Жанр: История
Наполеон и мария-луиза Истории любви в истории Франции 8.
...от государственный деятель пришел поговорить об этом с генералом Жакмино и
посоветоваться с ним. Генерал, хорошо
знавший Тьера и отличавшийся речью грубоватой, но искренней в силу своего
энергичного и пылкого характера,
отговаривал его от подобного поручения или, по крайней мере, советовал
отказаться в новом кабинете министров от таких
постов, как председатель совета и министр иностранных дел. Для пояснения такого
совета он перечислил три главных
аргумента:
"Разумеется, ошибочно, я в этом уверен и потому остаюсь вашим другом,
общественное мнение обвиняет вас в том, что с
поста государственного секретаря по финансам в министерстве Лаффита вы ушли не с
чистыми руками. Это первый
аргумент... Перейдем ко второму.
Ошибочно или справедливо, я сейчас не стану в это углубляться, общественное
мнение обвиняет вас в том, что вы были и
сейчас еще являетесь любовником своей тещи. Не находите ли вы, что уже эти два
обстоятельства должны повредить вашему
достоинству и помешать дипломатическому корпусу видеть в вас человека
незапятнанного, как и положено представителю
Франции, общающемуся с иностранцами, которым ваши общеизвестные политические
взгляды не внушают доверия?
И, наконец, позвольте вам заметить, среди посланников, представляющих
Европу и принадлежащих сплошь к высшей
аристократии своих стран, необходимо, по крайней мере, чтобы вы, "демократ",
обладали достойным, представительным,
строгим внешним видом. В действительности же ваш слишком малый рост всему этому
не способствует. Вы можете быть
прекрасным министром внутренних дел, но вы никогда не будете подходящим и,
значит, полезным, с точки зрения интересов
отечества, ни председателем совета министров, ни министром иностранных дел.
После нескольких минут молчания г-н Тьер сказал, что он уступает доводам
генерала без каких бы то ни было
комментариев, и удалился от него около двух часов ночи, сказав только, что он не
откажет королю в своей поддержке,
выполнит возложенную на него Его Величеством миссию по формированию нового
кабинета, но сам не войдет в него или, по
крайней мере, не станет - это решено - ни председателем, ни министром
иностранных дел..."
По просьбе Тьера генерал Жакмино согласился приехать к нему часам к семи
утра, чтобы вместе поработать над составом
будущего кабинета.
"Верный своему слову, генерал Жакмино явился к г-ну Тьеру в семь утра. Он
нашел г-жу Дон в кабинете своего зятя,
который тут же объявил гостю, к его крайнему изумлению, что его кабинет уже
составлен и что он будет участвовать в нем в
качестве председателя, взяв себе одновременно портфель министра иностранных дел.
- К чему же было меня беспокоить в столь ранний час, - сказал генерал, -
после стольких обещаний, сказанных вами пять
часов назад на протяжении четырехчасового разговора?
С этими словами разгневанный генерал Жакмино взял шляпу и удалился.
В тот же день во время заседания палаты депутатов г-н Тьер и генерал
Жакмино оба были выбраны в Президиум.
Явившись туда, где должен был заседать Президиум, генерал увидел уже занявшего
свое место г-на Тьера, который сделал
вид, что не заметил появления своего коллеги. Генерал ничем не выказал
недовольства, но в конце заседания сказал:
- Тьер, мне надо вам кое-что сказать.
Покинув вместе палату, они направились в сторону площади Согласия...
