Жанр: История
Серапис
... последние слова он произнес довольно громко. В эту минуту
тяжелый занавес из простого войлока, закрывавший дверь в соседнюю комнату,
немного откинулся, и за ним послышался чей-то необыкновенно сильный и звучный
голос:
- Ты уже вернулся, Ириней? Это очень кстати: мне нужно переговорить с тобой.
- Сейчас, владыка, - отвечал пресвитер, вставая. - Теперь ты знаешь, в чем
состоит твой долг, - прибавил он, обращаясь к Агнии. - Если твой господин
насильно вернет тебя к себе и прикажет участвовать в жертвоприношении идолам или
заставит идти в языческий храм, то ты имеешь право обратиться ко мне и просить
защиты. Запомни хорошенько мое имя: меня зовут Иринеем.
Здесь его речь была прервана приходом нового лица, появившегося из соседней
комнаты. Наружность вошедшего была настолько замечательна, что каждый, видевший
его хоть один раз, не мог забыть эту полную достоинства осанку и прекрасные
черты.
Это был епископ, благословлявший в это утро толпу с высокого портала своего
дворца. Агния узнала его и смиренно приблизилась к великому Феофилу, чтобы
поцеловать край его одежды.
Он благосклонно принял этот знак глубокого почтения, окинув девушку
проницательным взглядом. Смущенная Агния не смела поднять своих глаз на
величавого старца, который всевластно царил над сотнями тысяч человеческих
сердец.
- О чем просит эта молодая женщина? - спросил Феофил, указывая на нее своей
тонкой рукой.
- Она дочь свободных родителей, получивших крещение, - отвечал пресвитер. -
Родом из Антиохии. Продана в рабство язычникам; принуждается насильственным
образом к идолослужению; бежала от своего господина и теперь сомневается...
- Но ты, конечно, напомнил ей, Кого следует почитать более всего? - прервал
епископ. Потом он обернулся к Агнии и спросил: - Почему ты не пошла со своей
жалобой к дьякону своей церкви, а явилась к нам?
- Мы недавно прибыли в Александрию, - робко заметила девушка, решаясь, наконец,
взглянуть на красивые, как будто изваянные из белого мрамора черты Феофила.
- В таком случае пойди в базилику Марии и причастись там святых тайн, - заметил
епископ.
- Теперь как раз начинается торжественная служба, однако... ты вовсе не знаешь
города, скрываешься от своего господина, и при этом ты так молода, так...
Наступает ночь. Кто даст тебе пристанище?
- Не знаю, - отвечала Агния, глотая слезы.
- Вот истинное мужество, - прошептал Феофил, обращаясь к пресвитеру Иринею. - У
нас в Александрии, - прибавил он, продолжая свой разговор с просительницей, -
есть немало домов для бесприютных христиан. Один из моих подчиненных сейчас
напишет для тебя свидетельство за моей печатью, и ты будешь принята в одну из
таких гостиниц, устроенных на средства милосердных богачей. Ты говоришь, что
родилась в Антиохии? В таком случае тебе надо обратиться в приют антиохийца
Селевка. К какому приходу принадлежали твои родители?
- К приходу Иоанна Крестителя.
- Где проповедует Дамасий? - с живостью спросил владыка.
- Да, святой отец; он был нашим духовником.
- Этот последователь Ария! - воскликнул епископ, гордо выпрямляясь во весь рост
и крепко сжав тонкие губы.
Пресвитер всплеснул руками и сурово спросил Агнию:
- И ты, ты сама тоже принадлежишь к еретической секте?
- Мои родители были ариане, - отвечала встревоженная девушка, - и они научили
меня молиться богоподобному Христу.
- Довольно! - строго прервал ее Феофил. - Пойдем отсюда, Ириней!
Он кивнул головой пресвитеру, откинул занавес и вышел своей величавой поступью
из комнаты.
Агния осталась, как пораженная молнией, она была страшно бледна и дрожала от
волнения.
Разве она не настоящая христианка? Разве с ее стороны было грешно исповедовать
веру своих родителей?
