Жанр: История
Серапис
...етелями неслыханного события. Внизу у
подъезда к епископу приблизился комес, он торопливо соскочил с лошади,
почтительно приветствуя владыку. Императорский легат Цинегий отсутствовал; он
предпочел сначала остаться в префектуре, а потом в качестве уполномоченного
монаха открыть конские бега вместе с городским префектом Эвагрием, который также
держался в стороне, не принимая явного участия в осаде Серапеума.
После краткого совещания с Феофилом Роман кивнул головой начальнику конных
латников Константину. Солдаты сошли с коней и под предводительством своего
префекта стали подниматься к порталу Серапеума. За ними следовал комес со своим
штабом, потом бледные от волнения высшие сановники города, христианские сочлены
городского сената и, наконец, епископ, пожелавший уступить дорогу другим.
Духовенство и монахи окружили пастыря, продолжая петь псалмы.
Шествие замыкали отряды пеших солдат, вооруженных с головы до ног, а за ними
бросились толпы народа, Войска, стоявшие на карауле перед храмом,
беспрепятственно пропустили александрийцев. Большие галереи святилища были
наскоро приведены в порядок. Из прежних защитников Серапеума остались здесь
только больной Порфирий с Апулеем и дочерью. Сначала в маленькой комнате все
было тихо; наконец, после нескольких минут напряженного ожидания, послышался
громкий стук в запертую дверь. Горго хотела немедленно отворить, но Апулей
удержал ее руку. Тогда солдаты насильно ворвались в помещение верховного жреца,
принимаясь производить в нем обыск.
Друг Порфирия смертельно побледнел, язык отказывался ему служить, и он в сильном
волнении опустился в кресло у постели своего пациента. Между тем Горго с
достоинством обратилась к центуриону, приведшему солдат, сказала ему свое имя и
объяснила, что она находится здесь при больном отце. Потом девушка выразила
желание переговорить с префектом конницы Константином или комесом Романом,
которые хорошо знали ее семейство. Центуриону нисколько не показалось странным,
что в Серапеуме лежал опасно больной, так как это было в обычае александрийцев.
Кроме того, спокойное достоинство Горго и высокое положение тех лиц, на которых
она ссылалась, внушили воину невольное почтение к девушке. Но ему был дан приказ
удалить из храма всех посторонних, и потому он просил Горго немного обождать.
Вскоре центурион вернулся обратно с предводителем своего легиона, легатом
Волькацием. Этот блестящий патриций, отличавшийся рыцарской вежливостью, хорошо
знал Порфирия, владельца лучших коней во всей Александрии. Но хотя Волькаций и
позволил девушке оставаться при больном вместе с Апулеем, однако предупредил ее,
что в Серапеуме предстоят очень серьезные события. Когда же Горго принялась
настаивать на своем желании не покидать отца, то легат поставил у входа стражу
для их охраны. Дверь была сорвана солдатами с петель и брошена в боковую
колоннаду, куда выходила комната; теперь им было некогда повесить ее на прежнее
место. Видя, что в положении отца не обнаруживается ни малейшей перемены, Горго
откинула занавес и стала смотреть на происходившее.
Пеших солдат расставили двойной шеренгой на нижних ступенях, ведущих к
колоннадам по обеим сторонам гипостиля.
Девушка еще издали услышала приближение множества людей, медленно продвигавшихся
вперед с продолжительными остановками. Пришедшие долго оставались в передней
галерее, и прежде чем процессия вошла в базилику, туда явились двадцать
священников, которые делали странные жесты и произносили нараспев непонятные
слова. То были церковнослужители, старавшиеся при помощи заклинаний изгнать из
идольского капища, с его языческой мерзостью, живших здесь нечистых духов.
Священники держали перед собой кресты, поражая ими на все стороны невидимых
врагов. Они прикладывали знамение спасения к колоннам, полу и уцелевшим статуям,
падали на колени, описывая левой рукой знак креста, и, наконец, выстроились в
три ряда перед нишей с изображением кумира. Заклинатели указывали на него своими
крестами, произнося строгим, повелительным и гневным тоном священные тексты и
изречения, чтобы изгнать самого злого, проклятого и закоснелого из всех
языческих демонов. Толпа церковнослужителей, пришедшая вслед за экзорцистами,
кадила фимиам перед зараженным гнездом царя языческих идолов, а священники
кропили святой водой нечестивые фигуры на занавесе и мозаичные картины на полу.
