Жанр: История
Серапис
...лиску или тараксиппосу, Дада сжимала
руками голову, привставала и закусывала губы, но как только ему удавалось
миновать ужасный камень и бронзовую статую коня, девушка в изнеможении
опускалась на стул и глубоко вздыхала с облегченным сердцем. Она жила теперь
одной жизнью с этим отважным, пылким юношей, чувствуя, что его гибель убьет ее,
а победа Марка принесет ей честь. На шестом круге Гиппиас находился все еще
далеко впереди него, и расстояние между ними долгое время не уменьшалось. Оба
агитатора давно уже не сдерживали, а, напротив, гнали, что было силы, своих
коней. Подавшись вперед через борт колесницы, они понукали их словами и дикими,
хриплыми возгласами, беспощадно щелкали бичом по крутым бедрам скакунов.
Разгоряченные животные с отчаянной быстротой неслись по арене, покрытые потом и
белой пеной. Конские копыта поднимали теперь облака золотистой пыли на высохшем
взрытом песке.
Остальные колесницы все больше и больше отставали от Гиппиаса и Марка. Наконец,
когда их лошади стали в седьмой и последний раз приближаться к ниссе, волнение
зрителей достигло своего апогея. Толпа то замирала в тревожном ожидании, то
разражалась неистовыми возгласами, чтобы снова стихнуть.
Казалось, будто бы утомленные легкие нуждались в усиленном напряжении после
спазматического сжатия в горле, которое испытывали эти десятки тысяч людей,
трепетавших между страхом и надеждой.
Дада перестала разговаривать с Димитрием. Она была бледна и судорожно дышала. Ее
глаза впились в высокий каменный обелиск и золотистое облако пыли, окружавшее
лошадей.
Не доезжая сотни шагов до меты, из этого пыльного столба вынырнула красная
шапочка Гиппиаса, а вслед за ней голубая, принадлежавшая Марку. Несколько секунд
спустя оглушительные крики огласили ипподром: что-то металлическое, яркое
сверкнуло возле обелиска, как будто скользнув по самому камню, и тогда из серого
облака пыли снова показалась сначала голубая шапочка христианского юноши, а уже
вслед за ней красная. Марк обогнал своего соперника, рискуя собственной жизнью,
на отчаянно смелом, крутом повороте вокруг гранитного постамента ниссы.
Димитрий заметил все это, как будто его взгляд имел способность пронизывать
густые облака пыли. Он также не мог сдержать своего восторга.
- Мой несравненный мальчик! - крикнул старший брат, всплескивая руками, как
будто Марк был в состоянии его услышать. - Пусти в дело хлыст! Гони лошадей! Не
жалей вороных; пусть все пропадает. Хлещи их хорошенько!
Здесь Дада обернулась к нему и спросила, едва сознавая, что перед ней
происходит.
- Он перегнал Гиппиаса? Он победил?
Ее голос от волнения срывался, губы дрожали.
Димитрий не ответил ни слова, только указал рукой на облако пыли, мчавшееся
вперед с быстротой вихря, и на другое, догонявшее его.
- Смерть и ад! - воскликнул он в исступлении. - Гиппиас опять опередит брата.
Собака! Негодяй! И зачем только Марк жалеет бич? Погоняй же их хорошенько! Не
поддавайся! Напряги всю свою силу! Великий отец Посейдон... вот... вот...
сейчас... но нет! У меня подламываются ноги... Марк все еще впереди и вдруг! Еще
одна минута!.. Пусть поразит меня молния!.. О!.. Облака пыли опять слились между
собой... а теперь, теперь... хоть бы ему задохнуться! Нет! Нет... слава богам!
Впереди несутся мои вороные, вот они... Скорей, скорей! Молодец! Мы победили!
Кони остановились, пыль рассеялась: Марк, а вместе с ним и христианская партия
оказались победителями в первом забеге.
Цинегий подал юноше венок, принятый им с изъявлениями благодарности.
