Жанр: История
Серапис
...ния, потому
что между всеми родственными началами существует взаимное тяготение; значит, мы
сольемся с богом и вкусим божественного бытия. Что скажешь на это?
- Я верю и знаю, что нас ждет бессмертие, - с жаром заметила Горго.
- Знаешь? - спросила матрона. - Я вот не могу сказать того же самого про себя.
Наше лучшее знание не более как догадка, если оно не основано на числовых
данных. Но то, к чему мы пришли сегодня по нашим таблицам с помощью
добросовестных вычислений, не раз подвергнутых проверке, является для меня
действительно несомненным. Что же касается дальнейшей судьбы нашего духа, то она
не поддается никаким расчетам. Если бы прежний порядок Вселенной остался
нерушимым, тогда и твое умственное развитие не пропало бы даром; твоя
возвышенная душа, которая стремится к созерцанию духовных ценностей, была бы
привлечена к родственной ей мыслящей божественной силе, чтобы нераздельно
слиться с нею и воспарить высоко над чувственным миром. Так дождевая капля,
упавшая на землю из влажного облака, опять поднимается кверху в виде легких
испарений и снова соединяется с дождевой влагой. Если допустить переселение душ,
то твоему юному сердцу, откуда бьет живой родник сладкозвучных песен, следовало
бы обратиться в соловья... весною... среди цветущих кустарников...
Дамия неожиданно смолкла; она смотрела некоторое время вверх и потом продолжала
с изменившимся выражением лица:
- Тогда вдова моего сына Апеллеса, Мария, в виде пресмыкающейся ехидны... Вечные
боги... Вороны!.. Что им здесь нужно? Вот они возвращаются сюда! Воздуха,
воздуха! Налей мне вина! Не могу... Мое горло сдавлено точно тисками. Прочь
питье! Завтра, сегодня... Все погружается в бездну, разве ты не чувствуешь?
Чернеет, чернеет, теперь вспыхивает заревом и опять... чернеет... Все
опускается! Ах, держи меня! Почва колеблется. Где Порфирий? Где сын мой? Ноги!
Растирайте мне ноги. Холодно! Холодно! Это вода! Она поднимается выше! Дошла до
колен!.. Тону... Помогите!.. Тону!..
В безотчетном ужасе Дамия размахивала руками и металась, как утопающая. Ее крики
о помощи становились все слабее и слабее. Наконец она уронила голову на грудь,
откуда вырвалось предсмертное хрипение, и страдальческая душа, не знавшая покоя,
переселилась в вечность.
Горго впервые увидела смерть лицом к лицу. Она не могла допустить, чтобы сердце
бабушки, безгранично любившей ее, перестало биться, чтобы этот неугомонный ум,
деятельный даже во время сна, угас навеки.
Кормилица поспешила отстранить девушку, чтобы закрыть покойнице глаза и
приподнять отвалившуюся нижнюю челюсть, потому что вид умершей производил
тяжелое впечатление.
Однако Горго не уходила. Сначала она пробовала оттирать безжизненное тело
различными эссенциями, но, наконец, непобедимое могущество смерти предстало
перед ней во всем ужасающем реализме. Девушка чувствовала, как под ее руками
остывает и коченеет труп покойницы, и все-таки не могла примириться с мыслью,
что преданная женщина, заменявшая ей мать, была отнята у нее судьбой. Несмотря
на уговоры кормилицы, Горго послала за врачами и жрецом Сатурна, так как она
слышала от самой Дамии, будто бы отлетевшая душа может вернуться обратно, если
над телом будут произносить заклинания.
Оставшись одна, девушка осветила лампой неподвижное лицо скончавшейся Дамии.