Все это тянулось довольно долго. Наконец, сердце Горго забило тревогу, потому
что в базилике появился Константин в своей блестящей одежде, а за ним сотенный
отряд, состоявший из лучших воинов; то были сильные бородатые мужчины, их
загорелые лица были исполосованы рубцами. Вместо мечей они держали в руках
топоры; а за ними обозная прислуга несла лестницы, которые, по приказу
Константина, были подставлены к нише. Пешие воины, окаймлявшие двойной шпалерой
колоннаду, содрогнулись от ужаса, увидев эти приготовления, и Горго
почувствовала, как дверная занавеска, за которой скрывался Апулей, зашевелилась
под его рукой. Народ как будто готовился присутствовать при казни своего царя.
Наконец, в базилику вошли сановники и епископ; поющее духовенство и монахи стали
рядами, безостановочно творя крестное знамение. Толпа хлынула в гипостиль,
стараясь протиснуться вперед, пока ее не остановили солдаты, образовавшие цепь
между любопытными и городскими властями с епископом во главе.
Язычники вперемешку с христианами наполнили также и колоннады, но солдаты не
допустили их до конца последних, куда выходила, между прочим, и комната больного
Порфирия, так что Горго по-прежнему могла видеть задернутую занавесом нишу.
Пение молитв звучно гремело под высокими сводами, заглушая ропот и гневные
восклицания взволнованной, возбужденной черни. Каждому было хорошо известно,
какое страшное поругание святыни готовится в стенах Серапеума, но немногие
допускали мысль, что христиане решатся на такой рискованный шаг. Горго повсюду
видела перед собой бледные лица, искаженные волнением и страхом. Даже
духовенство и солдаты поддались общей панике. Некоторые из них упорно смотрели в
землю, другие бросали вызывающие взгляды на толпу, желая скрыть свои настоящие
чувства. Народ старался между тем заглушить своими криками пение псалмов, и
звонкое эхо повторяло этот нестройный гул тысяч голосов. Любопытные зрители не
могли спокойно устоять на месте.
Язычники дрожали от ярости, хватаясь за амулеты или потрясая кулаками. Христиане
были охвачены чувством страха и неизвестности; они то осеняли себя крестом, то
выставляли вперед средний палец, чтобы не допустить дьявольского наваждения. В
чертах каждого присутствующего и во всяком его движении, в диком реве язычников
и в пении христиан чувствовалась гнетущая тревога перед ожидаемым событием.
Горго казалось, будто она стоит на краю глубокого кратера, где почва и сам
воздух дрожат вокруг нее от подземных ударов, и она видит извержение вулкана,
готового залить лавой, засыпать камнями и пеплом всю окрестность. Крики
язычников становились все слышнее, несколько небольших камней и кусков дерева
полетели к тому месту, где стоял епископ и высшие чиновники города; но вдруг
толпа присмирела каким-то чудом, и в громадном гипостиле водворилась тишина. Это
напоминало укрощение бури, когда ураган мгновенно затихает, и взволнованная
поверхность моря становится гладкой, как зеркало.
По приказанию Феофила церковнослужители подошли к нише, где скрывалось
изображение кумира, и отдернули занавес. Перед глазами собравшейся толпы явился
облик владыки мира, который неприступно царил над ничтожными людьми,
волновавшимися у его ног со своими ничтожными страстями и интересами. Вид
дивного произведения искусства так же сильно подействовал на присутствующих, как
и вчера, во время вечерней церемонии. Какой красотой, величавым достоинством и
художественной законченностью отличалась эта статуя, сделанная человеческими
руками! Даже христиане не могли воздержаться от легкого возгласа удивления и
восторга.
Язычники сначала замерли в благоговейном трепете, в блаженном экстазе, но потом
их громкие торжественные крики: "Слава Серапису! Да здравствует Серапис!" -
потрясли воздух. Громкий гул понесся могучей волной от колонны к колонне,
поднимаясь до звездного мира на каменном потолке.
Горго скрестила руки на груди, увидев изображение божества в его несравненном
величии. Как безупречно чистый образец высокого совершенства, стояла перед ней
бесплодная статуя. Может быть, она представляла собой только тленный кумир, но
на ней был божественный отпечаток, как на бессмертном творении любимца богов,
щедро наделенном высшими дарами. Девушка, как очарованная, не могла оторвать
взгляда от этих восхитительных форм, которые, хотя и были человеческими, но
превосходили все человеческое, как вечность превосходит время, как солнечный
свет превосходит блеск маячного фонаря. Она невольно подумала, что наложить руку
на такое безупречное произведение искусства, служившее воплощением неземной
красоты, было бы совершенно невозможно.
