Жанр: История
Серапис
...стом сиянии солнца, и
вы также называете музыку, восхищающую человеческое сердце, и любовь, которая
влечет одно существо к другому, - дарами Божьими.
Но мы во всем этом делаем дальше еще один шаг и даем каждому явлению природы и
каждому возвышенному чувству человеческого сердца, в котором осязательно
проявляется высший промысел, особое имя. Так, морская пучина со своими грозными
бурями олицетворяется у нас Посейдоном; поле, засеянное хлебными злаками, -
Деметрой, очарование музыкальных звуков - Аполлоном, наслаждения любви - Эросом.
Видя, как мы приносим жертвы перед мраморными статуями, ты не должна думать,
будто бы наша молитва обращена к безжизненному тленному камню. Божество не
сходит на Землю, чтобы вселиться в свое изображение, сделанное человеческими
руками, но в этом изображении воплощается отвлеченное понятие о Боге, усвоенное
людьми. В данном, конкретном случае статуя служит только осязаемым звеном между
вещественным и духовным миром, подобно нашей душе, которая воспринимает внешние
впечатления окружающего, связывая их с явлениями своей внутренней жизни. Однако
мои слова, пожалуй, не совсем понятны для тебя. Говоря короче, статуя Деметры со
снопом в руке должна напоминать нам о благодарности к Богу за Его щедрые дары;
хвалебная песня Аполлону служит выражением признательности Тому, Кто окрыляет
дивной гармонией звуков нашу душу, заставляя ее парить высоко над Землей. Еще
раз повторяю тебе: все различие между твоей и нашей религией заключается в одних
названиях, а это ровно ничего не значит. Подумай: если бы тебя звали не Агнией,
а Исменой или Евдоксией, неужели ты была бы тогда не тем, что ты теперь? Таким
образом... нет, не уходи, посиди еще со мной!.. таким образом, богиня Исида, на
которую христиане возводят такие хулы, представляет не что иное, как благость
Провидения, проявляющуюся в законах природы и в человеческом существовании. То,
что мы Подразумеваем под Исидою, ты назвала бы милосердием Создателя, Который
осыпает нас своими щедрыми дарами. Изображение этой богини служит нам таким же
символом небесной благодати, как изображения креста, рыбы и агнца служат для
христиан символами спасительных страданий Искупителя мира. Исида представляет
собой Землю, потому что ее материнские недра, по воле Божией, питают и человека,
и животных; она же служит эмблемой нежного влечения одного существа к другому,
эмблемой горячей привязанности между мужем и женой, сестрой и братом, наконец,
эмблемой самоотверженной материнской любви, которая не останавливается ни перед
какой жертвой. Она сияет, как звезда посреди ночного неба, проливая утешение в
страждущие сердца; испытав на самой себе жестокие страдания, эта богиня врачует
душевные раны несчастных и покинутых, посылая исцеление больным. Когда природа,
в зимнюю пору и во время засухи, теряет свою производительную силу, когда
меркнет свет, когда неправда и злоба лишают человеческую душу ее первобытной
чистоты, тогда богиня Исида поднимает плач, призывая обратно своего супруга,
Осириса, умоляя, чтобы он снова принял осиротевшую в свои объятия и дал ей
возможность опять сделаться орудием божественной благости, чтобы осыпать щедрыми
дарами землю и человечество. Ты слышала "жалобу" богини; если тебе придется
исполнять ее вместе с Горго на празднике Исиды, в ее храме, при громадном
стечении народа, то представь себе, будто бы ты стоишь рядом с многострадальной
Матерью твоего распятого Господа у разверстой могилы и молишь небо о Его
воскресении из мертвых.
Эти слова Олимпий выговорил взволнованным голосом и таким тоном, как будто он
заранее был уверен, что его речь вполне убедила Агнию. Однако философ сильно
ошибался. Хотя молодая девушка слушала своего собеседника с возрастающим
смущением и чувством смертельной тревоги, как птичка, оцепеневшая под страшным
взглядом змеи, но последние доводы ученого дали благодетельный толчок ее
энергии. Задетая за живое, она быстро опомнилась. Тяжелая нравственная борьба,
которую Агния пережила предшествующей ночью, укрепила ее слабую волю. Все
убеждения Олимпия были развеяны в прах, и юная христианка твердо отвечала ему:
- Твоя Исида не имеет ничего общего с Пречистой Матерью Богочеловека, и ты не
смеешь сравнивать своего Осириса с Тем, Кто искупил мир от греха своей
божественной кровью!
