Жанр: История
Имя розы
...егодня ночью мы уже
смотрели ему в лицо".
"Кому в лицо?" — ошеломленно переспросил я.
"Хорхе. В этом лице, иссушенном ненавистью к философии, я
впервые в жизни увидел лик Антихриста. Он не из племени Иудина
идет, как считают его провозвестники, и не из дальней страны.
Антихрист способен родиться из того же благочестия, из той же
любви к Господу, однако чрезмерной. Из любви к истине. Как
еретик рождается из святого, а бесноватый — из провидца.
Бойся, Адсон, пророков и тех, кто расположен отдать жизнь за
истину. Обычно они вместе со своей отдают жизни многих других.
Иногда — еще до того, как отдать свою. А иногда — вместо того
чтоб отдать свою. Хорхе совершил дьявольские деяния потому, что
он так сладострастно любил свою правоту, что полагал, будто все
позволено тому, кто борется с неправотой. Хорхе боялся второй
книги Аристотеля потому, что она, вероятно, учила преображать
любую истину, дабы не становиться рабами собственных убеждений.
Должно быть, обязанность всякого, кто любит людей, — учить
смеяться над истиной, учить смеяться саму истину, так как
единственная твердая истина — что надо освобождаться от
нездоровой страсти к истине".
"Учитель, — выговорил я с мучением, — вы сейчас
рассуждаете так потому, что ранены в самую душу. Но ведь
существует же истина, та, которую вы открыли сегодня, та, к
которой вы пришли, истолковывая знаки, собранные в предыдущие
дни. Хорхе победил, но вы победили Хорхе, потому что обнажили
его замысел".
"И замысла не было, — сказал Вильгельм, — и открыл я его
по ошибке".
В этих словах имелось внутреннее противоречие, и я не
понял, действительно или Вильгельм хотел допустить его. "Но
ведь правильно, что отпечатки на снегу обозначали Гнедка, --
сказал я, — правильно, что Адельм покончил с собой, првильно,
что Венанций не утопился в бочке, правильно, что лабиринт был
устроен именно так, как вы предположили, правильно, что предел
Африки открывался с помощью слова quatuor, правильно, что
загадочная книга принадлежала Аристотелю... Я мог бы и
продолжать список правильных открытий, которые вам удалось
совершить с помощью вашей науки..."
"Я никогда не сомневался в правильности знаков, Ад-сон.
Это единственное, чем располагает человек, чтоб ориентироваться
в мире. Чего я не мог понять, это связей между знаками. Я вышел
на Хорхе через апокалиптическую схему, которая вроде бы
обусловливала все убийства; а она оказалась чистой
случайностью. Я вышел на Хорхе, ища организатора всех
преступлений, а оказалось, что в каждом преступлении был свой
организатор, или его не было вовсе. Я дошел до Хорхе, расследуя
замысел извращенного и великоумного сознания, а замысла
никакого не было, вернее сказать, сам Хорхе не смог
соответствовать собственному первоначальному замыслу, а потом
началась цепь причин побочных, причин прямых, причин
противоречивых, которые развивались уже самостоятельно и
приводили к появлению связей, не зависящих ни от какого
замысла. Где ты видишь мою мудрость? Я упирался и топтался на
месте, я гнался за видимостью порядка, в то время как должен
был бы знать, что порядка в мире не существует".
"Однако, исходя из ошибочных порядков, вы все-таки кое-что
нашли".
"Ты сейчас очень хорошо сказал, Адсон, спасибо тебе.
Исходный порядок — это как сеть, или как лестница, которую
используют, чтоб куда-нибудь подняться. Однако после этого
лестницу необходимо отбрасывать, потому что обнаруживается, что
хотя она пригодилась, в ней самой не было никакого смысла. Ег
muoz gelichesame die Leiter ibewerfen, so Er an ir ufgestigеn
ist...1 'Так ведь говорят?"
"На моем языке звучит так. Кто это сказал?"
"Один мистик с твоей родины. Он написал это где-то, не
помню где. И не так уж необходимо, чтобы кто-нибудь в один
прекрасный день снова нашел эту рукопись. Единственные полезные
истины — это орудия, которые потом отбрасывают".
"Вам не за что себя упрекать. Вы сделали все, что могли".
"Все, что мог человек. Это мало. Трудно смириться с идеей,
что в мире не может быть порядка, потому что им оскорблялась бы
свободная воля Господа и его всемогущество. Так свобода Господа
становится для нас приговором, по крайней мере приговором
нашему достоинству".