Невольный ужас заставил ее содрогнуться, но она победила свое малодушие и
коснулась исхудалой руки покойной бабушки. Как часто эта теперь неподвижная рука
ласкала Горго, принимавшую проявления нежности со стороны старушки как нечто
должное. Теперь, в порыве раскаяния, осиротевшая внучка припала долгим поцелуем
к похолодевшим, безжизненным пальцам, которые не могли ей ответить задушевным
пожатием. Девушка вздрогнула и выпустила мертвую руку. Золотые кольца со звоном
ударились о деревянный борт кровати. Тогда в сердце Горго погасла последняя
надежда. Она вполне сознала свою потерю. Глубокое отчаяние овладело ею вместе с
безотрадным чувством одиночества, вместе с сознанием своей беспомощности перед
жестокой силой, которая не боится никакого человеческого противодействия и
уверенно прокладывает себе дорогу.
Девушка, громко рыдая, опустилась на пол у изголовья умершей. Она плакала с
досады на свое бессилие, и ее слезы полились еще сильнее при мысли об отце,
которого ожидал такой непредвиденный удар. Ни одно из отрадных воспоминаний
прошлого, которые так благодетельно смягчают самые горькие потери человека, не
приходило в эту минуту в голову опечаленной Горго. Ее утешала только одна мысль,
что вскоре предстоит общая гибель Вселенной и пропасть, поглотившая сегодня
Дамию, откроется завтра и для нее самой вместе со всем живущим на Земле...
На столе обсерватории лежало подтверждение приближающегося конца видимого мира.
Страстное желание скорее дожить до роковой развязки овладело девушкой, отодвинув
на задний план все остальные чувства. Она поднялась с колен и перестала плакать.
После возвращения кормилицы Горго решила уйти из дома, где ей было незачем
оставаться далее: и долг, и голос сердца влекли ее в Серапеум. Здесь могла она
насладиться единственной отрадой, которая оставалась ей в жизни.
Отец должен был узнать от нее самой о постигшем их обоих несчастье, и, кроме
того, девушка надеялась встретить завтра в осажденном святилище Константина. Ее
возлюбленный обязан был сделать первый решительный шаг ко всеобщей гибели, был
обязан отворить ворота неминуемым бедствиям, и Горго хотела быть возле него в
этот роковой момент.
Служанка долго не возвращалась, но, наконец, на лестнице послышался шум. То были
шаги кормилицы, и, очевидно, она пришла не одна. Привела ли она с собой врача и
заклинателя? Дверь комнаты распахнулась. На пороге стоял домоправитель с тройным
светильником в руках, освещая дорогу пришедшим. Сердце Горго замерло от
волнения: перед нею появился Константин со своей матерью. Бледная и дрожащая
девушка не могла выговорить ни слова, приветствуя молчаливым поклоном нежданных
посетителей.
Не найдя врача, помощь которого во всяком случае была уже бесполезна, преданная
кормилица пошла в дом соседа Клеменса, сознавая, что ее молодой госпоже нужна
поддержка добрых друзей в ее тяжелом горе. Мариамна, мать Константина, тотчас
решила отправиться в дом Порфирия, и ее сын, который только что вернулся со
службы, молча последовал за обеими женщинами. Благочестивая христианская матрона
стала уговаривать убитую горем девушку, ободряя Горго словами утешения, но та не
слушала ее речей, как будто с нею говорили на непонятном языке. Наконец Мариамна
нежно привлекла к себе свою любимицу, предлагая ей гостеприимство в их доме до
возвращения Порфирия. Эта искренняя ласка глубоко тронула осиротевшую Горго.
Однако слова христианки напомнили ей о предстоящей обязанности. Горго горячо
поблагодарила мать Константина и стала просить ее помочь им в неизбежных
хлопотах, предшествующих похоронному обряду. Труп Дамии было решено немедленно
перенести в спальню, после чего девушка хотела передать Мариамне ключи, так как
сама она должна идти к отцу и лично сообщить ему о случившемся.