Горго заметила, как епископ отступил назад, увидев драгоценную статую, как его
губы невольно открылись, точно он хотел вместе с другими выразить свое
восхищение. Однако Феофил тотчас обуздал свой порыв; его глаза гневно сверкнули
при восторженном возгласе язычников, а на лбу напряглись синеватые жилы, когда
чернь принялась кричать: "Слава Серапису!" Наконец, к епископу подошел комес,
уговаривая владыку успокоиться и, по-видимому, прося его пощадить кумир не как
бога, но как превосходное художественное произведение. Тут сердце Горго замерло
в груди, и она судорожно ухватилась за занавеску. Комес отвернулся от Феофила,
пожимая плечами, потом кивнул головой на священную статую и сообщил какое-то
приказание Константину.
Молодой префект отдал ему честь и громко скомандовал своим кавалеристам,
заглушив звучным голосом неистовые крики язычников. Между закаленными в битвах
солдатами произошло движение. Старший из них передал стоявшему возле него
товарищу штандарт, взял у него из рук секиру, приблизился к статуе, поднял на
нее глаза и в нерешительности отступил назад, опустив секиру. Остальные латники
с тревогой переглядывались между собой.
Константин снова скомандовал, и на этот раз громче и решительнее прежнего, но
его подчиненные не двигались с места. Знаменосец бросил секиру на пол; другие
сделали то же, указывая резкими жестами на Сераписа и крича префекту какие-то
слова, в которых, вероятно, заключался отказ исполнить его требование. Тогда
Константин подошел ближе к непокорным, хлопнул по плечу знаменосца, поседевшего
ветерана, и с гневом потряс его, угрожая строгим взысканием.
Храбрые солдаты боролись между чувством долга, преданностью своему доблестному
начальнику и страхом перед могуществом кумира; их лица подергивались от
волнения, и они с мольбой протягивали руки. Но префект непреклонно повторял свою
команду; наконец, видя, что его подчиненные не хотят ему повиноваться, он с
горьким презрением отвернулся от них и повторил то же приказание пехотинцам,
стоявшим двойной шеренгой на ступенях колоннады. Но и эти солдаты не
послушались.
Язычники ликовали, громкими криками возбуждая воинов к сопротивлению.
Тогда Константин в последний раз обратился к своим кавалеристам, и так как они
по-прежнему не трогались с места, то он приблизился твердой походкой к
лестницам, взял одну из них, приставил ее к груди кумира, поднял валявшуюся на
полу секиру и стал подыматься со ступеньки на ступеньку. Толпа замерла: в
громадном гипостиле наступила такая тишина, что можно было расслышать, как одна
чешуйка солдатского панциря ударяла о другую. Сердце Горго страшно колотилось в
груди.
Человек и бог стояли теперь лицом к лицу, и человек, готовый поднять руку на
бога, был ее избранником.
Девушка напряженно следила за каждым его движением, ей хотелось броситься за ним
вслед, отнять у него секиру и удержать руку Константина от святотатственного
поступка. Она, конечно, не думала, что вместе с Сераписом погибнет Вселенная, но
ей казалось, что, разбивая гениальное произведение искусства, бесстрашный юноша
разобьет в куски и ее любовь к нему. Она не боялась за него самого, потому что
он представлялся девушке неуязвимым под охраной высшей силы, но Горго страшилась
смелого поступка возлюбленного. Она вспомнила пережитую ими раннюю юность,
собственные попытки Константина заняться ваянием, его восторг перед образцами
античной скульптуры, и ей казалось невозможным, чтобы он, именно он, поднял руку
на великое творение Бриаксиса, осквернил его и уничтожил. Это не могло и не
должно было случиться!
Но Константин стоял уже на верху лестницы; он перебросил секиру из левой руки в
правую, откинулся назад и посмотрел сбоку на царственную голову кумира. Горго
могла видеть лицо префекта, и она напряженно всматривалась в него. Молодой
человек с любовью и глубоким сожалением устремил свой взгляд на прекрасные черты
Сераписа, прижимая к груди левую руку, как будто для того чтобы сдержать свое
волнение.