Я осмелился в первый и в последний раз в моей жизни
вывести богословское умозаключение: "Но как это может быть,
чтобы непреложное существо не было связано законами
возможности? Чем же тогда различаются Бог и первоначальный
хаос? Утверждать абсолютное всемогущество Господа и его
абсолютную свободу, в частности от собственных же установлений,
— не равнозначно ли доказательству, что Бог не существует?"
Вильгельм взглянул на меня без какого бы то ни было
выражаемого на лице чувства и проговорил: "Скажи, как бы мог
ученый продолжать делиться своими познаниями после того, как
ответил бы "да" на твой вопрос?" Я не понял смысла его слов: "Вы
имеете в виду, — переспросил я, — что перестали бы
существовать познания, которыми можно делиться, так как
утратился бы самый критерий истины, или что вы не могли бы
впредь делиться своими познаниями, потому что другие вам бы
этого не позволили?"
В эту минуту часть перекрытий спального корпуса рухнула
вниз с ужасающим грохотом, выбросив к небу снопы сияющих искр.
Стадо овец и коз, мечущееся по двору, отбежало поближе к нам с
надрывающим душу блеянием. Служки толпой промчались в другом
направлении, крича и вопя, чуть не свалив нас с ног.
"Слишком большая сумятица тут, — сказал Вильгельм.-- Не в
смятении, не в смятении Господь".
ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ
Аббатство горело три дня и три ночи, и никакие усилия ни к
чему не привели. Уже утром на седьмой день нашего пребывания в
тех местах, когда все уцелевшие увидели, что ни одну из
построек спасти они не в силах, когда стены самых великолепных
зданий рассыпались в порошок, а церковь, изогнувшись вокруг
оси, проглотила собственную башню — тогда уже ни у одного
человека не осталось желания бороться против Божьей кары. Все
более устало тащились люди со своими жалкими ведрами к
источнику за водой. В отдалении тихо истлевала капитулярная
зала, над ней горели пышные аббатские покои. Когда огонь дополз
до задворок кузни, служки, заблаговременно вынесшие оттуда всю
ценную утварь, даже не пытались тушить пожар, а предпочитали
гоняться по склонам горы за разбежавшейся скотиной, которая в
ночной суматохе сумела как-то найти выход за монастырскую
ограду.
Я видел, как некоторые служки рылись на пепелище церкви. Я
понял, что они, наверное, ищут ход в крипту с сокровищами,
хотят награбить ценностей, прежде чем удариться в бегство. Не
знаю, удалось ли им что-нибудь откопать, не знаю, не ушла ли
под землю крипта, не знаю, не ушли ли вместе с нею в земные
недра и безрассудные грабители, польстившиеся на церковное
добро.
Понемногу стали подходить мужчины из деревни, то ли ;
предложить помощь, то ли посмотреть, не найдется ли и для них
какой-нибудь поживы. Мертвые как лежали, так и оставались
лежать среди тлеющих развалин. На третий день, перевязав
раненых, похоронив те трупы, к которым можно было подступиться,
монахи и прочие жители окрестностей собрали что могли и
оставили еще курившуюся дымом гору как место, проклятое Богом.
Не знаю, куда они все потом делись.
Мы с Вильгельмом покинули эти места верхом на двух
лошаденках, пойманных поблизости в лесу. Мы посчитали их res
nullius.1 Дорога лежала к востоку. Прибывши снова в Боббио, мы
получили худые известия об императоре. В Риме он был коронован
народом. Считая отныне для себя невозможным всякое примирение с
Иоанном, он избрал антипапу, Николая V. Марсилий был назначен
духовным наместником в Риме, однако по его вине или, может
быть, по его слабости произошли в этом городе вещи, которые
довольно грустно рассказывать. Там пытали священников,
преданных папе и не желавших служить мессу; приора
августинианцев бросили в львиный ров на Капитолии. Марсилий и
Иоанн Яндунский провозгласили Иоанна еретиком, а Людовик
приговорил его к казни. Император управлял дурно, ожесточал
против себя местных феодалов, забирал деньги из народной казны.
По мере того как до нас доходили эти новости, мы замедляли свое
продвижение к Риму, и я понял, что Вильгельму не хочется
оказываться свидетелем событий, которые были столь
оскорбительны всем его упованиям.
Когда мы въехали в Помпозу, нам сказали, что Рим
взбунтовался против Людовика, который ушел оттуда в Пизу, в то
время как в папскую столицу победоносно вступили легаты Иоанна.