Почтенная матрона напрасно уговаривала ее отложить это намерение до утра и
переночевать у них в доме. Константин все время оставался в стороне. Когда же
Горго приблизилась к трупу, приказав нести его вниз, он подошел к ней и с видом
искреннего участия протянул девушке правую руку. Она взглянула ему прямо в лицо,
ответила рукопожатием и тихонько сказала:
- Сегодня я была несправедлива к тебе, Константин, и оскорбила твою гордость, но
я раскаялась в своем поступке раньше, чем ты успел уйти. Я вижу, ты простил
меня, ты знал, что я одинока, и пришел меня утешить. Теперь между нами нет
больше и тени недовольства, не так ли?
- Конечно, Горго, конечно! - с жаром воскликнул префект, взяв ее другую руку в
порыве глубокого чувства.
Молодой девушке показалось, что вся кровь в одну минуту волной прилила ей к
сердцу, как будто Константин был только частью ее существа, которая была
насильственно отторгнута от него и снова стремилась к соединению, хотя бы им
пришлось обоим поплатиться за это счастьем и самой жизнью.
Повинуясь непобедимому влечению, она освободила свои руки и обвила ими шею
молодого человека, прижимаясь к нему, как больное дитя к любимой матери. Горго
сама не могла дать себе отчета, как это случилось, как могло произойти. Они
стояли, крепко обнявшись, не замечая Мариамны, которая с безмолвным ужасом
смотрела на неожиданную сцену. Губы ее сына осыпали жаркими поцелуями лицо
прекрасной язычницы, и девушка рыдала в его объятиях, чувствуя, что у нее в душе
распускаются тысячи роз и вместе с тем тысячи терний заставляют обливаться
кровью ее израненное сердце.
Этот союз двух любящих душ был в то же время прощанием перед вечной разлукой.
Судьба Горго совершилась. Теперь им обоим предстояло только погибнуть заодно с
разрушенной Вселенной, и девушка встречала этот конец, как измученный
бессонницей человек встречает наступление утра. Мариамна отошла в сторону,
смутно сознавая, что здесь происходит что-то великое, что-то неизбежное, против
чего бессильны все ее возражения. Когда Горго освободилась из объятий
возлюбленного, все ее существо было проникнуто торжественным спокойствием.
Мать Константина не знала, что подумать, но у нее стало отрадно на душе, когда
девушка подошла к ней и почтительно поцеловала руку взволнованной матроны. Она
не находила слов, сознавая, что не может сказать ничего такого, что послужило бы
истинным выражением охватившего ее чувства тревоги и умиления.
Между тем Горго заботливо прикрыла лицо умершей. Когда покойницу перенесли в
спальню и положили на роскошное брачное ложе, внучка убрала его цветами. Жрец
Сатурна, пришедший к ним в дом, уверял, что никакая сила в мире не может оживить
этот бездыханный труп. Неожиданная смерть Дамии и горе молодой девушки глубоко
тронули доброго старика. Горго отвела его в сторону, прося подождать ее у
садовой калитки и потом проводить к отцу.
Когда магик вышел, она передала Мариамне ключи от шкафов и сундуков покойной.
Константин оставался в соседней комнате, пока одевали умершую. Наконец, Горго
вышла к нему проститься. Он снова хотел обнять ее, умоляя идти вместе с ним на
корабельную верфь, но Горго решительно отвела его руки и сказала:
- Нет, мой дорогой, я не могу этого сделать: меня ждут еще другие обязанности.
- И меня также! - воскликнул префект убедительным тоном. - Но ты отдалась мне
всецело, ты не принадлежишь больше себе одной: ты моя, и я настаиваю, требую,
чтобы ты исполнила мою первую просьбу! Иди к моей матери или оставайся дома. Где
бы ни был твой отец, там не место моей будущей жене. Я подозреваю, куда
отправился почтенный Порфирий. Мне следует предупредить тебя, Горго: судьба
старых богов решена. Римское войско несравненно сильнее защитников язычества.
Клянусь тебе нашей любовью и всем, что мне дорого и свято: не далее завтрашнего
дня Серапис будет ниспровергнут.
- Я знаю это, - сказала Горго. - Ты получил приказ уничтожить статую бога.