Присутствующие думали, что Константин колеблется, что он творит молитву или
поручает Богу свою душу перед роковым шагом, но дочь Порфирия понимала, что ее
друг только хочет проститься с великим творением гениального художника, что ему
тяжело, страшно тяжело рубить дивную статую. Эта мысль ободрила Горго, и она
задала себе вопрос: может ли воин и последователь Христа изменить присяге и
ослушаться приказа своего начальника, если он хочет свято исполнить свой долг?
Ее взгляд не отрывался от Константина, и собравшиеся в храме тысячи людей в эту
минуту напряженного, лихорадочного ожидания также не видели никого и ничего,
кроме статной фигуры отважного префекта. Даже среди безмолвной пустыни не могло
быть такой беззвучной тишины, как здесь, в этом обширном святилище,
переполненном страстно возбужденными массами народа. Из пяти внешних чувств
человека здесь работало только одно - зрение, и оно было устремлено на руку
Константина, вооруженную тяжелой боевой секирой.
Сердца замирали, дыхание останавливалось, в ушах звенело, перед глазами
расстилался туман; присутствующие переживали муки осужденного, который, положив
голову на плаху, слышит возле себя шаги палача и все еще надеется на
помилование.
Наконец Горго заметила, как молодой человек закрыл глаза, как бы страшась
увидеть то, что было предопределено судьбой совершить его руке; она видела, как
он схватился левой рукой за локон бороды Сераписа и, найдя точку опоры,
замахнулся топором. Потом девушка услышала, болезненно почувствовала всем своим
существом, как секира два раза ударила в щеку драгоценной статуи, как от нее
полетели осколки и большие куски полированной слоновой кости, падая на каменные
плиты пола, отскакивая от них или рассыпаясь вдребезги. Горго закрыла лицо
руками и с громким плачем спрятала голову в складки занавеса. Горько рыдая,
девушка сознавала только то, что на ее глазах свершилось нечто трагичное, за чем
неминуемо должен последовать мировой переворот.
В храме поднялся невообразимый шум, напоминавший раскаты грома и рев морских
волн, но Горго не обращала на него внимания. Наконец, испуганный ее волнением
Апулей подошел к ней. Тогда девушка опомнилась и, посмотрев на нишу, где некогда
царил Серапис, увидела перед собой вместо величественной статуи безобразный
обрубок дерева; к нему было приставлено много лестниц, и у его подножия валялись
кучи осколков слоновой кости, золотые пластинки и куски мрамора.
Константин исчез; на лестницах стояли теперь вперемешку конные латники и монахи,
доканчивая дело разрушения.
Как только префект нанес первые удары идолу, и грозный бог не пошевелился и не
разгромил дерзкого юношу, солдаты устыдились своей трусости. Они бросились к
начальнику, желая избавить его от дальнейшего труда. Знаменитое изображение в
нише утратило все прежнее обаяние. Серапис перестал существовать. Небеса
язычников потеряли своего владыку.
С затаенной злобой и страхом в душе вышли почитатели низвергнутого божества из
храма, напрасно отыскивая на ясной лазури неба, сиявшего в солнечных лучах, хоть
какое-нибудь предвестье грозной бури.
Феофил и комес также удалились, причем епископ поручил монахам докончить дело
разрушения. Он хорошо знал, что эти ревнители христианства скорее наемных рабов
очистят Серапеум от языческих статуй, от различных изображений, рисунков и
фигур, напоминавших идолопоклонство с его соблазнами. Роман прямо отправился на
ипподром, куда раньше него направились сотни граждан, желавшие сообщить
городскому населению, что Александрия лишилась своего Сераписа. Константин,
который был обязан оставаться в храме, отошел в сторону от своих солдат и присел
на ступени колоннады. Погрузившись в мрачные мысли, он низко опустил голову.
Юноша был солдатом и относился серьезно к своему призванию. Сегодня он исполнял
тягостный долг, но никто не мог и предположить, чего это ему стоило. Молодой
христианин с ужасом вспоминал о собственном поступке, но и завтра он не отступил
бы перед подобным подвигом. Ему было жаль прекрасной статуи как потерянного
сокровища и произведения искусства, но Константин хорошо сознавал, что ее
необходимо было уничтожить. При этом он думал о Горго, которая вчера так
искренно поклялась в своей любви и которую сам он любил со всем пылом юности.
