Жанр: История
Наполеон и мария-луиза Истории любви в истории Франции 8.
ЖЕНЩИНЫ ВРЕМЕН ИЮЛЬСКОЙ МОНАРХИИ
Бретон ГИ
Перевод с французского. OCR Angelbooks
С незапамятных времен известно, что миром правит любовь. Французский
писатель и историк Ги Бретон решил доказать,
что ради коротенького "да" любимой женщины государственные мужи объявляли войны,
запрещали религии, принимали
абсурдные законы, то есть вершили историю под влиянием страсти к даме сердца.
Такой взгляд на историю спорный, но
удивительно увлекательный.
Посвящается Франсуа Перье
Что до меня, я предпочитаю жизнь во всех ее проявлениях.
Наполеон III
Есть некоторый риск в попытке доказать, что в основе всех значительных
событий находится женщина и, разумеется,
любовная история, зачастую достаточно легкомысленная. Некоторых строгих или
лицемерных критиков это раздражает, и
они со всей резкостью выражают свое возмущение автору, который вознамерился
отождествить кулисы истории с будуаром
фавориток...
Они, например, пишут:
"Он слишком большое внимание уделяет сексуальным отношениям; слишком много
намеков на мало серьезные факты;
это насмешливый фавн, заглядывающий через плечо Клио в попытке увидеть ее
грудь..." Или вот еще: "Он просто не
способен прикоснуться к женщине без того, чтобы не стащить с нее юбку через
голову".
Я не знаю, что думаете вы по поводу этих двух фраз. Меня же они оставляют
совершенно равнодушным.
Даже притом, что первая была написана Сент-Бевом, а вторая принадлежит Жорж
Санд и что обе касаются историка
Мишле...
ПООЩРЯЕМЫЙ ГОСПОЖОЙ ДОН, ГОСПОДИН ТЬЕР ПОМЫШЛЯЕТ О ПОЛИТИЧЕСКОЙ КАРЬЕРЕ
Сколь счастлива жизнь, начавшаяся с любви и закончившаяся блестящей
карьерой.
Стендаль
12 сентября 1822 года в 8 часов утра на монмартрском лугу в присутствии
двух секундантов сошлись два человека с
пистолетами в руках.
Один из них, бывший наполеоновский солдат, лет пятидесяти, рослый, могучий,
краснолицый, по имени Бонафу.
Другой - лет двадцати пяти, маленький, щуплый, в больших очках, скрывавших
половину лица. Звали его Адольф Тьер.
Причиной их ссоры была, разумеется, женщина. В Эксе, где он, молодой
студент, изучал право, Адольф Тьер влюбился в
м-ль Бонафу и пообещал на ней жениться. По окончании учебы он приехал в Париж в
надежде добиться там успеха,
познакомился с молодыми женщинами, чье положение в обществе могло помочь ему в
его честолюбивых замыслах, и
поспешил забыть свою маленькую провинциалочку. Тогда г-н Бонафу сел в дилижанс и
отправился в столицу, с тем чтобы
потребовать от молодого Растиньяка выполнить свои обязательства.
Адольф объяснил, что положение редактора газеты "Конститюсьоннель" не
позволяет ему в данный момент обзавестись
женой. Услышав это, старый служака вызвал его на дуэль.
Вот почему эти два человека, чуть было не ставшие тестем и зятем, оказались
однажды утром на лугу.
По сигналу, данному одним из секундантов, г-н Бонафу выстрелил, но
промахнулся. Тьер как настоящий игрок сделал
выстрел в воздух. Дуэль была окончена.
Дуэлянты разошлись, не помирившись, и по ухабистой дороге порознь
направились в Париж.
Сидя в глубине кареты, Адольф Тьер ехал в задумчивости и печали. Он думал о
том, что этим выстрелом в небо
Монмартра он поставил последнюю точку в своей жизни молодого провансальца.
За овальными стеклами очков поблескивали его кошачьи глаза:
- Теперь, друзья мои, - произнес он, - надо завоевывать Париж...