Генерал первым нарушил молчание, длившееся с
самого выхода из Пале-Бурбон:
- Сегодня утром, месье, - сказал он Тьеру, - я был несказанно удивлен:
после того, как несколько часов назад мы пришли к
общему мнению, вы приглашаете меня к себе только за тем, чтобы с необыкновенной
легкостью сообщить, что вы поступили
совершенно наоборот. Я выразил вам свое недовольство, уступив место г-же вашей
теще, чьи суждения в этих
обстоятельствах вас устроили больше, чем мои; но проявленное мною недовольство
ни в коей мере не оправдывает вашей
невежливости по отношению ко мне, когда вы не пожелали ответить на мое
приветствие. Так вот, месье, на этот раз я
выскажу вам свое мнение, к которому советую прислушаться. Я никогда никому не
позволял грубости в свой адрес. Если бы
король, или принц королевской крови, или мой отец, месье, даже мой отец
осмелился не ответить на мое приветствие, я бы с
таким человеком раз и навсегда прекратил все отношения. Всякое же лицо иного
порядка - как вы, например, месье, -
позволившее себе подобную грубость, получило бы от меня просто пинка под зад...
Г-н Тьер, - завершил наконец, свой рассказ генерал Жакмино, - сослался на
свое плохое зрение, на занятость в тот момент,
на рассеянность и сказал, что я слишком близко к сердцу принимаю такие мелочи.
Он говорил со мной непринужденным и
шутливым тоном и, прощаясь со мной, протянул мне руку, которую я не принял,
однако не было больше случая, чтобы он не
раскланялся со мной "Этот генерал Жакмино был прелюбопытным типом. Однажды,
когда он посетил тюрьму в По,
тюремщик указал ему на одного заключенного, обвиненного в отцеубийстве. Генерал,
обращаясь к нему тоном добряка,
сказал:
- Ну что, мой дружочек, значит, мы убили нашего папочку?
Вопрос, согласитесь, выглядит странным. Ответ - и того страннее:
- А что вы хотите, - сказал осужденный, потупив взор, - нет людей без
недостатков...".
А вскоре у г-на Тьера начались неприятности куда более серьезные.
С некоторых пор египетский паша Мехмет Али, которому покровительствовала
Франция, находился в состоянии войны с
султаном Махмудом, которого поддерживала Англия.
Весной 1840 года Лондон и Вена, опасаясь, что Россия воспользуется этим
конфликтом и захватит Константинополь,
предложили Франции совместное вмешательство в целях урегулирования турецкоегипетского
спора. Луи-Филипп
согласился.
К сожалению, Антанта складывалась с большим трудом. Действовать заодно с
Англией значило выказать враждебность
нашему другу паше и восстановить общественное мнение против правительства, а
поддержать Мехмета Али - значит вызвать
озлобление Англии и Европы по отношению к Франции.
Оказавшись в этой сложной ситуации, г-н Тьер и г-жа Дон часами
разглагольствовали на эту тему, но все никак не могли
принять решение.
И тогда Пальмерстон, форсируя события, сумел добиться 15 июля подписания
договора, по которому четыре державы -
Англия, Пруссия, Австрия и Россия - объединились для поддержки султана против
паши.
Эта новость сильно взволновала общественность Франции. Народ, который попрежнему
придерживался бонапартистских
настроений, полагал, что следует воспользоваться этой "изменой", чтобы отомстить
за императора...
Буржуазия, воодушевленная не менее воинственным духом, кричала: "Что за
наглый договор?"
Жадно вдыхая этот ветер народного гнева, г-жа Дон поняла, что у нее
появился неожиданный шанс создать своему
дорогому Адольфу популярность в глазах нации.
Она позвала Тьера, изложила ему свой план, распалила его честолюбие и
побудила объявить войну Англии.
Председатель совета министров попытался возразить, что король самым
решительным образом держится за мир. Г-жа
Дон, уже видевшая своего любовника в роли Наполеона, гарцующего на белом коне и
въезжающего в Тюильри под крики
неистовствующей толпы, не желала ничего слышать:
- Ты должен начать войну!
На этот раз Тьер сдвинул брови, принял угрожающий вид и вприскочку
направился в свой председательский кабинет.
Через несколько часов он отдал приказ о мобилизации четырех призывных возрастов,
о формировании полков и о
сооружении целой системы укреплений вокруг Парижа.
В течение месяца вся страна, настроенная прессой по указанию правительства,
ждала лишь повода к ссоре. Альфонс Карр
с обычной для него проницательностью писал:
"Г-н Тьер играет судьбой Франции в "орел или решку", и монета уже
подброшена!"
