Жанр: История
Серапис
... многие девушки, и, между прочим, прекрасная Глицера, которая несколько
часов назад изображала Афродиту, расточая торжествующие улыбки своим
поклонникам, спешили воспользоваться возможностью поскорее бежать с арены
кровавой борьбы.
У них и в самом городе не было недостатка в обожателях. Но они недалеко ушли.
Один из служителей храма бросился им навстречу, приказывая немедленно вернуться.
Римские войска обнаружили ход в подземелье и заняли дровяной склад Порфирия. С
громкими стонами возвратились женщины в помещение храма. Как раз в эту минуту
задняя стена святилища дрогнула от первого удара железного тарана.
Христиане загородили выход из Серапеума и начали атаку. Многое, но еще не все
было потеряно. В этот роковой момент Мемнон и Олимпий принялись энергично
действовать. Верховный жрец распорядился спустить громадные блоки и разломать
мосты через пропасть в нижних отделениях храма, назначенных для мистерий, что и
было исполнено без помехи, так как неприятель не решался проникнуть в подземный
туннель, где можно было наткнуться на неведомые опасности и преграды. Мемнон в
то же время поспешил туда, где римляне старались разрушить стену, и крикнул
стоявшей в нерешительности толпе:
- Кто из вас не хочет прослыть низким трусом, пусть идет за мной!
Тогда друзья Олимпия и Карнис с Орфеем сгруппировались вокруг него, и он отдал
приказ устроить баррикаду против той части стены, куда были направлены удары
тарана. С этой целью в гипостиле собрали все предметы, которые можно было
сдвинуть с места, не щадя статуй, замечательных художественной работой, ни самых
священных изображений, ни жертвенных алтарей из мрамора и железа.
С этой баррикады, при появлении бреши, защитники Серапеума намеревались отражать
неприятеля, не допуская его проникнуть в святилище.
Мемнон радовался, что малодушной толпе было отрезано всякое отступление. Когда
он увидел, что, по его приказанию, статуи сбрасывались с постаментов, алтари
сдвинулись со своих мест, где они неприкосновенно простояли около пятисот лет, а
скамьи и даже алебастровые сосуды нагромождались на эту высокую груду, которая
быстро росла, то ему удалось навербовать небольшое количество мужчин и для
дальнейших работ на крыше. Бегство было положительно невозможно, и многие, дрожа
от страха, поневоле взбирались на вершину Серапеума, сознавая, что здесь они
подвергаются меньшей опасности, чем у бреши. Олимпий раздавал оружие, ободряя
бойцов, и вдруг неожиданно увидел Горго, по-прежнему сидевшую рядом с Вероникой,
вдовой Асклепиодора, у подножия статуи богини справедливости. Он сообщил ей о
несчастье с Порфирием, приказывая одному из служителей проводить встревоженную
девушку в свою комнату, чтобы она помогла бы врачу Апулею ухаживать за своим
отцом.
Убитая горем матрона не хотела оставить своего места несмотря ни на какие
увещания. Она жаждала смерти, предчувствуя близость роковой катастрофы.
Несчастная напряженно прислушивалась к сотрясающим ударам тарана. Каждый из них
казался ей ударом, направленным против основ, на которых держалась Вселенная.
Еще несколько таких толчков, полагала Вереника, и обветшалое здание мира
непременно рухнет; тогда пропасть, поглотившая вчера ее сына, а много лет назад
и ее мужа, откроется также и для одинокой женщины с ее безутешным горем. Дрожа в
лихорадочном ознобе, она закуталась покрывалом, желая защититься от ярких лучей
восходящего солнца, которые пробивались в широкие окна святилища. Вереника была
неприятно изумлена наступлением утра: она втайне надеялась, что роковая ночь не
будет иметь рассвета. Женщины вместе с несколькими отъявленными сибаритами
остались в ротонде, где вскоре послышались шутки и веселый смех. Между тем с
крыши летели каменные плиты, и тяжелые литые статуи падали на осаждающих.