Ради достижения своей цели маленький марселец, чьи родичи были греками "Его
бабушка Амик, гречанка, из семьи
киприотов, вышла замуж в Константинополе за Пьер-Луи-Мари Тьера.", был вполне
готов воспользоваться любыми
средствами, в том числе и услугами дам "Для Тьера идеальными женщинами являются
преимущественно те, которые могут
представить его незнакомым важным персонам, снабдить нужными документами и
информацией - те, которые способны по
достоинству оценить его талант, его неистовую энергию".". Впрочем, поначалу, его
все же удерживала некоторая робость.
Его любовный опыт был невелик, и он боялся показаться новичком в глазах
прекрасных аристократок, покровительства
которых надеялся добиться. Педантичный в отношениях с женщинами, как некогда в
учебе, а впоследствии и в политике, он
решил взять несколько уроков в объятиях опытных женщин. Теперь его видели едва
ли не каждый вечер в компании девиц,
не обремененных чрезмерной добродетелью. Эти доблестные особы, сами того не
подозревая, умелой рукой доводили до
блеска то оружие, которое маленький журналист очень скоро использует для
завоевания парижских салонов.
Шарль Помаре. Истинный глава государства, господин Тьер.
Человек упорный и умный, Адольф Тьер очень быстро достиг уровня своих
учителей. Он сам ставил перед собой смелые
задачи и решал их с редкостным искусством и ловкостью, которые могли бы привести
в восхищение самих авторов Кама
Сутры.
И только после этого он осмелился начать ухаживать за женщиной из высшего
света.
Торопясь к финишу, он сразу же начал метить высоко и повел наступление на
Доротею Курляндскую, герцогиню де Дино,
племянницу и непостоянную любовницу г-на Талейрана.
"Она была, - пишет Андре Жермен, - на несколько лет старше него; для
дебютанта в журналистике и политике связь с
подобной женщиной можно считать блистательным началом".
Разумеется, навыки, приобретенные Адольфом в постели дам Пале-Рояля,
привели очаровательную герцогиню в восторг.
Как-то утром, после одной особенно удачной ночи, она отправилась к своему
дядюшке и принялась нахваливать ум
маленького провансальца, его эрудицию, уверенность в суждениях и глубину
политических взглядов.
Старый лис, конечно, сразу понял, какими скрытыми достоинствами подогрет
энтузиазм Доротеи. Однако, почуяв в этом
честолюбивом и не слишком щепетильном журналисте нечто, позволяющее сделать из
него универсальный инструмент для
завоевания власти, Талейран заставил замолчать свою ревность.
К тому времени - речь идет о 1826 годе - Талейран тайно трудился над
свержением Карла X. Науськивая оппозиционную
прессу, возбуждая ненависть к власти, усиливая всеобщее недовольство, он очень
надеялся снова изгнать Бурбонов из
Франции.
Маленький Тьер, владевший такой трибуной, как газета "Конститюсьоннель",
мог оказаться бесценным подспорьем.
Талейран встретился с ним, без особого труда соблазнил и сказал, улыбаясь:
- Однажды, господин Тьер, вы станете министром... Но для этого требуется,
чтобы Пале-Рояль переместился в Тюильри...
В Пале-Рояле жил Луи-Филипп Орлеанский, сын Филиппа Эгалите. Со своей женой
Марией-Амелией и двумя детьми
Луи-Филипп вел вполне буржуазный образ жизни. Так что намек бывшего епископа
Отенского был совершенно прозрачен.
Для осуществления честолюбивых замыслов Адольфа Тьера следовало убрать Карла Х и
посадить на трон герцога
Орлеанского...
Молодой журналист отлично понял, что ему следует делать, и чего от него
ждут. С этого момента с присущими ему
эмоциональностью, остротой и, надо признать, умом он начинает подвергать
нападкам все решения, принимаемые
сменявшимися один за другим премьер-министрами Карла X. Журналиста узнала
читающая публика, двери салонов
открылись перед ним, он стал популярным полемистом.