Она была против христианства именно потому, что последователи новой религии еще
не научились уважать прекрасное во всех его проявлениях. Как примет молодая
девушка ужасное известие, что он, ее возлюбленный, точно грубый варвар,
безжалостно уничтожил благороднейший образец гениального творчества? Между тем
сам он не менее Горго любил бессмертную красоту античных произведений.
Юноша размышлял, заглядывая в сокровенный тайник своей души, и снова должен был
признаться, что его поступок вполне справедлив и что он готов вторично поступить
таким же образом, даже рискуя лишиться горячо любимой девушки. Горго была для
Константина олицетворением благородства, и как бы он осмелился стать спутником
ее жизни, если бы его честь была запятнана малодушием трусости? Но все-таки
префект хорошо понимал, что нынешний день вырыл между ними глубокую пропасть; он
был невинной жертвой обстоятельств и нес на себе незаслуженное наказание.
Нынешний день, может быть, стоил ему счастья целой жизни. Мечты о мирных
радостях домашнего очага, пожалуй, навсегда останутся для него несбыточной
химерой, и он кончит одинокое существование на поле битвы, как следует воину,
который не хочет знать ничего, кроме сурового долга. Так думал молодой человек,
опустив в землю печальный взгляд и низко склоняя голову.
Вдруг он почувствовал легкое прикосновение к своему плечу. То была Горго,
приветливо протянувшая ему правую руку. Константин быстро приподнялся, схватил
руку любимой девушки, с грустью посмотрел ей в лицо и сказал, запинаясь:
- Я бы хотел вечно владеть твоей милой рукой, но согласишься ли ты на это, когда
узнаешь, что было сделано мной сегодня?
- Мне все известно, - с твердостью отвечала Горго. - Не правда ли, что такой
подвиг стоил тебе жестокой борьбы?
- Мне было невыносимо тяжело! - вздохнул префект, поводя плечами, как будто
мрачное воспоминание бросало его в озноб.
Тогда молодая девушка с глубоким чувством посмотрела ему в глаза.
- И ты все-таки не колебался? - воскликнула она. - Ты хотел остаться верен
самому себе и своим убеждениям? Вот это истинное мужество! Я тоже хочу
последовать твоему примеру, хочу порвать с лицемерной двойственностью, которая
отравляет жизнь, обращая нашу житейскую дорогу в неустойчивую доску, перекинутую
через пропасть. Я хочу быть полностью твоей, поклоняться твоему Богу, которого
ты нередко называл Богом милосердия и любви.
- Ты правильно судишь о нем! - воскликнул Константин. - И ты скоро научишься
понимать его, потому что Господь обитает в любвеобильных сердцах незлобивых
людей. О Горго, Горго! Я разбил дивный кумир, но докажу тебе, что, будучи
христианином, можно высоко ценить прекрасное, украшая им свое жилище.
- Я верю тебе! - радостно воскликнула девушка. - Земля незыблемо устояла на
своих основах, но в моей душе как будто разрушился прежний мир, уступив место
более чистому, возвышенному, а, пожалуй, и более прекрасному.
Префект нежно поцеловал руку любимой невесты; она сделала ему знак следовать за
ней и подвела его к постели больного отца. Порфирий пришел в себя. Его голова
покоилась на груди преданного Апулея, глаза вполне осознанно смотрели вокруг.
Увидев Константина и Горго, он приветствовал их слабой улыбкой.
ГЛАВА XXV
К полудню обширный ипподром был переполнен зрителями. Правда, с утра многие ряды
скамеек оставались пустыми, между тем как в обычное время перед большими
конскими бегами народ стремился на это зрелище, начиная с полуночи, и задолго до
открытия состязаний все места бывали заняты, не исключая деревянных надстроек
наверху, куда зрители имели бесплатный вход. Здесь обыкновенно происходила
страшная толкотня, нередко кончавшаяся дракой.
Но на этот раз значительная часть городских жителей долго не решалась покидать
своих жилищ. Необычайно сильная гроза в предшествующую ночь, осада Серапеума и
боязнь предстоящих неслыханных бедствий серьезно тревожили впечатлительных и
суеверных александрийцев. Однако ясное небо не думало омрачаться, и вскоре по
городу распространился слух, что статуя Сераписа осталась неприкосновенной,
несмотря на поражение заступников святилища. Это известие подействовало
успокаивающим образом на взволнованные умы. Массы народа хлынули к ипподрому.