Наконец работавшие в гипостиле возмутились бездействием остальных и принудили их
помогать устройству укрепления, которое продолжало быстро расти. Ни одна
баррикада в мире не состояла из более благородного материала. Каждый из
нагроможденных здесь предметов был в своем роде образцовым произведением
искусства, считался священным в продолжение столетий, был покрыт редкими
надписями в память благородных подвигов достойных сыновей отечества. Эта
твердыня должна была служить оплотом величайшему из богов, и одними из первых
взошли на нее Карнис со своим сыном и женой.
ГЛАВА XXIII
Горго сидела у изголовья отца, с тревогой устремив взгляд на изможденное,
бескровное лицо больного и прислушиваясь к" его слабому дыханию. Влажная и
холодная рука Порфирия лежала в руке дочери. Она осторожно гладила ее, поднося с
глубокой нежностью к губам всякий раз, когда ресницы его опущенных век начинали
понемногу шевелиться. Комната Олимпия находилась сбоку гипостиля в глубине
возвышенной колоннады, с правой стороны, наискосок от ниши, где помещалась
статуя Сераписа. Шум работ на баррикаде и треск ударов тарана явственно
доносились сюда. При каждом толчке стенобитного снаряда больной испуганно
вздрагивал, и судорога подергивала его черты.
Хотя Горго было очень тяжело видеть страдания отца и с минуты на минуту ожидать
кровопролитной схватки в стенах Серапеума, но все-таки она отдыхала душой в
уютной комнате своего старого друга. Девушка с ужасом и отвращением вспоминала
гнусную оргию предшествующей ночи и радовалась, что теперь она далека от такого
отталкивающего зрелища. Несмотря на крайнюю усталость, дочь Порфирия напряженно
думала о пережитых ею волнениях, о неожиданной смерти бабушки и болезни отца. До
сих пор она мало говорила с врачом, который без отдыха хлопотал возле
бесчувственного Порфирия, успокаивая встревоженную дочь надеждой на его
выздоровление. Теперь же Горго пристально посмотрела на Апулея, спрашивая его
серьезным и грустным тоном:
- Ты толковал о противоядии; значит, отец сам пытался лишить себя жизни,
опасаясь неминуемой гибели?
Смерив молодую девушку испытующим взглядом, доктор сказал ей всю правду.
- Ужасная гроза заставила несчастного Порфирия потерять голову, как и всех
нас, - добавил он, понизив голос, - но эта буря была только предвестницей
роковой катастрофы, на которую обречено человечество и вся Вселенная. Неминуемая
развязка недалека; мы слышим ее приближение. Стены твердыни Сераписа крошатся
под ударами разрушительного снаряда. Неприятель прокладывает дорогу нашей общей
гибели!
Последние слова Апулея звучали мрачным пророчеством. Сотрясающее падение
каменных плит, летевших с крыши и выбивших на этот раз таран из его станка, как
бы подтверждало эти тяжелые предчувствия. Горго побледнела, но ее пугало только
сотрясение стен осажденного святилища.
Однако храм великого бога отличался прочностью постройки. Пробив одну стену,
христиане не могли разрушить его своими осадными машинами. Между тем с улицы все
громче и громче доносились крики сражающихся. Встревоженный врач подошел к
двери, чтобы прислушаться. Горго заметила его волнение: руки Апулея дрожали. Он,
мужчина, поддавался страху, тогда как сама она была озабочена только исходом
болезни отца! Пробитая брешь приведет в Серапеум Константина, а там, где был ее
возлюбленный, девушка могла чувствовать себя вполне безопасно. Врач опять
обернулся к ней и был немало удивлен, видя, как спокойно ухаживала Горго за
больным, вытирая ему вспотевший лоб.
- Что толку закрывать глаза перед опасностью, как делает трусливая птицастраус!
