Жанр: История
Битва за Рим
... наши синагоги. А когда
римляне разрушали их, он заставлял их исправлять собственными их руками и на них
же деньги. Он обеспечил нам домашний мир, и кто оскорблял израильтянина, должен
был нести такое же наказание, как если бы оскорбил христианина. Он оставил нам
нашу веру, охранял нашу торговлю, и мы при нем в первый раз со времени
разрушения нашего храма отпраздновали пасху в мире и радости. И когда один
знатный римлянин похитил мою жену Сару, король Теодорих в тот же день велел
отрубить гордую голову и возвратил мне мою жену невредимою. И я всю жизнь буду
помнить это и буду служить этому народу верно до смерти.
- Не пришлось бы тебе пожать неблагодарность за эту верность, - сказал
Иохим, направляясь к выходу. - Мне кажется, что наступит время, когда я снова
приду просить у тебя Мирьям, и, быть может, тогда ты не будешь так горд.
Он ушел, а вслед затем в комнату вошел Тотила и за ним - Мирьям.
- Вот твоя одежда садовника, - сказала она, подавая готу темный грубый
плащ и широкополую шляпу. - А вот цветы. Ты говорил, что она любит белые
нарциссы. Я нарвала их для нее. Они так прекрасно пахнут.
- Благодарю тебя, Мирьям. Ты добрая девушка, - ответил Тотила.
- Благословение Господа да будет над твоею золотистою головою, - сказал
старый Исаак, входя в комнату.
- Здравствуй, старик, здравствуй! Какие вы добрые люди! Без вас весь
Неаполь знал бы мою тайну. Как мне отблагодарить вас? Но сегодня я уже в
последний раз переодеваюсь, - я решил открыто просить у отца Валерии ее руку. И
тогда мы вместе отблагодарим вас. Она часто расспрашивает меня о тебе, Мирьям, и
давно хочет видеть тебя. А теперь - прощайте пока. Я ухожу.
И, надвинув на глаза широкополую шляпу, Тотила, в грубом плаще и с
корзиной цветов в руках, вышел из комнаты. Старый Исаак снял со стены связку
ключей и пошел отворить ему дверь.
Мирьям осталась одна. В комнате было тихо, через открытое окно
проскользнул первый серебристый луч луны. Мирьям осмотрелась, потом быстро
подошла к белому плащу, который Тотила оставил здесь, и прижалась к нему губами.
Затем встала, подошла к окну и долго смотрела на море, на высокие горы и веселый
город. Губы ее слегка шевелились, точно в молитве, и чуть слышны были ее слова:
"На руках Вавилонских сидя, плакал род Иуды. Когда же придет день, в который
утихнет твое страдание, дочь Сиона?"
Тотила между тем быстро шел по дороге и через час подошел к даче Валерия.
Садовник, старый вольноотпущенный, был посвящен в тайну молодых людей. Он взял
корзину с цветами,а Тотилу отвел в свою комнату. Долго сидел там молодой гот,
ожидая часа, когда Валерия, простившись после ужина с отцом, выйдет к нему в
беседку. Наконец луна поднялась на известную высоту, и Тотила быстро направился
к условленному месту. Вслед за ним пришла и Валерия.
- О Валерия, как невыносимо медленно тянулось время! Как ждал я этого
часа! - вскричал он, обнимая девушку. Но та отстранилась от него.
- Оставь, прошу тебя, оставь это, - сказала она.
- Нет, я не могу оставить. Оглянись, как прекрасно все вокруг, - и эта
чудная летняя ночь, и благоухающие цветы, и пение соловья. Все, все говорит нам,
что мы должны быть счастливы. Неужели же ты не чувствуешь этого?
- Не знаю, я счастлива и вместе несчастна. Меня подавляет сознание моей
вины перед отцом, этот обман, переодевание.
- Да, ты права. Я также не могу больше выносить этого, и сегодня именно
затем и пришел сюда, чтобы предупредить тебя, что мы последний раз видимся
тайком. Завтра же утром я открыто буду просить твоей руки у отца.
- Это самое лучшее решение, потому что...