Альфонс Карр не знал, что подбросила ее г-жа Дон...
2 октября Париж с ужасом узнал, что Мехмет Али, которого все считали
непобедимым, был буквально раздавлен
британским флотом.
Г-жа Дон впала в транс:
- Нельзя терять ни минуты, надо заставить короля решиться на войну.
Г-н Тьер, намереваясь поставить Луи-Филиппа перед свершившимся фактом,
начал с того, что решил направить в
Средиземное море флот адмирала Дюперре, созвал обе палаты и подготовил манифест
к Европе.
4 октября король, возмущенный воинственной активностью маленького
марсельца, взял на заседании совета слово и
высказался самым решительным образом против отсылки манифеста.
В течение двух недель, побуждаемый г-жой Дон, Тьер использовал все свое
красноречие и всю свою марсельсколевантийскую
хитрость, чтобы заставить Луи-Филиппа объявить войну.
Но король был непреклонен.
17 октября он сказал Тьеру:
- Унижение Франции, мой дорогой министр, это все газетные штампы... Вы
понятия не имеете об этой стране; она, в
сущности, не желает войны, и если мы все-таки ее начнем, мы будем кончеными
людьми - вы, я, мои сыновья, моя семья,
моя жена, ваша жена, ваша теща...
При этих словах Тьер опустил голову, сильно смутившись. Через одиннадцать
дней он был вынужден уйти в отставку и
отказаться от власти на целых тридцать лет!
Благодаря мудрости своего короля Франция избежала войны. Но воинственность
г-жи Дон имела самые пагубные
последствия.
Бряцанье оружием, раздававшееся во Франции в течение трех месяцев, и
истерические речи г-на Тьера сильно
обеспокоили Германию. До такой степени, что Генрих Гейне позже писал: "Слишком
шумный барабанный бой г-на Тьера
пробудил от летаргического сна нашу добрую Германию... Он с такой силой играл
зорю, что мы больше не смогли снова
заснуть и с тех самых пор стоим на ногах..."
Так что в какой-то степени именно с подачи г-жи Дон, честолюбивой любовницы
г-на Тьера, мы получили войну 1870
года, а она, в свою очередь, породила войны 1914 и 1939 годов...
Для одной женщины, пожалуй, многовато!..
ПАЛАТА ПЭРОВ ОБРЕКЛА ЛУИ-НАПОЛЕОНА НА ЦЕЛОМУДРИЕ
Целомудрие - драгоценное сокровище, которое мы храним в глиняных сосудах...
Екклезиаст
В конце июля 1840 года в продымленном кабачке лондонского порта капитана
грузового судна "Город Эдинбург" посетил
элегантный человек, который обратился к нему с такими словами:
- Мои друзья поручили мне организовать маленькое путешествие к берегам
Германии. По правде сказать, у нас нет
никакой определенной цели. Побуждаемые всего лишь собственной фантазией, мы,
возможно, захотим доплыть до Гамбурга.
Не могли бы вы взять нас на борт вашего судна? Нас будет около шестидесяти
человек.
Капитан, попыхивая трубкой, ответил, что его судно пригодно для
транспортировки, как грузов, так и людей, и потому
предложение кажется ему вполне приемлемым.
- Должен только предупредить вас, - сказал денди, - мои друзья, да и я сам
большие оригиналы. Когда мы путешествуем,
нам нравится окружать себя тайной. Поэтому мы бы хотели, чтобы вы не
интересовались, откуда мы прибыли, куда
направляемся и кто мы такие... Из любви к приключениям мы можем также попросить
вас изменить маршрут во время
путешествия. Подобный каприз не должен вас удивлять. Ко всему сказанному могу
лишь добавить, что нас устроит любая
названная вами цена.
Капитан подумал, что все-таки на земле полно чудаков, согласился на
странные условия, выдвинутые его клиентом, и
объявил, что готов пуститься в неизвестность.