Служители алтаря только что хотели протянуть ей руку помощи и вдруг отшатнулись
от нее, как от язычницы. Неужели такой поступок согласовался с духом милосердия
истинных последователей Христа?
Мучительное сомнение во всем, что Агния до сих пор почитала святым и недосягаемо
высоким, овладело ее душой. Нет, Искупителю мира, при Его всеобъемлющей
благости, не могла быть угодна такая нетерпимость христиан друг к другу.
Девушка была настолько ошеломлена всем случившимся, что не могла больше плакать,
и стояла неподвижно в оцепенении на том же самом месте, где ее оставил Феофил.
Наконец грубый голос старшего писца заставил ее вздрогнуть от испуга.
- Уведи отсюда эту женщину, Петубаст! - сказал он своему помощнику.
Молодой египтянин Петубаст был явно обрадован случаю оторваться от работы. Юноша
с удовольствием встал со стула, сложил свои письменные принадлежности, откинул
со лба черные волосы и заложил себе за ухо, вместо пера, синий цветок. Потом он
подошел вприпрыжку к дверям, распахнул их и, смерив Агнию пристальным,
беззастенчивым взглядом знатока женских прелестей, с насмешливой почтительностью
сказал ей, указывая дорогу: "Прошу покорно!"
Молодая христианка, понурив голову, поспешно вышла из канцелярии епископа.
Египтянин последовал за ней; он торопливо захлопнул за собой дверь, схватил
девушку за руку и прошептал, лукаво улыбаясь:
- Подожди меня, красавица, внизу, через полчаса я кончу занятия, и мы приятно
проведем с тобой вечер.
Агния остановилась и вопросительно посмотрела на своего провожатого, не понимая,
что значат его слова, но когда он обнял ее и хотел привлечь к себе, девушка с
отвращением оттолкнула дерзкого волокиту и бросилась от него со всех ног.
Спустившись с лестницы и пробежав палисадник, она снова попала под высокие своды
атриума.
Теперь там было довольно темно и совершенно тихо. Несколько ламп освещало эту
обширную галерею с колоннами, и красноватый отблеск одинокого факела отражался
на скамьях, поставленных здесь для многочисленных просителей, ежедневно
приходивших по делам к епископу.
Измученная до последней крайности, молодая христианка забилась в уголок и
закрыла лицо руками. Она сама не могла понять, отчего так неожиданно покинули ее
силы: от страха и разочарования или от голода и усталости.
Все раненые в ее отсутствие были отправлены в госпитали. Только одного из них не
решались тронуть с места. Он лежал на подстилке между двумя колоннами в
некотором отдалении от Агнии, и слабый свет лампады, поставленной на ящик с
лекарствами, падал на его бескровное юношески прекрасное лицо.
У изголовья стояла на коленях одна из дьяконисс, всматриваясь в неподвижные
черты покойника. Возле самого трупа на каменных плитах лежал престарелый
Евсевий, склонив седую голову на грудь юноши.
Глубокая тишина опустевшей галереи нарушалась только тихим рыданием старика и
звуками мерных шагов солдат, карауливших дворец Феофила.
Сестра милосердия не прерывала молчания, зная, что набожный дьякон молится в эту
минуту о спасении души молодого язычника, отошедшего в вечность без покаяния.
Наконец, Евсевий выпрямился, вытер влажные глаза, поцеловал похолодевшую руку
умершего и сказал, указывая на его лицо:
- Так молод, так красив, прекрасное создание Отца Небесного! Еще сегодня утром
он был беззаботно весел, как вольный жаворонок, и бедная мать не могла
нарадоваться на своего любимца, а теперь... теперь! Сколько надежд, сколько
счастья унес этот юноша в свою раннюю могилу! О милосердный Искупитель, Ты
сказал, что спасение доступно не только тем, которые признают тебя своим
Господом. Ты, проливший божественную кровь свою также и за неверных язычников,
спаси от вечной гибели эту юную душу! Пастырь добрый, сжалься над погибшей овцой
твоего стада!