- Потому что оно спасло тебе жизнь, юноша, - раздался строгий голос, и из
темного угла беседки выступила высокая фигура с обнаженным мечом.
- Отец! - вскричала Валерия.
Тотила быстро привлек к себе девушку, точно желая защитить ее.
- Прочь, варвар! Валерия, уйди от него!
- Нет, Валерий, - решительно ответил Тотила. - Она моя, и ничто в мире не
разлучит нас. Конечно, мы не правы перед тобой в том, что скрывали свою любовь.
Но ведь ты же слышал, что я решил завтра же открыть тебе все.
- Да, к счастью твоему, я слышал, и это спасло тебе жизнь. Один старый
друг предупредил меня о твоем обмане, и я пришел сюда, чтобы убить тебя. Теперь
я дарую тебе жизнь, но ты никогда не должен более видеть мою дочь.
- Отец, - решительно заговорила тогда Валерия: - ты знаешь, что я
правдива. Так знай же: я клянусь своею душою,что никогда не покину этого
человека. Отец, ты с такой заботливостью, с такой любовью воспитывал меня, что
до сих пор я ни разу не чувствовала, что не имею матери. Только теперь в первый
раз мне не достает ее. Так пусть же хоть образ ее встанет теперь перед тобою и
напомнит тебе ее последние слова. Помнишь, ты сам сколько раз говорил, что,
умирая, она взяла с тебя обещание не препятствовать моему выбору, если я не
захочу остаться в монастыре и пожелаю выйти замуж.
- Да, дитя мое, это была ее последняя просьба, и я обещал ей это. И видят
боги, я готов исполнить обещание, если выбор падет на римлянина, но отдать тебя
варвару... нет, этого я не могу!
- Но, Валерий, быть может я не в такой степени варвар, как ты думаешь -
заметил Тотила.
- Да, отец, он не варвар. Присмотрись к нему, узнай его ближе, и ты сам
увидишь, что он - не варвар. Поверь, отец, что твоя дочь не могла бы полюбить
варвара. Присмотрись к нему, - вот все, чего мы оба просим у тебя.
Старик вздохнул и после некоторого молчания сказал: - Пойдем к могиле
твоей матери, вон она под кипарисом. Там я помолюсь, и дух этой благороднейшей
женщины внушит мне, что делать. И если твой выбор благороден, - я исполню свое
обещание.
ГЛАВА VIII
Прошло несколько месяцев. Цетег сидел в своем доме за обедом со старым
школьным товарищем своим Петром, посланником Византии. Оба весело болтали,
вспоминая прошлое. После обеда они ушли в кабинет и заговорили о делах.
- Нет, Петр, - насмешливо заметил Цетег, выслушав длинную, красноречивую
речь, с целью убедить его, что Юстиниан желает поддержать государство готов. -
Нет, не лукавь. Ведь я слишком хорошо знаю тебя, и ты никогда не обманешь меня.
Петр в замешательстве молчал. В эту минуту слуга доложил, что какая-то
дама желает видеть префекта. Тот быстро встал и вышел в приемную.
- Княгиня Готелинда! - с удивлением вскричал он, увидя гостью, женщину со
страшно обезображенным лицом: левый глаз ее вытек, и через всю левую щеку шел
глубокий шрам. - Что привело тебя сюда?
- Месть! - ответила та резким голосом, и такой смертельной ненавистью
сверкал ее единственный глаз, что Цетег невольно отступил.
- Месть - кому же? - спросил он.
- Дочери Теодориха! Но я не хочу задерживать тебя: я видела, как в твои
ворота прошел мой старый друг, Петр.
"Ну, - подумал Цетег, этого ты не могла видеть, потому что я провел его
через садовую калитку. Значит, вы сговорились сойтись у меня. Но чего же вам
нужно от меня?"
- Я не задержу тебя долго. Ответь мне только на один вопрос: я хочу и могу
погубить Амаласвинту. Согласен ли ты помогать мне?
"А, друг Петр, - подумал Цетег, - вот с каким поручением ты явился из
Византии! Посмотрим, как далеко вы зашли!.." И он ответил:
- Готелинда, что ты желаешь погубить ее, этому я верю, но чтобы ты могла
сделать это - сомневаюсь.