Вечером 5 августа таинственные пассажиры поднялись на борт "Города
Эдинбурга". Они действительно производили
впечатление довольно странной компании. Некоторые выглядели вполне прилично, но
большая их часть состояла из жалких
на вид людишек в потертой одежде и стоптанных башмаках. Вслед за ними на судно
подняли их не менее поразительный
багаж. Туристы, оказавшиеся и впрямь большими оригиналами, прихватили с собой
целые тюки съестных припасов, коляску,
целый пакет проспектов и запертого в клетку наполовину ощипанного орла...
В 8 часов вечера снялись с якоря. К 3 часам утра человек, нанимавший судно,
подошел к капитану:
- Один из моих друзей опоздал к отходу. Остановитесь в устье Темзы. Он
догонит нас на лодке.
Капитан приказал остановиться в указанном месте и стал ждать. Очень скоро
послышались удары весел о воду. Спустили
трап, и незнакомый человек поднялся на борт. Было видно, что он пользовался
большим уважением у остальных пассажиров.
Маленький, с каким-то мутным взглядом, в круглой шляпе, он, однако, совершенно
не производил впечатление важной
персоны.
Соблюдая условия договора, капитан проявил сдержанность, не задал ни одного
вопроса и взял курс на Германию.
На рассвете денди снова подошел к нему:
- Как и следовало ожидать, - сказал он шутливым тоном, - мы только что
решили с моими друзьями изменить
направление. Мы хотим бросить якорь, не доезжая Вимере, около Булони.
Не сказав ни слова, капитан сменил курс. Спустя несколько часов, когда
судно проходило под мостом, неожиданное
зрелище лишило капитана его привычной невозмутимости: шестьдесят полуголых
пассажиров прямо у него на глазах стали
надевать на себя военную униформу.
По-прежнему храня молчание, он ушел к себе в рубку, не требуя объяснений. В
сущности, подумал он, эти странные люди
вполне могли пожелать переодеться прямо в открытом море.
Когда судно стало подплывать к Вимере, малорослый человек с мутным
взглядом, надевший на себя мундир полковника
артиллерии, приказал спустить лодки на воду.
- Мы собираемся совершить небольшую вылазку на сушу, - сказал он.
За четыре ездки все шестьдесят пассажиров, увешанные снаряжением и с
ружьями в руках, переправились на берег. У
одного из них на плече, прикрепленный к эполету, восседал орел, ноги которого
были прочно спутаны.
На берегу человек в мундире полковника обратился к своим спутникам:
- Друзья мои, вот мы и во Франции. Нам остается лишь взять Булонь. Как
только мы захватим этот пункт, наш успех
станет бесспорным. Если мне окажут обещанную поддержку, через несколько дней мы
будем в Париже. И История
расскажет потомкам, что горстка храбрецов, каковыми являемся вы и я, совершила
эта великое и славное предприятие.
А тем временем в нескольких километрах от этого места жители Булони варили
себе утренний кофе, не подозревая о том,
что принц Луи Бонапарт, сын королевы Гортензии и племянник императора, только
что высадился на берег вместе с
шестьюдесятью верными ему людьми, одержимыми безрассудной надеждой захватить
власть.
После недолгих переговоров с таможенниками группа заговорщиков направилась
в Булонь и там вошла в городскую
казарму. Два дежурных солдата, подметавших двор, молча отдали им честь и
продолжали свою работу. Желая сделать их
союзниками, Луи Бонапарт присвоил первому звание лейтенанта, а второго наградил
орденом Почетного легиона. После
чего, оставив обоих солдат в полной растерянности, продолжили посещение казармы.
Неожиданно в казарме появился
офицер, капитан Пюижелье. Луи Бонапарт направился прямо к нему с любезной
улыбкой:
- Капитан, я принц Луи. Будьте с нами. Вы получите все, что пожелаете.
Ответ, однако, был неожиданным:
- Принц Луи или нет, - ответил офицер, - но я вас не знаю, и потому
сделайте одолжение, убирайтесь отсюда! Наши сумки
полны патронов. Берегитесь! Вы и ахнуть не успеете, как вас возьмут на мушку!