В порыве глубокого участия старец поднял руки к небу и несколько секунд смотрел
в вышину, всецело поглощенный своей пламенной молитвой. Наконец, он успокоился и
сказал:
- Добрая сестра, знаешь ли ты, кто этот убитый? Он был единственным сыном
Вереники, вдовы богатого корабельщика Асклепиодора. Бедная осиротевшая мать! Не
ранее как вчера она каталась с ним в колеснице по дороге в Марею на четверке
собственных лошадей, а сегодня... сегодня! Пойди к ней и осторожно передай
ужасную новость. Я охотно отправился бы сам к несчастной женщине, но ведь я -
духовное лицо; бедняжке будет слишком тяжело услышать роковое известие от одного
из тех, против которых сражался ее сын. Пойди к ней, сестра, передай о
случившемся как можно осторожней и постарайся поддержать ее в тяжелую минуту. А
когда первый порыв отчаяния немного утихнет, скажи этой одинокой страдалице,
чтобы она искала утешения у Того, Кто может исцелить какую угодно сердечную
рану; скажи ей, что все мы и каждый, кто верует во Христа, теряют здесь своих
близких только на время, чтобы снова встретиться с ними в загробной жизни.
Уговори хорошенько мать убитого юноши, но главное - научи ее надеяться. Язычники
недаром называют надежду зеленой, потому что она представляет собой обновляющую
весну для человеческого сердца. Может быть, и для этой несчастной настанет
духовное обновление и радостное утро после непроглядной ночи отчаяния.
Дьяконисса встала с колен и, наклонившись к трупу, запечатлела легкий поцелуй на
лбу покойника; она обещала Евсевию исполнить его просьбу и вышла из атриума.
Брат милосердия хотел последовать за ней, как вдруг до него донесся тихий плач.
Удивленный дьякон стал прислушиваться, потом грустно покачал седой головой и
тихо заметил про себя: "Одному Богу известно, почему наш земной путь усеян
столькими терниями!"
Он приблизился к рыдавшей Агнии, которая тотчас поднялась со скамьи, и ласково
спросил ее:
- Ты плачешь, милое дитя? Верно, и у тебя сегодня есть близкий умерший?
- Нет! - торопливо отвечала девушка, сделав отрицательный жест рукой.
- Кого же ты ищешь здесь в такой поздний час?
- Решительно никого, - с волнением произнесла молодая христианка. - Для меня все
кончено! Боже мой, вероятно, я просидела здесь очень долго? Я хорошо знаю, что
мне нельзя здесь оставаться, и сейчас уйду.
- Но разве тебя некому проводить? Агния грустно покачала головой.
Евсевий пристально посмотрел ей в лицо и добавил:
- В таком случае я сам отведу тебя домой. Ты видишь: я стар и к тому же дьякон.
Где ты живешь, дитя мое?
- Я, я? - невнятно произнесла девушка и вдруг воскликнула, заливаясь слезами. -
Господи, куда же мне, наконец, идти?
- Так у тебя нет никакого пристанища? - продолжал расспрашивать старик. -
Доверься мне, дитя, и скажи откровенно, что с тобой; может быть, я буду в
состоянии помочь тебе.
- Ты? - с горечью сказала Агния. - Но ведь ты тоже один из пресвитеров
александрийского епископа?
- Я дьякон, а Феофил - настоятель нашей церкви, но потому-то именно...
- Нет, - прервала его девушка несколько жестким тоном. - Я никого не хочу
обманывать. Мои родители были ариане, и так как я тоже принадлежу к тому же
вероисповеданию, то епископ безжалостно и сурово отказал мне в своей помощи.