- Слушай и суди сам: я знаю, что она убийца трех герцогов. Герцога Тулуна
убили подле моей виллы. Перед смертью он ударил мечом убийцу. И мои люди нашли
их обоих еще живыми и перенесли их ко мне. Тулун - мой двоюродный брат, ведь я
также из рода Балтов. Он умер на моих руках. Убийца его перед смертью сознался,
что он - исаврийский солдат, что ты послал его к регентше, а регентша - к
герцогу.
- Кто же еще слышал это признание? - спросил Цетег.
- Никто, кроме меня. Никто и не узнает, если ты согласишься помогать мне.
Если же...
- Без угроз, Готелинда. Ты сама имела неосторожность сказать, что никто,
кроме тебя, не слыхал этого признания. А если ты станешь обвинять Амаласвинту,
тебе никто не поверит, потому что все знают, что ты - смертельный враг регентши.
Поэтому угрозами ты ничего не поделаешь. Но позволь позвать сюда Петра. Мы
вместе посоветуемся.
И он вышел и привел Петра.
- Теперь вместе обдумаем дело, - начал снова префект. - Положим, что вы
погубите Амаласвинту. Кого посадите вы тогда на престол? Ведь для византийского
императора дорога к этому трону еще не свободна.
Некоторое время Петр и Готелинда молчали, смущенные его прозорливостью.
Наконец Готелинда ответила:
- Теодагада, моего мужа, последнего Амалунга.
- Теодагада, последнего Амалунга, медленно повторил Цетег. И быстро
соображал про себя: "Народ не любит Теодагада. Он получит корону только при
содействии Византии и, следовательно, будет в ее руках, и византийцы явятся сюда
раньше, чем у меня будет все готово к их встрече. Нет, это мне не выгодно, -
надо как можно дольше не допускать их сюда".
- Нет, - громко ответил он. - Мне нет расчета действовать против
Амаласвинты. Я на ее стороне.
- Быть может, это письмо изменит твое решение, - сказал Петр, подавая ему
письмо Амаласвинты к Юстиниану.
Цетег прочел его.
"Несчастная! - подумал он. - Она сама себя погубила: она призывает
византийцев, делает именно то, чего я опасался со стороны Теодагада. И теперь
они явятся немедленно, хочет ли она этого или нет. И пока она будет королевой,
Юстиниан будет играть роль ее защитника. Нет, Амаласвинте - конец!"
- Неблагодарная! - громко заявил он. - За всю мою преданность она готова
погубить меня. Хорошо, господа, я ваш и думаю, что мне удастся убедить
Амаласвинту самой отказаться от короны в пользу Теодагада. Благородство в ней
сильнее даже властолюбия. Да, я уверен в успехе: приветствую тебя, королева
готов! - и он поклонился Готелинде.
С нетерпением ожидала Амаласвинта ответа Юстиниана на свое письмо, потому
что положение ее после убийства трех герцогов было очень тяжелое. Народ обвинял
ее в убийстве и требовал избрание на ее место нового короля. Приверженцы Балтов
требовали кровавой мести. Необходимо было обезопасить себя, пока придет помощь
от Византии. И Амаласвинта действовала решительно: чтобы примириться с народом
она призвала ко двору и осыпала почестями многих старых приверженцев Теодориха,
героев и любимцев народа, во главе которых был седобородый Гриппа. Им она
поручила ключи от Равенны и заставила их поклясться, что они будут верно
защищать эту крепость. И народ, видя своих любимцев в такой чести, успокоился.
Оставалось еще обезопасить себя от мести сторонников Балтов. С этой целью
она решила привлечь к себе третий по знатности и могуществу род готов -
Вользунгов, во главе которых стояли два брата: герцог Гунтарис и граф Арагад.
Если бы Вользунги со своими сторонниками были на ее стороне, ей нечего было бы
бояться. Оказалось, что привлечь их к себе было очень легко: младший из братьев
- Арагад был влюблен в Матасвинту, дочь регентши. Конечно, она решила выдать
дочь за графа. Но Матасвинта наотрез отказалась. В сильном волнении ходила
Амаласвинта по комнате. Перед нею спокойно стояла ее дочь, красавица Матасвинта.
