Жанр: История
Проклятые короли 1-7.
...азу, увы, не бывал, ибо, по рассказам
очевидцев, остров этот красоты несказанной... поэтому-то я и уладил это
дело без хлопот... Но вернемся к королю Эдуарду.
Королевский стол в Англии - это не просто громкие слова, и у всякого,
кто попадает туда впервые, дух захватывает от обилия и блеска золота.
Золотой олень почти в натуральную величину украшает середину стола. Кубки,
кувшины, блюда, ложки, ножи, солонки - все из чистого золота. Стольники за
одну перемену притаскивают столько золота, что из него можно было бы
начеканить монеты для целого графства. "Ежели придет такой случай, то мы в
крайней необходимости можем все это и продать", - говорит король. Но даже
в трудную минуту - а какая государева казна таких минут не переживала? -
Эдуард спокоен и знает, что всегда может получить любой кредит, так как
всему свету ведомы его богатства. А сам он является своим подданным только
в роскошнейших одеяниях, расшитых золотом, в бесценных мехах, весь
усыпанный драгоценными каменьями, а на сапожках у него золотые шпоры.
Но при всей этой выставляемой напоказ роскоши не забыт и бог. В одной
только Вестминстерской часовне четырнадцать викариев, а прибавьте к этому
еще певчих и всех служек в ризнице. Коль скоро Эдуард считает, что папа
находится под властью французов, он, очевидно, вызова ради все время
увеличивает число служителей Церкви, но дарует эти должности только
англичанам и не делится бенефициями со Святым престолом, из-за чего у нас
с ним вечно идут споры.
Итак, когда богу воздано богово, остается еще семья, а у Эдуарда III
десять человек детей, и все они живы Старший - принц Уэльский и герцог
Аквитанский, как вам это известно; ему уже двадцать шесть. А самого
младшего, графа Букингемского, кормилица только-только отняла от груди.
Каждого из своих сыновей Эдуард наделяет значительным герцогством или
графством; дочерям старается устроить такой династический брак, который
мог бы послужить его замыслам.
Пари держу, что ему, королю Эдуарду, жилось бы весьма тоскливо, если бы
он не был предназначен Провидением на то, что более всего способен делать,
- править. Да, да, его не так уж сильно занимало бы собственное
существование, надвигающаяся старость, не так бы спокойно он глядел в
глаза приближающейся смерти, если бы не выпало ему на долю направлять
чужие страсти и указывать другим людям цель в жизни, а это помогает забыть
о самом себе. Ибо люди лишь тогда чувствуют всю цену жизни и могут
достойно ее прожить, когда все их деяния и все их мысли посвящены
какому-то великому свершению, с которым они неразрывно связывают свою
судьбу.
Именно это и вдохновляло Эдуарда, когда он учредил в Кале свой Орден
Подвязки, который так процветает и в подражание коему наш злосчастный
король Иоанн, основав Орден Звезды, породил на свет божий поначалу весьма
пышную, а затем довольно убогую его копию...
Именно эта тяга к величию подвигает короля Эдуарда, когда он вынашивает
план, о котором вслух не говорит, но который ни от кого не скроешь -
превратить Европу в государство английское. Не то чтобы он мечтает держать
весь Запад под своей единоначальной властью или хочет покорить все
государства и превратить их в своих вассалов. Нет, нет, его замысел иной -
свободное объединение королей или правительств, где он играл бы
первенствующую роль, и благодаря этому объединению не только воцарился бы
мир внутри этого союза, но можно было бы больше не опасаться Священной
империи, если бы даже она не согласилась примкнуть к нему. И пика них
обязательств в отношении Святого престола; я подозреваю, что втайне он
вынашивает этот замысел... Первых успехов он добился во Фландрии, оторвав
ее от Франции; он вмешивается в дела Испании, запускает щупальца даже в
Средиземноморье. О, если бы ему удалось заполучить Францию, представляете,
что бы он наделал, что бы он мог наделать!.. Впрочем, его замысел не так
уж нов. Король Филипп Красивый, его дед, тоже вынашивал план объединения
Европы, что обеспечило бы вечный мир.
С французами Эдуард любит говорить по-французски, с англичанами -
по-английски. Может он беседовать и с фламандцами на их родном языке, чем
немало льстит их самолюбию, и, пожалуй, этим объясняется его успех в их
стране. А со всеми прочими он говорит по-латыни.