Пораженный таким неожиданным отпором, философ поднялся с места, но тотчас
отвечал Агнии, как будто предвидел ее замечание:
- Я именно хотел указать тебе на близкое сходство между ними. Осирис - поставим
этого египетского бога на место нашего Сераписа, в мистериях которого есть много
общего с христианской религией, - Осирис, так же как и твой Господь, добровольно
умер, чтобы избавить мир от смерти, подобно Христу. Воскреснув из мертвых, он
дает новую жизнь всему, что замерло и поблекло в природе; весной он одевает
землю свежей зеленью и роскошными цветами; но, кроме того, и человеческую душу
после телесной смерти это могущественное и милосердное божество переселяет в
лучший загробный мир, если она не запятнана грехом и достойна вернуться обратно
к первобытному источнику своего существования - к верховному существу,
создавшему мир. Ведь и вы, христиане, также стремитесь очистить себя от плотских
страстей, чтобы ваша душа могла найти себе вечную отчизну в царстве незаходящего
света? Следовательно, здесь мы опять встречаем одинаковые понятия, только под
различными формами и названиями. Постарайся вникнуть в истинный смысл моей речи,
и ты охотно присоединишь свой голос к красноречивой жалобе Исиды, призывающей
обратно великого Осириса. Все это совершенно похоже на мученическую смерть
твоего Господа, который также воскрес из мертвых, сделавшись искупителем
человеческого рода. И языческий храм и христианская церковь одинаково могут быть
названы жилищем Божьим. У повитого плющом жертвенника скорбящей богини, у
подножия высоких кипарисов, меланхолически осеняющих беломраморные ступени
катафалка Осириса, ты почувствуешь благоговейный трепет, который наполняет душу
верующего в присутствии божества, как бы оно ни называлось. Между тем
милосердная Исида, только олицетворяющая собой божественную благость,
вознаградит тебя за такую жертву и даст свободу, составляющую предмет твоего
страстного желания. Мы постараемся после того поместить тебя с твоим братом в
благочестивое христианское семейство, где ты будешь жить согласно твоим
убеждениям. Итак, завтра тебе предстоит отправиться с Горго в храм Исиды...
- Ни за что! - воскликнула Агния, пылая ярким румянцем и тяжело дыша. - Я не
хочу, не смею и не могу служить языческим богам. Делайте со мной, что хотите.
Продайте меня с Папиасом в рабство, заставьте нас вертеть ручную мельницу, но я
не буду петь в идольском капище!
Философ сердито сдвинул брови и хотел резко возразить упрямой девушке, однако
ему удалось подавить порыв своего невольного гнева; он приблизился к Агнии,
ласково потрепал ее по плечу и сказал тоном отеческого увещания:
- Одумайся, дитя мое, вникни хорошенько в мои слова, вспомни о твоих
обязанностях к невинному малютке-брату и сообщи нам завтра свое последнее
решение. Твою руку, дочь, старик Олимпий искренно желает тебе добра!
С этими словами ученый удалился из сада. Карнис и Орфей горячо рассуждали о чемто
с Порфирием, стоявшим у портика. Старый певец был не на шутку встревожен
известием о том, что Мария, мать Марка, потребовала к себе его жену. Ему
представлялось уже, будто бы эта мстительная женщина готова предать Герзу в руки
правосудия за мнимые насилия над христианской девушкой. Порфирий, а вместе с ним
Дамия и Горго, которые вышли в сад, услышав громкий разговор мужчин, советовали
Карнису обождать, но его беспокойство было так велико, что он поспешил с Орфеем
на помощь своей жене.
Агния осталась одна с маленьким братом. Видя, что о ней забыли, девушка
опустилась на колени, прижала к себе ребенка и в порыве глубокого отчаяния тихо
шептала ему:
- Молись со мной, Папиас, молись, чтобы Спаситель охранил нас от соблазна и
погибели! Иначе мы собьемся с истинного пути и будем разлучены за гробом с
нашими родителями. Помоги мне, дитя мое, умолить Отца нашего Небесного!
Пролежав несколько минут распростертой на земле, Агния торопливо встала, взяла
ребенка за руку и, задыхаясь от волнения и страха, выбежала с ним в отворенные
ворота на дорогу, а оттуда повернула в первую попавшуюся улицу, ведущую в город.
ГЛАВА XI
Бегство Агнии сначала осталось незамеченным, потому что в семействе Порфирия
никто и не думал о ней в данную минуту.