Потом Марк раскланялся с матерью и направил колесницу в подиум, позади карцера.
Гиппиас в бешенстве бросил на землю свой бич, между тем как восторженные крики
христиан заглушили музыку, звуки труб и громкий ропот побежденных язычников.
Владельцы лошадей и агитаторы из язычников яростно спорили и были готовы
растерзать Гиппиаса, который из пустого тщеславия позволил восторжествовать над
собой заклятым врагам.
Шум и волнение в цирке были невообразимыми, но Дада не замечала окружающего. Она
опустила глаза, поглощенная чувством восторга, и светлые капли слез текли у нее
по щекам. Димитрий был тронут ее горячим участием. Он указал девушке на Марию,
сказав, что эта почтенная матрона - родная мать его младшего брата. Молодой
человек, потрясенный всем происшедшим, тут же дал себе клятву во что бы то ни
стало устроить свадьбу Дады с Марком.
Следующие два забега, как и первый, сопровождались неприятными случайностями, и
в обоих состязаниях лавровый венок достался красным.
При четвертом, решительном состязании на арену выехали только двое языческих
победителей и Марк.
Теперь Димитрий волновался значительно менее прежнего. Он был заранее уверен в
успехе брата. Египетские жеребцы на ипподроме далеко уступали в выносливости его
берберийским кобылицам, которые к тому же успели дольше отдохнуть. И в самом
деле, окончательная победа досталась Марку без особых усилий.
Дада еще задолго до решительного момента поглядывала на свои венки, желая
поскорее бросить их в колесницу триумфатора. Ей очень хотелось поговорить с ним
после окончания бегов, послушать его ласковый голос, увидеть перед собой его
добрые глаза. Если он опять будет предлагать ей оставить родных, то она охотно
последует за ним, несмотря на неудовольствие Карниса и Герзы. Даде казалось,
будто бы никто не мог так сильно радоваться победе Марка, как она, точно они
давно принадлежали друг другу и были разлучены на время только по прихоти
судьбы.
Снова раздались громкие звуки трубы, и победителю предстояло, по старинному
обычаю, проехать шагом вокруг всего ипподрома, чтобы показать зрителям своих
ретивых коней. Он подъезжал все ближе и ближе. Тогда Димитрий предложил Даде
перейти с ним вместе через канал, отделявший подиум от арены, и передать Марку
из рук в руки приготовленные лавровые венки, вместо того чтобы бросить их
издали. Девушка сильно покраснела, не говоря ни да, ни нет; однако она тотчас
встала с места и, застенчиво улыбнувшись, повесила один из венков себе на руку,
передав остальные своему спутнику. После этого они оба перешли по мостику на
дорогу, где теперь толпилось много христиан. Братья еще издали кивали друг
другу, но Марк узнал Даду только в ту минуту, когда остановил свою колесницу,
поравнявшись с Димитрием, и когда юная певица, смущенная и радостная, подала ему
победные лавры, Марку показалось, что небо сотворило для него сверхъестественное
чудо. Никогда еще Дада не была так прекрасна, как в эту минуту. С тех пор как он
видел ее в последний раз, его возлюбленная как будто выросла и сделалась
серьезнее. Юноше бросилась в глаза благородная осанка девушки и голубые ленты на
ее груди и в венке из роз, украшавшем белокурые локоны красавицы.
Неожиданное счастье этой встречи до того поразило Марка, что он не мог собраться
с мыслями.
- Благодарю, благодарю тебя, Дада! - проговорил молодой человек, приняв ее венок
и пожимая руки девушке.
Он смотрел ей в глаза, позабыв все на свете и не обращая внимания на брата.
Между тем Димитрий, неожиданно обернувшись, бросился одним прыжком на какого-то
незнакомого человека, который старался от него скрыться, прикрывая голову полой
своей одежды. Марк не думал о том, что на него смотрят тысячи людей, в том числе
его родная мать. Бессвязно повторяя слова благодарности, он не трогался с места.