- Неужели? - заметил старик. - Но тебе следует помнить, что он пастырь множества
христианских душ и потому должен всегда иметь в виду главную цель: чистоту
христианского учения. Ему некогда вдаваться в мелочи, о которых гораздо
приличнее заботиться незначительным людям вроде меня. Я охотно выведу тебя из
затруднения. Видишь ли, в чем дело, бедное дитя: сам Христос сказал: "В доме
Отца Моего обителей много". Арий только впал в заблуждение, но, тем не менее, он
исповедовал веру Христову. Ты не сделала ничего дурного, если твердо держалась
того, чему научили тебя родители. Как твое имя?
- Меня зовут Агнией, господин.
- Прекрасное имя! А так как я христианский пастырь, хотя и самый незначительный,
то позволь мне предложить тебе приют, бедная беззащитная овечка! Почему ты
плачешь? Что привело тебя к Феофилу? Как могло случиться, что ты осталась без
пристанища?
Все это было сказано с такой задушевностью, таким отечески-ласковым тоном, что
Агния невольно ободрилась и откровенно передала Евсевию свои обстоятельства.
Выслушав девушку, он предложил ей идти к нему в дом, где старушка, жена дьякона,
позаботится о бесприютной сироте.
Молодая христианка с радостью согласилась. Выходя из дворца, Евсевий велел
привратнику привести к нему маленького Папиаса, если ребенок найдется.
Агния бодро шла по городу за своим новым покровителем, чувствуя полное
нравственное облегчение.
Миновав множество улиц и переулков, дьякон остановился перед маленьким садиком.
- Вот мой дом! - заметил он. - Мы рады поделиться с неимущими всем, что имеем,
но мы совершенные бедняки. Да и можно ли позволять себе какую-нибудь роскошь,
когда другие гибнут от голода и нищеты?
Проходя между цветниками, Евсевий указал на одно дерево.
- Оно принесло в прошлом году триста семь персиков, а все-таки не засохло, -
сообщил добродушным тоном хозяин.
Из хижины в глубине сада светил приветливый огонек; при входе в узкие сени
старик был встречен странной собакой, которая с радостным визгом принялась
ласкаться к своему хозяину. Она скакала на передних лапах, между тем как задняя
часть ее туловища беспомощно волочилась по земле, скривившись на один бок.
- Вот мой друг, убогий Лазарь, - весело сказал дьякон. - Я нашел этого
несчастного калеку на улице и принес домой. Господь заботится не только о людях,
но и о бессловесных тварях своих!
Слова Евсевия звучали так весело и добродушно, что Агния не могла удержаться от
улыбки. Вскоре к ним присоединилась хозяйка дома, жена дьякона. Она приняла
молодую христианку как нельзя более ласково и приветливо. Бедная девушка была
глубоко тронута участием добрых людей, и только тревога о пропавшем брате
отравляла ей этот счастливый вечер.
Между тем усталость и изнеможение взяли свое: Агния едва прикоснулась к
предложенной пище и вскоре крепко уснула на чистой и опрятной постели, рядом со
старушкой Елизаветой.
Старик уступил ей свое место, а сам решил провести ночь на узкой скамье в своей
рабочей комнате.
Когда почтенные супруги остались одни, Евсевий рассказал жене о своей встрече и
разговоре с Агнией.
- Я принципиально не могу осуждать тех, кто следует учению Ария или принадлежит
к иной еретической секте, - заметил он в заключение, - христианская вера
спасительна для всякого, если не искажает самого духа учения Христова. Если
правда на нашей стороне - в чем я, конечно, вполне уверен, - и Сын Божий
единосущен Отцу, то, следовательно, Он беспорочен и Его божественная благость не
знает границ. Поэтому Спаситель не может гневаться на тех, кто называет Его
только богоподобным; Он не станет наказывать несчастных людей, впавших в
заблуждение. Постарайся хорошенько вникнуть в мои слова. Вот я в своей церкви не
поднялся выше дьякона; представь же себе, что в наш приход явится какой-нибудь
мальчик и назовет меня простым служителем или чем-нибудь в этом роде. Неужели я
рассержусь за такую ошибку и стану бранить неразумного ребенка? Конечно, нет.
