Жанр: История
Проклятые короли 1-7.
...нимал таким наветам. "Поверьте на слово, вдвоем мы без труда это
свершим. Но прежде всего следует добиться поддержки всей Европы". И,
вообразите себе, кузены решили отправиться к императору Карлу IV, дяде
дофина, добиться его помощи и попросить у него войска. Ни больше ни
меньше! Кому же пришла в голову эта светлая мысль - призвать чужеземца,
дабы уладить дела государства, и просить императора, который и без того
задал немало хлопот папскому престолу, чтобы именно он решал судьбы
Франции? Быть может, епископу Ле Коку, этому дурному священнослужителю,
которого Карл Наваррский сумел ввести в окружение дофина. Вечно этот Ле
Кок там, где надо ловко обделать какое-нибудь дельце и довести его до
желаемого конца...
Что такое? Почему мы остановились, раз я не дал приказа? Ах, дорогу
загородили ломовые дроги? Значит, мы уже въехали на окраину города. Велите
очистить путь. Не люблю этих непредвиденных остановок. Никогда ведь не
знаешь... А раз уж мы останавливаемся, так пусть стража окружит мои
носилки. Среди разбойников с большой дороги попадаются столь
предерзостные, что их даже святотатство не остановит; к тому же кардинал
недурная добыча...
Итак, путешествие в Германию обоих Карлов - Карла Французского и Карла
Наваррского - держалось в тайне; теперь-то мы знаем, кто должен был
сопровождать их в Мец: граф Намюрский, граф Жан д'Аркур, этот толстяк, с
которым произошла беда, как я вам потом расскажу, а также Годфруа
Булонский и Гоше де Лор, а потом, само собой разумеется, мессиры де
Гравиль, де Клер, д'Онэ, Мобюэ де Мэнмар, Колен Дублель и, уж конечно, не
обошлось без Фрике де Фрикана - словом, все заговорщики, на славу
потрудившиеся в "Свинье Тонкопряхе". Да, кстати, еще одно, довольно
любопытное обстоятельство: лично я думаю, что они раздобыли себе на дорогу
денег у Жана и Гийома Марселей, двух племянников знаменитого купеческого
прево Марселя, которые сдружились с королем Наваррским и принимали участие
во всех его развлечениях. Быть в заговоре одного короля против другого -
есть от чего закружиться голове у молодых богатых горожан!
Отъезд был назначен на день святого Амбруаза. Тридцать наваррцев должны
были поджидать к вечеру дофина у заставы Сен-Клу, затем отвезти его в
Мант, к кузену; а оттуда весь этот сиятельный поезд двинется дальше, к
императору.
А потом... а потом, не все и не всегда не благоприятствует человеку,
родившемуся под роковым расположением светил небесных, и даже самому
глупому из королей не всегда удается все испортить... Накануне, в день
святого Николая, наш Иоанн II прослышал об этой истории. Он вызывает к
себе сына, допрашивает его с пристрастием; и дофин, который признается ему
во всем, вдруг понимает, что его сбили с правильного пути, да не только в
отношении его самого, но и в отношении интересов государства Французского.
Тут, я должен сказать, Иоанн II повел себя с не свойственной ему
ловкостью. Он, мол, не таит зла на сына, разве что за то, что тот хотел
покинуть страну без его королевского соизволения; он радуется сыновней
искренности, прощает его и милует за эту ошибку; а раз теперь ему стало
известно, что наследник умеет принимать самостоятельные решения, он, отец,
хочет привлечь его к государственным делам, для чего жалует его
герцогством Нормандским. А дать дофину это герцогство, где кишат соратники
Эвре-Наваррских, равносильно тому, что послать его в западню! Но так или
иначе все было разыграно превосходно.
Его высочеству дофину оставалось лишь одно: предупредить о случившемся
Карла Злого и заявить, что он предоставляет полную свободу всем, кто знал
тайну их заговора. Надеюсь, вы не думаете, что после этого события любовь
отца к сыну стала еще горячее, даже если неприязнь постарались прикрыть
щедрым даром. Но зато ненависть короля к зятю достигает высшего накала, ее
трудно переварить, она такая же тяжелая, как пирог, который шесть раз
подряд без толку сажали в печь. Убить королевского коннетабля, разжигать
смуты, высаживать войска, договариваться с врагами-англичанами... А
главное, неизвестно еще, до чего они договорились! И наконец, сбить с пути
наследника престола - это уж слишком... И король Иоанн ждал лишь
благоприятного часа, дабы отплатить Наваррскому за все убытки и потери.