- Получил и должен повиноваться. Девушка кивнула ему головой.
- Ты не можешь не исполнить своего долга, - заметила она без малейшей тени
неудовольствия, - так решила судьба. Но помни, Константин, что бы ни случилось,
мы связаны неразрывными узами. Никто не в силах нас разъединить. Какие бы
бедствия ни разразились над нами, мы будем стоять друг за друга до самого конца.
Горго протянула любимому человеку свою горячую руку и с нежностью посмотрела ему
в лицо. Потом она еще раз обняла его мать и крепко поцеловала.
- Пойдем, пойдем со мной, дитя мое! - молила Мариамна.
Но девушка освободилась из ее объятий и промолвила:
- Идите к себе домой, если вы меня любите, идите, оставьте меня одну!
С этими словами она удалилась в спальню, где лежала покойница, и, прежде чем
другие успели последовать за ней, отперла потайную дверь, завешанную ковром, и
торопливо вышла из дома.
ГЛАВА XXI
Стояла душная ночь. Темные тучи заволакивали северную сторону горизонта. Над
свинцовой поверхностью Мареотийского озера, как над горячей ванной, клубился
беловатый пар и мелькали пенистые гребни волн. Тусклый месяц, окруженный
красноватым сиянием, скупо освещал окрестности, выглядывая из дымки тумана.
Каменные стены домов, накалившись во время дневного зноя, еще сильнее нагревали
воздух на погруженных в таинственный полумрак пустынных улицах Александрии. С
запада, по направлению к пустыне, черные тучи были окрашены желтоватым
отблеском, и в жаркой, тяжелой атмосфере ярким заревом вспыхивали зарницы.
Теплый ветер, дувший с юго-запада, приносил с собой едкую песчаную пыль, которая
колола и точно обжигала лицо.
Измученная Горго с трудом подвигалась вперед в сопровождении старого жреца.
Природа и все живые существа казались подавленными безотчетной тревогой.
Порывистый ветер, вспышки молний, странная форма и цвет нависших облаков
придавали картине всей ночи какой-то необыкновенный отпечаток. Казалось, сами
стихии предчувствовали бедствия Вселенной, готовившейся к чему-то неслыханному,
ужасному. Горго закутала голову покрывалом и накидкой, чтобы не задохнуться от
песка, попадавшего в рот и слепившего глаза. Ее виски горели, как в огне; сердце
мучительно билось учащенными ударами, и девушка с трудом следовала за своим
провожатым.
Заслышав позади себя шаги, она вздрагивала от испуга, думая, что ее догоняет
Константин. При каждом порыве ветра, осыпавшего ее лицо колючими песчинками, при
каждой вспышке зарницы кровь застывала в жилах Горго, потому что эти грозные
явления казались ей предвестниками наступающего конца. Она хорошо знала дорогу
от ее дома до лесной биржи Порфирия, но теперь то же самое расстояние как будто
удесятерилось. Наконец жрец Сатурна и его взволнованная спутница достигли цели.
У одной из калиток магик сказал пароль и подал условный знак поставленным здесь
часовым. Пришедшие миновали кучи бревен, скрывавшие вход в подземный канал.
Знакомый раб освещал им путь. Все трое спустились вниз и стали пробираться вдоль
узкого подземелья. Здесь было тесно и довольно душно. Летучие мыши,
встревоженные факелом проводника, летали над их головами неслышно, как призраки,
взмахивая темными крыльями. Они внушали Горго страх и отвращение, но все-таки в
этом укромном месте она чувствовала себя безопаснее, чем на улице. Таинственная
темнота туннеля и колеблющийся красноватый отблеск огня на его стенах привели
девушку в особенное настроение. Этот трудный путь вел ее к прекрасной,
возвышенной цели. Скоро окружающий мрак должен рассеяться, и Горго увидит дивное
великолепие знаменитого храма. При этой мысли ею овладело чувство невольного
восторга и благоговения, которое совершенно прогнало прежнюю тревогу.
