Жанр: История
Наполеон и мария-луиза Истории любви в истории Франции 8.
...папская полиция, и в начале 1831
года ему пришлось бежать вместе с матерью, и
снова переодевшись в чужое платье. Благодаря фальшивым паспортам им обоим
удалось пробраться во Францию.
Королева Гортензия намеревалась просить Луи-Филиппа принять сына во
французскую армию.
23 апреля они прибыли в Париж. И пока племянница императора договаривалась
об аудиенции с г-ном д'Удето,
адъютантом короля, ее неисправимый сынок носился по галереям Пале-Рояля с
желанием испробовать какую-нибудь из
парижанок, искусство которых ему так расхваливали.
Луи-Филипп перепугался, узнав, что оба знаменитых изгнанника находятся в
Париже. Сначала он отказался принять
Гортензию. Потом передумал и согласился встретиться с ней, но тайно. Королеву
приняли в Пале-Рояле, в комнате
полковника д'Удето в присутствии королевы Марии-Амелии и сестры суверена, г-жи
Аделаиды.
Луи-Филипп был очень любезен, рассказал множество анекдотов, удачно вставил
три или четыре известных ему
остроумных выражения и тепло отозвался о семействе Бонапартов.
Гортензия вернулась в Голландский отель, полная радужных надежд.
Но через несколько дней ей пришлось горько разочароваться: король
потребовал от двух "наполеонидов" в кратчайший
срок покинуть Францию.
И, после того как 5 мая они из окон своих комнат, выходивших на Вандомскую
площадь, полюбовались манифестацией
маленькой кучки бонапартистов, мать и сын покинули Париж и направились в Лондон.
Там большую часть своего времени принц посвящал погоне за юбками. А тем
временем его мать встречалась с
Талейраном, в те времена послом Франции в Англии, этим вертопрахом, одержимым
эротико-патриотической экзальтацией и
переходившим из одной постели в другую, желая, вероятно, отомстить за
Ватерлоо...
В августе Гортензия решила, что прохлада швейцарских ледников может
благотворно подействовать на бурный
темперамент сына, и повезла его в Арененберг. Потом она заставила его поступить
в военную школу в Туне. Пять лет ЛуиНаполеон
изучал артиллерию и одновременно доказывал местным девушкам, что
репутация, которой повсюду пользуются
артиллеристы, вполне заслуженна.
В 1836 году королеве Гортензии показалось, что самое время женить сына. Она
пригласила в Арененберг принцессу
Матильду, дочь короля Жерома, которой тогда было пятнадцать лет и которая уже
удивляла своей красотой. Луи-Наполеон
сразу влюбился в нее.
Он стал совершать с девушкой долгие прогулки в окрестные рощи, катать ее на
лодке по озеру и предаваться мечтам при
луне.
- Ты грациозна, как самая грациозная из кошечек, - говорил он ей. - Только
ты одна во всем мире можешь сделать меня
счастливой... - И с помутневшим взором прибавил: - Жизнь, душа, Матильда, это
как письмо, у которого всем видна внешняя
сторона - адрес и конверт, а содержание может прочесть только один человек,
потому что душу может понять однаединственная
другая душа...
Она слушала его речи в экстазе.
Затем, наградив ее целомудренным поцелуем, он возвращался на ночь в
Эрматинген, где у него было две любовницы, или
в Готлибен, где жила некая англичанка с волосами цвета соломы, утверждавшая, что
является внебрачной дочерью Хадсона
Лоува, тюремного смотрителя Наполеона!..
На другой день будущий император возобновлял свои романтические беседы с
Матильдой "так, будто его невинный сон
осенял ангел-хранитель".
Оба шли куда-нибудь, где самым невинным образом царапали на коре дерева
свои инициалы, гадали на лепестках
маргариток, которые всегда так щедры к влюбленным.