А мы, наблюдавшие все это из Авиньона, тревожились все больше и больше.
Мы видели, как надвигается страшная катастрофа. Одни провинции отпали от
королевства, другие опустошены, деньги обесцениваются, казна пустеет,
долги растут. Генеральные штаты глухо ворчат, открыто бунтуют, крупные
вассалы вступают в заговоры; король, прислушивающийся к голосу случайных
союзников и в конечном счете делающий все кое-как, наспех; наследник
престола, готовящийся просить у чужеземцев помощи против собственной
династии...
Помнится, я сказал тогда папе: "Святейший отец, Франция дала трещину".
И не ошибся. Разве что в сроках.
Я считал, что полный крах наступит через два года. А не потребовалось и
одного. И самое худшее еще впереди. Ну что вы хотите? Когда слаба голова,
откуда же взяться сильному телу? А теперь нам приходится любой ценой
собирать все по крохам, и для этого необходимо просить помощи у Германии,
что еще больше укрепит влияние императора, хотя мы предпочли бы обуздать
этого высокомерного наглеца. Согласитесь же, что есть отчего впасть в
отчаяние.
А теперь, Аршамбо, вылезайте из носилок, садитесь на своего коня и
встаньте во главе кортежа. Я хочу, пусть даже сейчас начинает темнеть,
чтобы люди видели, как у вас на пике развевается наш Перигорский флажок
рядом с папским флажком. И велите раздвинуть занавески носилок, чтобы я
мог благословлять толпу.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПИРШЕСТВО В РУАНЕ
Ох, и много же мне попортил крови этот милейший монсеньор Буржский за
те три дня, что мы провели у него. Вот уж воистину этот прелат из той
породы людей, которые душат своим гостеприимством и все время что-нибудь
да клянчат! С утра до вечера тянет вас за рукав и все просит... просит...
А скольким этот высокочтимый муж покровительствует, сколько у него
подопечных, и всем он дает обещания, и все припадают к вашим стопам.
"Разрешите, ваше высокопреосвященство, представить вам причетника,
человека высоких достоинств... Не соблаговолите ли, ваше
высокопреосвященство, обратить благосклонный взгляд свой на каноника
сего... уж и не помню, какого... Осмелюсь поручить вашему вниманию, ваше
высокопреосвященство..." Не понимаю даже, как это я сдержался и не сказал
ему: "Пойдите, епископ, очистите себе желудок и соблаговолите... да, да,
соблаговолите оставить в покое мое высокопреосвященство".
Нынче утром я пригласил вас, дон Кальво, проехаться со мной в
носилках... По-моему, вы уже начинаете привыкать к тряске. Впрочем, буду
краток... Я хочу вместе с вами припомнить, что я ему наобещал, а чего
вообще не обещал, и только. Ибо теперь нам надо держать ухо востро, потому
что по дороге вас будут осаждать те, до чьих просьб и ходатайств я якобы
снизошел. Ведь сказал же он мне: "Просьбами о мелких льготах я не хочу
надоедать вашему высокопреосвященству: я прямо вручу список мессиру
Франческо Кальво, человеку, безусловно, высоких знании, или же мессиру дю
Буске..." Вот те и на! Не для того я прихватил с собой папского аудитора,
двух богословов, двух ученых-юристов и четырех церковнослужителей, чтобы
превращать в законнорожденных всех незаконнорожденных сыновей священников,
которые отправляют в здешней епархии церковную службу или пользуются
бенефициями. Просто чудо какое-то, что после тех льгот, которые
предоставил им во время своего пребывания на папском престоле мой
святейший покровитель Иоанн XXII... не меньше пяти тысяч льгот, причем
добрая половина дарована этим поповским ублюдкам, и, конечно, они покупали
себе индульгенции, что помогло пополнить папскую казну... все-таки и по
сию пору встречается столько рукоположенных в сан священнослужителей,
которые просто-напросто плод греха...