Вы, понятно, спросите меня, Аршамбо, почему бы не уступить столь
одаренному, столь талантливому, столь взысканному судьбой правителю в его
притязаниях на французский престол? Почему бы не посодействовать ему в
этом? Почему мы из кожи лезем вон, чтобы сохранить престол за этим наглым
дурачком, да еще родившимся при таком неблагоприятном сочетании небесных
светил, каким нас наградило Провидение, лишь для того, без сомнения, чтобы
послать испытание нашему злосчастному королевству?
Э-э, нет, племянничек, мы всей душой стремимся к этому прекрасному
объединению западных государств, мы тоже его жаждем, но мы хотим, чтобы
оно было под эгидой Франции - другими словами, чтобы управлялось оно
французами, за коими оставалось бы преимущественное положение. Мы твердо
убеждены, что, коль скоро Англия станет слишком могущественной, она будет
попирать законы нашей Церкви. Франция же избранное богом государство... Да
и король Иоанн не вечен.
Но вы понимаете также, Аршамбо, почему король Эдуард так упорно
поддерживает этого Карла Злого, который обманывал его уже десятки раз. Все
дело в том, что маленькая Наварра и огромное графство Эвре - весьма
заманчивые куски не только для его притязаний на корону Франции, но также
в вынашиваемом им плане объединения христианских государств, который
накрепко засел ему в голову. Что ж, надо дать и королям помечтать немного!
Вскоре после прибытия посольства наших любезных друзей Морбека и
Еревана в Англию туда собственнолично явился его высочество Филипп
д'Эвре-Наваррский, граф Лонгвиль.
Высокий, белокурый, прекрасно сложенный и гордец нравом, Филипп
Наваррский столь же прям и честен, сколь лукав его старший брат; и именно
благодаря свойствам своей натуры младший, храня верность старшему, скрепя
сердце участвует во всех его коварных проделках. Он не наделен в отличие
от старшего брата даром красноречия, но привлекает к себе людей сердечным
своим теплом. Он сильно пришелся по душе королеве Филиппе, которая
уверяет, что он-де ужасно похож на ее супруга, когда Эдуард был в том же
возрасте. Что, впрочем, и не удивительно: Эдуард и Филипп - кузены по
многим родственным линиям.
Славная королева Филиппа! Еще в девушках она была розовенькая и
пухленькая и обещала стать со временем просто толстухой, как большинство
женщин Геннегау. И обещание свое сдержала.
Король любил ее спокойной любовью. Но с годами у него появились и
другие сердечные увлечения, редкие, но неистовые. В числе их графиня
Солсбери, а теперь Алис Перрер, или Перрьер, придворная дама королевы.
Желая развеять свою досаду, Филиппа утешается едой и становится все толще
и толще.
Вы спрашиваете о королеве Изабелле? Ну да, ну да, она еще жива, во
всяком случае, месяц назад еще была жива... Вот уже двадцать восемь лет
живет она в Кэстл Ризинг, в огромном и унылом замке, куда заточил ее сын
после того, как обезглавил ее любовника лорда Мортимера. Будь Изабелла на
свободе, она могла бы доставить сыну немало хлопот. Французская волчица...
Раз в году, на Рождество, он приезжает ее навестить. Его права на
французский престол - это от нее, от Изабеллы. Но она же и причина
династического кризиса во Франции, потому, что сообщила своему отцу
Филиппу Красивому о любовных шашнях Маргариты Бургундской и тем доставила
великолепный предлог отстранить от престола потомство Людовика Сварливого.
Признайтесь, есть нечто забавное в том, что сорок лет спустя внук
Маргариты Бургундской и сын Изабеллы заключают союз. Нет, и впрямь стоит
жить, чтобы стать свидетелем такого!
И вот Эдуард и Филипп Наваррский в Виндзоре вновь берутся за
составление прерванного на середине договора, первые кирпичи коего были
заложены еще во времена переговоров в Авиньоне. И понятно, договор
по-прежнему тайный. В первоначальных наметках имена договаривающихся
правителей не должны были вообще быть названы. Король Англии именуется
"старший", а король Наваррский - "младший", как будто этого вполне
достаточно, чтобы их замаскировать, и как будто из содержания самого
договора все и так не становится очевидным! Все эти меры предосторожности,
может, и хороши для королевских канцелярий, но, разумеется, не могут
ввести в заблуждение тех, кого следует опасаться. Если тайну нужно
сохранить действительно в тайне, не следует заносит" ее на бумагу, вот и
все.