- Одумайся, - горячо говорила мать. - Что можешь ты иметь против графа
Арагада? Он молод, прекрасен, любит тебя. Его род теперь, когда Балты
уничтожены, считается вторым после Амалов. Ты и не подозреваешь, как необходима
их поддержка моему трону, который без них может пасть. Почему же ты
отказываешься?
- Потому что я не люблю его - спокойно ответила Дочь.
- Глупости! Ты - дочь короля, ты обязана жертвовать собою государству,
интересам своего дома.
- Нет, - ответила Матасвинта. - Я женщина и не пожертвую своим сердцем
ничему в мире.
- И это говорит моя дочь! - вскричала Амаласвинта. - Взгляни на меня,
глупое дитя: видишь, я достигла всего лучшего, что только существует на земле.
- Но ты никого не любила в своей жизни, - прервала ее дочь.
- Ты знаешь? Откуда же? - с удивлением спросила мать.
- Я знаю это с детства. Конечно, я была еще очень мала, когда умер мой
отец. Я еще не могла всего понять, но и тогда уже чувствовала, что он несчастен,
и тем сильнее любила его. Теперь я давно уже поняла, чего ему не доставало: ты
вышла за него только потому, что он после Теодориха, стоял ближе всех к трону.
Не из любви, а только из честолюбия вышла ты за него. А он любил тебя.
Амаласвинта с удивлением взглянула на дочь.
- Ты очень смела и говоришь о любви так уверенно... Да ты сама любишь
кого-то! - быстро вскричала она. - Вот почему и упрямишься.
Матасвинта опустила глаза и молчала.
- Говори же, - вскричала мать. - Неужели ты станешь отрицать истину?
Неужели ты труслива, дочь Амалунгов?
- Девушка гордо подняла голову
- Нет, я не труслива и не буду отрицать истины. Я люблю.
- Кого же?
- Этого никакие силы в мире не заставят меня сказать, - ответила девушка с
такой решительностью, что мать и не пыталась узнать.
- Матасвинта, - сказала мать. - Господь благословил тебя замечательной
красотой тела и души. Ты - дочь королевы, внучка Теодориха. Неужели корона,
государство готов для тебя - ничто?
- Да, ничто. Я - женщина и желаю любить и быть любимой, быть счастливой и
сделать счастливы другого. Слово же "готы", к стыду моему должна сознаться,
ничего не говорит моему сердцу. Быть может, я и не виновата в этом: ты всегда
презирала их, не дорожила этими варварами, и эти впечатления детства сохранились
во мне и до сих пор. Больше того, я ненавижу эту корону, это государство готов:
они изгнали из твоего сердца моего отца, и брата, и меня. Нет, я с детства
привыкла смотреть на эту корону, как на ненавистную силу.
- О горе мне, если я виновата в этом! - вскричала Амаласвинта. - Но, дитя
мое, если не ради короны, то сделай это ради меня, ради моей любви.
- Твоей любви, мать! Не злоупотребляй этим святым словом. Ты никогда
никого не любила, - ни меня, ни моего отца, ни Аталариха.
- Но что же могла я любить, дитя мое, если не вас!
- Корону, мать, и эту ненавистную власть. Да, мать, и теперь все дело не в
тебе, а в твоей короне, власти. Отрекись от нее: она не принесла ни тебе, ни
всем нам ничего, кроме страданий. И теперь опасность грозит не тебе, - для тебя
бы я пожертвовала всем, - а твоей короне, трону, этому проклятью моей жизни. И
ради этой короны требовать, чтобы я пожертвовала своей любовью, - никогда,
никогда!
- А! - с гневом вскричала Амаласвинта. - Бессердечное, себялюбивое дитя!
Ты не хочешь слушать просьбы, так я буду действовать насилием: сегодня же ты
отправишься гостить во Флоренцию. Жена герцога Гунтариса приглашает тебя. Граф
Арагад будет сопровождать тебя туда. Можешь уйти. Время заставит тебя уступить.