Как папскому легату, мне дана относительная свобода действий - к
примеру, я имею право на протяжении всего нашего пути предоставить лишь
десять льгот, и никак не больше. Две я и предоставил монсеньору Буржскому,
и то это уже слишком. Церковным канцеляриям я имею право предоставить
двадцать пять льгот, а также и священникам, оказавшим мне личные услуги, а
вовсе по тем, кто значится в списках, которые успел мне подсунуть
монсеньор Буржский. Так что наградите одного, причем выберите кого-нибудь
поглупее и не имеющего никаких заслуг; пусть это ему боком выйдет. Если
кто и удивится, отвечайте: "Сам монсеньор особо рекомендовал его". Ну а
бенефиции, на кои наша власть не распространяется, иначе говоря, доходы с
аббатств, мы никому распределять не будем - ни священнослужителям, ни
мирянам. "Монсеньор Буржский слишком много запросил. Его
высокопреосвященство не желает давать повода для зависти..." А две-три
бенефиции лучше добавим монсеньору Лиможскому, который вел себя скромнее.
Неужели я прибыл сюда из Авиньона с единственной целью - осыпать
благодеяниями этого монсеньора Буржского, причем к вящей его выгоде. Я не
слишком-то уважаю тех, кто локтями расчищает себе дорогу, выставляя
напоказ сотни облагодетельствованных ими людей, и пусть епископ Буржский
не тешит себя мыслью, что я буду говорить с папой о том, чтобы его сделали
кардиналом.
И потом, на мой взгляд, он слишком снисходителен к фратричеллам, да я
сам видел, как по коридорам его дворца их немало разгуливало. Пришлось ему
напомнить о послании Святого отца против этих заблудших францисканцев -
мне-то, слава богу, послание это хорошо известно, я сам его составлял, -
которые возомнили себя проповедниками, ввергают в соблазн сирых своим
нарочито убогим одеянием, а на самом деле ведут опасные речи против
христианской веры и подрывают уважение к папскому престолу. Я ему
напомнил, что ему дана власть исправлять и карать этих злоумышляющих
против церковных канонов, а в случае необходимости просить помощи у
светской власти, как то сделал в минувшем году папа Иннокентий VI, с
соизволения коего послали на костер Жана де Шастийона и Франсуа д'Арката,
погрязших в ереси... "Ересь, ересь... скорее уж, заблуждения, но их тоже
надо понять. Они ни в чем не виноваты. И к тому же времена меняются..."
Вот что он мне ответил, монсеньор Буржский. А я недолюбливаю этих
прелатов, которые чересчур хорошо понимают дурных проповедников и, вместо
того чтобы примерно их покарать, желая снискать себе славу, держат нос по
ветру.
Я буду вам весьма признателен, дон Кальво, ежели вы будете приглядывать
за нашим другом во время пути, и постарайтесь сделать так, чтобы он не
наставлял моих прислужников и не слишком изливал душу монсеньору
Лиможскому или другим епископам, которых мы прихватили с собой.
Пускай-ка испытает на собственной шкуре всю прелесть нашего
путешествия, хотя мы будем делать небольшие переезды, раз дни становятся
все короче, а холод все чувствительнее. Десять - двенадцать лье в день -
не больше. Я не хочу разъезжать в темноте. Поэтому-то сегодня мы дальше
Сансерра не двинемся. Впереди у нас целый длинный вечер. Прошу вас,
остерегайтесь тамошнего вина. Вино душистое и легко пьется, но крепче, чем
кажется поначалу. Сообщите об этом Ла Рю, и пускай он следит за моей
свитой. Мне вовсе не улыбается видеть пьянчуг в папской ливрее... Да вы
опять побледнели, Кальво! Нет, вы решительно не переносите носилок...
Вылезайте, вылезайте-ка поскорее, прошу вас!
Итак, поездка в Германию сорвалась, к крайней досаде нашего
Наваррского. Вернувшись в Эвре, он не перестал баламутить. Прошло три
месяца; к концу марта прошлого года... Да, да, я не ошибся, прошлого...
или, ежели вам угодно, нынешнего... Но в этом году Пасха пришлась на 24
апреля, значит, был еще прошлый год...
Да, знаю, знаю, Аршамбо: Новый год во Франции празднуют первого января,
но существует довольно дурацкий обычай вести летоисчисление для архивов,
договоров и памятных дат начиная с первого дня Пасхи. И главная глупость,
вносящая повсюду путаницу, заключается в том, что официальное начало года
отсчитывают от переходящего праздника. Так что в иной год получается по
два месяца марта, зато в иные совсем не бывает апреля... Разумеется, все
это нужно изменить, тут я с вами совершенно согласен.