- глухо заметил он. - Неприятель борется с нами насмерть. Приготовимся
же к неизбежному! Если христиане осмелятся поднять святотатственную руку на
Сераписа - а они, наверное, это сделают, - то и победителей и побежденных ждет
неминуемая гибель.
Но Горго отрицательно покачала головой, говоря тоном глубокого убеждения:
- Нет, нет, Апулей, ты жестоко ошибаешься! Если бы Серапис был могущественным
божеством, то не допустил бы ничтожных смертных разрушить свой храм и свое
священное изображение. Зачем он не воодушевил благородным мужеством защитников
своей святыни в настоящую решительную минуту? Вчера я имела случай хорошо
познакомиться с буйной ватагой, которая явилась сюда отстаивать своего кумира.
Сторонники наших богов оказались жалкими трусами, а женщины погрязли в
распутстве. Если господин стоит своего раба, то нечего жалеть о его
ниспровержении!
- Неужели дочь Порфирия говорит таким образом? - возразил врач тоном резкого
упрека.
- Да, Апулей, конечно! Я не могу сказать ничего иного после того, что пережито
мной в эту ночь. Поведение наших единомышленников было постыдно, отвратительно,
низко! Я не хочу иметь ничего общего с этими людьми. Для меня оскорбительно
называть их своими единоверцами. Бог, которому служат так, как Серапису, не
будет больше моим богом. Вам, мыслителям и философам, непозволительно
предполагать, чтобы христианский Бог, победив нашего кумира и уничтожив его
могущество, допустил до разрушения созданную им вселенную вместе с человеческим
родом.
Апулей сердито поднялся со своего места и сурово спросил молодую девушку:
- Уж не христианка ли ты? Горго молчала, сильно покраснев.
- Так ты в самом деле христианка? - встревожено допытывался между тем врач.
- Нет, но желала бы ею стать! - сказала, наконец, девушка, твердо взглянув на
своего собеседника.
Тот пожал плечами и отвернулся, а Горго легко вздохнула, как будто решительный
ответ, сорвавшийся у нее с языка, освободил ее от тяжелого гнета. Она сама не
могла понять, как это случилось, но сознавала справедливость своего поступка.
Апулей прекратил разговор, и девушке было приятно водворившееся между ними
молчание. Смелое слово, сказанное в минуту увлечения, открыло перед ней
неведомый светлый мир радостных надежд и чистых упований. С этой минуты
Константин перестал быть противником Горго. Прислушиваясь к шуму битвы у бреши,
она могла теперь с гордостью думать о нем, искренне желая успеха победоносному
оружию христиан. Дочь Порфирия сознавала, что интересы, за которые сражался ее
возлюбленный, были чище, благороднее и достойнее интересов язычества, и девушка
радовалась при мысли о том, какую твердую опору навсегда найдет она в новой
религии.
Все, что до сих пор казалось ей необходимым украшением жизни, отступило на
задний план перед таким высоким благом. Горго с глубокой нежностью смотрела на
больного отца, представляя себе, как много он выстрадал от вынужденного
лицемерия, и ее сердце переполнилось преданной любовью к несчастному. Недаром
лицо Порфирия носило отпечаток постоянной грусти. Он откровенно признавался, что
ему было невыносимо тяжело исповедовать веру, совершенно чуждую его сердцу. Эта
страшная ложь, эта лицемерная двойственность отравили существование человека,
благородного и искреннего по природе. В страдальческих чертах больного Горго
читала печальное предостережение самой себе, что еще более укрепило ее решимость
строго согласовать свои поступки с внутренним убеждением. Любовь привлекла
молодую девушку к христианству. Да! В эту минуту она видела в религии, которую
желала исповедовать, прежде всего, только одно: вечную любовь.
Горго никогда не чувствовала в своей душе такого отрадного спокойствия, такого
глубокого умиления и тихого счастья. А между тем в нескольких шагах от нее
разыгрывалась кровавая битва; звуки трубы императорского войска перемешивались с
боевыми криками язычников.