В это время Михаил Цезенский осознал, что пребывание в
Авиньоне не приносит никакой пользы и, наоборот, угрожает его
жизни, и бежал, присоединившись к Людовику в Пизе. Император
тем временем лишился и поддержки Каструччо, владетеля Луккского
и Пистойского, потому что тот умер.
Короче, предвосхищая ход событий и зная, что Баварец
намерен отступать в Мюнхен, мы изменили свой путь и решили
увидеться с ним там; вдобавок и Вильгельм чувствовал, что
Италия становится для него небезопасна. В последние месяцы и
годы окончательно развалился союз Людовика с
феодалами-гибеллинами. Через год антипапа Николай сдался на
милость Иоанна, придя к нему с веревкой на шее.
Добравшись до Мюнхена Баварского, я вынужден был
расстаться, обливаясь слезами, с моим добрым учителем. Его
будущее было смутно. Мои родители предпочли, чтобы я
возвратился в Мельк. С той ужасной ночи, когда Вильгельм
делился со мною своим отчаянием у падающих стен аббатства, мы
по какому-то молчаливому соглашению ни разу больше не говорили
о том, что было. И ни словом не коснулись этого предмета во
время нашего горестного прощания.
Учитель дал мне много полезных советов относительно
предстоящего ученья и подарил стекла, сделанные Николаем, так
как к нему тогда же вернулись его собственные. Ты еще совсем
молод, сказал он при этом, но наступит день, когда они тебе
понадобятся (и точно, сейчас они на носу у меня, пишущего эти
строки!). Потом он крепко обнял меня, с отеческой нежностью, и
уехал.
Больше я его не видел. Очень много лет спустя я узнал, что
он умер в моровую язву, опустошившую Европу в середине нашего
века. Не устаю молиться, чтобы Господь принял его душу и
простил ему многочисленные приступы гордыни, которым он был
подвержен из-за дивной смелости своего ума.
Через много лет, уже довольно-таки зрелым человеком, я
возымел возможность совершить путешествие в Италию : по
поручению своего аббата. Не удержавшись от соблазна, на
обратном пути я описал довольно большой крюк, чтобы увидеть,
что еще осталось от аббатства.
Две деревеньки у подножия горы были безлюдны, земли вокруг
— заброшены. Я добрался до верхнего плато, и зрелище
запустения и смерти открылось моему взору, затуманенному
слезами.
От огромных великолепных построек, украшавших собою место,
оставались разрозненные руины, как от памятников древнего
язычества на римских пустырях. Плющ затянул собою обломки стен,
колонны, редкие сохранившиеся архитравы. Дикие злаки заполонили
площадку, прорываясь повсюду, и даже нельзя было увидеть, где
были много лет назад огород и сад. Только место, где было
кладбище, все еще узнавалось по нескольким могилам, до сих пор
выступавшим из земли. Единственные представители живого,
высокогорные хищные птицы охотились на ящериц и на змей,
которые, как василиски, гнездились между камнями и прятались во
всех провалах стен. От портала церкви остались жалкие обломки,
поедаемые плесенью. Тимпан уцелел наполовину, и я смог
разобрать размытые природной влагой и затянутые зловещими
лишайниками левый глаз Христа восседающего и какую-то часть
морды льва.
Храмина сохранилась почти целиком, кроме разрушенной южной
башни. Она, казалось, сумела выстоять, бросив вызов бегу
времени. Дне наружные башни, повисавшие над пропастью, казались
совершенно нетронутыми, но окна по всем сторонам зияли пустыми
глазницами, из которых сочились наружу, как гнои, дурно
пахнущие вьюнки. Внутри Храмины порождение искусства,
полууничтоженное, смешивалось с порождением природы, и в
просторной кухонной половине взору открывалось высокое небо,
видимое сквозь второй и сквозь третий этаж, потому что все
перекрытия были обрушены вниз, точно падшие ангелы. Все, что не
было зелено от мха, было до сих пор черно от копоти,
насчитывавшей несколько десятилетий.
Разрывая обломки, я то и дело натыкался на мелкие
пергаменты, слетевшие с этажа скриптория, выпавшие из
библиотеки и пережившие все эти годы, как переживают время
сокровища, зарытые в земле; и я стал подбирать их, как будто
намереваясь сложить разлетевшуюся по листам книгу. Потом я
увидел, что в одной из бывших башен до сих пор вьется вверх,
ненадежная, но почти не разрушенная, винтовая лестница в
скрипторий, а оттуда, карабкаясь по покатой стенке, можно было
забраться и на высоту библиотеки; но библиотека теперь была
только путаницей переходов, прижимавшихся ко внешним стенам и
выходивших, в каждом своем конце, в пустоту.