"Младший" признает "старшего" законным королем Франции. Опять все то же
начало и вся суть договора, короче, его основа основ. "Старший" признает
за "младшим" права на герцогство Нормандское, графства Шампань и Бри,
виконтство Шартр и весь Лангедок вместе с Тулузой, Безье, Монпелье.
Говорят, что Эдуард уперся насчет Ангулема... очевидно, потому, что это
слишком близко к Гиени, и, если договор этот - да не будет на то воля
божья! - поможет ему укрепиться, он не позволит Наварре вклиниться между
Аквитанией и Пуату. В качестве возмещения он согласен поступиться Бигорой,
чем Феб, дойди это до его ушей, был бы не слишком обрадован. Как видите,
если сложить все эти земли вместе, получится солидный кусок Франции, даже
весьма солидный. Удивительное все-таки дело - человек, рассчитывающий
править нашей страной, отдает такой кусок своему вассалу. Но, с одной
стороны, он превращает владения Наваррского как бы в вице-королевство, что
полностью отвечает его заветной мечте о новой империи, а с другой - чем
больше он округляет владения принца, признающего его королем, тем сильнее
территориальная опора его законности. Вместо того чтобы потихонечку да
полегонечку добиваться присоединения герцогств и графств, он может
рассчитывать на поддержку всех этих провинций разом.
Что касается всего прочего: раздела военных расходов, обязательств ни в
коем случае не заключать сепаратных перемирий, - то все это самые обычные
пункты любого договора и заимствованы они из первоначального проекта. Но
союз именуется "постоянным союзом".
Да, чуть не забыл упомянуть об одном забавном недоразумении,
происшедшем между Эдуардом и Филиппом Наваррским: Филипп потребовал, чтобы
в договор вписали сумму в сто тысяч экю, которые были упомянуты в брачном
контракте Карла Наваррского и Жанны Валуа и, конечно, так никогда и не
были выплачены.
Король Эдуард удивился:
- Но почему же я должен платить долги короля Иоанна?
- А как же иначе? Вы взойдете вместо него на престол, значит, вам
придется взять на себя все его обязательства.
Юному Филиппу нельзя было отказать в апломбе. Только в таком возрасте
можно позволить себе говорить подобные вещи. Король Эдуард III рассмеялся,
что случалось с ним не часто.
- Пусть будет так. Только после того, как я коронуюсь в Реймсе. Но не
до миропомазания.
И Филипп Наваррский отбыл в Нормандию. Пока переносили на веленевую
бумагу то, о чем было договорено. пока обсуждали точные формулы одного
пункта за другим, пока перевозили документы с одного берега Ла-Манша на
другой... От "старшего" к "младшему"... а тут еще военные хлопоты...
словом, этот тайный договор стал явным, во всяком случае, для тех, кто был
заинтересовав его знать, а подписан он был окончательно только в начале
сентября в замке Кларендон, всего три месяца назад, незадолго до битвы при
Пуатье. А кем подписан? Филиппом Наваррским, который с этой целью вторично
отправился в Англию.
Теперь вы понимаете, Аршамбо, почему дофин, который, если помните, был
против ареста Карла Наваррского, упорно держит его в темнице, тогда как,
находясь сейчас во главе государства, давно мог бы его освободить, тем
паче что на него со всех сторон наседают с просьбами. Пока договор с
Англией подписан не Карлом, а Филиппом Наваррским, его можно считать
пустой бумажкой. А вот если его подпишет Карл - это уже будет совсем иное
дело.
И посейчас король Наварры, из-за того что сын короля Франции держит его
в заключении в Пикардии, еще не знает... очевидно, только он один и не
знает... что он признал короля Англии королем Франции, но признал, так
сказать, платонически, раз не мог подписать договора.
Тут уж все окончательно запутывается, здесь, как говорится, своя своих
не познаши, и мы постараемся в Меце распутать этот узел! Бьюсь об заклад,
лет через сорок ни одна живая душа но сможет разобраться во всех этих
делах, кроме вас, возможно, или вашего сына, потому что вы ему обо всем
этом непременно расскажете...