И тут же крикнул:
- Горнист! Сыграйте сбор! К оружию!..
Принц, очень расстроенный, понял, что дело принимает скверный оборот.
- Игра проиграна! - произнес он торжественным тоном.
И, прижав локти к туловищу, он бегом покинул казарму в сопровождении своих
друзей. Случай, о лукавстве которого все
мы хорошо знаем, привел беглецов к подножию колонны, воздвигнутой в память о
выступлении Великой Армии на поле
Аустерлицкой победы...
И здесь принц не смог сдержать своего отчаяния:
- Я покончу с собой прямо тут, - воскликнул он. - Пустите меня!
Но преданные друзья потащили его к морю, а в это время со всех колоколен
города звонили колокола и барабан бил,
созывая горожан.
Беглецы достигли берега в Вимере почти в то же время, что и солдаты
капитана Пюижелье.
- Наши лодки исчезли, - вскричал Луи Бонапарт, - будем добираться до
корабля вплавь!
Он бросился в воду, а за ним и его друзья. Но после первого же залпа, в
результате которого один человек был убит,
несколько ранено, а в мундире принца появилась дырка, пловцы вынуждены были
прервать свое плавание.
Одному из лейтенантов короля пришлось собирать заговорщиков.
Самому безрассудному из когда-либо затевавшихся заговоров пришел конец.
Дрожащего от страха, отчаявшегося Луи-Наполеона препроводили в замок. 12
августа он был посажен в тюрьму
Консьержери, в ту самую камеру, где пять лет назад сидел Фиески, а 30 сентября
палата пэров приговорила его к
пожизненному заключению в форте Ам...
Узнав о столь суровом приговоре, друзья принца были потрясены: "От Лондона
до Флоренции и от Констанции до Рима, -
писал Флоран Буэн, - все, кто знал Луи-Наполеона, сходились на том, что решение
палаты пэров равносильно смертному
приговору: никогда, говорили они, никогда он не сможет жить без женщин!" "Флоран
Буэн. Наполеон III в личной жизни."
Больше всего Луи-Наполеон должен был страдать не от лишения свободы (он мог
по многу дней подряд не выходить из
собственного кабинета, погрузившись в чтение и куря сигареты), а от воздержания,
на которое его обрекли.
Будущий император не мог обходиться без женщин. Ему было просто необходимо
каждый день прикоснуться рукой к
женской груди, к прекрасной ножке или крепенькой ягодице... Это пристрастие к
женским формам толкало его временами на
такие поступки, которые любому показались бы неуместными со стороны принца. Поль
Вердье говорит, что "он не мог
видеть ни одного декольте без того, чтобы не запустить туда руки на манер
человека, пытающего вынуть рыбку из
аквариума. Вольность, неизменно удивлявшая свидетелей...".
Разумеется, в том, что касается любви, у Луи-Наполеона не было никаких
классовых предрассудков: субретки, принцессы,
буржуазки, лавочницы, крестьянки - все годились. Его юность была так богата
любовными приключениями самого разного
рода, что для того, чтобы в полной мере осознать весь ужас предписанного
несчастному принцу наказания, нам придется, как
пишут романисты, вернуться немного назад...
ЛУИ-НАПОЛЕОН ПЕРЕОДЕВАЕТСЯ В ЖЕНСКОЕ ПЛАТЬЕ, ЧТОБЫ ПОУХАЖИВАТЬ ЗА ПРЕКРАСНОЙ
ФЛОРЕНТИНКОЙ
Увлечение женщинами толкало его на экстравагантные выходки, недостойные
принца.