Но все прогулки с кузиной, чьи крепкие грудки уже заметно вырисовывались
под блузкой, воздействовали на принца
страшно возбуждающе. После таких прогулок несчастному приходилось искать выход
своим чувствам в ближайших
селениях. "Луи-Наполеону случалось, - сообщает Симон Жоливе, - внезапно покинуть
юную принцессу с букетиком
собранных цветов под предлогом, что ему требуется сбегать кое-куда, а тем
временем углубиться в густой лесок и там
поделиться избытком своего чувства с какой-нибудь павушкой...".
После этого, умиротворенный, он возвращался к Матильде, успевавшей за это
время дособирать свой букет, и продолжал
философствовать о вечности человеческой любви и о томлении душ...
Как все влюбленные, Луи-Наполеон и Матильда придавали большое значение
символам. Никогда не обойдут они с разных
сторон встретившееся на пути дерево. Никогда она не подарит ему гвоздики.
Никогда в жизни не повалит он какую-нибудь
пастушку на папоротник, на котором спала его кузина...
Однажды вечером, когда они возвращались бегом в замок, вымокшие до нитки
под проливным дождем, на их глазах
молния ударила в дерево и расколола его пополам.
Луи-Наполеон схватил невесту за руку:
- Наш брак будет разрушен судьбой! - произнес он.
Через несколько дней король Жером приехал за своей дочерью. Он объяснил,
что ей нужно ехать в Штутгарт, чтобы
получить там благословение деда, короля Вюртембергского:
- Сразу после этого мы объявим помолвку. Перед тем как покинуть Арененберг,
Матильда подарила Луи-Наполеону
трость с золотым набалдашником, изображавшим собачью голову. В обмен на этот
символ верности принц надел на пальчик
невесты кольцо с бирюзой в виде незабудки...
- Мы поженим их в августе, - сказала Гортензия королю Жерому.
- Пятнадцатого, в день Святого Наполеона!
Матильда, заливаясь слезами, поднялась в карету отца. Луи-Наполеон вскочил
на подножку, поцеловал девушку в
последний раз и, вопреки "острому предчувствию", прошептал ей:
- До скорого!
Это произошло 25 мая 1836 года. Они встретились снова только через
двенадцать лет...
ПОДГОТАВЛИВАЯ ПЕРЕВОРОТ В СТРАСБУРГЕ, ЛУИ-НАПОЛЕОН РАССЧИТЫВАЛ НА ПОМОЩЬ ПЕВИЦЫ,
ГОСПОЖИ ГОРДОН
Республика - это красивая грудастая и толстозадая женщина, которая
вскармливает грудью, напевая.
Жюль Ферри
Как только Матильда покинула Арененберг, Луи-Наполеон смог целиком
посвятить себя делу, которое несколько месяцев
назад ему предложил прибывший из Лондона авантюрист, виконт Фиален де Персиньи
"На самом деле его звали просто
Фиален. Он сам себя наделил титулом, не позаботившись при этом приобрести
соответствующие ему приличные манеры.
Вот почему, как говорят, он напоминал человека из приличного общества не больше,
чем цикорий напоминает кофе.". Речь
шла, ни больше и ни меньше, о попытке государственного переворота в Страсбурге
при поддержке армии, затем поход на
Париж и захват власти.
В начале лета небольшая кучка офицеров, предупрежденных Персиньи, заявила
свою готовность поддержать принца.
К сожалению, две самых важных в городе фигуры, а именно: полковник Бодрей и
генерал Вуароль, пока еще не были
привлечены к заговору.
- Очень важно, - сказал Луи-Наполеон Персиньи, - увлечь этих двоих нашей
идеей. Их участие привлечет других и
укрепит тех, кто уже примкнул к нам. Бодрей, командующий 3-м и 4-м
артиллерийскими полками, а также батальоном
понтонеров, наш безусловный союзник. Именно в 4-м артиллерийском император
получил свое первое боевое крещение при
осаде Тулона. И тот же 4-й встретил его в Гренобле после возвращения с острова
Эльбы. Этих воспоминаний вполне
достаточно, чтобы я мог обратиться к этим людям с предложением последовать за
мной. Но сначала надо, чтобы к нам
присоединился Водрей. Я знаю, что он принимал участие в большинстве войн империи
и что при Ватерлоо сражался
геройски. Он один командовал двадцатью четырьмя орудиями. Я также знаю, что
правительство Луи-Филиппа обидело его,
ни разу не повысив в звании. Но мне известно и то, что этот бывший солдат
императора - человек долга, свято чтящий
дисциплину и противник всякого беспорядка. А это значит, что, не считаясь с
собственными убеждениями, он, не
задумываясь, бросит своих людей против нас.