Смерть под священными сводами Серапеума в объятиях Константина казалась ей
блаженством. Ожидать своего последнего часа в пышном чертоге царя богов - что
могло быть лучше подобной участи? Пускай поразит ее судьба в этих местах, полных
божественной благодати. Жизнь дала Горго все, чего она могла желать, и где в
целом мире нашла бы она себе лучшую гробницу, чем это святилище владыки
Вселенной, перед которым трепещут все остальные боги?
С самого детства дочь Порфирия привыкла посещать величественный гигантский храм
Сераписа, и теперь она живо представляла себе его громадные галереи, наполненные
тысячами благородных сподвижников Олимпия, воодушевляемых одним возвышенным
чувством. Девушка ожидала услышать здесь набожное пение восторженных юношей и
мужчин, которые из глубины сердца возносят хвалу великому богу, готовые
пожертвовать жизнью за веру отцов своих. Горго думала, что на дворах Серапеума
дымятся сжигаемые жертвы, что под сводами святилища ходят волны благовонных
курений, и лучший цвет александрийской молодежи с солидной грацией исполняет под
предводительством жрецов торжественный танец вокруг украшенных цветами алтарей.
Молодая девушка ожидала встретить Порфирия среди почтенных старцев, собравшихся
возле мудрого Олимпия и занятых набожной беседой о грядущих переворотах, о
великих тайнах бытия, среди адептов [Адепты - люди, допущенные к религиозным
мистериям.], благоговейно наблюдавших в обсерватории Серапеума за пророческим
течением небесных светил, движением облаков и вещим полетом птиц. При мысли об
отце Горго снова почувствовала острую боль в сердце, представляя себе, как будет
поражен Порфирий этим неожиданным ударом. Однако девушка полагала, что печальное
известие он должен встретить приготовленным ко всему худшему, ввиду неотвратимых
бедствий, связанных с ниспровержением Сераписа.
Перспектива очутиться среди множества мужчин, наполнявших храм, нимало не
смущала Горго. Присутствие отца и ее почтенного наставника и друга, Олимпия,
служило ей гарантией полной безопасности. Кроме того, там находилась Герза,
которая не откажет девушке в своем покровительстве. Да и кто же мог бы оскорбить
ее девическую скромность в роковую ночь, когда всякий верующий со страхом ожидал
собственной гибели и разрушения Вселенной? Так думала дочь Порфирия, пока они
все трое не дошли до крепких ворот, замыкавших канал.
После того как им отворили, Горго со своими провожатыми вступила в
предназначавшиеся для религиозных мистерий подземные отделения храма. В этих
местах адепты подвергались трудным испытаниям, прежде чем удостоиться высшего
посвящения и быть принятыми в число эзотериков [Эзотерики (от греч. esotericos -
внутренний, тайный) - посвященные, допущенные к тайным обрядам и мистериям
люди.]. Залы, комнаты и ходы, которые Горго видела первый раз в жизни, скудно
освещались редкими лампами и факелами, но все, что она могла здесь заметить
мимоходом, наполняло ее душу благоговейным трепетом, возбуждая впечатлительную
фантазию девушки. Этот удивительный подземный мир поражал бесконечным
разнообразием. Каждый уголок, каждая колонна и лепная фигура изумляли своими
причудливыми формами, резко уклоняясь от всего обыкновенного и естественного.
Так, за комнатой в форме трехсторонней пирамиды, наклонные стороны которой
сходились наверху острым углом, следовал зал, изображавший многогранную призму.
Дорога, окаймленная сфинксами, вела через длинный, широкий проход. Горго
невольно ухватилась за одежду своего провожатого, потому что с правой стороны,
позади фигур загадочных животных, зиял темный провал. В другом месте пришлось
проходить под нависшей скалой, откуда с диким ревом низвергался шумящий водопад,
исчезавший в бездонной глубине. Отсюда путники попали в обширный грот,
высеченный в скале, и увидели перед собой ряд позолоченных голов крокодилов.