В 1829 году, угадав, что в годы царствования монарха, приход которого он
подготавливает, буржуазия будет играть
главенствующую роль и мало-помалу займет место аристократии, Адольф Тьер
подумал, что было бы разумно заранее
обеспечить себе поддержку среди представителей этого недоверчивого класса.
И он стал любовником мадам Дон, жены крупного биржевого маклера,
разбогатевшего на спекуляциях земельными
участками.
Вот так, прикрывшись справа и по центру двумя очаровательными женщинами, к
тому же весьма неглупыми, Тьер не
чувствовал ни малейшей необходимости искать себе половину...
Мадам Дон приумножила состояние своего мужа, укладываясь на кушетку чуть ли
не со всеми банкирами того времени.
Это была женщина, что называется, с головой. Как достойная
представительница своего класса, здравомыслящая и
педантичная, она вносила в свою записную книжку имена всех любовников и
ежемесячно подводила итог того, чего ей
удалось добиться. Те из них, кто не проявил себя достаточно полезными и
результативными, в дальнейшем лишались права
на обладание "безделушкой Софи", как это принято было называть в кругу близких
ей людей.
Молодая женщина давно уже мечтала о собственном политическом салоне и о
возможности принимать в нем
государственных деятелей, дипломатов, журналистов. Все это, думала она, ей мог
бы обеспечить маленький Тьер "Шарль
Помаре рассказывает: "Софи была уже лет четырнадцать или пятнадцать замужем,
когда ей представил'! Тьера. То-то ей
привалила удача! Эта женщина с дурными наклонностями и не испытывающая никакой
зависти к представителям знати,
обладает здравым смыслом и политическим честолюбием. Она либералка и быстро
находит общий язык с этим молодым
южанином, посещавшим карбонариев. Было ли то проявлением ума, случайной удачей?
Скорее простым предвидением
будущего маленького журналиста, способностью угадать в этом прыгающем существе
человека исключительного,
честолюбивого. Она поможет ему выйти на "орбиту". Она ухватится за него, станет
его наперсницей, свидетелем, его
записывающим устройством".".
Она не знала, что молодой Адольф, без конца сновавший по Парижу в
незабываемых жилетах, очках, со своим особым
акцентом и пропадавшим втуне красноречием, и сам надеялся воспользоваться связью
с ней.
В течение нескольких недель оба старательно разыгрывали комедию любви.
Однако Тьер, чей темперамент с возрастом
набирал силу, играл свою роль с таким увлечением, с таким блеском и столь
изысканно способствовал "усилению
удовольствия", что восхищенная, покоренная и мурлычущая г-жа Дон, в конце
концов, действительно влюбилась в него.
- Я сделаю из тебя величайшего государственного деятеля, - сказала она
после того, как он славно потрудился.
Будущий освободитель страны поблагодарил ее наилучшим из существующих
способов.
1 января 1830 года Тьер и два его приятеля, Минье и Арман Каррель, начали
сообща издавать оппозиционную газету
"Насьональ", которую финансировал Талейран.
Эта ежедневная газета поддерживала герцога Орлеанского и часто печатала
необыкновенно резкие статьи против режима.
- С самого первого своего номера, - писал Сент-Бев, - он перевел революцию
на осадное положение".
Г-жа Дон была, разумеется, в восторге:
- Эта газета сделает тебя известным во всей Франции! Продолжай... Нападай
на короля, который царствует, но не правит.
Нападай на Полиньяка, чье министерство служит оскорблением для страны "Полиньяк,
чья мать была подругой МарииАнтуанетты,
слыл любимцем короля, который по-дружески называл его просто Жюль.
Верно и то, что в те времена, когда
Карл Х был графом Артуа, он являлся любовником Гишетт, т. е. очаровательной
герцогини де Гиш, сестры его министра.".