Вдруг porta libitinaria, то есть ворота, откуда в прежние времена выносили из
цирка убитых и раненых, с треском распахнулись, и в них ворвалась толпа
разъяренных язычников, которые принялись кричать на весь ипподром:
- Серапис уничтожен, его изображение разбито! Христиане разрушают святилища
богов!
Ужас охватил собравшийся народ; язычники бросились со своих мест на арену, чтобы
хорошенько расспросить о случившемся.
В одно мгновение густая толпа окружила колесницу победителя. Не раздумывая
долго, молодой человек поднял на руки испуганную Даду, тронул вожжи и, проложив
себе дорогу посреди публики, погнал своих измученных, покрытых пеной вороных в
главные ворота, выходившие на улицу. Проезжая мимо трибуны, он взглянул наверх,
отыскивая глазами мать, но ее не оказалось на прежнем месте. Конюхи Марка
последовали за своим господином. Юноша отвязал от пояса вожжи и бросил их рабам.
Потом, спрыгнув вместе с Дадой с колесницы, он спросил ее:
- Пойдешь ли ты со мной?
- Куда тебе угодно! - отвечала девушка.
Услышав весть о ниспровержении Сераписа, Мария вскочила со скамьи быстрее, чем
позволяло ей достоинство христианской матроны, и под прикрытием стражи,
сопровождавшей Цинегия, добралась до ожидавших ее носилок.
На ипподроме начался бунт. Враждебные партии с ожесточением бросились одна на
другую, и между ними завязалась драка на подиуме, в верхних ярусах и на самой
арене. Таким образом нередко заканчивались состязания и в мирное время.
Ожесточение противников все возрастало, и только вмешательство императорского
войска прекратило кровавую расправу между безоружными бойцами. Епископ радовался
победе христиан как в Серапеуме, так и на ипподроме. Однако он с удовольствием
узнал, что знаменитым защитникам язычества Олимпию, Элпадию, Аммонию и другим
удалось спастись бегством. Теперь они могли вернуться обратно и снова
проповедовать, сколько душе угодно, свои философские доктрины: их могущество
было уничтожено, они сделались вполне безопасными для церкви, но пастве Феофила
не мешало позаимствовать от них ученость и дар красноречия, необходимый для
христианских проповедников.
ГЛАВА XXVI
Александрийский цирк находился за Канопскими воротами, к верху от улицы, ведущей
в Элевзий, которая теперь была запружена народом. Смятение и беспорядки на
ипподроме заставили более спокойных и миролюбивых жителей поспешить домой; к их
числу принадлежали преимущественно люди богатые, прибывшие на состязания в
экипажах и на носилках. Пешеходов теснили здесь со всех сторон. Тысячная толпа
неудержимой волной хлынула по направлению к городу, и язычникам, которые
бросились из Серапеума на ипподром вслед за первыми вестниками несчастья, было
трудно прокладывать себе дорогу.
Марк и Дада были также увлечены общим людским потоком. Фабий, старый
домоправитель Марии, помог своему молодому господину переодеться после бегов; он
снял у него с головы агитаторскую шапочку, застегнул плащ и отправился за ним из
цирка, когда юноша повел Даду к городским воротам. Этот верный слуга хорошо
понимал все происходившее между возлюбленными, потому что недавно сам провожал
Герзу к своей хозяйке. Жена Карниса показалась ему женщиной порядочной и
рассудительной, и теперь ее слова оправдывались на деле, так как она приписывала
Марку неблаговидные намерения относительно своей племянницы. В то время Фабию
было трудно поверить ее обвинениям - до сих пор юноша вел себя безупречно, но
домоправитель еще не забыл любовных похождений его покойного отца, пылкого,
увлекающегося Апеллеса, и не считал удивительным, что сын со временем пойдет по
его стопам. Преданный старик не раз выводил из затруднений своего прежнего
господина, когда тот затевал рискованные интриги с прекрасным полом. Теперь
Фабий предвидел, что Марку придется выдержать упорную борьбу с властолюбивой
матерью, если юноша серьезно посмотрит на свою привязанность к хорошенькой
певице и вздумает назвать безвестную, бедную девушку своей женой. В Марке не
было ни тени отцовского легкомыслия, и он привык строго относиться ко всему в
жизни.