Здесь у Горго стеснилось дыхание от запаха дыма и смолы, потому что они шли мимо
железных жаровен и странного вида печей. Со стен смотрели на девушку
разрисованные красками барельефы, представлявшие собою страшные фигуры
осужденных грешников: Тантала, Иксиона [Иксион - мифический царь лапифов,
наделенный Зевсом бессмертием и допущенный к трапезам богов. Иксион попытался
соблазнить богиню Геру, однако Зевс создал облачный призрак Геры - Нефелу (греч.
"облако"). От Нефелы и Иксиона родился Кентавр - произошли кентавры. В наказание
за нечестие Иксион в Тартаре привязан к вечно вращающемуся огненному колесу.] и
Сизифа, ворочавшего свой громадный камень. По обеим сторонам узких проходов
виднелись кладовые, также вырубленные в скале и запертые толстыми железными
дверями, как будто в них были спрятаны несметные сокровища или скрывались
недосягаемые тайны. В иных местах одежда Горго задевала то статую, то какойнибудь
прибор, плотно закутанный коврами и занавесками.
На стенах были нарисованы различные чудовища, таинственные чертежи и знаки. На
потолке между фигурами людей и животных виднелись созвездия, которые по
египетской традиции плыли на барках и кораблях по хребту вытянувшейся женщины
гигантских размеров. Рядом с ними можно было встретить рисунки греческих
художников, изображавшие созвездия Плеяд [Плеяды - семь дочерей Атланта. Они
долго преследовались Орионом - чудовищным великаном-охотником, и Зевс вознес их
в виде созвездия на небо. Убитый стрелой Артемиды, Орион также был превращен в
созвездие и помещен на небе близ Плеяд.], неразлучных Диоскуров Кастора и
Поллукса, увенчанных ярким ореолом, и усыпанные звездами "Волосы Береники"
["Волосы Береники". Береника II, дочь Магоса, царя Кирены, в 246 году до н. э.
стала супругой Птолемея III, после чего Кирена отошла к Египту. Во время
очередного похода Птолемея против Антиоха, сирийского царя, Береника посвятила
свои волосы Афродите. На следующий день волосы исчезли из храма, и астроном
Конон из Самоса объяснил, что они превратились в созвездие. Имя Береника (греч.
"приносящая победу") произносится также и как Вереника, или Вероника.].
Все эти подземные чудеса волновали и туманили воображение глубоко потрясенной
Горго. То, что она успела рассмотреть мимоходом, было плохо освещено, едва
заметно, но, тем не менее, невольно влекло к себе таинственным очарованием.
Какие мистерии, какие поразительные эффекты могли скрываться в тех местах,
которые были недоступны ее взору? Девушке казалось, что ожидаемый переход от
земного существования к вечности уже начался, и она, живая, вступила как будто в
мрачную область ада, - до того все окружающее было не похоже на трезвую
действительность.
Между тем дорога стала понемногу подниматься, и, наконец, Горго достигла самого
помещения храма по высокой витой лестнице. В подземелье она встречала отдельные
группы мужчин, но там все-таки царствовало торжественное безмолвие. Глубокая
тишина была особенно заметна от звука приближавшихся и удалявшихся шагов. Такая
обстановка вполне соответствовала ожиданиям Горго. Это спокойствие напоминало ей
грозное затишье перед бурей. Поднимаясь по лестнице, она сняла с головы
покрывало, оправила складки одежды и приняла величественную осанку жрицы, как
следовало знатной девушке, приближающейся к священному алтарю. Но чем выше
поднималась Горго, тем яснее доносился до ее слуха нестройный гул множества
голосов и звуки музыкальных инструментов. Она явственно различала игру на флейте
и удары литавр.
"Вероятно, религиозный танец уже начался", - подумала про себя дочь Порфирия.