Неудачная политика Карла Х неожиданно помогла Софи подтолкнуть любовника на
путь достижения власти.
26 июля 1830 года в "Мониторе" были опубликованы королевские указы,
отменяющие свободу печати. Оппозиционные
газеты тут же объединились, чтобы выразить протест. Узнав об этом, Софи
воодушевилась:
- Прекрасный момент, Адольф, чтобы начать действовать. Беги в свою газету и
возглавь борьбу, говори, кричи, делай что
угодно, лишь бы все вокруг видели только тебя... И тогда дело будет выиграно.
Тьер примчался в "Насьональ" на улице Св. Марка, врезался в толпу собратьев
по перу, уже собравшихся в редакции и
бурно обсуждавших указы, и стал, переходя от группы к группе, вмешиваться в
яростные споры, кричать громче всех
остальных, жестикулировать, потом вскочил на стол, произнес речь, так что, в
конце концов, именно ему поручили составить
текст коллективного протеста.
Ему принесли большой лист бумаги. Нервной рукой он набросал все то, что
говорил своей любовнице во время их
постоянной болтовни о политике на фоне любви, и первым поставил свою подпись.
"Тогда-то он и вошел в историю, - утверждает Морис Реклю, - из которой
вышел через сорок семь лет в широко
распахнутую дверь..."
27 июля, как всегда побуждаемый г-жой Дон, Тьер собрал в гостиных редакции
"Насьональ" огромную толпу избирателей
и потащил их к Казимиру Перье, "чтобы попытаться спровоцировать парламентскую
реакцию". Оставив толпу, он вернулся в
редакцию, написал в резких тонах воззвание к армии и отправился домой спать, а
тем временем в Пале-Рояле и на площади
Виктуар прозвучали первые выстрелы.
На рассвете 28 июля все главные улицы столицы были перегорожены
баррикадами, над которыми реяли трехцветные
флаги. В это прекрасное летнее утро Париж готовился встретить солдат гвардии. Не
успели они появиться, как на них
обрушился град всевозможных предметов. На головы гвардейцев сыпались булыжники с
мостовой, кирпичи, предметы
мебели, бутылки. В ответ на это раздались ружейные залпы. Через полчаса яростные
сражения уже кипели на улице СентАнтуан,
на площади Бастилии, на площади Мадлен, перед городской ратушей и вокруг
ворот Сен-Дени. "Ружейные
выстрелы, крики раненых, вопли женщин, дробь барабанов, возгласы толпы, - пишет
Мишле, - сливались в возвышенную
музыку гимна, сымпровизированного народом на слова, которые никому не надо было
подсказывать, потому что их знали
все: "Да здравствует хартия! Долой указы! Долой Бурбонов!"..."
Адольф прислушивался к этим грозным призывам из-за закрытых ставень,
потирал руки и отсиживался, запершись в
собственном кабинете. Он просидел там весь день, пока парижане и солдаты убивали
друг друга.
Зазвучавшая к вечеру пушечная канонада неожиданно вызвала дрожь у
маленького Тьера. На его лице за толстыми
стеклами очков застыл ужас, голова, кажется, еще больше утонула в огромном
галстуке. Он вслушивался в эхо революции,
которую всеми силами помогал развязать, и это эхо вызывало у него страх.
В 10 часов Руайе-Колар предупредил его, что столица становится опасным
местом. Перепуганный неистовый трибун
быстренько собрал вещички, надвинул на глаза шляпу, схватил первый попавшийся
фиакр и приказал ехать как можно
быстрее к Понтуазу.
В Бесанкуре он сделал остановку, чтобы хоть немного поспать на постоялом
дворе.
Не успел он улечься в постель, как на лестнице раздался сильный грохот.
Натянув простыню до подбородка, бедный
Адольф трясся от страха. Вдруг за дверью послышался знакомый голос:
- Господин Тьер, вставайте!..
То был голос его слуги, посланного вдогонку друзьями Тьера. Слуга явился с
сообщением, что Революция завершилась
полным успехом, и теперь бояться нечего.