Осадная машина пробила уже довольно широкое отверстие в южной стене святилища, и
через эту брешь в Серапеум старались ворваться неутомимые солдаты двадцать
второго легиона. Многие из ветеранов заплатили жизнью за свою безумную отвагу,
потому что защитники храма осыпали осаждающих градом метательных копий и стрел.
Однако оружие или попадало в большие щиты римских воинов или без вреда
отскакивало от их железных шлемов и панцирей. Раненых и убитых бойцов тотчас
заменяли другие, бесстрашно бросавшиеся на приступ. Опытные солдаты, прикрываясь
металлическими щитами, подползали на коленях к баррикаде, тогда как другие
стреляли в неприятеля через их головы. Некоторые язычники были убиты, и вид
дымящейся крови сильно подействовал на их сподвижников. Даже самые нерешительные
пришли в неистовую ярость. Прежнее малодушие исчезло перед жаждой мщения. Трусы
обратились в пылких бойцов, ученые и художники жаждали крови. Мирные люди науки
будто опьянели в разгаре битвы; они раздавали направо и налево смертельные
удары, смело рискуя собственной жизнью.
Старик Карнис, беззаботный, незлобивый поклонник муз, также не отставал от
других. Он взобрался со своим сыном Орфеем на самый верх баррикады и, посылая в
неприятеля копье за копьем, декламировал отрывки из боевой песни Тиртея [Тиртей
(Tyrtaios) - древнегреческий поэт-лирик, жил в Спарте. Во время 2-й Мессенской
войны (VII в. до н. э.) своими боевыми песнями призывал спартанцев к стойкости и
героической борьбе и воспевал спартанский дух.]. Пот лил ручьями с его
обнаженного черепа, и глаза старика горели отвагой. Орфей неутомимо стрелял из
громадного лука. Длинные кудри юноши разметались по сторонам, обрамляя его
пылающее лицо. Когда ему удавалось поразить одного из римских воинов, старый
певец одобрял своего сына: "Хорошо, мой мальчик, хорошо!" После того Карнис
снова выпрямлялся и бросал в нападающих копье, произнося несколько строк
гекзаметра или анапеста. Герза не отходила от своих, притаившись за жертвенным
алтарем, случайно оказавшимся на вершине укрепления; она подавала мужчинам
боевые снаряды. Платье почтенной матроны было изорвано и обрызгано кровью; седые
волосы, выбившись из-под головной повязки и серебряного полумесяца, в беспорядке
падали ей на лицо. Эта аккуратная, домовитая женщина обратилась в мегеру:
- Бейте врагов! Не щадите христиан! Не отступайте перед ними! - кричала она
защитникам Серапеума.
Но язычники и без того храбро выдерживали натиск неприятельских легионов.
Воодушевленные пылким энтузиазмом, они совершенно забыли свой малодушный страх в
разгаре кровопролитного сражения.
Стрела Орфея только что поразила одного смелого центуриона, который хотел уже
взобраться на укрепление, как вдруг старый певец пошатнулся, выронил из рук
поднятое над головой копье и упал, не издав ни малейшего крика. Римский дротик
вонзился ему в грудь. Карнис лежал, как прибрежная скала, в расщелинах которой
выросло дерево возле родника, бившего кверху горячей алой струей...
Орфей бросился перед ним на колени, но отец указал ему на лук, восклицая с
жаром:
- Оставь меня! Что за важность? Вспомни, что мы сражаемся здесь за великое дело.
Продолжай, умоляю тебя! Целься вернее! Продолжай!