Ужо давно об этом идут разговоры, но до сих пор так ничего и не
сделано. По-моему, это раз и навсегда должен решить сам Святейший папа для
всего христианского мира. И поверьте мне, больше всего страдаем от этой
путаницы мы, в Авиньоне. Ведь что получается: в Испании, как и в Германии,
Новый год приходится на первый день Рождества; в Венеции на 1 марта; в
Англии на 25 марта. И до того доходит, что если несколько государств
заключили соглашение, скажем, весной, то никто толком не знает, о каком
именно годе идет речь. Вообразите себе хоть такой случай: перемирие между
Францией и Англией должно было быть подписано перед самой Пасхой; для
нашего короля Иоанна это означало бы год 1355, а для англичан - 1356-й! О,
я целиком с вами согласен, нет на свете ничего глупее этого, но никто не
желает отказываться от своих привычек, пусть даже самых отвратительных.
Больше того, похоже, что нотариусы в городах и деревнях, прево и все
прочие, кто имеет касательство к делам управления, получают удовольствие,
барахтаясь во всех этих сложностях, сбивающих с толку простых людей...
Ну так вот, я говорил вам о том, что в конце марта король Иоанн впал в
великий гнев... Разумеется, разгневался он на своего зятя. Надо признать
честно: поводов для этого у него было предостаточно. На Генеральных штатах
Нормандии, собравшихся в Бодрее, не смущаясь присутствием королевского
сына, нового герцога Нормандского, были сказаны такие резкие слова об
Иоанне II, каких никогда раньше и не слыхивали, и произносили их депутаты
дворянского сословия, подстрекаемые братьями Эвре-Наваррскими. Особенно,
как мне передавали, свирепствовали оба д'Аркура, дядюшка и племянник, а
племянник, толстяк граф Жан, тот дошел даже до того, что крикнул: "Клянусь
господом нашим, король этот плохой человек, по и король он тоже плохой, и
храни меня от него господь!" Как вы можете себе без труда представить, все
это дошло до ушей Иоанна II. А на Генеральные штаты северных провинций,
собранные вскоре после этого, депутаты от Нормандии вообще не явились.
Просто не пожелали приехать. Не пожелали впредь участвовать в утверждении
налогов и субсидии, а также выплачивать их. Впрочем, на заседании тех же
Штатов выяснилось, что налог на соль и обложение всех торговых операций не
принесли того успеха, на который рассчитывали. Тогда решено было учредить
с конца года, нынешнего года, налог на ежегодный твердый доход.
Надеюсь, вы сами понимаете, как было встречено предложение отдавать
королю часть того, что было получено, нахватано или заработано в течение
всего года, а подчас уже и израсходовано... Нет, нет, это не касалось ни
Перигора, ни тем более Лангедока. Но я сам знаю: в наших краях немало
людей, которые перешли к англичанам, испугавшись, как бы это новшество не
распространилось и на них. Налог на доходы совпал со вздорожанием съестных
припасов, и почти повсюду начались смуты, прежде всего в Аррасе, где
восстал простой люд; и пришлось королю Иоанну II отрядить туда своего
коннетабля во главе многих ратных людей, дабы схватить вожаков. Ну
конечно, от всех этих событий нашему королю радости было мало. Но какое бы
испытание ни выпадало на долю государя, он должен уметь властвовать собой.
Однако, как вы сами видите, этого не произошло.
Находился тогда Иоанн II в аббатстве Бопре-ан-Бовези по случаю крестин
первенца его светлости Иоанна Артуа, ставшего графом д'Э с тех пор, как
ему пожаловали все владения и титулы Рауля де Бриена, казненного
коннетабля... Да, да, тот самый, сын графа Артуа, на которого он как две
капли воды походил внешностью. При виде его люди опомниться не могли -
будто перед ними появился не Иоанн, а Робер Артуа, такой, каким был он в
возрасте сына. Гигант, шагающая башня. Волосы рыжие, нос короткий, на
щеках какая-то щетина вроде свиной, круглая голова вместе с массивной
нижней челюстью вросла прямо в могучие плечи. Ему требовалась не простая
лошадь, а такая, что потянет ломовые дроги; и когда он в полном воинском
облачении врывался в неприятельские ряды, то производил там немалые
опустошения. Но на этом сходство отца с сыном заканчивалось. В смысле ума
полная противоположность. Отец был коварен, проницателен, быстр и лукав,
даже чересчур лукав. А у сынка в голове были вроде бы не мозги, а раствор
извести, который к тому Же успел застыть намертво. Граф Робер был великий
крючкотвор, заговорщик, подделыватель документов, клятвопреступник,
убийца. А граф Иоанн, как бы во искупление отцовских грехов, являл собой
образец благородства, честности и преданности. На его памяти отец потерпел
крах и был изгнан из Франции. А сам он в детстве просидел недолгое время в
узилище вместе с матерью и братьями. Думается мне, что он до сих пор еще
не свыкся с мыслью, что не только получил полное прощение, но и отцовское
состояние. Взирает он на короля Иоанна как на живое воплощение самого
Искупителя. И потом ему ударило в голову, что он тезка короля. "Мой кузен
Иоанн... кузен мой Иоанн..."