3. ПАПА И ХРИСТИАНСКИЙ МИР
Разве я вам не сказал, что в Сансе мы получили свежие новости? И к тому
же хорошие. Так вот, дофин, бросив свои бурлящие Генеральные штаты, где
Марсель требует упразднения Большого совета и где епископ ле Кок,
ходатайствуя об освобождении Карла Злого, договаривается до того, что
следует, мол, низложить короля Иоанна II... да, да, дражайший племянник,
дошло уже до этого; пришлось соседу епископа наступить ему на ногу, и
тогда тот опомнился и уточнил, что Генеральные штаты не уполномочены
низлагать королей, а может это сделать лишь папа, и то по просьбе не менее
трех Генеральных штатов... - так вот, дофин, оставив в дураках всю эту
публику, вчера, то есть в понедельник, тоже отправился в Мец. А с ним две
тысячи всадников. Сослался он на то, что получил-де от императора
послания, в которых тот требует его приезда в Германию ради блага
королевства Французского. Да... но прежде всего мое послание. Он меня
послушался. Таким образом, Штаты оказались в пустоте и разъедутся по
домам, так ничего и не решив. Если в городе начнется волнение, дофин
сможет ввести туда войска. Так что он держит столицу под угрозой...
Вторая добрая весть: Капоччи в Мец не едет. Отказывается со мной
встречаться. Бывают же такие приятные отказы. С одной стороны, он
ослушается Святого отца, с другой - я от него отделаюсь. Я послал
архиепископа Санского сопровождать дофина, а с ним уже едет
архиепископ-канцлер Пьер де Ла Форе; таким образом, при дофине будут уже
два советника, и оба люди умные. А у меня в свите дюжина прелатов. Этого
за глаза достаточно. Ни у одного легата такой свиты еще никогда не бывало.
И потом, нет Капоччи. Честное слово, никак не возьму в толк, почему это
Святой отец так настаивал, чтобы Капоччи меня сопровождал, и столь же
упорно не желает вновь его призвать. Прежде всего без него я выехал бы
куда раньше. Вот уж воистину загубленная весна.
Когда мы узнали о событиях в Руане и получили в Авиньоне послания от
короля Иоанна и короля Эдуарда, а потом, когда нам стало известно, что
герцог Ланкастер готовит новый поход, а войско Франции будет собрано к
началу июня, я сразу понял, что все оборачивается скверно. И сказал
Святому отцу, что необходимо послать легата, с чем и он согласился. Он
жаловался на упадок христианского мира. Я готов был выехать через неделю.
А ему требовалось три, чтобы написать наставления. Я ему сказал: "Какие
тут наставления, sanctissimus pater? Прикажите переписать те, что остались
вам от вашего предшественника, благочестивого Климента VI, они были
написаны десять лет назад и по такому же случаю. Прекраснейшие
наставления. А я считаю, что главное наставление - это действовать, дабы
помешать возникновению новой войны".
Быть может, в глубине души, сам себе не отдавая в том отчета, ибо он,
безусловно, не способен сознательно думать о ком-нибудь или о чем-нибудь
плохо, папа не так уж горел желанием, чтобы я добился успеха там, где он в
свое время, накануне битвы при Креси, потерпел поражение. Впрочем, он сам
в этом признался... "Эдуард III так грубо и зло со мной говорил, что
боюсь, как бы того же не повторилось и с вами. Он, Эдуард III, человек
решительный и твердый, его так легко не обведешь вокруг пальца. Да еще
вдобавок он считает, что все французские кардиналы приняли сторону его
противника. Потому-то я в собираюсь послать с вами нашего venerabilis
frater Капоччи". Вот что он вбил себе в голову.
Venerabilis frater! Достопочтенный брат! Каждый папа должен совершить
по меньшей мере хотя бы одну ошибку во время своего пребывания на Святом
престоле, иначе он станет самим господом богом. Так вот, ошибка Климента
VI в том, что он сделал Капоччи кардиналом.
"И к тому же, - сказал мне Иннокентий, - если один из вас двоих
занедужит... да сохранит вас Всевышний... другой сможет довести до конца
нашу миссию". Так как нашему бедняжке Иннокентию все время неможется, ему
хочется думать, будто все прочие люди хворые, и, если вы при нем чихнете
ненароком, он готов тут же вас соборовать.