Но сын не хотел покидать умирающего. Видя, как глубоко засело копье в груди
старика, юноша громко застонал, всплеснув руками. В ту же минуту одна стрела
попала ему в плечо, другая в шею. Орфей захрипел, падая возле отца. Карнис с
трудом приподнялся, чтобы поддержать раненого сына, но не мог. В бессильной
злобе сжал он кулаки и пропел угасающим голосом проклятие Электры [Героиня
одноименной драмы великого драматурга Софокла (ок. 496-406 гг. до н. э.).]:
Не откажите мне, божественные силы,
В моей мольбе на рубеже могилы:
Пускай убийцам будет свет дневной
Казаться ночи непроглядной тьмой;
Пускай все жизни здешней наслажденья
Им обратятся в скорби и мученья!
Но воины, ворвавшиеся в брешь, не слыхали проклятий старика, отважно бросаясь на
приступ. Карнис потерял сознание. Он пришел в себя только тогда, когда Герза,
подняв сначала сына и прислонив его к постаменту громадной статуи, зажала
платком рану на груди мужа, откуда била фонтаном кровь. Потом она освежила ему
голову вином, и старик открыл глаза. Чувствуя горячие слезы преданной женщины на
своем лице, он обратил к ней красноречивый взгляд, полный сострадания и душевной
муки. Сердце Карниса смягчилось. Лучшие минуты, пережитые ими в течение долгого
супружества, с поразительной ясностью пришли ему на память, и певец с усилием
протянул ослабевшую руку неизменной спутнице своей жизни. Плачущая матрона
поднесла ее к губам. Карнис нежно улыбнулся ей, кивая головой и шепотом
произнося стихи Лукиана [Лукиан (ок. 120 - ок. 190 гг.) - греческий писательсатирик,
автор около 80 сочинений, в которых широко использованы различные
сведения из истории, культуры, философии, этики, религии, филологии и
литературоведения. В остроумных, написанных живым языком диалогах Лукиан осуждал
пороки своего времени и упадок нравов, высмеивал ничтожество земных благ.]:
"Утешься! Скоро твой черед настанет!"
- Да, да! Я не долго переживу вас обоих! - рыдая, повторяла Герза. - Что мне
делать на свете без тебя, без Орфея и старых богов?
При этом она обернулась к сыну, который в полном сознании смотрел на родителей,
порываясь говорить. Но стрела, засевшая в горле, захватывала дыхание, причиняя
такую нестерпимую боль, что он едва мог произнести: "Отец, мать!" Но в этих
немногих словах звучало столько сыновней любви, умиления и благодарности, что
Карнис и Герза поняли все, что хотел ими выразить страдалец. Бедная женщина
захлебывалась слезами, они все трое замолкли, близко наклоняясь друг к другу и
обмениваясь знаками горячего сочувствия. Так незаметно пролетали для них
отрадные мгновения под звуки военной трубы, под оглушительный звон оружия и
крики бойцов; однако платок Герзы все сильнее окрашивался кровью Карниса, и
глаза старика начали блуждать по сторонам, как будто он спешил насладиться видом
окружающего. Вдруг его взгляд остановился на голове Аполлона, статуя которого
вместе с другими попала на баррикаду. Черты умирающего все более и более
прояснялись, чем дольше он смотрел на дивную красоту бессмертного. Собравшись с
последними силами, певец поднял слабую руку и указал ею на лучезарный лик,
изваянный из мрамора.
- Вот кому обязаны мы лучшими благами нашей жизни! - тихо шептали его
помертвевшие губы. - Орфей, Герза! Божественный Аполлон погибнет вместе с нами!
Христиане мечтают о рае по ту сторону могилы, но где владычествуешь ты, великий
Феб, там люди вкушают блаженство и в настоящей жизни. Наши враги хвалятся тем,
что любят смерть и ненавидят жизнь. Когда им удастся победить, то они разобьют
все лютни и флейты; эти безумцы были бы готовы уничтожить даже красоту Вселенной
и погасить само солнце! Дивный и радостный Божий мир сделается теперь мрачным и
мертвенным, веселые песни замолкнут, тогда как твое царство, о Феб-Аполлон, было
царством света и наслаждения!