Погрузившись в такие размышления, старый слуга следил за Марком, который ничего
не замечал, кроме Дады, шедшей с ним под руку. Молодому человеку до сих пор
казалось, что небо творит одно чудо за другим. Разве мог он надеяться встретить
на ипподроме свою возлюбленную, увидеть у нее на платье голубые ленты и узнать,
что она желала успеха и приняла сторону его религии? После утомительной скачки и
пережитых волнений Марк почувствовал крайнюю усталость, но едва только Дада
прижалась к нему, испуганная уличной давкой и шумом, силы юноши неожиданно
возродились. Хотя его распухшие руки горели и ныли, а плечи сводила томящая
судорога, но он забывал свое изнеможение и боль, любуясь радостным личиком Дады,
чувствуя ее близость и слыша ребяческий лепет прелестного создания. Затертые
массой народа, они могли обмениваться только немногими словами, но их взгляды
были выразительнее всяких речей.
Таким образом, молодые люди дошли до Канопской улицы, но здесь Дада заметила,
что губы Марка побелели и его рука, на которую она опиралась, начала дрожать.
Девушка встревожилась, спрашивая, что с ним. Однако ее спутник не мог ей
ответить и пошатнулся, схватившись за голову. Молоденькая певица тотчас же
поняла, в чем дело. Она предложила Марку зайти в общественный сад близ городских
ворот, находившийся между маленьким цирком и меандрийской дорогой для бегов. В
этом местечке, благоухавшем весенней зеленью и свежими цветами, утомленный юноша
опустился на скамью в тени густых кустарников тамариска. Его щеки были мертвенно
бледны, глаза потускнели, и ноги отказывались служить.
После невероятного напряжения, испытанного им в это утро, после всех пережитых
тревог Марк не успел даже освежить себя глотком воды, не говоря уже о пище.
Сообразив все это, Дада поспешила к продавцу фруктов. Четыре драхмы, подаренные
ей Карнисом в ксенодохиуме вдовы Марии, еще не были ею истрачены. Девушка купила
целую корзинку провизии: апельсинов, яблок, вареных яиц, соли и хлеба, а в
придачу бутылку разбавленного вина и вырезанный из тыквы кубок. Свежая вода
привела юношу в сознание. После этого Дада принялась заботливо чистить ему
апельсины, и они вместе стали с аппетитом уничтожать незатейливый завтрак.
Вскоре Марк совершенно оправился. Утолив голод, юноша облокотился на спинку
скамьи и, взяв руку Дады, с благодарностью смотрел ей в глаза, упиваясь
блаженством первого признания. По его словам, он никогда не пробовал ничего
вкуснее фруктов, принесенных девушкой, и никогда не пил такого нектара, между
тем как на самом деле уличный продавец держал самое плохое мареотийское вино для
неприхотливых потребителей. После этого Марк взял из рук своей возлюбленной
надкушенное яблоко, принимаясь есть плод с того места, где виднелись следы ее
белых зубов; каждый раз, когда наполнялся тыквенный кубок, она отпивала по его
просьбе первый глоток. Съев по одному яйцу, молодые люди заспорили, предлагая
друг другу третье, и, наконец, Дада вынудила Марка съесть его, так как он больше
ее нуждался в подкреплении своих сил.