- А что, если у него есть какая-нибудь слабость? - предположил Персиньи.
- Наведите справки!
Через несколько дней агент виконта вернулся в Арененберг с довольным лицом.
- У полковника Водрея есть слабость, - объявил он.
- Какая? - спросил принц.
- Он любит женщин...
Луи Бонапарт и Персиньи, улыбнувшись, переглянулись. Теперь они знали, как
обеспечить себе поддержку ретивого
полковника.
И вот в очередной раз женщине предстояло выйти из тени и написать еще одну
страницу нашей истории.
Эту женщину отыскал Персиньи.
- Она должна быть красивой, умной, хитрой, бонапартистской, чувственной, не
особенно строгого нрава, - объяснял ЛуиНаполеон.
Виконт поклонился:
- Все эти качества соединены в одной женщине, с которой я познакомился в
Лондоне. Ей двадцать восемь лет, она
родилась в Париже, ее девичье имя Элеонора Бро. После учебы в парижской и
миланской консерваториях она пела в
Венеции и Лондоне. В 1831 году она вышла замуж за сэра Гордона-Арчера, военного
комиссара при франко-испанском
легионе. Потом она пела в Риме и Флоренции, где ее муж умер от тифа. Убежденная
бонапартиста - ее отец был капитаном
императорской гвардии, она возвратилась в Англию, где несколько раз выступила
перед королем Иосифом. Вот там-то я ее и
встретил в 1835 году...
Что-то вспыхнуло в сумрачном взгляде Луи-Наполеона:
- Какова она в обнаженном виде?
Персиньи, на воодушевление которого было приятно смотреть, стал описывать
свою любовницу такими эпитетами,
которые вполне подошли бы Сикстинской капелле...
Принц кивнул:
- А в постели?
На этот раз Персиньи с удовольствием стал делиться личными воспоминаниями и
рассказал о непокорной и
изобретательной натуре г-жи Гордон в области любовных утех. Картина показалась
столь соблазнительной, что ЛуиНаполеон
выразил желание увидеться как можно скорее с такой исключительной
женщиной и самому оценить ее
достоинства.
- Где же она сейчас?
- В Баден-Бадене. У нее там 1 июля концерт. Я уже приобрел билеты...
В восторге от этой волнующей перспективы, Луи-Наполеон тут же велел везти
себя в Готлибен, где и провел с
предполагаемой дочерью Хадсона Лоува одну из тех ночей, которые в жизни мужчин
не забываются.
Несколько дней спустя принц и Персиньи уже сидели в огромном зале казино в
Баден-Бадене.
Занавес внезапно поднялся, и на сцену вышла дама солидных размеров. Рост ее
приближался к отметке 1,80 м. У нее были
черные как смоль волосы, сверкающие огнем глаза, широкие, как у гренадера, плечи
и гигантская грудь.
Луи-Наполеон, любивший женщин в теле, наклонился к Персиньи.
- С таким декольте, я полагаю, она может завоевать армейский корпус...
Г-жа Гордон запела. Ее густое контральто, ради усовершенствования которого
она занималась фехтованием и стрельбой,
заставляло дрожать люстры.
Слушая ее, принц высказался относительно будущего:
- Я знаю офицеров, - сказал он, - такая женщина могла бы соблазнить
полковника. Кроме того, она сможет зачитывать
прокламации.
После того как концерт закончился, принц приказал отнести ей трехцветный
букет. Узнав, кто послал цветы, г-жа Гордон
едва не лишилась сознания.
- Как я могу отблагодарить принца? - спросила она у посланного Персиньи
человека.
- Приняв его этой ночью у себя.
В полночь Луи-Наполеон и Персиньи явились в гостиную г-жи Гордон.