У Карниса захватило дух, но он опять выпрямился и воскликнул, сверкая глазами:
- Нам, нам нужно яркое солнечное сияние, сладкозвучные лютни и флейты, душистые
цветы, мы... поддержи меня, Герза!.. Услышь меня, Феб-Аполлон! Слава тебе!
Благодарность тебе, от кого мы получили так много и кому отдали все! Явись нам,
явись, благодатный, с музами и горами на своей золотой колеснице!.. Орфей!..
Герза!.. Видите вы его в сияющем ореоле?.. Он приближается!
Быстро и решительно показал Карнис рукой вдаль; его широко раскрытые глаза
смотрели в пространство; старик с усилием привстал, но через минуту откинулся
назад; его голова упала на грудь жены, и поток горячей крови хлынул из
полуоткрытого рта. Веселый любимец муз переселился в вечность. Через несколько
минут раненый Орфей потерял сознание.
Крики бойцов и сигналы трубы потрясали воздух. Римские воины, вооруженные с
головы до ног, взобрались на баррикаду, схватившись с язычниками врукопашную.
Герза вырвала дротик из груди бездыханного мужа и, дрожа от ярости, бросила им в
осаждающих, осыпая их проклятиями. Римский воин ударил ее копьем, и она упала
между трупами мужа и сына. Ее агония была непродолжительна, но, умирая, эта
любящая женщина еще нашла достаточно силы, чтобы обнять обеими руками тела Орфея
и Карниса.
Битва кипела; воины императора оттеснили язычников в галереи храма, и план
нападения, выработанный на военном совете во дворце комеса, был в точности
исполнен с хладнокровным мужеством и несокрушимой энергией.
Отдельные отряды отборного римского войска обратили в бегство окончательно
разбитых защитников святилища, помогли им выломать запертые двери и погнали их
через нагроможденные массы камней у главного входа прямо на солдат, выстроенных
против переднего фронта Серапеума. Воины быстро окружили беглецов, хватая их,
как дичь, которая бросилась во время травли прямо на охотника, спугнутая
собаками и облавой. Впереди всех бежали девушки, скрывавшиеся в ротонде; они
были встречены веселыми возгласами со стороны римлян. Солдаты нападали только на
тех, кто оказывал сопротивление. Вероника, вдова Асклепиодора, нашла на полу меч
и вскрыла себе жилы острым лезвием. Она изошла кровью у подножия статуи богини
справедливости.
Когда римляне овладели баррикадой, многие из них бросились по внутренней
лестнице на крышу. Оставшимся здесь защитникам святилища было полностью отрезано
отступление, так что им оставалось или сложить оружие, или броситься вниз.
Храбрый Мемнон, который сражался против своего военного начальника и не мог
ожидать никакой пощады, перескочил через перила и раскроил себе череп, упав с
ужасающей высоты. Многие последовали его примеру. Гибель Вселенной приближалась,
и доблестным бойцам было приятнее встретить добровольную смерть в борьбе за
великого Сераписа, чем подвергнуться позору.
Страшная буря, разразившаяся в предшествующую ночь, напугала весь город.
Александрийцы знали о том, что угрожало Серапису, знали, чем должно кончиться
разрушение храма, и ожидали гибели мира. Однако гроза рассеялась, солнце
пригрело землю; небо и море снова отливали синевой; воздух был удивительно
прозрачен и свеж, а растительность ярко зеленела. Римляне все еще не решались
коснуться покровителя Александрии, величайшего из богов. Может быть, Серапис
послал на землю гром, молнию и жестокий ливень именно для того, чтобы устрашить
своих противников, показав им на деле, чем они рискуют, осмеливаясь
святотатственно коснуться его изображения. Так думали язычники; но предстоящий
разгром Серапеума немало тревожил также и христиан и евреев.