После ухода певцов Горго некоторое время сидела в комнате Дамии, но потом вышла
на галерею, примыкавшую к саду; с этого места парк понижался уступами к озеру,
берег которого был виден до самой верфи. Молодая девушка прислонилась к подножию
колонны в тени кустарников, осыпанных лиловыми цветами, и, глубоко задумавшись,
пристально смотрела вдаль.
Перед ней мелькали картины прошлого: воспоминания детства с его лишениями и
радостями. Судьба поступила жестоко с прекрасной Горго, отняв у нее материнскую
любовь, необходимую в годы младенчества и юности, как живительный солнечный свет
весенней порой.
Невдалеке от дома, под великолепным мавзолеем из темного порфира, покоилась
бренная оболочка той, которая дала ей жизнь и была отнята у нее раньше, чем
осиротевший ребенок мог осознать свою потерю.
Но вокруг этого мрачного надгробного памятника ликовала вечно юная природа:
пышная растительность цвела и зеленела под ласкающими лучами солнца; струи
фонтана сверкали алмазными брызгами, и музыкальный плеск воды сливался с
голосами весело щебетавших вольных пташек. За обвитой плющом оградой обширного
сада лежала корабельная верфь - арена беспечных детских забав маленькой Горго. С
тех пор как она резвилась здесь беззаботной малюткой, прошло много лет, и теперь
девушка, пристально всматриваясь в очертания громадных судов, строящихся на
верфи, с тревогой поджидала прихода юноши, который был безгранично дорог ее
сердцу.
Младший сын корабельщика Клеменса вырос вместе с братьями Горго и был их
неразлучным другом. Трое мальчиков учились у одних и тех же наставников, но
богато одаренный Константин далеко превосходил детей Порфирия умом и твердостью
воли, так что даже в ребяческих играх постоянно одерживал верх над ними.
Маленькая Горго страстно любила вмешиваться в забавы мальчиков. Константин
никогда не отталкивал ее, оказывая малютке неизменное покровительство. Когда же
все четверо немного подросли, то резвые мальчуганы нередко сами просили Горго
принять участие в их играх. Однако Дамия иногда не пускала свою любимую внучку
из дому и держала ее взаперти, если сочетание планет пророчило ей какую-нибудь
опасность; зато в другое время Горго могла свободно резвиться с братьями то на
берегу озера, то на корабельной верфи. Здесь они строили кораблики и дома; здесь
старый слуга Мелампус делал им в мастерской крошечные статуи, которыми дети
украшали носовую часть своих игрушечных судов; он давал им глину и учил их самих
лепить из нее фигурки. Константин был его прилежным учеником, а дочь Порфирия
постоянно служила моделью при занятиях мальчика скульптурой; после долгих усилий
ему удалось наконец сделать из гипса довольно удачный бюст маленькой Горго.
Мелампус находил, что из его молодого господина мог со временем выйти великий
ваятель, если бы он посвятил себя этой деятельности. Порфирий также обращал
внимание на способного ребенка и был очень рад, когда Константин принимался
делать копии прекрасных статуй, которых было так много в его роскошном жилище.
Однако родители мальчика, особенно мать, не одобряли этих попыток молодого
художника, и ему самому не приходило в голову серьезно заняться языческим
искусством ваяния.
Константин был воспитан в строгих правилах христианства, отличавшегося в ту
эпоху исключительно аскетическим направлением. Пример набожного юноши невольно
отразился и на сыновьях Порфирия, его товарищах, также получивших крещение в
младенчестве. Их отец молча соглашался с этим: его сыновья непременно должны
были остаться христианами, чтобы не потерять права на отцовское наследство.
Благородный по натуре, но слабохарактерный Порфирий сознавал необходимость
исповедовать религию, которая, в сущности, была ему ненавистна. Когда его
сыновья, по настоянию Константина, отправлялись в церковь, он только насмешливо
пожимал плечами, позволяя им также на ристалищах и на других общественных
состязаниях одеваться в голубой цвет, отличавший христиан.
Горго, напротив, держалась совершенно иного образа мыслей. Ей, как женщине, не
надо было лицемерить в деле веры, и потому она открыто признавала старых богов,
неуклонно соблюдая языческие обычаи, что особенно нравилось ее отцу. Она была
отрадой жизни Порфирия; детская болтовня малютки, а позднее - ее серьезные
рассуждения и очаровательные песни служили верным отголоском того, что волновало
его собственную душу. Глядя на Горго, Порфирий чувствовал себя совершенно
счастливым; он искренно благодарил свою мать и друга Олимпия, воспитателей и
наставников любимой дочери, уберегших ее от влияния христианских идей.