Когда вся провизия была уничтожена до последней крошки хлеба, девушка в первый
раз спросила своего спутника, куда он ее поведет. Марк назвал ей своего старого
учителя дьякона Евсевия, который охотно примет ее к себе в дом, как принял
Агнию. Дада обрадовалась и поведала Марку о том, как она посетила накануне дом
Божий и какое успокаивающее действие произвела на нее проповедь почтенного
старца. По словам девушки, в ней тогда совершился нравственный переворот, и она
не переставала с той минуты думать о встрече с Марком, чтобы сообщить ему о
важной перемене в своих взглядах. Все то, что она узнала об учении Христа,
наполнило отрадой ее сердце и воскресило в ней упавшую бодрость, что Божий мир
так прекрасен и на свете гораздо больше хороших людей, чем дурных. Любить
ближнего так приятно, а прощать несправедливости было для Дады всегда очень
легко. Если бы между всеми людьми существовала такая же глубокая привязанность,
как между ней и Марком, если бы каждый повсюду встречал братское участие,
бескорыстную доброту, то на земле было бы настоящее Небесное Царствие, которое
обещает христианская религия верующим.
Высказывания любимой девушки показались Марку величайшим из чудес, совершившихся
перед его глазами в этот памятный день. Юноша видел в пророческом сне, будто бы
небо повелевало ему спасти погибающую душу Дады, а на самом деле она без его
помощи отыскала истинный путь к спасению. Теперь он с восторгом описывал своей
возлюбленной те стороны учения Христа, которые казались ему особенно
возвышенными и прекрасными, и, наконец, признался ей, что он понял всю силу
истинной любви только после встречи с ней, хотя и раньше любил своих ближних по
евангельской заповеди. Никакая сила в мире не разлучит их с этих пор, и если
Дада согласна принять крещение, то они вступят в нерасторжимый союз, который
будет продолжаться даже за пределами их земной жизни. Девушка слушала пылкие
речи своего возлюбленного, поглощенная чувством блаженства, и отвечала, что
готова принадлежать ему до гроба.
Сад, где нашли пристанище молодые люди, в обычное время был переполнен по
вечерам играющими детьми с их няньками. Сегодня же мирные жители сидели по
домам, а остальное население было привлечено на ипподром происходившими там
смутами.
Поэтому влюбленная пара могла наслаждаться полным уединением. Когда старый
Фабий, потерявший их из виду среди уличной суеты, пришел, наконец, к месту
нежного свидания, то увидел из-за кустов, как его молодой господин, робко
осмотревшись вокруг, принялся осыпать поцелуями белокурые локоны своей невесты,
ее глаза, а потом прильнул губами к ее пурпурным губкам. Так незаметно летели
для них часы, то среди серьезного разговора, то среди недосказанных отрывочных
фраз, прерываемых ласками и уверениями в любви. Только при наступлении сумерек
Марк и Дада нехотя расстались с уединенной садовой беседкой.
Они снова вышли на Канопскую улицу, которая опять была запружена народом,
стремившимся целыми тысячами из города в цирк, где, по-видимому, продолжались
беспорядки.
Дойдя до отцовского дома, Марк замедлил шаги, насколько позволяла уличная
толкотня, и указал Даде свое жилище, говоря, что в скором времени он введет ее
туда как свою жену.
Однако молодая девушка вдруг оробела и тихонько сказала ему:
- Нет, дорогой Марк! Не здесь, не в этих великолепных палатах на роскошной улице
хотела бы я поселиться с тобой. Мы будем жить в маленьком домике, вдали от
света. Пускай там будет сад с тенистыми беседками. А здесь ведь живет твоя мать!
При этом молоденькая Дада покраснела и потупилась. Марк угадал ее мысль и
постарался успокоить любимую девушку.
- Когда ты станешь христианкой, то Евсевий похлопочет о нашей свадьбе, - добавил
он успокаивающим тоном. - Имей терпение: все устроится как нельзя лучше.
Потом юноша заговорил о доброте и набожности своей матери, спрашивая Даду,
видела ли она ее на ипподроме.
- Да, - запинаясь, отвечала та.
- Не правда ли, как она хороша собой и как много благородства в ее наружности? -
продолжал допытываться Марк в порыве сыновней гордости.
