-под
северного портала, пересекли кладбище. Ветер неистово выл нам в
уши, и я как мог молил бога избавить нас от встречи с
настоящими привидениями — поскольку неприкаянных душ этой
ночью в аббатстве витало сколько угодно. Наконец мы добрались
до конских стойл и услышали, что кони беспокоятся еще сильнее,
видимо из-за разгула стихий.
Поперек главного входа в конюшню был уложен на уровне
человеческой груди толстый железный брус. Поверх него можно
было заглянуть внутрь постройки. В темноте еле различались тени
лошадей. Я узнал Гнедка — он занимал крайний слева денник.
Немного дальше, третий в том же ряду конь поднял голову, учуяв
нас с Вильгельмом, и заржал. Я усмехнулся: "Третий в конях".
"Как?" — переспросил Вильгельм.
"Да никак. Вспомнил беднягу Сальватора. Он собирался
какие-то чудеса творить над этим конем. И звал его на своей
дикой латыни "третий в конях" — "теrtius equi". То есть "у"".
"Почему "у"?" — снова переспросил Вильгельм, следивший за
моей болтовней вяло, без всякого интереса.
"Ну, потому, что "третий в конях" означает не "третий конь",
а "третья буква в слове "конь". То есть по-латыни — "у".
Глупость, конечно..."
Вильгельм остановившимися глазами смотрел на меня. Даже в
темноте я, казалось, видел, что происходит с его лицом. "Да
благословит тебя Господь, Адсон, — произнес он, когда снова
смог говорить. — Ну разумеется, suppositio materialis,1
определение дается de dicto, а не de ге.2 Боже, какой я идиот!"
Со всего размаху, открытой ладонью он нанес себе такой удар по
лбу, что раздался треск, и я решил, что ему станет худо.
"Мальчик мой! Второй уже раз за сегодняшний день твоими устами
глаголет истина! Сперва во сне, а теперь наяву! Беги, беги в
свою келью, бери лампу, вернее обе лампы, которые у нас есть.
Только смотри не попадись. И скорее возвращайся. Я буду ждать в
церкви. Никаких расспросов! Беги! Живей!"
Я и побежал без расспросов. Обе лампы были спрятаны у меня
под тюфяком и хорошенько заправлены маслом. Об этом я
позаботился заранее. В рясе у меня имелось огниво. Схватив свои
драгоценные орудия, я снова помчался в церковь.
Вильгельм, примостившись под треногой, перечитывал
пергамент с выписками Венанция.
"Адсон, — сияя, окликнул он меня. — "Первый и седьмой в
четырех" значит не первый и седьмой из четырех, а первая и
седьмая буквы в слове "яuatuor" — "четыре"!"
Я не сразу понял, но скоро дошло и до меня. "Super thronos
viginti quatuor! Надпись! Стих Апокалипсиса! Слова, выбитые над
зеркалом!"
"Бежим, — торопил Вильгельм. — Может, еще успеем спасти
его!"
"Кого?" — спросил я. Но Вильгельм был уже возле черепов,
вертел там что-то, тыкал пальцами в глазницы, открывал проход в
мощехранилище.
"Того, кто этого не заслуживает", — отвечал он мне на
бегу. Мы мчались по подземному коридору, свет мигал и трясся в
такт нашему бегу, на нашем пути встала дверь, ведущая в кухню.
Я уже говорил, что коридор упирался в эту деревянную
дверь, выходящую в кухню, как раз за хлебной печью, у подножия
винтовой лестницы, которая вела наверх в скрипторий. Так вот,
как раз когда мы взялись за эту дверь и она подалась под
руками, мы вдруг услышали слева от себя, внутри стены, глухие
стуки. Они доносились из толщи стены, откуда-то рядом с дверью,
где кончалась череда ниш с черепами и костями. Там, где
...Закладка в соц.сетях