Вскоре туда явился с большой пышностью императорский посланник Цинегий в
сопровождении городского префекта Эвагрия, многих сенаторов, высших чиновников и
знатных женщин из христианского, языческого и иудейского круга. Их прибытие
окончательно ободрило народ, и так как начало состязаний было отложено на целый
час, то множество зрителей успело занять места раньше, чем первые колесницы
установились под навесом, откуда им предстояло выехать на арену.
Число экипажей также было не меньше обычного; язычники употребили все усилия,
желая доказать своим согражданам-иноверцам и посланнику Феодосия, что несмотря
на все преследования и императорские эдикты они по-прежнему представляют
могущественную силу в стране, с которой нелегко тягаться даже всевластному
цезарю. Христиане со своей стороны стремились превзойти идолопоклонников и на
тех поприщах, где они еще недавно не могли с ними сравниться.
Здесь вполне подтверждались слова епископа, что христианство перестало быть
религией только лишь бедняков: большая часть мест для сановников, сенаторов и
знатных александрийских семейств была занята последователями нового учения,
причем мужчины и женщины, принадлежавшие к пастве Феофила, не уступали в
пышности и великолепии языческой знати.
Лошади христиан, своевременно появившиеся перед колоннадой, шедшей к крытому
навесу, где участники бегов ожидали своей очереди, были, бесспорно, очень
хороши, но превосходные кони язычников и в особенности их ловкие наездники
невольно внушали больше доверия. До сих пор, по крайней мере, в девяти случаях
из десяти, победа оставалась на стороне приверженцев старых богов.
Четверка лошадей, принадлежащая Марку, также показалась в эту минуту у подъезда.
Она впервые появилась на ипподроме, и все присутствующие залюбовались статными
берберийскими конями вороной масти, которые были выращены Димитрием для младшего
брата. Любители бегов обратили на них особенное внимание. Эти знатоки лошадей
имели привычку прохаживаться перед началом состязаний в так называемом оппидуме
[Оппидум - крытые навесы или загородки, где устанавливались колесницы перед
выездом на арену.], позади карцера, где они с любопытством осматривали рысаков,
предсказывая результаты бега, давая советы возницам и устраивая заклады.
Великолепные кони Марка, пожалуй, не уступали знаменитым, нередко одерживавшим
победы золотистым жеребцам богача Ификрата, но здесь успех зависел не столько от
лошадей, сколько от самих наездников, или агитаторов, и хотя молодой христианин
и умел хорошо править вожжами - что было замечено на предварительных тренировках
в ипподроме, - однако он едва ли мог соперничать в ловкости и силе с красивым
язычником Гиппиасом.
Гиппиас, как большинство возниц, явившихся на состязания, был агитатором
[Агитатор - здесь возница, управляющий беговой колесницей, в первоначальном
значении этого термина, происходящего от латинского слова agitatio - приводить в
движение, понукать.] по профессии. Про него говорили, что он благополучно
проезжал по такому узкому пространству, где не хватало места для колес его
экипажа, и многие могли подтвердить, что он чертил на песке, покрывавшем арену,
имя той девушки, которая пользовалась в данное время его благосклонностью.
За Гиппиаса и коней Ификрата, которыми он правил, любители держали самые крупные
заклады. Некоторые, правда, решались ставить меньшие суммы за берберийских
вороных кобылиц, но хрупкая фигура христианского юноши, его нежное лицо с
задумчивыми глазами и едва заметным пушком на верхней губе не внушали никому
особого доверия при сравнении с мощным ахиллесовским торсом и гордой головой
Гиппиаса. Если бы лошадьми Марка взялся управлять его брат Димитрий или ктонибудь
из агитаторов по призванию, тогда любители охотно держали бы заклады за
его рысаков. Кроме того, Марк находился некоторое время в отлучке и только в
последние дни объезжал своих вороных на ипподроме.
Между тем время подвигалось вперед. Наконец императорский посланник, избранный
арбитром состязаний, сел на почетное место. Тогда Димитрий наскоро дал Марку еще
несколько необходимых советов и ушел на арену. Здесь у него было заранее
подготовлено хорошее местечко в тени на каменном подиуме, хотя некоторые из
скамеек, принадлежавшие семейству Апеллеса, оставались пустыми. Молодой человек
не захотел сесть там, избегая встречи с мачехой, которая приехала на ипподром в
сопровождении одного дальнего родственника - с
...Закладка в соц.сетях