Оливье Лериш
Как все дети любви, Луи-Наполеон Бонапарт с самого раннего возраста мучился
желанием "насладиться дамами"
"Известно, что Луи-Наполеон был зачат в Котере в июле 1807 года, то есть когда
королева Гортензия жила вдали от своего
мужа. Так что он был бастардом. И с тех пор, как простые люди, так и историки
ломают голову над тем, кто был отцом этого
светлоглазого малыша. Называют обычно три имени: Вер Гуел, голландский адмирал,
Эли Деказ (которого Людовик XVIII
впоследствии сделал своим фаворитом) и Шарль де Билан, голландец, шталмейстер
королевы. Все трое были любовниками
Гортензии. Все трое находились в Котере... К сожалению, ни один не признался, и
загадка остается. Так что Наполеон III был
рожден от неизвестного отца.".
В двенадцать лет он влюбился в девочку, имя которой "писал" с помощью
посеянных на грядке семян кресс-салата.
- Она верила в платоническую любовь, - рассказывал он позже, - и я был этим
страшно раздосадован, потому что мне-то
хотелось спать с ней. Природное желание во мне уже тогда было очень
настойчивым...
В тринадцать лет он больше не мог себя сдерживать. Он тогда жил в Швейцарии
с матерью, в замке Арененберг. Однажды
вечером он затащил в свою комнату одну из своих нянек, задрал ей юбки и, проявив
властность, изнасиловал ее.
Эта выходка имела самые приятные последствия для молодых женщин, живших в
те времена в окрестностях озера
Констанция.
Войдя во вкус удовольствия, которое он испытал с субреткой, Луи-Наполеон
стал с этого момента посвящать большую
часть своего времени углубленному, а также сравнительному изучению того, что
очень мило называл "корзинкой для
рукоделия дам и девиц"...
Он начал с пастушек, которым, как известно, всегда нравилось быть
брошенными на травку каким-нибудь принцем.
Потом проник в семейства благопристойной швейцарской буржуазии и самым
беспорядочным образом, не считаясь с
существующей иерархией, стал наслаждаться девушками, их мамами, тетями,
кузинами, гувернантками, ну и т. д. Наконец,
наступил возраст, когда он стал целить выше и встречаться с красивыми,
аристократичными иностранками, приезжавшими в
эти места на курортный сезон.
Эта поразительная любовная активность вынуждала его покидать замок сразу
после завтрака и возвращаться лишь к
обеду.
Столь долгие отлучки вызвали в конце концов подозрения королевы Гортензии.
Однажды, когда Луи-Наполеон просил в
очередной раз разрешения уйти из-за стола еще до окончания завтрака, мать
сказала ему с улыбкой:
- Когда отказываются от своего десерта, значит, спешат к другому...
Принц очень смутился и покраснел. И тогда, снисходительная к шалостям сына,
который начинал все больше на нее
походить, она сказала спокойно:
- Иди...
И Луи-Наполеон, отложив салфетку, помчался на свидание с очаровательной
англичанкой, жившей по соседству и каждый
день поджидавшей его, раздевшись донага, у себя в постели, хотя для сна и было
несколько рановато...
Каждый год королева Гортензия возила сына в Рим, где происходил
традиционный сбор семьи Бонапартов.
В 1830 году они остановились во Флоренции. Там двадцатидвухлетнего принца
представили графине Баральини. Эта
молодая женщина, имевшая прозвище "Преддверие рая", отличалась столь яркой
красотой, что принц немедленно влюбился.
Буквально на следующий день он передал графине записку, в которой просил ее
о свидании.
Не получив ответа, он стал искать способ попасть в дом к взволновавшей его
флорентийке. Проведя в раздумьях целую
ночь, он, как ему показалось, придумал очень удачную хитрость.
Вот что рассказывает об этом необыкновенном и поистине шутовском
приключении памфлетист Эжен де Миркур:
"Он решил нарядиться женщиной: с этой целью он не только надел платье,
шаль, шляпку, но, хорошенько побрившись,
попудрил лицо рисовой пудрой, подкрасил румянами щеки, нацепил на голову женский
парик с искусственными косами,
чтобы получше скрыть свое лицо, потом наполнил корзину множеством красивых
букетов и в этом наряде цветочницы
отправился к жилищу дамы своего сердца.