Тьер сразу преобразился. Сдвинув брови, он сделал страшное лицо:
- Мы немедленно возвращаемся в Париж, чтобы помочь этим смельчакам!
На рассвете 29-го он прибыл в столицу и угодил в разгар народной победы:
Тюильри был взят, королевская гвардия
сдалась, трехцветный флаг реял над городской ратушей.
Маленький человек отправился к госпоже Дон, которая пожурила его за бегство
из Парижа в тот момент, когда до власти
было рукой подать.
- Теперь поезжай к Лаффиту, следующая партия будет разыгрываться там.
Тьер поехал к банкиру, где уже собрались главы оппозиции и обсуждали
сложившуюся ситуацию. Некоторые предлагали
встретиться с Карлом X, находящимся в своей летней резиденции в Сен-Клу.
Адольф решительно воспротивился этому:
- Никаких Бурбонов! - воскликнул он. После этого, взяв под руку своего
приятеля Минье, он поспешил в типографию
газеты "Насьональ" и там сочинил прокламацию в поддержку герцога Орлеанского:
"Карл Х больше не может вернуться в
Париж: он пролил кровь народа. Республика привела бы нас к ужасающему расколу и
перессорила со всей Европой. Герцог
Орлеанский находился в Жемаппе. Герцог Орлеанский сжег однажды трехцветное
знамя, и только он один может сделать это
еще раз; и мы не желаем никого другого. Герцог Орлеанский уже высказался по
этому поводу: он принимает хартию такой,
какую мы всегда хотели. И корону он получит из рук французского народа".
В тот момент, когда текст должен был отправиться в типографию, Минье вдруг
поддался чувству неловкости:
- Все это, конечно, очень хорошо, но ведь мы не предупредили герцога
Орлеанского!
Тогда Тьер изменил последнюю фразу и отдал печатать следующий вариант:
"Герцог Орлеанский не высказывает своего
мнения, он ждет нашего решения!"
На следующий день, 30 июля, листовки с этим текстом были расклеены на
стенах всех домов в Париже. И пока зеваки
читали его с некоторым удивлением, г-н Тьер в белых чулках, изящных туфлях и
большой шляпе, усевшись на пони,
принадлежавшего сыну маршала Нея, с тысячей всяких приключений добрался,
наконец, до замка Нейи, резиденции герцога
Орлеанского.
Он был принят герцогиней Марией-Амелией и мадам Аделаидой, сестрой ЛуиФилиппа.
- Его Королевское Высочество в настоящий момент отсутствует.
Марселец стал настойчиво объяснять, что ему необходимо видеть герцога, и
как можно быстрее. Госпожа Аделаида
почувствовала некоторое замешательство. Ей было трудно объяснить, что ее брат
при первых же ружейных выстрелах
спрятался в Ренси у одного из своих лесничих.
- О чем идет речь? - только и спросила она. Тьер знал, какое влияние имеет
м-м Аделаида на принца.
- Палата депутатов, - сказал он, - решила предложить герцогу Орлеанскому
титул главного наместника королевства. И
потому Его Королевское Величество должен немедленно появиться в Париже.
Обеим женщинам, крайне озадаченным таким оборотом дела, не пришло в голову
спросить у Тьера, кто уполномочил его
обратиться к младшей ветви Орлеанского дома и кто послал его в Нейи.
Забывчивость эта оказалась как нельзя более, кстати,
потому что маленькому журналисту было бы нелегко признаться, что инициатором его
поступка была всего лишь г-жа Дон...
8 тот же вечер герцог Орлеанский вернулся в Пале-Рояль.
9 августа он стал королем французов...
2 августа Карл Х отрекся от престола в пользу своего внука герцога
Бордосского. Его сын, герцог Ангулемский,
лишенный возможности иметь наследников, вынужден был тогда же отказаться от
престола. Сын герцогини Беррийской,
последний законный наследник старшей ветви, в свои десять лет все же стал
королем под именем Генриха V.