Так после каждых двух слов они вставляли "кузен Иоанн". Люди моего
поколения, хорошо знавшие Робера Артуа, даже если им пришлось пострадать
от его происков, не без чувства какого-то сожаления смотрели на бледную
копию, оставленную нам отцом. Ах, граф Робер, первый во Франции гуляка!
При жизни этого неистового, казалось, все вокруг гремело. Когда он
скончался, на наш век словно опустилась тишина. Даже на поле битвы сейчас
будто стоит не такой гул и звон... Сколько бы ему было теперь лет?
Постойте, постойте-ка... что-то около семидесяти. О, он был достаточно
крепок, чтобы дожить до такого возраста, если бы случайная стрела,
пущенная английским лучником, не сразила его при осаде Ванна... Можно
только добавить, что, сколько ни старается сын доказать свою преданность
короне, ей от этого не лучше, чем от отцовских измен.
Ибо никто другой, как Иоанн Артуа, перед самыми крестинами, как бы
желая отблагодарить государя за столь великую честь - его кумом стал сам
король, шутка ли, - сообщил Иоанну II о заговоре в Конше или, во всяком
случае, о том, что он считал заговором.
Конш - ах да, я вам об этом уже говорил - это один из замков, некогда
отобранных у Робера Артуа и переданных по настоянию Карла Наваррского в
его собственность, что оговорили в Валоньском соглашении. Но в замке
оставалось еще несколько старых слуг семейства Артуа, до сих пор
привязанных к нему...
Так вот, Иоанн Артуа нашептывал королю... правда, шепот его можно было
слышать в другом конце залы... что король Наваррский созвал, мол, в Конше
знатных сеньоров, в числе коих находятся его брат Филипп, оба д'Аркура,
епископ Ле Кок, Фрике де Фрикан, многие нормандские сеньоры, связанные с
Карлом старинной дружбой, и еще Гийом Марсель, а может, вовсе не Гийом, а
Жан... Ну словом, кто-то из племянников прево Марселя, и один сеньор,
Мигэль д'Эспелетт, прибывший из Пампелюна, и что они сговорились напасть
врасплох на короля Иоанна, как только тот прибудет в Нормандию, и убить
его. Была ли то правда, была ли то ложь? Я лично склоняюсь к мысли, что
доля правды тут была и что хотя заговорщики не собирались немедленно
перейти от слов к делу, но такое намерение у них все-таки было. Ибо это
вполне в духе Карла Злого, который после несостоявшейся поездки к
императору Священной империи в расчете с его помощью добиться величия и
славы не побрезговал бы, разумеется, свершить злодеяние и повторить сцену
убийства в "Свинье Тонкопряхе". Только, когда мы предстанем пред лицом
господа в день Страшного суда, станет ведома вся истина.
Наверняка известно лишь одно: в Конше много и долго спорили о том,
нужно ли ехать в Руан во вторник на средпепостной неделе на пиршество,
которое решил устроить дофин, герцог Нормандский, пригласивший к себе
самых знатных нормандских рыцарей, дабы попытаться договориться с ними.
Филипп Наваррский советовал ответить отказом. Карл же, напротив, был
склонен принять приглашение. Старик Годфруа д'Аркур, тот, что колченогий,
был против и твердо отстаивал свое мнение. Впрочем, он поссорился еще с
покойным королем Филиппом VI, так как ему пришлось поступиться своей
любовью ради выгодного короне брака, и он громогласно заявлял, что он-де
отныне не связан с королем Франции никакими узами вассальной зависимости.
"Мой король - это король Англии", - твердил он.