Дверь ему открыла горничная. Принц скромно потупил глаза.
- Я цветочница синьоры, - сказал он, постаравшись изо всех сил смягчить
свой голос, - и принес цветы, которые она мне
заказала.
Горничная, поддавшись на эту хитрость, без малейших опасений проводила его
к своей хозяйке. При виде этой
кошмарной девицы, чьи маленькие циничные глазки странно таращились из-под
смешной шляпки и чей нос с горбинкой
придавал физиономии нелепое и даже смешное выражение, прекрасная итальянка не
сумела скрыть чувства глубокого
отвращения. Однако Луи Бонапарт, поглощенный своей страстью, захваченный
любовью, не обратил на это внимания. Как
только горничная вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь, он, очутившись
наедине с дамой, бросился к ее ногам и,
лепеча слова любви, стал умолять уступить пламени его души:
- Я не могу больше жить, - уверял он, - без обладания вами. Лучше тысячу
раз умереть, чем терпеть страшные муки,
терзающие мое сердце и подвергающие пыткам душу с тех пор, как я вас увидел.
Прекратите же мою пытку, уступите моей
любви, будьте моей или я погружусь в отчаяние и расстанусь с жизнью.
С этими словами он выхватил спрятанный на груди кинжал и, занеся его над
собой, произнес:
- Я решил принять смерть у ваших ног, если вы отвергнете меня, и моя гибель
станет для вас вечным укором.
При виде этих жестов отчаяния, при этих страшных угрозах самоубийства,
прекрасная и насмерть перепуганная синьора
лихорадочно зазвонила в колокольчик. На сигнал тревоги прибежали муж и слуги и
обнаружили переодетого цветочницей
влюбленного принца, валяющегося у ног дамы с кинжалом в одной руке и цветами в
другой.
Глядя на это странное зрелище, никто не знал что и подумать. Муж потребовал
объяснений от жены, которая заявила, что
назвавшаяся цветочницей на деле оказалась наглым и смешным волокитой, который
давно уже преследует ее своей
назойливой любовью. После этих слов обозленный муж схватил трость и с удвоенной
от ярости силой обрушил на
незадачливого воздыхателя град ударов.
Охваченный страхом, наш влюбленный побросал и букеты, и кинжал и кинулся
бежать; за ним вдогонку неслись слуги
так, что он несколько раз падал на лестнице, а они пинали его ногами, пока он
наконец не очутился на улице с болтавшейся
за спиной шляпкой, с растрепанными и наполовину выдранными искусственными
косами, с разорванными шалью и платьем.
Мальчишки, которым слуги сообщили о происшедшем, бежали за ним с оскорблениями и
улюлюканьем, пока он не добрался
до дома, напуганный, растерзанный, избитый.
На другой день вся Флоренция знала о том, что приключилось с будущим
императором. Чтобы не быть посмешищем, чего
он не мог вынести, он послал двух секундантов к оскорбленному мужу, с поручением
вызвать его на дуэль, полагая, что тот
не примет вызова, зато эта смелая попытка хоть немного восстановит его честь и
репутацию. Но, увы, не тут-то было, потому
что далеко не робкий муж принял вызов и явился на поединок. Видя это, Луи
Бонапарт решил покинуть Флоренцию и
позорно сбежал, вместо того чтобы сразиться с соперником, которого сам вызвал.
Пытаясь оправдать собственную трусость,
он свалил все на мать, которая, по его словам, не позволила ему явиться на
схватку чести, предложенную им самим, и
вынудила его уехать из Флоренции. Никто, разумеется, не поверил в это
объяснение, и Луи Бонапарт трусливо покинул
город".
После этого бесславного приключения королева Гортензия увезла своего
великовозрастного простофилю сынка в Рим, где
он узнал, что Луи-Филипп занял место Карла X. Решив, что речь идет лишь о
переходном режиме, после которого на престол
вернутся имперские орлы, он присоединился к движению карбонариев.
Но очень скоро за ним начала охотиться
...Закладка в соц.сетях