Константин старался противодействовать этому направлению и привлечь Горго на
свою сторону, однако его усилия пропадали даром, так что, по мере возраста,
молодые люди все сильнее и сильнее расходились во взглядах.
Еще в ранней юности сын корабельщика страстно привязался к подруге своих детских
игр. Как ревностный христианин, он хотел во что бы то ни стало добиться того,
чтобы молодая девушка разделяла его религиозные убеждения. Но ученица Олимпия
твердо стояла на своем, нередко сбивая с толку Константина меткими замечаниями и
остроумными доводами. Она забавлялась этими спорами, между тем как счастье его
жизни зависело от того, сделается ли Горго христианкой, или нет.
Дамия с Порфирием с удовольствием присутствовали на религиозных диспутах
молодежи, приходя в восторг, когда их любимица, весело смеясь и пылая румянцем
оживления, разбивала в прах все аргументы своего возлюбленного противника.
Заметив, наконец, что он служит предметом насмешек, Константин стал отдаляться
от дома Порфирия, однако Горго искусно умела привлекать его обратно, и едва
только они оставались наедине, как между ними снова возникали ссоры,
становившиеся все серьезнее и жарче.
Но это не помешало молодой девушке со своей стороны питать нежное чувство к
товарищу детства, и когда он надолго уехал из Александрии, она чуть не умерла с
тоски. Им обоим было ясно, что они созданы друг для друга, хотя между ними лежит
глубокая пропасть. Но вместо того чтобы устранить это препятствие, оба из
ложного самолюбия старались разойтись еще дальше. Вскоре Константину стало
невыносимо мириться с таким положением дел, и он решился оставить родной город,
чтобы легче порвать тесные узы, связывающие его с Горго.
Рассказы мореплавателей, посещавших дом старого Клеменса, давно внушили ему
страсть к далеким путешествиям, полным опасных приключений. Отцовское ремесло не
привлекало Константина; он подумывал о том, как бы покинуть родину, и эта мечта
вскоре осуществилась. Однажды Порфирий взял юношу с собой в Каноп. Старик ехал в
колеснице, а сыновья с товарищем сопровождали его верхом. У городских ворот им
встретился Романус, начальник императорских войск, расположенных в Александрии.
Взглянув на статного юношу, ловко управлявшего превосходным конем, он остановил
свою лошадь перед экипажем Порфирия и обратился к нему с вопросом, не сын ли его
этот молодой человек.
- Нет, - отвечал Порфирий, - но я не отказался бы иметь такого прекрасного сына.
При этих словах Константин сильно покраснел, между тем как Романус подъехал к
нему и сказал, обращаясь к Колумелле, начальнику арсинойских латников:
- Вот славный воин, который понравится Аресу. Советую тебе не упускать его из
рук!
Говоря таким образом, доблестный предводитель имперских когорт ласково потрепал
по плечу сына корабельщика, еще раз окинув восхищенным взглядом стройную фигуру
и смелое открытое лицо прекрасного юноши.
Эта случайная встреча решила судьбу молодого человека. Прежде чем развеялось
облако пыли, поднятое копытами ускакавших коней, Константин сказал сам себе, что
он непременно поступит на военную службу. Однако его намерение было принято в
родительском доме не особенно благосклонно.
Отец, правда, не мешал ему стать солдатом, потому что у него было еще двое
сыновей, которые могли оставаться дома и помогать старику в работе, но
религиозная мать Константина решительно восстала против такого решения, указывая
на великого учителя церкви Тертуллиана [Тертуллиан Квинт Септимий Флоренс (ок.
160 - после 220 гг.) - христианский теолог и писатель. Подчеркивая пропасть
между библейским откровением и греческой философией, он утверждал веру именно в
силу ее несоизмеримости с разумом, развивал идею оригинального мистического
материализма, полагая, что сам Бог и души человеческие суть тела особого рода.
Тертуллиан пользовался большим авторитетом у теологов, философов и политиков.
После 200 года сблизился с сектой монтанистов, проповедовавших конец света и
строгий аскетизм, отошел от церкви, которую упрекал в непоследовательном
проведении принципов аскетизма и мученичества.], запрещавшего верующим браться
за оружие. Она приводила в пример Святого Максимилиана, казненного ДиоклетианомМучителем
[Диоклетиан - римский император с 284 по 305 годы.] за его отказ
проливать на войне кровь своих ближних. Военное дело, по мнению матери
Константина, было несогласно с христианским смирением.