Так и наш Спаситель, Который стоит неизмеримо выше любых человеческих
заблуждений, не может отвергать неразумных ариан, потому что и они принадлежат к
его стаду. Когда один из подобных еретиков явится на том свете в селения
небесные и увидит Христа в Его божественной славе, то он, наверное, падет перед
Ним ниц, поглощенный восторгом и мучимый раскаянием. Тогда милосердный
Искупитель скажет ему: "Безумец, теперь ты видишь, кто Я. Да простится тебе твое
заблуждение!"
- Это непременно будет так! - отвечала Елизавета, согласно кивая Евсевию. -
Господь не отверг покаявшейся блудницы и оставил нам в назидание трогательную
притчу о милосердном самарянине. Бедная Агния! Вот мы с тобой горевали, что у
нас нет дочери, и благое Провидение послало нам эту сироту. Как она кротка и
прекрасна! Милосердный Бог услышал наши молитвы и послал нам утешение в
старости. Однако ты, вероятно, очень устал? Ложись спать, Евсевий!
- Сейчас иду! - сказал старик, но вдруг он с досадой хлопнул себя по лбу и
промолвил: - Боже, ведь я совершенно забыл, что у меня есть еще одно важное
дело! Мне необходимо повидаться с Марком. Он совершенно сбился с толку, и если я
не переговорю с ним сегодня вечером, то этот юноша совершит какое-нибудь
безумство. Я действительно ужасно утомился, но исполнение долга должно стоять
превыше всего. Нет, Елизавета, не уговаривай меня остаться дома и отдохнуть!
Подай мне лучше плащ: я после найду время для отдыха, а теперь мне надо спешить
к бедному огорченному Марку!
Таким образом, несмотря на позднее время и крайнюю усталость, старик немедленно
отправился в дом вдовы Марии на Канопской улице.
ГЛАВА XV
После ухода Константина в доме Порфирия началась кипучая деятельность. К Олимпию
приходило уже несколько посланных. Один писец из язычников, служивший у
наместника Эвагрия, предупредил своих единомышленников о предстоящем перевороте,
так что маститый философ немедленно стал готовиться к решительным действиям.
Хозяин дома велел запрячь лошадей в закрытую колесницу, так называемую
"армамаксу", и взял на себя доставку значков и оружия в Серапеум. Кладовая, где
хранились эти вещи, была выстроена на собственной земле Порфирия, в египетском
квартале Ракотис; здесь был устроен склад лесных материалов. Сараи и запасы
строевого леса скрывали небольшое здание от посторонних глаз.
Старый акведук, снабжавший водой жертвенные дворы и подземные помещения храма,
предназначенные для религиозных мистерий, проходил как раз рядом с участком
Порфирия. Этот водопровод был перестроен в царствование Юлиана, после чего
старый подземный канал, прочно выложенный кирпичом, оставался сухим, и через
него можно было незамеченным пробраться в Серапеум.
Незадолго перед тем Олимпий распорядился открыть его и вычистить, чтобы он
служил для доставки оружия и разных припасов, которые могли понадобиться
защитникам святилища.
Порфирий с Олимпием наскоро передавали друг другу свои последние распоряжения.
Дамия сидела тут же, внимательно следя за их торопливым разговором и вставляя
изредка свои замечания.
Разлука с друзьями была, по-видимому, особенно тяжела для маститого философа
перед началом решительной борьбы, исход которой казался ему сомнительным. Когда
хозяин дома протянул ему руку на прощание, ученый крепко обнял его и сказал
глубоко взволнованным голосом:
- Благодарю тебя, друг, благодарю за многое! Мы жили, как подобает мыслящим
людям, и если нам суждено погибнуть, то мы сложим головы во имя блага
последующих поколений. И стоит ли жалеть жизнь, если она обращается в
невыносимую пытку? Помню, однако, что наша борьба началась при неблагоприятных
предзнаменованиях и, судя по всему, она будет проиграна. Для нас, философов,
существование по ту сторону могилы не представляет ничего пугающего. Вечный
промысел устроил на таких мудрых началах Вселенную и духовный мир человека, что
мы, наверное, встретим стройную гармонию и в этой загадочной области,
недоступной исследованиям человеческого разума. Мысль о том, что моей душе
предстоит освободиться от бремени ее телесной оболочки, каждый раз вызывает во
мне чувство глубокой отрады, точно у меня вырастают крылья.