16 августа Карл Х отплыл из Шербурга в Англию. Он скончался в Италии, в
Горице, в 1836 году.
Г-жа Дон, радости которой не было предела, расцеловала своего маленького
Адольфа.
У нее теперь будет лучший политический салон в Париже...
Уже через три недели после Трех Славнейших парижане, изгнавшие последнего
представителя Бурбонов и вернувшие
Франции трехцветное знамя, полностью утратили интерес к политике.
В то время как маленький Тьер, получивший пост руководителя секретариата, в
министерстве финансов не покладая рук,
трудился над тем, чтобы самому стать министром, и добился назначения г-на Дона,
мужа своей любовницы, главным
казначеем министерства, вся столица танцевала, лакомилась мороженым и жадно
интересовалась сплетнями.
Наконец одна пикантная история утолила всеобщую жажду.
25 августа, в день св. Людовика, жена одного адвоката, мэтра Бодеза,
устроила маленький прием в честь мужа, у которого
в этот день были именины. "До этого момента, - рассказывает г-жа де Васси,
поведавшая эту историю, - все, кто знал эту
даму, не могли не восхищаться ее добропорядочностью. Но, увы, она оказалась
особой легкомысленной, и мысль пригласить
на именины мужа своего любовника, молодого биржевого маклера, показалась ей
весьма забавной. Осуществление этой
затеи стало причиной самого ужасающего из всех скандалов"
Во время праздничного вечера мэтр Бодез предложил гостям осмотреть его
коллекцию механизмов-автоматов. Гости с
радостью согласились.
- Некоторые из этих устройств, - объяснял он с гордостью, - выглядят как
живые.
Г-жа Бодез сказала, что останется в гостиной и распорядится, чтобы принесли
еще прохладительных напитков.
- Я остаюсь с вами, - проявил галантность маклер.
"И вот все гости двинулись вслед за адвокатом. Около часа мэтр Бодез
показывал восхищенной публике, как действуют
его канарейки, клюющие зерно, поющие птицы, куклы, танцующие павану, бегущие
собаки, человечки, играющие в
шахматы".
- Но у меня есть еще более интересная вещь, - сказал адвокат. - Пойдемте, я
покажу вам мой самый лучший автомат. Его
действие отличается наибольшим совершенством.
Он повел друзей в маленький будуар, открыл дверь и сказал спокойно:
- Смотрите.
Воцарилось тяжелое молчание.
Зрелище, открывшееся глазам приглашенных, было совсем иного рода, чем
обещал адвокат. На низенькой кушетке некая
пара совершала отнюдь не механические, но "вполне естественные движения";
поражало, однако, не это, а то, что этими
двумя были г-жа Бодез и маклер, усердно доказывавшие друг другу свои самые
лучшие чувства.
В конце концов, мэтр Бодез громко выругался и тем самым вернул преступников
к действительности. Начались крики,
плач, потоки слез, лихорадочная беготня в поисках разбросанной одежды, и,
разумеется, вечер был испорчен.
Эта история докатилась до ушей короля, который очень повеселился. ЛуиФилипп
обожал альковные сплетни, и каждое
утро его министр внутренних дел благодаря тайному отделу полиции приносил
маленькую, тайно выходившую в Париже
газетенку. Именно из нее король вскоре узнал кое-какие детали любовной связи
Тьер а и г-жи Дон.
Он знал, например, и это его восхищало, что г-н Тьер обожал прохаживаться
нагишом перед своей любовницей и в этом
райском облачении импровизировать политические речи самого серьезного характера.
Контраст казался госпоже Дон очень забавным.
Когда ему случалось дома подражать ораторскому стилю Лаффита, барона Луи,
господ де Бролье, Дюпона де л'Эр, Моле,
Казимира Перье, обретавший уверенность в этих маленьких выступлениях
темпераментный Адольф залезал в постель и
одаривал прекрасную Софи безграничным наслаждением.