- Меня? - гордо выпрямляясь, вскричала Матасвинта: - решение мое
непоколебимо!
И она вышла. Молча смотрела регентша ей вслед. Обвинения дочери сильнее
задели ее, чем она выказывала.
- Стремление к власти? Нет, не оно одно наполняет мою душу. Я люблю корону
потому, что чувствую, что могу управлять этим государством и сделать его
счастливым. И, конечно, если бы это понадобилось для блага моего народа, - я
пожертвовала бы и жизнью, и короной... Так ли. Амаласвинта? - с сомнением
спросила она сама себя и задумалась.
В комнату между тем вошел Кассиодор. Выражение лица его было такое
страдальческое, что Амаласвинта испугалась.
- Ты несешь весть о несчастий! - вскричала она.
- Нет, я хочу задать тебе только один вопрос.
- Какой?
- Королева, - начал старик: - тридцать лет служил твоему отцу и тебе,
служил верно, с усердием. Я - римлянин - служил готам, варварам, потому что
уважал ваши добродетели и верил, что Италия, неспособная более к
самостоятельности, безопаснее всего может существовать под вашим владычеством.
Потому что ваша власть была справедлива и кротка. Я продолжал служить вам и
после того, как пролилась кровь моих лучших друзей - Боэция и Симмаха, кровь
невинная, как я думаю. Но их смерть не была убийством, - они были осуждены
судом. Теперь же...
- Ну, что же теперь? - гордо спросила королева.
- Теперь я прихожу к тебе, моему старому другу, могу сказать, к моей
ученице...
- Да, ты можешь это сказать, - мягче сказала Амаласвинта.
- К благородной дочери великого Теодориха за одним маленьким словечком.
Если ты сможешь ответить мне "да" - я буду продолжать служить тебе с той же
преданностью до самой смерти.
- Что же ты хочешь спросить?
- Амаласвинта, ты знаешь, что я был далеко на северной границе. Вдруг
разнеслась эта ужасная весть о трех герцогах. Я бросил все и поторопился сюда.
Вот уже два дня я здесь, - я с каждым часом на сердце у меня становится тяжелее.
А ты так изменилась, так неспокойна, что я не решался заговорить. Но больше я не
могу выдержать этой ужасной неизвестности: скажи, что ты невинна в смерти
герцогов.
- А если бы я не смогла сказать этого? Разве они не заслужили смерти, эти
мятежники?
- Амаласвинта, прошу тебя, скажи "да".
- Однако какое близкое участие принимаешь ты в них!
- Заклинаю тебя, дочь Теодориха, скажи "да", если можешь! - вскричал
старик, падая на колени.
- Встань, Кассиодор, - мрачно сказала королева: - ты не имеешь права
спрашивать.
- Да, - ответил старик, вставая: - с этой минуты не имею, потому что не
принадлежу более миру. Вот, королева, ключи от моих комнат во дворце. Там ты
найдешь все подарки, которые я получил от тебя и твоего отца. Я же ухожу.
- Куда, мой старый друг, куда? - с тоской спросила Амаласвинта.
- В монастырь, который я построил. Моя душа уже давно жаждет покоя, мира,
и теперь я не имею уже на земле ничего дорогого. Только один совет еще хочу я
дать тебе: не удерживай скипетра в своей запятнанной кровью руке, - не
благословение, а только проклятие этому государству может они принести. Подумай
о спасении своей души, дочь Теодориха. Да будет господь милостив к тебе!
И, прежде чем Амаласвинта пришла в себя, он исчез. Она бросилась за ним,
чтобы вернуть его, но столкнулась в дверях с Петром, посланником Византии.
- Королева, - сказал горбун, выслушай меня. Время дорого. За мною идут
люди, которые не относятся к тебе так хорошо, как я. Участь твоего государства
уже решена, ты не можешь поддержать его. Прими же мое вчерашнее предложение.
- Предложение измены? Никогда! Я считаю его оскорблением и сообщу
императору, чтобы он отозвал тебя. Я не хочу более иметь дела с тобою.
- Одумайся, королева, теперь уже прошло время щадить тебя. Знай, что
великий Велизарий с войском уже идет сюда: он уже у берегов Сицилии.