Между тем почтенный корабельщик смотрел на вещи иначе. Большая часть войска
приняла уже крещение, и даже святая церковь молилась о ниспослании им победы, а
во главе защитников отечества стоял сам император, великий Феодосий, образец
истинно верующего и ревностного христианина.
Клеменс был господином в своей семье, и воля его была законом. Таким образом,
Константин вскоре вступил в ряды конных латников арсинойского гарнизона.
Уже за первую битву он получил повышение и снова вернулся в Арсиною. Этот город
лежал вблизи Александрии, так что молодой человек мог часто видеться со своими
родными и семейством Порфирия.
Около трех лет назад он принимал участие в усмирении мятежа, вспыхнувшего на его
родине, благодаря подстрекательству Максима, а немного времени спустя
Константину пришлось отправиться в Европу, где Феодосий вел войну с этим
мятежником. В день отъезда юноша снова поссорился с любимой девушкой.
Престарелая Дамия сказала ему на прощание, что она дала обет вместе с Горго
приносить жертвы богам за его благополучие; Константин увидел (См.
"Послесловие"..) в этих словах скрытую иронию и направился к двери, глубоко
оскорбленный ими. Горго не выдержала и бросилась за ним вслед; к явной досаде
бабушки, она остановила юношу, дружески протянула ему обе руки и простилась с
ним с особенной нежностью.
Дамия, скрыв свое недовольство, молча смотрела на эту сцену и впоследствии
тщательно избегала упоминать имя молодого человека в присутствии своей внучки.
После победы над Максимом Константин, несмотря на крайнюю молодость, был
назначен на должность Колумеллы и сделан начальником конных латников. Таким
образом, он вернулся в Александрию в звании префекта.
Во время его отлучки Горго не переставала тосковать о своем возлюбленном, но это
глубокое чувство казалось ей предательством, изменой старым богам, и юная
девушка, стараясь загладить свою вину, ревностнее прежнего защищала языческий
культ. Она вышла из замкнутого круга семьи, чтобы присоединиться к Олимпию,
который мужественно боролся за дорогие его сердцу предания старины. Дочь
Порфирия стала ежедневно ходить в храм Исиды, куда по большим праздникам ее
голос начал привлекать множество молельщиков. Когда Олимпий защищал вооруженной
силой святилище Сераписа против нападений христиан, Горго со своей бабушкой, во
главе других знатных языческих женщин Александрии, снабжали пищей и всем
необходимым храбрых сподвижников маститого философа.
Итак, жизнь Горго была полна живого интереса, но всякая победа, одержанная в
этой борьбе, причиняла ей тайные упреки совести и непонятную тревогу. Прошли
месяцы и целые годы, а она по-прежнему оставалась противницей христианства,
которое исповедовал ее возлюбленный. Под влиянием таких тяжелых обстоятельств
веселая и живая девочка вскоре обратилась в серьезную женщину с твердой волей и
определенными взглядами. Она одна в целом доме осмеливалась противоречить
бабушке и умела настоять на всем, что считала справедливым. Если ее сердцу
недоставало удовлетворения, то ум был постоянно поглощен упорной борьбой между
двумя могучими противниками. Горго, пожалуй, окончательно подавила бы в себе
любовь к христианину, если бы музыка и пение не затрагивали нежных струн ее
души, постоянно напоминая ей прошлое.
Известие о возвращении Константина сильно взволновало Горго. Свидание с любимым
человеком могло принести ей как величайшее счастье, так и новое горе, новую
заботу.
Теперь она смотрела с галереи, как он приближался к их дому. Его блестящий шлем
мелькал из-за зелени, окружавшей садовую стену; наконец, вся фигура юноши
показалась на лужайке. Горго вдруг почувствовала, что у нее подкашиваются ноги,
и удержалась за колонну.
Молодой латник подходил к ней с гордой осанкой. Его панцирь и оружие ярко сияли
на солнце. Он вернулся назад к подруге своего детства вполне сложившимся
мужчиной, героем, именно таким, каким она представляла его себе в бессонные
ночи, тоскуя о своем возлюбленном.
Константин поравнялся с мавзолеем ее матери, и тут девушке показалось, будто
чья-то холодная рука легла на ее сильно бившееся сердце, и тайный голос
предостерег ее от неминуемой опасности.