Хозяйка дома со слезами на глазах кинулась перед принцем на колени.
Он галантно поднял ее с пола и с огорчением отметил про себя, что едва
доходит ей до груди.
- Я, конечно, не музыкант, но мне нравится ваша манера петь, - сказал он,
устремив на нее свои бесцветные и
непроницаемые глаза, которые так нравились женщинам.
Певица ответила ему взглядом, способным растопить ледяное жилище эскимосов.
Но к счастью, очаровательная английская служанка объявила, что ужин подан.
"Луи предложил даме руку, - рассказывает
Альфред Нейман. - Певица ухватилась за нее и решительно прижала ее к себе. Луи
стало жарко, и он почувствовал, как
краснеет. Рука его обнаружила, что она не носит корсета. Г-жа Гордон не
отпускала его до тех пор, пока они не расселись за
маленьким столиком, и как только это произошло, она тут же прижала свою ногу к
его ноге. Тщетно пытался Луи обрести
свою ироничность. От него было мало проку за обедом, и лицо его сохраняло
ледяное выражение. Г-жа Гордон ничего этого
не заметила, а если и заметила, то стала лишь еще более возбужденной. Она ела,
пила и давила на колено своего соседа,
которому некуда было отодвинуться".
После десерта г-жа Гордон заявила, что ей необходимо поговорить с принцем
наедине. Персиньи встал, раскланялся и
вернулся к себе в отель.
Оставшись наедине с Луи-Наполеоном, прекрасная Элеонора, движимая утробным
бонапартизмом, встала, взяла гостя за
руку и сказала:
- Не желаете ли выпить чашечку кофе, Ваше Высочество?
После чего, по словам Неймана, "она привела его в будуар, в котором
находился огромный диван и маленький столик с
кофейником, чашками, бутылочкой ликера и рюмками. Она закрыла дверь и
демонстративно толкнула задвижку".
И тут произошло нечто невообразимое. Г-жа Гордон приблизилась к принцу,
обхватила его своими мощными руками,
приподняла, как малого ребенка, уложила на диван и принялась раздеваться с
очевидным намерением совершить насилие...
Луи-Наполеон закричал и стал отбиваться. Увы, тщетно. "Гигантская певица, -
пишет Симон Жоливе*, - вскочила на
диван, и будущий Наполеон III исчез под ее могучими формами. Задохнувшись под
юбками, ворохом кружев и
чудовищными грудями дивы, бедняга попытался высунуть хотя бы свой нос, чтобы
вдохнуть немного свежего воздуха. Но в
конце концов природное пристрастие к женщинам оказалось в нем сильнее чувства
стыда и позволило ему проявить
галантность в ответ на порыв, объектом которого он оказался..."
Так что все завершилось к взаимному удовлетворению.
После этого г-жа Гордон, вновь превратившись в приветливую хозяйку дома,
налила им кофе... Выпив свою чашку, принц,
понимавший толк в жизни, подмигнул мурлыкающей от удовольствия Элеоноре и опять
увлек ее на диван, теперь уже по
собственной инициативе, и с блеском осуществил руководство всеми операциями.
Впрочем, ему совершенно незачем было устраивать второе сражение, так как
уже после первого было очевидно, что
любовница Персиньи как раз та женщина, которая способна взять в руки полковника
Водрея...
На следующий день Луи-Наполеон поделился с г-жой Гордон своими
политическими планами. У певицы они вызвали
мгновенный и безграничный энтузиазм.
- Ваше Высочество, - воскликнула она, - я очень хочу вам помочь. Ваше дело
я считаю самым благородным в мире. Я
буду сражаться за него как мужчина и, если понадобится, предам Страсбург огню и
мечу. Не забудьте, что в Индии я
охотилась на тигра и с моим бедным мужем исколесила всю саванну.
Принц постарался умерить темперамент пылкой красавицы, объяснив, что речь
идет не столько о разрушении самого
Страсбурга, сколько о приобретении в нем сторонников задуманного дела.