Этот храм был красой города, ему принадлежали важные учреждения и училища,
приносившие большую пользу жителям, здесь по-прежнему процветала наука, которой
гордились александрийцы; при Серапеуме был основан медицинский факультет,
считавшийся первым в Римской империи; в обсерватории святилища астрономы
производили свои наблюдения и там же издавался календарь. Непродолжительный сон
в священных галереях храма приносил пророческие сновидения. Если Серапис падет,
то каким образом люди станут узнавать будущее? Великий бог открывал своим жрецам
не только по течению небесных светил, но также и иными способами все грядущие
события, а возможность заглянуть в эту таинственную область всегда казалась
заманчивой для смертных.
Даже христианские пророки ясно предсказывали теперь различные бедствия,
грозившие миру, и многим крещеным было трудно лишить родную Александрию
Серапеума и Сераписа, как бывает трудно решиться срубить высокое дерево,
посаженное предками, хотя оно заграждает свет перед окнами дома. Император мог
закрыть храм, запретить кровавые жертвоприношения перед кумиром, но зачем
касаться священной статуи бога, которая представляла вдобавок замечательнейшее
произведение искусства? Подобное намерение было чистым безумием и угрожало
самыми роковыми последствиями не только городу, но и стране в целом.
Так думали граждане, так думали и многие из воинов, которые, повинуясь долгу
присяги, были поставлены в необходимость обнажить меч против высокочтимого
божества.
Едва александрийцы узнали, что войска рано поутру напали на святилище, как
многие тысячи людей собрались на площадь перед храмом, напряженно ожидая исхода
битвы. Небо было по прежнему ясно, но к северу над морем виднелись легкие
облака. Пожалуй, то были предвестники грозной бури, посылаемой разгневанным
богом против непокорного человеческого рода.
Наконец защитников святилища вытеснили оттуда. На военном совете было решено не
преследовать их, и Цинегий имел полномочие отпускать на волю каждого пленного,
который поклянется не приносить на будущее время кровавых жертв и не посещать
идольских капищ.
Между сотнями людей, попавших в руки римских воинов, не нашлось ни одного, кто
бы отказался произнести такую клятву. Бывшие единомышленники Олимпия быстро
рассеялись с затаенной враждой к притеснителям. Многие из них замешались в
уличную толпу, желая знать, чем кончится дело.
Ворота храма были растворены настежь: прислуга Серапеума и несколько сотен
солдат убирали с лестницы и подъезда каменные плиты и бронзовые статуи, которыми
язычники загородили ход. Как только эта работа была окончена, из святилища
потянулись ряды носилок с убитыми и ранеными; в последних находился Орфей, сын
Карниса. Уцелевших защитников храма закидали вопросами, и все они утвердительно
говорили, что статуя кумира осталась пока неприкосновенной. Граждане чувствовали
облегчение, но вскоре снова взволновались. На площадь выехала сотня конных
латников, прокладывая дорогу длинной процессии. Крики и ропот недовольной толпы
были заглушены стройным пением псалмов, лязгом оружия и топотом лошадиных копыт.
Присутствующие поняли, почему монахи, против обыкновения, не принимали
деятельного участия в битве с язычниками. Теперь они приближались с победными
песнями и ликованием. Глаза аскетов горели торжеством и беспощадной ненавистью к
идолопоклонникам. Между ними, под высоким балдахином, шел своей величественной
поступью, в роскошном облачении епископ. Царственная фигура Феофила и его гордая
осанка внушали невольное почтение. Он казался строгим судьей, готовым покарать
беззаконие.
Толпа содрогнулась. Александрийцы поняли, что христиане решились ниспровергнуть
великого кумира, а, следовательно, по их понятиям, обрекли на смерть все
человечество. Самые храбрые побледнели; многие женатые побежали домой -
проведать семью; другие остались на площади, произнося проклятия или повторяя
молитвы; но большинство присутствующих, как мужчин, так и женщин, рискуя жизнью,
протеснились к святилищу, желая быть свид
...Закладка в соц.сетях