Верховный жрец поднял руки, как будто его душа нетерпеливо рвалась в горнюю
страну, и под влиянием религиозного экстаза обратился с горячей мольбой к
бессмертным богам, давая торжественные обеты.
Его глубоко прочувствованная речь до того подействовала на слушателей, что сам
Порфирий, озабоченный исходом рискованного предприятия, не смел прервать своего
маститого наставника и друга.
Взгляд бодрого старика горел юношеским задором, прекрасные черты преобразились и
просветлели, а на серебристую бороду падали крупные капли слез... Глаза Дамии и
Горго тоже сделались влажными. Заметив это, философ хотел им что-то сказать, но
хозяин начал торопить его. Олимпий едва успел поднести к губам дрожащую руку
старушки и мимоходом шепнуть опечаленной Горго:
- Ты родилась в смутное время, но под счастливой звездой. Два мира восстают ныне
друг на друга, и кто знает, который из них победит. Но что бы ни случилось,
желаю тебе, моя дорогая, только одного: будь счастлива!
Ученый удалился, а Порфирий продолжал задумчиво прохаживаться взад и вперед по
обширной галерее, и когда его взгляд случайно встретился с испытующим взглядом
матери, он тихонько заметил, как будто говоря сам с собой:
- Если он предвидит неминуемое поражение, то кто после того смеет еще надеяться
на счастливый исход?
Дамия гордо выпрямилась и воскликнула с жаром:
- Кто смеет надеяться? Я надеюсь, я верю в вашу победу! Неужели все то, чего
достигли наши предки: все успехи науки и произведения искусства обречены на
гибель? Неужели мрачное суеверие распространится по всей Вселенной и заживо
погребет под собой красоту окружающего мира, как поток горячей лавы затопляет
города у подножия Везувия? Нет, тысячу раз нет! Может быть, наше выродившееся,
трусливое поколение из страха перед грядущим ничтожеством потеряло смелость
наслаждаться жизнью и само обрекло себя на гибель, как во времена Девкалиона
[Девкалион - в греческих сказаниях благочестивый сын Прометея, родоначальник
эллинов. От всемирного потопа Девкалион со своей женой Пиррой спасся на корабле
(ковчеге). После высадки на Парнасе по указанию Зевса оба бросили позади себя
"останки великой матери", то есть камни. Из камней, брошенных Девкалионом,
возникли мужчины, а из камней Пирры - женщины.]. Если это действительно так, то
нечего жалеть его. Предопределение судьбы все равно должно исполниться, но
последователи новой веры все-таки никогда не переделают мир на свой лад.
Допустим, что им удастся совершить чудовищное святотатство, что великий Серапис
позволит им повергнуть в прах несравненный храм и осквернить его изображение.
Пусть все это совершится, но тогда если погибнем мы, то и весь мир не устоит на
своих основах, а вместе с разрушенной Вселенной погибнут также и наши
противники.
Дамия с мрачной ненавистью сжала кулаки и прибавила, тяжело дыша:
- Я знаю то, что известно немногим... Теперь обнаруживаются неоспоримые
предзнаменования грядущего страшного переворота. Мне они хорошо понятны, и я
обладаю даром угадывать их таинственный смысл. Древнее предание александрийцев
совершенно верно. Каждый ребенок в нашем городе слышит от своей кормилицы и
запоминает на всю жизнь, что существование Вселенной тесно связано с
неприкосновенностью Серапеума. Если великое святилище будет осквернено
святотатственной рукой, если оно будет разрушено, то земля не устоит на своих
основах и рассыплется прахом, как сухой комок глины под ударом конского копыта.