Около уцелевшей стены я вдруг увидел шкал, непостижимо
достоявший до самого того года, плотно прислоненный, как бы
сросшийся с камнями. Не знаю уж, как ему удалось продержаться
против нападений огня, водяной гнили и насекомых. Внутри еще
сохранялось несколько листов. Другие обрывки я подобрал, роясь
в нижних развалинах. Бедная жатва была уготована мне, но я
провел целый день за ее сбором, как будто от этих disjecia
mernbra1 библиотеки я ожидал получить какое-то послание. Одни
куски пергамента непоправимо выцвели, другие позволяли
разобрать тени каких-то линий, иногда — призрак одного, двух
слов. Очень редко, но попадались и куски, на которых можно было
прочесть целые фразы; бывало, что я находил вполне сохранные
переплеты, уцелевшие благодаря защите того, что некогда было
металлической оковкой... Привидения книг, наружной видимостью
еще напоминавшие книги, но выеденные, пустые изнутри. И
все-таки иногда, в некоторых случаях, мог оставаться в середине
лист, пол-листа, удавалось разглядеть заставку, заглавие...
Я подобрал все реликвии, которые сумел найти, и набил ими
две большие дорожные сумки, выбросив полезные вещи, лишь бы
поместилось мое нищее сокровище.
Во время обратной дороги и потом, в Мельке, я провел
многие и многие часы за расшифровкой этих клочков. Иногда по
одному слову, по следу слова я догадывался, о каком
произведении идет речь. Когда с течением времени мне в руки
попадали другие экземпляры тех же книг, я занимался ими с
особенной любовью, как будто судьба нарочно посылала мне этот
подарок, как будто те знаки, по которым я определял и называл
уничтоженную книгу, были ясным небесным знаменьем, почти что
говорившим: "Возьми и читай". К окончанию моей кропотливой
работы собралось что-то вроде "малой библиотеки" — лишь слабый
намек на ту великую, пропавшую, — библиотека, составленная из
обрывков, цитат, неоконченных предложений, обрубков, культяпок
книг.
Чем чаще я перечитываю этот список, тем больше убеждаюсь,
что он — результат чистой случайности и никакого послания в
себе не таит. И все-таки его полуоборванные страницы
сопровождали меня всю жизнь, которую мне было суждено прожить с
того времени, и часто я обращался к ним за советом, как будто к
оракулу, и по какому-то странному наитию меня посещает чувство,
что все написанное на этих листах, все читаемое сейчас тобою,
неведомый читатель, не что иное как центон, фигурное
стихотворение, громадный акростих, не сообщающий и не
пересказывающий ничего, кроме того, о чем говорили старые
книжные обрывки, и я уже не знаю, я ли до сей поры рассказывал
о них, или они рассказывали моими устами. Но какая из двух
возможностей ни восторжествует, все равно, чем больше я сам
себе повторяю ту повесть, которая родилась из всего этого, тем
меньше я понимаю, было ли в ней какое-либо содержание, идущее
дальше, чем естественная последовательность событий и связующих
их времен. И довольно тяжко ныне старому монаху, на пороге
кончины, не уметь понять, содержат ли написанные им строки
некий тайный смысл, или несколько, или множество, или никакого.
А может быть, мое неумение видеть — провозвестие великой
тьмы, которая надвигается на нас и набрасывает свою тень на
одряхлевший мир.
Est ubi gloria nunc Babylonia?1 Где прошлогодние снега?
Земля танцует танец Макабров, иногда мне кажется, будто по
Дунаю идут корабли, набитые сумасшедшими, идут в темную землю.
Мне остается только молчать. О quam salubre, quam iucundum
et suave est sedcre in solitudine et tacere et loqui cum Deo!2
Скоро уж я возвращусь к своим началам. И я уже не верю, что это
будет Господь славоносный, как говорили мне аббаты моего
ордена, или Господь великой радости, как уповали давешние
минориты, а может быть, даже и не Господь милосердия. Gott ist
ein lautes Nichts, ihn ruhrt kein Nun noch Hier...3 Скоро уж я
поступлю туда, в наиширочайшую пустыню, совершенно гладкую и
неизмеримую, где подлинно честное сердце изнывает в благостыне.