Зато его племянник, тучный граф Жан, который, учуяв сладостный запах
готовящегося пира, готов был лететь хоть на другой конец государства,
высказался за приглашение. В конце концов Карл Наваррский сказал, что
пусть каждый поступает, как ему угодно, что он лично в Руан поедет вместе
с теми, кто того пожелает, но что в то же время вполне одобряет тех, кто
не намерен появляться у дофина, и что это даже благоразумно, ибо не
следует загонять разом всех охотничьих псов в одну нору.
И об этом тоже было донесено королю Иоанну, который теперь уже мог с
полным основанием говорить о настоящем комплоте. Карл Наваррский, мол,
сказал, что, ежели король Иоанн отойдет в лучший мир, он тотчас же доведет
до всеобщего сведения свой недавний договор с королем Англии, по которому
он признает последнего королем Франции, и отныне сам Карл будет вести себя
как его наместник в государстве Французском.
Королю Иоанну других доказательств не требовалось. А ведь первая забота
любого правителя как можно тщательнее проверять любой навет, и самый
обоснованный, и самый невероятный. Но нашему королю такое благоразумие
чуждо. Он жадно глотает, как сырые яйца, все, что может насытить его
злобу. Человек зрелого ума сначала все выслушал бы, а потом попытался бы
собрать сведения и свидетельства, касающиеся этого тайного договора, о
котором ему только что стало известно. Если бы все эти предположения
подтвердились и истина стала очевидной, он имел бы немалое преимущество
перед своим зятем.
Но он с первого же слова поверил наветчикам и, весь пылая гневом, вошел
в церковь. Там, как мне передавали, он вел себя весьма странно, не слушал
молитв, отвечал священнику невпопад, оглядывал всех свирепым взором и
швырнул на стихарь дьякона уголек, выпавший из кадила, на которое он сам
наткнулся. Уж не знаю, как там прошли крестины отпрыска дома Артуа, но
полагаю, что при таком крестном отце следовало бы заново окрестить сего
новорожденного христианина, иначе вряд ли на него снизойдет милосердие
божие.
А едва закончилась церемония, разразилась настоящая буря. Еще ни разу в
жизни монахи обители Бопре не слыхивали таких страшных проклятий и
ругательств, будто в королевскую глотку вселился сам дьявол. Начался
дождь, но король, казалось, даже не заметил непогоды. Целый час, а то и
больше, хотя уже протрубил рог, сзывающий к трапезе, он кис под дождем,
крупно шагая по монастырскому дворику, шлепая по лужам в своих пуленах с
острыми загнутыми вверх носками... нелепейшая, между нами говоря, обувь,
которую они оба с красавцем Карлом Испанским ввели в моду... и за ним,
хочешь не хочешь, тащилась под ливнем его свита - мессир Никола Брак, его
мажордом, и мессир де Лоррне, и прочие камергеры, и маршал Одрегем, и
гигант Иоанн Артуа, все совсем одуревшие и растерянные. За одну только эту
прогулку бархата, парчи и мехов было испорчено на несколько тысяч ливров.
- Во Франции нет иного хозяина, кроме меня! - вопил король. - Он у меня
сдохнет, этот мерзавец, эта нечисть, этот хорек вонючий; он, видите ли,
снюхался со всеми моими врагами, желая извести меня. Ну нет, я сам его
раньше уничтожу. Вырву из его груди сердце собственными руками и велю
разрубить его зловонное тело, слышите? на столько частей, чтобы хватило
подвесить по кусочку на ворота каждого его замка, которые я имел слабость
ему пожаловать.
И чтобы никогда никто слова за него не посмел замолвить, и чтобы никто
из вас и в мыслях у себя не держал уговаривать меня с ним помириться.
Впрочем, вскоре и поздно будет предстательствовать за этого изменника, а
Бланка с Жанной могут хоть целые сутки напролет слезы лить; пусть все
узнают, что во Франции нет иного хозяина, кроме меня!
И он все время повторял "нет иного хозяина, кроме меня" так, словно ему
самому требовалось убедить себя, что он и впрямь король.
Наконец, отдышавшись и чуть успокоившись, он осведомился, какого именно
числа устраивает его осел сынок пир в честь своего зятя, этой змеи
подколодной.
- Пятого апреля, в день святой Ирины...
- Пятого апреля, в день святой Ирины, - повторил он, как будто даже
такой пустяк ему трудно было запомнить. С минуту он постоял неподвижно,
только тряс головой, как лошадь, и капли дождя летели во все стороны
...Закладка в соц.сетях