- Конечно, - заметила Дада, - но твоя мать такая важная матрона, такая
знатная... Вероятно, она желает совсем другую невесту своему сыну и будет
недовольна твоим скромным выбором. Но ты сам любишь меня такой, как я есть, и
знаешь, что и я в свою очередь люблю тебя. Если мой дядя Карнис не отыщется, то
я останусь совсем одинока. Но мне и не нужно никого другого: ты заменяешь мне
целый мир. Все мое счастье заключается в том, чтобы жить для тебя и с тобой.
Поэтому ты не должен меня покидать, иначе я умру. По твоим словам, моя душа
дороже тебе собственной жизни, так знай же: если ты будешь любить меня, то я
буду все более и более избавляться от своих недостатков. Если же судьба разлучит
нас, то я погибну! Слышишь, Марк? Погибну и душой и телом! Мне почему-то
становится страшно за себя! Уйдем отсюда. Пожалуй, твоя мать увидит нас вдвоем!
Марк исполнил просьбу девушки, стараясь в то же время успокоить ее и рисуя перед
ней добродетели вдовы Марии в ослеплении своей сыновней преданности. Однако Дада
не вполне верила его похвалам, и юноше вскоре пришлось прервать разговор, потому
что, по мере приближения к Ракотису1, толкотня все усиливалась: молодые люди с
большим трудом пробирались вперед, но чувствовали себя бесконечно счастливыми.
Наконец они дошли до Солнечной улицы, одной из самых многолюдных в Александрии.
Она пересекала Канопскую улицу под прямым углом, ведя к воротам Гелиоса в
городской стене. Серапеум находился правее от ворот, и несколько дорог соединяло
святилище с улицей Солнца.
Чтобы дойти до уединенного жилища Евсевия, Марку и Даде было необходимо
повернуть на Акропольскую улицу, но здесь была сплошная давка. Исступленная
толпа с дикими криками валила сюда из разоренного храма, между тем как солнце
уже близилось к закату над Городом Мертвых2. Марк употреблял все силы, чтобы
увести Даду в сторону от проезжей части, но все было напрасно. Масса черни,
хлынувшая им навстречу с улицы Акрополиса, неистовствовала, не думая ни о чем,
кроме добытых ею трофеев.
В огромную телегу, применявшуюся для перевозки бревен, колонн и каменных плит,
впряглось около пятидесяти человек белых и темнокожих, в том числе несколько
монахов и женщин. Они везли громадный бесформенный чурбан, который служил
основой статуи Сераписа.
- На ипподром! Сжечь его! Долой идолов! Полюбуйтесь на труп великого кумира!
Тысячи голосов выкрикивали эти слова, перекрывая уличный шум. Монахи вытащили
обрубок дерева, оставшийся в нише, вынесли его на улицу и повезли через весь
город в цирк для сожжения. Другие отшельники и даже мирные граждане из христиан,
увлекшись их примером, бросились в святилище Анубиса
1Ракотис - квартал египтян, существовавший раньше основания самого города,
построенного впоследствии Александром Македонским у нильской дельты.
2 Город Мертвых - особый квартал с кладбищами и катакомбами, располагавшийся на
западной оконечности Александрии. по соседству с Серапеумом и принялись
разрушать в нем идолов. Здесь стояли, между прочим, четыре колоссальных кувшина,
отличавшихся оригинальными крышками, изображавшими голову человека, обезьяны,
ястреба и шакала. Чернь торжественно несла эти головы в шутовской процессии,
таща вслед за ними на плечах, в корзинах или на носилках осколки статуй
Аполлона, Афины и Афродиты, чтобы бросить их в огонь вместе с чурбаном Сераписа
на арене цирка.