Я погружусь в божественные сумерки, в немую тишину и в
неописуемое согласие, и в этом погружении утратится и всякое
подобие и всякое неподобие, и в этой бездне дух мой утратит
самого себя и не будет больше знать ни подобного, ни
неподобного, ни иного; и будут забыты любые различия, я попаду
в простейшее начало, в молчащую пустоту, туда, где не видно
никакой разности, в глубины, где никто не обретет себе
собственного места, уйду в молчаливое совершенство, в
ненаселенное, где нет ни дела, ни образа.
В скриптории холодно, палец у меня ноет. Оставляю эти
письмена, уже не знаю кому, уже не знаю о чем. Stat rosa
pristina nomine, nomina nuda tenemus.4
Примечание
1 всем телом был язык (лат.).
2 "Тут львы" (лат.).
1 Следует отбросить священную лестницу, взойдя на нее
(старо-нем.).
1 ничье добро (лат.).
1 разрозненные члены (лат.).
1 Где ныне слава Вавилона? (лат.).
2 О, сколь полезно, сколь весело и сладко сидеть в тиши,
молчать, говорить с Богом! (лат.).
3 Бог — полное Ничто, его не касаются ни "теперь", ни
"здесь" (нем.).
4 Роза при имени прежнем — с нагими мы впредь именами
(лат.).
* КРАТКИЙ ГЛОССАРИЙ *
АВЕРРОЭС
(Ибн Рушд, 1126--1198) — арабский философ и врач,
последователь Аристотеля.
АКВИНАТ
(Фома Аквинский, 1225--1274) — знаменитый
схоласт-доминиканец, систематизатор науки, автор компендиумов
("сумм"): "Сумма против язычников" (1258) и "Сумма теологии"
(1261).
АЛАН ЛИЛЛЬСКИЙ
("Универсальный доктор", ок. 1128--1202) — один из
величайших философов и поэтов средневековья, бенедиктинец
(цистерцианец).
АЛЬБЕРТ ВЕЛИКИЙ
(Альберт граф Больштедтский, ок. 1193--1280) — выдающийся
теолог и философ, доминиканец.
АЛЬБИГОЙЦЫ
— участники гностико-манихейского еретического движения в
Южной Франции (XII--XV вв.). У истоков их учения стоит
армянская секта павлнкиан (со второй половины VII в.),
исповедовавшая абсолютный дуализм, чтившая, наряду с Верховным
Богом-Отцом, Богом добра, и Бога зла — Сатанаила. Павликиане
отвергали почти все книги Ветхого Завета, опирались на
Евангелие, Апостол и Апокалипсис. Следующую ступень в развитии
этой ереси представляют собой болгарские и далматские богомилы
(они же, по греко-славянским памятникам, манихеи, мессалиане,
евхиты), придерживавшиеся воззрений умеренного дуализма. С
Балкан через Далмацию ересь распространилась в Италию, где ее
приверженцы стали именоваться патаренамн, публиканами
(публичными братьями), газзарами. В Германии и во Франции
последователи богоми-лов получили имена катаров, текстарантов
(ткачей), тулузских или провансальских еретиков. С конца XII в.
они стали зваться альбигойцами.
Во всех этих объединениях проповедовались идеалы
аскетического подвижничества, нестяжания и нищеты. Их доктрина
соприкасалась с апостольским христианством, однако апостолики,
в отличие от альбигойцев, не исповедовали дуализма. Будучи в
массе отлучены от церкви, катары и альбигойцы подвергались
гонениям мирских и церковных властей (Альбигойские войны 1209--
1219 гг.). С 12/9 по 1400 г. катаро-альбигойская ересь уже не
составляет целостную оппозицию римской церкви, а служит
предлогом для проведения политических акций королей и пап. В
этот период борьба с альбигойской ересью становится
прерогативой инквизиции (доминиканской, францисканской).
АМФИСБЕНА
(греч.) — по Плинию Великому, Лукану — обоюдоглавая
змея.
АНАГОГИЯ
(греч.) — толкование текста в высшем, символическом
значении. Напр., слова Ветхого Завета "Да будет свет!"
толкуются как прорицание евангельского Преображения, и проч.
Данте Алигьери в XIII эпистоле к Кан Гранде делла Скала
предполагает четыре уровня рассмотрения текста: буквальный,
аллегорический, моральный, анагогический. Акагогия была
особенно развита в иудейско-александрийском богословии (Филон
Александрийский и др.).