Ну скажите сами, Аршамбо, видели ли вы, чтобы я занедужил хотя бы на
один день во время нашего путешествия? Вот Капоччи другое дело - от
дорожной тряски у него начинается колотье в пояснице, да еще каждые два
лье приходится останавливать носилки, чтобы он мог помочиться. То его
прошибает лихорадочный пот, то у него понос. Он хотел отобрать у меня
моего лекаря мэтра Вижье; как вы сами могли убедиться, он не так уж
завален работой, по крайней мере в том, что касается меня. По моему
мнению, хороший лекарь - это такой лекарь, который каждое утро вас
ощупывает, выслушивает, осматривает вам глаза, велит высунуть язык; не
запрещает вам всего на свете, не чаще чем раз в месяц проверяет мочу и
отворяет вам кровь - словом, поддерживает вас в отменном здоровье. А
главное, надо посмотреть, как этот Капоччи готовился к отъезду! Он
принадлежит к тому сорту людей, которые интригуют и добиваются, чтобы их
послали с миссией, а добившись своего, могут умучить любого своими
требованиями. Одного папского аудитора ему, видите ли, мало, подавай ему
двоих. А для чего, в сущности, я вас спрашиваю, коль скоро все письма в
курию, пока мы еще ехали вместе, все равно диктовал и правил я сам... И
потому-то мы выбрались только 21 июня, в день солнцестояния, слишком
поздно. А когда армии двинулись в поход, войны уже не остановишь. Войну
можно остановить, когда она еще только замыслена монархом и окончательное
решение еще не принято. Короче, говорю вам, Аршамбо, загубленная весна.
Накануне нашего отъезда Святой отец принял меня одного. Возможно,
раскаивался, что навязал мне никудышного спутника. Я отправился к папе в
Вильнев, где теперь находится его резиденция. Ибо он наотрез отказался
жить в огромном Авиньонском дворце, построенном его предшественниками.
Слишком, видите ли, там все пышно, слишком, на его взгляд, торжественно,
слишком много там челяди. Словом, Иннокентий решил потрафить гласу
народному, ибо люди упрекают всех пап за то, что они живут в слишком
большой роскоши. Глас народный! С десяток писак, которым желчь с успехом
заменяет чернила; с десяток проповедников, которых подослал в христианскую
церковь сам сатана, чтобы внести туда раздор. Ну тем, первым, достаточно
пригрозить отлучением от церкви, чтобы впредь им неповадно было мутить
народ, а последним предоставить доход с церковного имущества или
бенефиции, да впридачу дать им какой-нибудь пост повиднее, ибо оплевывают
они подчас все и вся только из зависти; и если они что и желают исправить
в этом мире, то лишь потому, что в собственных глазах занимают в нем
слишком малое место. Возьмите хотя бы Петрарку, вы слышали нашу о нем
беседу с монсеньером Оксерским. Человек он от природы скверный, хотя, надо
признать, огромных знаний и достоинств, недаром к нему прислушиваются по
обе стороны Альп. Он был другом Данте Алигьери, который привез его с собой
в Авиньон; и он выполнял множество различных поручений, вел переговоры
между правителями. Вот кто написал, что Авиньон - это вертеп вертепов, что
там процветают все пороки, что там кишат пройдохи, что там подкупают
кардиналов, что сам папа держит лавочку и торгует направо и налево
епархиями и аббатствами, что у прелатов есть любовницы, а у любовниц в
свою очередь оплачиваемые ими кавалеры... словом, новый Вавилон, да и
только.
И на мой счет он наговорил немало злого. Коль скоро он персона
значительная, я с ним виделся, выслушал его. к великому его
удовлетворению, устроил кое-какие его дела... говорят, он привержен
алхимии, черной магии и всему такому прочему... вернул ему несколько
бенефиции которых его лишили; я состоял с ним в переписке и просил, чтобы
в каждом своем письме он приводил бы стихи или сентенции великих поэтов
древности, которых он знает чуть ли не наизусть, а я украшу ими свои
проповеди, хотя особенно этим не злоупотребляю, у меня скорее стиль
логиста; я как-то даже предложил ему занять должность папского аудитора, и
только от него самого зависело решение. Так вот, с тех пор он стал куда
меньше поносить папский Авиньон и обо мне пишет просто уж какие-то чудеса.