- С гарнизоном в 12 тысяч человек, сотней пушек и стрелковым оружием,
имеющимся в арсенале, - сказал он, - есть все
возможности превратить в милицию все население восточного края. После взятия
Страсбурга мы двинемся на Париж. В
Реймсе у нас уже будет армия в 100 тысяч человек, и за какие-нибудь максимум
пять дней мы обоснуемся в Тюильри, под
приветственные крики безумствующей толпы...
Элеонора, чья пышная грудь вздымалась в такт охватившему ее волнению,
глядела на принца пылающими очами.
- Никогда бы я не подумала, что буду участвовать в подобном предприятии! -
сказала она. - Что я должна делать?
Принц заговорил об офицерах, несущих свою службу в Страсбурге и командующих
стоящими там войсками.
- Генерала Вуароля посетил один из наших друзей. Генерал - довольно
боязливый человек, обязанный своим званием
правительству Луи-Филиппа. И я не думаю, что мы можем на него рассчитывать.
Остается полковник Водрей. Полковники
иногда значат больше, чем генералы. Их влияние на армию более непосредственное.
Кому удается убедить полковника, у
того будет и полк; в балансе сил поддержка полка куда важнее, чем всех этих
золотопогонников... Вот почему так важно
уговорить Водрея... Любыми средствами!
Луи-Наполеон пристально взглянул на Элеонору и добавил:
- В этом и будет состоять ваша роль!
Г-жа Гордон сразу поняла, чего ждут от нее. Она с гордостью выпрямилась, и
принц понял, что она готова в жертву
общему делу принести свое тело...
Прошло несколько недель, и согласно плану, намеченному Персиньи, в
Страсбурге был организован благотворительный
концерт, в котором приняла участие Элеонора.
Все офицеры города явились послушать пение женщины, чью грудь, не жалея
красок, с большим лиризмом описывали в
газетах журналисты, разумеется, оплаченные принцем.
Не успела она появиться на сцене, как по залу прокатился ропот изумления.
Г-жа Гордон, полная решимости произвести
сильное впечатление, вышла в облегающем платье, вырез которого доходил до
кончиков грудей.
Потом она запела, и зрители с необыкновенным волнением отметили, что каждая
высокая нота сопровождалась
выпрыгиванием из декольте "двух пунцовых вишенок певицы"...
Во время антракта офицеры, красные от возбуждения, с жаром обсуждали
исключительные достоинства дивы. И, конечно,
среди энтузиастов был полковник Водрей. Взволнованный и размечтавшийся, он
направился в гримерную г-жи Гордон. Она
была приятно удивлена его появлением. В свои пятьдесят шесть лет полковник
выглядел еще очень привлекательно. Его
высокий рост, широкие плечи, внушительная грудь, впечатляющие усы притягивали
взор дам. Элеонора подумала, что
жертва ее будет не слишком мучительной.
Что касается Водрея, то он казался более чем соблазненным. Послушаем, что
рассказывает Альфред Нейман: "Полковник
остановился на пороге ее гримерной, широко раскрыл глаза, прижал руку к сердцу,
как если бы у него заболело от
восхищения, и наконец вошел".
После нескольких комплиментов офицер, привыкший к стремительным победам,
схватил руку певицы и стал осыпать ее
ласками. Потом наклонился и принялся "покрывать руки Элеоноры поцелуями,
поднимаясь все выше и выше. Молодая
женщина терпеливо ждала, когда он доберется до плеча. Наконец она сказала, что
он, без сомнения, увидит ее на вечеринке,
которую устраивает генерал после концерта".
Через два часа полковник действительно встретился с ней, и эта новая
встреча послужила поводом для комичной сцены,
если верить описанию Альфреда Неймана:
"Г-жа Гордон повела себя очень сдержанно и даже не сняла кружевной шали,
прикрывавшей ее плечи, грудь и руки.
Полковник не отходил от нее ни на минуту. Его начальник, Вуароль, за которым
внимательно следила жена, так что он и
подумать не мог о какой-нибудь фривольности, счел необходимым отвести
подчиненного в сторону и напомнить, чтобы тот
вел себя на публике приличнее. В частности, генерал посоветовал отказаться от
мысли приподнимать в присутствии всех
шаль г-жи Гордон.