- Невозможно! - вскричала Амаласвинта. - Я отказываюсь от своей просьбы.
- Слишком поздно. Предложение, которое я тебе высказал от своего имени, ты
отвергаешь. Так знай же, что этого требует сам Юстиниан. Он хочет снова получить
Италию, эту колыбель римского государства. Государство готов должно быть и будет
уничтожено. Спасай же себя. Юстиниан предлагает тебе руку помощи, убежище при
своем дворе, - выдай ему Рим, Неаполь, Равенну и другие крепости и позволь
обезоружить готов и вывести их за Альпы.
- Негодяй! Неужели ты думаешь, что я изменю своему народу? Прочь! Я не
уступлю корону Юстиниану без борьбы.
В эту минуту вошел Цетег По его знаку Петр вышел из комнаты.
- С чем пришел ты, Цетег? Я уже не верю тебе, - сказала Амаласвинта.
- Да, вместо того, чтобы поверить мне, ты доверилась императору. И вот
последствия. Королева, я никогда не обманывал тебя: Италию и Рим я люблю более,
чем готов. Более всего хотел бы я видеть Италию свободной. Но если это
невозможно, то пусть же она лучше управляется кроткою рукою готов,чем
византийскими тиранами. Я всегда думал это, так же думаю и теперь. И, чтобы
устранить Византию, я готов поддержать твое государство. Но говорю откровенно,
что тебя, твое господство уже невозможно поддерживать: если ты захочешь воевать
с Византией, тебя не послушают ни римляне, ни готы, потому что ни те, ни другие
не доверяют тебе.
- Почему? Что отделяет меня от моего народа, от итальянцев?
- Твои собственные поступки: ты сама призвала в страну византийцев, - ты
просила у Юстиана телохранителей.
Амаласвинта побледнела. - Ты знаешь?
- К сожалению, не только я, а все заговорщики-патриоты: Петр сообщил им. И
они проклинают тебя и поклялись, как только начнется война, объявить всему миру,
что твое имя стоит во главе списка заговорщиков против готов. Тогда и готы
оставят тебя. Итак, видишь - Византия, готы, Италия, - все против тебя. Если
борьба с Византией начнется под твоим предводительством, - тебя никто не будет
слушать, среди итальянцев и готов не будет единодушия, и государство неминуемо
погибнет. Амаласвинта, нужна жертва, и я требую ее во имя Италии, во имя твоего
народа и моего.
- Жертва? Говори, какая, я принесу всякую.
- Необходима самая высшая жертва: твоя корона. Амаласвинта испытующе
посмотрела на него. В груди ее происходила тяжелая борьба.
- Моя корона! - сказала она. - Она была так дорога для меня. Притом, могу
ли я доверять тебе? Твой последний совет был - преступление.
- Я поддерживал твой трон всеми средствами, пока это было возможно, пока
это было полезно для Италии, - ответил Цетег. - Теперь это вредит Италии, и я
требую, чтобы ты отреклась, чтобы ты доказала, что любишь свой народ больше,чем
корону.
- Клянусь, ты не ошибаешься. Я пожертвовала для этого народа чужою жизнью,
- она охотно остановилась на этой мысли, мысли, которая облегчала ее совесть, -
я не остановлюсь и теперь. Но кто же заменит меня?
- Последний из Амалов.
- Как? Этот трус Теодагад?
- Да, он не герой, но герои подчинятся ему. Подумай, он получил римское
образование, и римляне охотно признают его. Короля же, которого могли бы выбрать
Гильдебранд, Тейя и другие, они будут боятся и ненавидеть. Решайся же! Я всегда
считал тебя выше других, - докажи это теперь.
- Не теперь, - ответила Амаласвинта. - Теперь я не могу: голова моя горит.
Дай мне эту ночь, чтобы собраться с силами. Завтра я объявлю тебе свое решение.