Я-де первое светило на небесах Церкви; я всевластен, хоть и не на папском
престоле; в учености я равен или даже превосхожу любого законоведа наших
дней; я щедро наделен природой и утончен науками; и де смело можно
признать за мной способность объять любое явление, происходящее в мире,
как раз то, что Юлий Цезарь приписывал Плинию Старшему. Так-то вот,
дражайший племянник, ни более и ни менее! А ведь я ничуть не поступился ни
роскошью своего жилища, ни количеством челяди, что побуждало его раньше на
едкую сатиру... Он, мои друг Петрарка, уехал в Италию. Есть в нем что-то,
что мешает ему осесть в каком-нибудь одном месте; таким же был и его друг
Данте, от которого он так много перенял. Он тоже выдумал себе великую
любовь к какой-то даме, которая и его любовницей-то никогда не была и рано
скончалась. Поэтому он так возвышенно и настроен... Я его, этого злюку,
очень люблю, мне его недостает. Живи он в Авиньоне, без сомнения, сейчас
на вашем месте сидел бы он, ибо я непременно прихватил бы его с собой...
Но так прислушиваться к гласу народному, как наш добрый Иннокентий! Да
это значит показывать свою слабость, дать волю хулителям и оттолкнуть от
себя многих, кто вас поддерживает, так и не приобретя новых друзей среди
хулителей.
Итак, выставив напоказ свое смирение, наш папа перебрался в небольшой
кардинальский дворец в Вильнево, по ту сторону Роны. Но как бы он ни
урезал число своей челяди, все равно помещение оказалось слишком мало.
Поэтому пришлось его расширить, иначе негде было бы разместить тех, чьи
услуги требуются повседневно. Канцелярия работает из рук вон плохо, так
как не хватает моста; писцы переходят из комнаты в комнату в зависимости
от выполняемой работы. На буллы, которые они перебеляют, то и дело
сыплется пыль. А коль скоро многие папские службы остались в Авиньоне, то
и дело приходится переплывать на лодке реку, и часто при злом ветре, а
зимой холод пробирает вас до костей. Все дела затягиваются до
бесконечности... А так как папа питает слабость к Жану Бирелю, главе
картезианцев, который снискал себе славу святого... в конце концов, я все
думаю, прав ли был я, отстранив его в свое время от Святого престола, быть
может, это было бы не так уж плохо... наш Святой отец дал обет построить
картезианский монастырь. Как раз теперь его и возводят между папским
жилищем и заново оснащенным фортом Сент-Андре, который тоже сейчас
переделывают. Но тут уж работой руководят королевские сановники. Так что
ныне христианским миром управляют с высоты строительных лесов.
Меня Святой отец принял в своей часовне, откуда он почти и не выходит,
- в приделе под пятиугольным сводом, примыкающим к большой зале, где
даются аудиенции... потому что хочешь не хочешь, а зала для аудиенции
нужна, это-то папа понимает... и залу эту он приказал расписать живописцу
из Витербо по имени Маттео Джова, не то Джованотто, не то Джованелли или
Джованетти... все голубое, все палевое, больше подходит скорее для
женского монастыря; мне лично это не по душе; мало пурпура, мало золота. И
ведь яркие краски стоят не дорожи прочих... А шуму-то, шуму, племянничек!
При этом часовня - самый тихий уголок во всем дворце, поэтому-то папа и
сидит здесь с утра до вечера! Пилы со скрежетом вгрызаются в камень,
молотки стучат по резцам, вороты скрипят, грохочут повозки, настилы
трясутся, орут и чертыхаются рабочие... Обсуждать среди такого шума
серьезные вопросы да это же чистая мука. Я теперь понимаю, почему у
Святого отца вечно болит голова. "Вы сами видите, достопочтенный собрат
мой, - сказал он мне, - сколько приходится тратить денег и сколько поднято
здесь суеты, и все для того, чтобы построить себе приют бедности. И к тому
же надобно еще поддерживать большой дворец на том берегу. Не могу же я
допустить, чтоб он рухнул..."
Когда папа Обер начинает вот так невесело подсмеиваться над собой и
готов признать свои ошибки, только бы доставить мне удовольствие, у меня
сердце от жалости разрывается.
Сидел он на каком-то убогом сиденьице, на которое я бы ни за что не сел
даже в те времена, ког
...Закладка в соц.сетях