- Ну что ж, тогда я спою, мой генерал, - сказал Бодрей.
Он круто повернулся и направился к фортепьяно. Сев за инструмент, он спел
немецкую застольную песню, назло
Вуаролю, который был большим германофобом. Все стали громко аплодировать, а г-жа
Гордон с улыбкой подошла
поздравила его. Полковник с жаром поцеловал ей руку и сказал:
- Давайте споем вместе!
Сначала они спели, с большим успехом, бретонскую народную песню, потом
песню Беранже об императоре "Расскажи
нам, бабушка, о нем". На какой-то миг в гостиной воцарилось молчание, а потом
офицеры, в особенности молодые, взревели
хором: "Расскажи нам, бабушка, о нем!" Генерал был в смятении; он аплодировал из
вежливости и только после того, как
другие уже хлопали. Г-жа Гордон легонько пожала руку полковника и сказала ему на
ухо:
- Как это мило с вашей стороны...
Вот так, в первый же вечер г-же Гордон удалось соблазнить Водрея,
восстановить полковника против генерала и заставить
молодых офицеров обнаружить их бонапартистские настроения.
К полуночи певица вернулась в свой отель. Ее сопровождал Бодрей. С
вечеринки он вышел, держа ее под руку и чувствуя
себя триумфатором. Отель, в котором она жила, находился неподалеку: расстояние
было таким коротким, что не располагало
к серьезным заявлениям. Карета довезла их очень быстро. Полковник обхватил
руками певицу и сказал умоляющим голосом,
что знает здесь недалеко маленькую гостиницу. Она только рассмеялась...
- Боже мой, когда вы уезжаете? - спросил он в отчаянии.
- Завтра.
- Когда же я увижу вас снова? Когда и где?
Она пожала плечами. Он знал, что она живет в Баден-Бадене. Наконец она
позволила поцеловать себя.
Он простонал:
- Я скоро приеду... Я должен увидеть вас снова...
Рыбка попалась на крючок.
На следующей неделе полковник Бодрей приехал в Баден-Баден. Г-жа Гордон
приняла его с необычайной любезностью.
Но когда он попытался уложить ее на софу, лицо ее приняло строгое выражение:
- Полковник, я не принадлежу себе. Душой и телом я предана делу, которое
для меня дороже жизни. Я знаю, что вы
искренне любите меня... Вы тоже мне симпатичны, но я не могу отдать себя в руки
человека, не разделяющего мои
политические взгляды...
Бодрей, чья способность что-то понимать была целиком замещена желанием,
взял Элеонору за плечи и прижал к себе:
- Я уверен, что дело, которому вы служите, может быть только справедливым.
Я готов вам помогать...
И он попытался скользнуть рукой к ней под юбку. Г-жа Гордон отступила:
- Вы можете мне в этом поклясться?
- Я клянусь вам!
Тогда она набросилась на полковника с рассчитанной необузданностью и
наградила его поцелуем, смелость которого
превосходила все мыслимые пределы.
На сей раз Водрею показалось, что он приближается к конечной цели. Он
попытался объять богатейшую грудь певицы, но
Элеонора снова выскользнула из его рук и сказала, краснея:
- Немножечко терпения, мой друг. Еще мгновение - и вы познаете такое
счастье, что многие мужчины вам позавидуют...
И она вышла из комнаты, послав полковнику воздушный поцелуй.
Бодрей уселся в кресло и стал ждать, полный надежд. Через несколько минут в
коридоре послышались шаги. Полковник
устремился к двери, готовый принять в объятия г-жу Гордон, которую уже видел в
воображении в прозрачном дезабилье.
Но вместо нее вошел мужчина. Маленького роста, тщедушный, с огромным носом
и желтоватым лицом.
К своему ужасу, Бодрей узнал в нем принца Луи-Наполеона.
Это и было то счастье, которое ему пообещала Элеонора...
Покручивая свой ус, Луи-Наполеон рассматривал несколько мгновений стоявшего
перед ним по стойке "смирно!"
колосса.