АНДРОГИН
(греч. "мужежена") — гермафродит.
АППОЛИОН
(греч. калька от евр. слова Аваддон, Абаддон) --
уничтожение, прекращение бытия (Кн. Иова 28, 22; Притчей
Соломоновых 15, ll). В Откровении Св. Иоанна (9, II) — имя
ангела бездны.
АПОСТОЛИКИ
(апостольские братья) — общее наименование нескольких
христианских сект XII--XV вв., последователей секты
апотактиков, образовавшейся в III--IV вв. Апостолики
(вальденцы, гумилиаты, лионские нищие) протестовали против
обмирщения церкви и проповедовали возвращение к апостольской
простоте. В ХII в. апостоликами стала называться также часть
катаров. Учение апостоликов исповедовали Джерардо Сегалеклли
(Сегарелли), Дольчино и их последователи.
АРЕОПАГИТ ПСЕВДО-ДИОНИСИЙ
— греческий философ VI в.
АРИМАСПЫ
— мифический скифский народ одноглазых (по Геродоту,
Помпонию Меле, Авлу Геллию.
АРМАГЕДДОН
(евр.') — место Страшного Суда (Откровение Св. Иоанна,
16, 16).
АРХИТРАВ
— балка, лежащая на капителях колонн.
БЕГИНЫ (бегарды)
— имя, принимавшееся в XIII и XIV вв. францисканцами --
ПОЛУБРАТЬЯМИ, а также братьями и сестрами Свободного Духа,
когда они, спасаясь от преследований инквизиции. примыкали к
мирским женским союзам бегинок (полумонашеский орден,
существующий с ХII в.) По и в новом качестве бегины
подвергались гонениям инквизиции.
БЕДА ДОСТОПОЧТЕННЫЙ
(672 — ок. 735) — англосаксонский монах-летописец, автор
комментариев к Писанию и церковной истории англов.
БЕНЕДИКТИНСКИЙ ОРДЕН
— самый богатый и сиятельный монашеский орден
средневековья. Основан Св. Бенедиктом Пурсийским в 529 г. в
Монтекассино. Согласно уставу ("Правилу") бенедиктинцам
вменялся в обязанность труд, как физический (земледелие), так и
— в первую очередь — умственный: воспитание юношества
(послушников), перевод, толкование и изготовление книг,
собирание библиотек. Внутри ордена существовало несколько
мощных ветвей (клюнийцы, цистерцианцы и др.). Всего в XII--XIV
вв. насчитывалось более 15 тысяч бенедиктинских монастырей.
Именно благодаря ученым-бенедиктинцам до наших дней сохранились
шедевры древнегреческой, древнеримской и средневековой
литературы.
БОЭЦИЙ АПИЦИЙ МАНЛИЙ ТОРКВАТ СЕВЕРИН
(ок. 480--524) — христианский философ и римский
государственный деятель, автор "Утешения философией" и
переводов на латинский язык логических сочинений Аристотеля.
БОЭЦИЙ — проводник в Европе идей греческой философии; его
толкования аристотелевских сочинений в неоплатоническом духе
оказали определяющее влияние на развитие средневековой мысли.
БУРИДАН ЖАН
(XIV в.) — схоласт, ректор Парижского университета,
ученик Оккама, автор комментариев к "Этике" Аристотеля, один из
главных представителей номинализма.
БЭКОН РОДЖЕР (ок. 1214--1292) — францисканский философ,
считавший первостепенным эмпирическое изучение естественных
наук. По легенде, изобретатель телескопа, пороха, очков.
ВИЛЬГЕЛЬМ ОККАМСКИЙ
(Уильям Оккам, 1285--1349) — знаменитый францисканский
философ и политик, главный представитель средневекового
номинализма.
ГАШИШИНЫ (ассассины)
— по средневековым хроникам, члены шиитской секты
VII--XIII вв. (впоследствии — персидские и сирийские
исмаилиты, они же федави — "жертвующие собой"). Ассассины,
чаще всего в состоянии наркотического опьянения, выполняли
приказы своего повелителя Гасана ибн Сабба ("Горного Старца"),
являя чудеса отваги и самопожертвования.
ГВЕЛЬФЫ
(от нем. княжеской фамилии Вельф) — одна из двух основных
политических партий в средневековой Италии. Поддерживали
папскую власть, боролись против гибеллинов — приверженцев
императора. Гвельфами чаще всего были правители республик,
большинство тиранов — гибеллинами. О
...Закладка в соц.сетях