Теперь она стояла в одной из боковых комнат ипостиля. Ее спутник отворил высокую
дверь, обитую позолоченной медью и серебром, и Горго последовала за ним
торжественной походкой, с поднятой головой и опущенными глазами, в священную
галерею, где в неприступном величии царило изображение Сераписа. Они, не
останавливаясь, миновали боковую колоннаду, спустились с двух ступенек вниз и
вышли на середину самого большого и самого красивого из всех помещений
Серапеума. Дикий шум, который донесся до Горго из отворенной двери, удивил ее и
привел в смущение; когда же она решилась поднять глаза и осмотреться, ею овладел
настоящий ужас. Девушка испытала в эту минуту то же самое, что испытывает
путник, который, обманувшись ночной темнотой, думал вступить на цветущую поляну
и вместо того попал в трясину бездонного болота.
Горго зашаталась, схватившись рукой за первую попавшуюся статую, и, оглядевшись
вокруг, спрашивала себя: сон это или действительность? Она не хотела ни видеть,
ни слышать того, что происходит перед ней. Возмутительная сцена оргии внушала ей
глубокое отвращение, но Горго некуда было уйти от непристойного зрелища.
Некоторое время она стояла на своем месте, как пораженная громом, и была не в
силах ни отвернуться, ни сделать малейшего движения, но, наконец, девушка
закрыла руками пылающее лицо. Оскорбленная девическая стыдливость, жестокое
разочарование и справедливый гнев против людей, совершавших столь гнусное
святотатство, глубоко потрясли взволнованную Горго. Она принялась плакать, как
не плакала еще ни разу в жизни.
Дочь Порфирия опустила покрывало и закутала голову, как будто желая защититься
от бури и холода. Никто не обращал на нее внимания. Даже добрый старик, жрец
Сатурна, ушел за Порфирием. Ей приходилось ожидать его возвращения и куда-нибудь
скрыться. Отыскивая укромный уголок, она увидела женщину в траурной одежде,
сидевшую на полу перед статуей богини справедливости. Девушка узнала вдову
Асклепиодора. Эта встреча немного ободрила ее. Подойдя к Веренике, она сказала
со слезами:
- Позволь мне сесть возле тебя; у нас обеих тяжелое горе!
- Ты права! - согласились почтенная матрона.
Не спрашивая о том, что случилось с Горго, она привлекла ее к себе, и из глаз
осиротевшей матери полились облегчающие слезы.
Так сидели опечаленные женщины одна возле другой, поглощенные своим горем, а
перед ними бесновалась и плясала под звуки музыки разнузданная толпа.
Мужчины и женщины с неистовым ревом носились по галереям Серапеума. Без всякого
такта и ритма взвизгивала флейта, дребезжали литавры, гремели барабаны.
Развеселившиеся пастофоры отворили кладовые храма, и хмельные кутилы вытащили
оттуда шкуры пантер, надеваемые жрецами при религиозных обрядах, железные
жертвенные тележки, деревянные носилки, на которые во время торжественных
процессий ставили статуи богов, и многие другие принадлежности праздничных
церемоний. В зале, рядом с опустошенными кладовыми, осталось множество учащихся
юношей и молодых девушек, которые готовили какой-то громадный и роскошный
сюрприз пирующим. Они таинственно заперлись в этом отделении, куда приказали
принести себе значительное количество вина. Между тем большинство бесчинствующих
вернулось с награбленной добычей в гипостиль, чтобы заняться устройством
различных забав.
Самый толстый из виноделов должен был изображать Диониса. Его посадили на
высокую четырехколесную жертвенную тележку из тяжелой литой меди, обвили
цветочными гирляндами обнаженное тело и поставили между безобразно жирных ног
алебастровый кувшин. Одутловатый живот толстяка дрожал от хохота, когда ликующая
толпа с громкими криками потащила колесницу по всему храму. Разгоряченные вином
участники оргии сняли с себя одежды, в беспорядке побросав их между колонн или
прямо в к
...Закладка в соц.сетях