- Полковник, - произнес он наконец, - г-жа Гордон мне много говорила о вас,
о вашем уме и о вашем патриотизме. Я рад
вас видеть.
Бодрей был несколько удивлен сильным немецким акцентом принца, который при
этом заговорил с ним о Франции. Но
он, конечно, не подал виду.
- Садитесь, друг мой, - сказал Луи-Наполеон. Когда Бодрей робко опустился
на край софы, принц удобно устроился в
кресле и произнес:
- Полковник, несколько недель назад я вам писал. Вы тогда не смогли сразу
дать ответ моему адъютанту. Я понял, что вам
необходимо подумать. Я не мог поверить, что ваше молчание будет окончательным
ответом. Теперь я вижу, что был прав. Я
подготавливаю великое предприятие и хотел бы, чтобы вы приняли в нем участие.
Потом, с понимающей улыбкой, принц добавил:
- Впрочем, г-жа Гордон, которая, совершенно очевидно, находится под вашим
обаянием, настоятельно просила меня,
чтобы ваше участие в деле было значительным. Должен признать, полковник, что,
как и вы, я не в силах отказать
хорошенькой женщине.
Нитка, за которую дергали, была слишком заметна, но Бодрей, ослепленный
любовью, увидел в этих словах лишь
бесспорное свидетельство интереса, который к нему проявляла певица...
Покраснев до ушей, он поблагодарил принца, сказал, что польщен, и, не
отрывая взгляда от полураскрытой постели
прекрасной Элеоноры, пообещал свою поддержку, не зная даже, чего от него ждут.
Луи-Наполеон встал, протянул мягкую руку, которую воодушевленный краткой
речью полковник лихорадочно пожал, и
удалился.
Почти в то же мгновение г-жа Гордон вошла в комнату и, не говоря ни слова,
прижалась к полковнику. После долгого
поцелуя она лишь мимикой дала понять, что готова подарить ему лучшую часть себя
самой.
С этого момента события стали развиваться стремительно.
У Водрея, правда, не было никакого политического опыта, но зато он умел
задрать женскую юбку, опрокинуть даму на
кровать и в течение нескольких минут создать у нее полную иллюзию того, что вся
страна оккупирована казаками. Не
прошло и мгновения, как прекрасная Элеонора оказалась раздавлена, истискана,
истрепана, четвертована до такой степени,
что в заключительный момент оказалась не в силах издать ту знаменитую, полную
артистизма ноту, которая обычно
вызывала восхищение у партнеров...
Всю ночь ей пришлось выдерживать сладостные атаки полковника, желание
которого, казалось, с каждым разом только
увеличивалось.
На следующее утро Бодрей был бескомпромиссен:
- Я обязан вернуться в Страсбург, но тебя я забираю с собой. Я поселю тебя
в квартире неподалеку от казармы.
Г-жа Гордон влюблено улыбнулась. Квартира рядом с артиллерийской казармой -
да это же позиция, лучше которой и не
придумаешь, прямо в центре Страсбурга. Она с воркованием согласилась...
Перед тем как покинуть Баден-Баден, Бодрей еще раз встретился с ЛуиНаполеоном,
который в самых общих чертах
ознакомил его со своими планами и сообщил, что для поддержания безопасной связи
с ним решил придумать себе псевдоним
и назваться каким-нибудь персонажем.
- Ну, скажем, я буду вашей маленькой невестой, - сказал он просто.
Но так как полковник, совершенно обалдевший, смотрел на него круглыми
глазами, он уточнил:
- Я буду называться Луизой Вернер... А вы можете взять себе имя, какое
захотите...
После этого, полный достоинства, он вернулся в свои апартаменты.
Через два дня Водрей привез г-жу Гордон в Страсбург и поселил ее в доме
номер четыре по улице Орфелен. Дом
располагался прямо напротив казармы.
Теперь каждое утро, перед тем как явиться на службу, он наносил своей
любовнице краткий визит. Продемонстрировав ей
свои лучшие чувства, он рассказывал Элеоноре о состоянии умов страсбургских
офицеров. За исключением генерала
Вуароля
...Закладка в соц.сетях