Это предсказано сотнями оракулов, обозначено положением светил на небесном своде
и занесено в книгу судьбы. Пускай безумцы совершают задуманное ими
безрассудство! Не будем и мы бояться неизбежного: сладко умереть тому, кто видит
своими глазами гибель врага!
Хрипя и задыхаясь от волнения, Дамия беспомощно откинулась на спинку кресла.
Горго подбежала к ней, и старая женщина тотчас опомнилась в руках внучки. Едва
успев открыть глаза, она с досадой крикнула своему сыну:
- Ты еще здесь? Неужели тебе не дорого время? Друзья, наверное, давно ожидают
твоей помощи! Ключ у тебя, а им поскорее нужно оружие.
- Я помню о своем долге, - спокойно отвечал Порфирий. - Пока соберутся юноши,
все будет давно готово. Сирус принесет значки, я разошлю гонцов, а потом мы
отправимся.
- Гонцов? Но к кому же? - спросила Дамия.
- К Баркасу: под его начальством тысячи ливийских крестьян и рабов; другой
посланный пойдет с моими поручениями к египтянину Пахомию, который отыскивает
нам союзников между биамитскими рыбаками и земледельцами восточной дельты.
- Знаю, знаю! Я пожертвую в пользу новобранцев двадцать талантов из собственных
денег, если они придут сюда вовремя.
- А я готов дать в десять и тридцать раз больше, только бы они оказались сию
минуту в городе! - воскликнул Порфирий, в первый раз обнаруживая свои настоящие
чувства. - Меня сделали христианином, когда я был еще в колыбели, и мне
приходилось до настоящей минуты покорно носить свои цепи, подчиняясь жестокой
необходимости, но сегодня я решился покончить с моим малодушием и открыто
показать, что я остался верен старым богам. У нас много сторонников, но все-таки
мы не можем надеяться на победу, если имперские войска стойко выдержат нашу
атаку. Если они окружат Серапеум раньше прибытия Баркаса, тогда все погибло, но
если Баркас успеет явиться вовремя, то наше дело может быть еще и выиграно.
Монахи не в силах оказать серьезного сопротивления, а на подмогу двум легионам,
охраняющим Александрию, присланы только конные латники под начальством нашего
Константина.
- Нашего?.. - прохрипела Дамия. - Повтори, что ты сказал, сын мой!.. Ты
ошибаешься, он не наш: мы не имеем ничего общего с низким трусом, который
раболепствует перед императором!
- Нет, бабушка, Константин глубоко предан нашему семейству, - прервала Горго
дрожавшую от гнева матрону. - Вспомни, как он постоянно относился ко всем нам!
Конечно, он воин и обязан исполнять свой долг, но все-таки этот юноша искренне
любит нашу семью.
- Нашу семью? - с иронической усмешкой заметила Дамия. - Уж не поклялся ли он
тебе сегодня утром в любви? Признайся откровенно! И что отвечала ты ему на это?
Не советую верить клятвам, которые говорятся на ветер. Я хорошо знаю трусливую
душу твоего возлюбленного. За кусочек хлеба и глоток вина из рук христианского
священника он готов предать на гибель всех нас, не исключая и тебя!.. Ах, вот
явились гонцы.
Порфирий торопливо передал пришедшим юношам свои поручения, потом горячо обнял
Горго и напоследок наклонился к матери, чтобы поцеловать ее, чего он уже давно
не делал.
Дамия выпустила из рук костыль, обхватила голову сына и долго шептала какие-то
слова, похожие то на ласку, то на заклинания.
Оставшись одни, женщины долго сосредоточенно молчали. Дамия сидела, сгорбившись
в своем кресле, а Горго задумчиво опустила голову, облокотившись на постамент
мраморного бюста Платона. Наконец, Дамия выразила желание, чтобы ее перенесли на
женскую половину дома.
Тогда внучка подошла к ней и сказала серьезным тоном:
- Подожди немного, бабушка. Сначала ты должна меня выслушать.
- Выслушать тебя? - удивилась Дамия, пожимая плечами.
...Закладка в соц.сетях