В воображении Горго промелькнул с быстротой молнии отцовский дом с его
великолепной, художественно-изысканной обстановкой. Богатая наследница невольно
сравнила с ним скромное жилище корабельщика, откуда были изгнаны все суетные
языческие украшения. Избалованная роскошью и любившая изящные искусства, она
подумала, что едва ли сумеет примириться с подобной простотой. Но тут ей снова
представился Константин на пороге отцовского дома, в ее ушах раздался его
серебристый детский смех, и сердце Горго опять невольно поддалось отрадному
чувству. А между тем сегодня ночью, в часы серьезных размышлений, она пришла к
печальному выводу, что их союз не может принести им счастья. Константин будет
по-прежнему твердо держаться своей веры, и сама она не изменит старым богам, так
что после недолгого блаженства их обоих ждет семейный разлад и обоюдное горе до
могилы. Но в данную минуту Горго не думала об этом. Теперь холодные доводы
рассудка уступили место неудержимому порыву любви: в ее ушах отдавались шаги
возлюбленного, и ей пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не
броситься к нему в объятия.
Девушка слабо вскрикнула: Константин прижал к своей груди похолодевшие
трепещущие руки, и оба они были так полны восторгом свидания, что не могли
вымолвить ни слова, за них говорили одни красноречивые пламенные взгляды. Увидев
слезы на ресницах Горго, молодой человек тихо назвал ее по имени. Она немного
оправилась и сказала с блаженной улыбкой:
- Добро пожаловать, Константин. Мы давно ждем тебя в своем доме! Я очень рада,
что ты вернулся.
- О Горго, Горго! - воскликнул юноша в глубоком волнении. - Неужели со времени
нашей разлуки прошло уже несколько лет?
- Конечно, - кивнула она. - И какие это были тревожные, тяжелые годы!
- Но сегодня мы вознаградим себя за пережитые лишения, и, прежде всего нам
следует заключить с тобой прочный мир. Теперь я сделался гораздо терпимее, чем
был прежде, я научился каждому воздавать должное, только бы другие не оскорбляли
моей святыни. Покончим же раз и навсегда наши старые счеты! Ты будешь любить
меня таким, каков я есть, а я буду восхищаться твоими редкими достоинствами.
После борьбы между честными противниками всегда наступает примирение. Будем
наслаждаться миром, дорогая Горго, будем наслаждаться им и благодарить судьбу.
Ах, мне не верится, что я снова стою в твоем саду, слышу удары молота на нашей
верфи и смотрю тебе в глаза. Все это так сильно напоминает мне детство, как
будто я собираюсь начать новую жизнь, которая должна быть несравненно богаче
радостями и несравненно прекраснее прежней.
- Ах, если бы и братья вернулись с тобой! - вздыхая, заметила Горго.
- Я видел их.
- Где?
- В Фессалонике. - Они веселы, здоровы и шлют вам письма.
- Письма! - воскликнула девушка, отнимая у Константина свою руку. - И ты мог так
долго медлить с исполнением такого поручения! Твой дом стоит рядом с нашим, и
твои соседи...
- Прежде всего, мне было нужно поспешить к родителям, - перебил юноша. - Кроме
того, служба задержала меня со вчерашнего вечера почти до настоящей минуты.
Романус не дал мне спокойно заснуть сегодняшней ночью: я занимался у него делами
вплоть до захода месяца. Но все равно: я не мог бы спать от сильного желания
повидаться с тобой. Сегодня утром мне снова пришлось идти на службу, которой я
не хотел бы пренебрегать. Вслед затем появилось новое препятствие даже по дороге
сюда... однако все вышло к лучшему, потому что я застал тебя одну. Такую
благоприятную минуту нелегко уловить. Вот уже отворяется дверь...
- Уйдем поскорее в глубину сада! - воскликнула Горго, понизив голос. - Мое
сердце так же переполнено, как и твое. У пруда, под старой сикоморой, мы можем
поговорить без помехи.
Под густой кроной величавого дерева стояла простая скамья, сделанная руками
Константина много лет тому назад. Здесь молодая девушка присела отдохнуть, а ее
возлюбленный остановился против нее.
- Ты должна меня выслушать именно в этом уютном уголке! - сказал взволнованным
голосом префект, не спуская глаз с прелестного профиля любимой. - Вспомни,
сколько счастливых минут пережито нами под старой сикоморой!
- Я не забыла их! - тихо отвечала Горго.
- И вот сегодня мы сошлись здесь после долгих лет разлуки!
...Закладка в соц.сетях