КНИГА IV
ТЕОДАГАД
На следующее утро Равенна была поражена манифестом, который гласил, что
дочь Теодориха отказывается от престола в пользу своего двоюродного брата
Теодагада, последнего в роде Амалунгов. Хотя новый король был известен, как
человек коварный, трусливый и невероятно жадный, но как итальянцы, так и готы
признали его. Итальянцы - потому что он получил римское образование, готы -
частью потому, что он был из рода Амалунгов, и частью потому, что думали, что
какой ни есть мужчина все же лучше, чем женщина. Правда, наиболее горячие
готские патриоты, - Тейя и другие, - не захотели было признавать короля-труса.
Но более благоразумные, - Гильдебранд, Витихис, - удержали их.
- Нет, - спокойно говорил Витихис, - влияние Амалов на народ очень сильно,
и Теодагад и Готелинда не согласятся отказаться от престола без борьбы. А борьба
среди сынов одного народа может быть допущена только в случае крайней
необходимости. Теперь же, пока такой крайности нет Теодагад, конечно, слаб, но
им могут управлять сильные. Если же он окажется совершенно неспособным, то будет
еще время низложить его.
Вечером в этот же день во дворце Равенны был роскошнейший пир по случаю
восшествия на престол нового короля. Шумно веселились с полными чашами в руках и
готы, и итальянцы, не подозревая, что в это же время в комнате короля
принимается договор, который должен был уничтожить их государство.
Король рано покинул залу пиршества, вслед за ним незаметно проскользнул и
Петр. Долго и таинственно разговаривали они, наконец, по-видимому, пришли к
соглашению.
- Еще одно, - прошептал король и, встав с места, приподнял занавес и
осмотрел другую комнату. Убедившись, что там нет никого, он возвратился на
прежнее место и продолжал: - Еще одно. Чтобы все эти перемены могли совершиться,
было бы хорошо, даже необходимо, сделать безвредными некоторых из этих варваров.
- Я и сам уже думал об этом, - отвечал Петр. - Надо убрать с дороги
Гильдебранда, Витихиса.
- Ты хорошо узнал наших людей. Но, - и он нагнулся к самому уху Петра, -
ты забыл, одного самого опасного: Тейю... Он должен быть уничтожен прежде всех.
- Разве этот мрачный мечтатель так опасен?
- Опаснее всех! К тому же еще он личный мой враг. И отец его также был мне
враг.
- Почему же?
- Он был моим соседом около Флоренции. Мне хотелось иметь его участок, а
он не уступал. Долго теснил я его, и наконец - земля моя. Святая церковь
уничтожила его брак, отняла все его имущество и... очень дешево уступила его
мне, потому что... я оказал услуги церкви во время его процесса.
- А, понимаю. И Тейя знает эту историю?
- Нет. Но ненавидит он меня уже за одно то, что я владею его землею. А он
такой человек, что вырвет своего врага из рук самого Бога. Но вернемся к делу.
Прочти еще раз наш договор, и подпишем его.
Петр начал читать:
"Во-первых: Король Теодагад отказывается от Италии и принадлежащих ей
островов и провинций готского государства в пользу Юстиниана, императора
византийского, и его преемников. Он обещает открыть без сопротивления Рим,
Неаполь, Равенну и все остальные крепости государства.
Во-вторых: Король Теодагад всеми силами будет стараться обезоружить все
готское войско и небольшими отрядами перевести его за Альпы. Жены и дети их по
выбору могут или отправляться за войском, или идти рабами в Византию.
В третьих: За все это Юстиниан оставляет Теодагаду и его супруге право
носить пожизненно титул короля. И в четвертых..."
- Этот параграф я должен прочесть своими глазами, - прервал Теодагад и,
взяв из рук Петра документ, прочел:
"В четвертых, император оставляет королю готов не только все земли,
которые составляют его, короля, частную собственность, но и королевские
сокровища готов, где одного чистого золота насчитывается сорок тысяч фунтов.
Кроме того, он уступает ему пожизненно половину всех государственных доходов
Италии..."
- А знаешь, Петр, я мог бы потребовать больше, - не половину, а три
четверти.
- Требовать-то можно, - ответил горбун, - но вряд ли ты получишь: я и так
уже обещал тебе далеко больше, чем уполномочен.
- Но
...Закладка в соц.сетях