Толпа всячески глумилась над изображениями богов: она измазала их лики из белого
мрамора смолой или разрисовала красной краской, найденной в письменной комнате
Серапеума. Кому удавалось приблизиться к деревянному чурбану кумира или к другим
остаткам идолов, тот плевал на них, осыпал их ударами или колол чем-нибудь
острым. Ни один из язычников не решался помешать этому. За богатыми трофеями из
оскверненных святилищ валили массы народа, так что большая каррука1, попавшая в
эту сумятицу, продвигалась вперед самым медленным шагом. Конюхи были вынуждены
держать под уздцы запряженных в нее породистых коней. Лошади то и дело
вздрагивали от нетерпения и страха, готовые запутаться в постромках или взвиться
на дыбы.
В карруке сидел богач Порфирий, окончательно пришедший в сознание, и вместе с
ним - Горго.
Константин оставался при больном до тех пор пока врач Апулей считал состояние
пациента критическим и пока молодой префект был свободен от службы. Узнав о
помолвке дочери с товарищем ее детства, отец Горго принял это известие с большой
радостью, как нечто такое, чего он давно ожидал.
Константин послал несколько человек из своих подчиненных за экипажем Порфирия.
Кроме того, в числе христианского духовенства, остававшегося в храме Сераписа,
он встретил одного знакомого настоятеля из Арсинои, который дал больному
проводников из монахов, чтобы оградить его от нападения безумной черни по дороге
домой. На углу Солнечной и Акропольской улиц, где Дада с Марком были
окончательно затерты толпой, около двухсот вооруженных язычников напали на своих
заклятых врагов, глумившихся над их святыней. Началась всеобщая свалка. Как раз
в эту минуту повозка Порфирия поравнялась с племянником и его испуганной
спутницей. Один из язычников только что убил возле них христианина, несшего
перепачканную голову музы. Дада в испуге прижалась к своему возлюбленному,
который не на шутку был встревожен грозившей им опасностью.
1 Каррука - четырехколесный экипаж, использовавшийся не только для путешествий,
но и для городских прогулок.
Осматриваясь по сторонам, он вдруг увидел брата, делавшего ему знаки и
старавшегося пробраться через толпу. Сидевшие в повозке также кивали Димитрию.
Приблизившись, наконец, к своим, молодой человек торопливо сказал Марку, что им
необходимо, прежде всего, отправить Даду в безопасное место. Ее тотчас посадили
в экипаж Порфирия. Братья обещали зайти за ней вечером, а Димитрий, кроме того,
шепнул несколько слов на ухо Горго, прося ее быть снисходительной к бедной,
одинокой девушке. Каррука снова двинулась вперед. Среди язычников, окружавших ее
в эту минуту, многие знали благородного друга старца Олимпия и потому
беспрепятственно пропустили экипаж, который вскоре благополучно доехал до
Эвергетской улицы, что проходила за городской стеной, и от которой вела прямая
дорога к заднему фасаду храма Исиды, к корабельной верфи Клеменса и, наконец, к
дому Порфирия.
Трое спутников почти не говорили между собой, озабоченные различными
препятствиями, замедлявшими проезд.
Наступили сумерки, а между тем массы людей все прибывали, запрудив, наконец,
даже Эвергетскую улицу, очень пустынную в обычное время. Яркое зарево,
поднимавшееся над святилищем богини и над верфью, заливало пурпурным отблеском
ночное небо, привлекая сюда чернь. Монахи подожгли храм Исиды, и северный ветер
занес пожар на верфь Клеменса, где огонь нашел обильную пищу в обширных складах
леса и в строящихся судах. Из мастерских с шипением брызгали целые фонтаны искр,
взлетавших высоко кверху.
Порфирий с ужасом увидел, что его дом подвергается явной опасности. Однако
благодаря распорядительности управителя и усилиям расторопных невольников, пламя
не коснулось прекрасного жилища александрийского Креза.
Тем временем Димитрий и Марк успели выбраться из уличной давки. Старший брат был
не один. С ним пришел настоятель монастыря, пожилой человек с приятными чертами
лица. Когда Димитрий представил ему Марка, почтенный священник с большим
чувством сказал, что он очень рад п
...Закладка в соц.сетях