После чего оба, мокрые, точно мыши, принимались обсуждать будущее монархии.
- Вот увидите, она сделает из него министра, - сказал однажды Луи-Филипп
Гизо.
- Как, этого вульгарного коротышку? - возмутился тот. - Никогда этому не
бывать!
- Да, да, и вы это увидите! Народ любит таких распутников...
И король всех французов расхохотался. А вскоре новый скандал отвлек его на
некоторое время от обожаемых им
альковных сплетен.
ПРИНЦ КОНДЕ ПАЛ ЖЕРТВОЙ СТРАННЫХ ЗАБАВ ЭРОТОМАНА
Поиски наслаждения доставляют часто множество хлопот...
Жан Шуке
27 августа 1830 года в ранние утренние часы замок Сен-Ле, в котором
проживал Его Высочество герцог Бурбонский,
последний принц Конде, был погружен в безмолвие.
Хозяин дома еще не оповестил челядь о своем августейшем пробуждении.
Баронесса де Фешер, его любовница, спала, и
жандармский унтер-офицер, достоинствами которого эта дама втайне наслаждалась,
вернулся из замка в деревню после ночи,
которую, как хотелось надеяться мелкой обслуге, бывшей в курсе всех замковых
интриг, он провел с удовольствием.
Около восьми часов лакей Леконт постучал в дверь своего хозяина. Лишенный
всяких претензий, он хотел лишь войти в
комнату.
Однако в действительности он вошел прямо в Историю...
Не услышав на свой стук никакого ответа, Леконт подумал, что г-жа де Фешер
очень утомила Его Высочество, которому
было шестьдесят три, и тихо удалился.
В девять часов он снова подошел к двери и постучал. Результат, увы, был тот
же. Разбираемый любопытством, он хотел
осторожно повернуть дверную ручку. Напрасно. Дверь была заперта на задвижку.
На сей раз Леконт встревожился. Никогда до этого герцог Бурбонский не
запирался в своей комнате. Лакей повернулся к
доктору Бони, который каждый день в это время приходил, чтобы оказать
необходимую помощь старику.
- Что вы об этом думаете?
Врач не скрывал своего беспокойства.
- Я опасаюсь худшего, - сказал он. - Надо пойти предупредить г-жу де Фешер.
Почти бегом оба спустились на первый этаж, где находились апартаменты
баронессы. Баронесса еще не вставала. Через
дверь они поделились с ней своей тревогой.
- Я сейчас поднимусь, - крикнула она им. - Когда он услышит мой голос, он
ответит!
Она вышла полуодетая, в шлепанцах на босу ногу и поднялась по лестнице,
приговаривая при этом:
- Если принц не ответит, надо высадить дверь. Может быть, у него сердечный
приступ... Небольшое кровопускание ему
поможет!
У двери любовника она крикнула:
- Монсеньер!.. Откройте, монсеньер!.. Откройте же!.. Это я, монсеньер!..
Но так как ответа не было, она сказала Леконту:
- Скорее, скорее! Надо выломать дверь. Идите за Маноби и скажите ему, чтобы
принес какой-нибудь инструмент...
Вскоре офицер домашней охраны с помощью железной кувалды вышиб створки
двери.
Баронесса и трое мужчин вошли в комнату. При свете догоравшей около кровати
свечи они заметили герцога,
прислонившегося к внутренним ставням, совершенно неподвижного и в позе человека,
который к чему-то прислушивается.
Доктор Бони устремился к нему и вскрикнул: герцог Бурбонский, отец герцога
Энгиенского, последний из Конде, был
подвешен к оконному шпингалету при помощи двух платков...
Преступление или самоубийство?
На первый взгляд все заставляло думать о самоубийстве: запертая изнутри
дверь в комнату, ничем не нарушенный
порядок в комнате, отсутствие на теле каких бы то ни было следов жестокости.
И, тем не менее, с точки зрения доктора Бонн, версия самоубийства
неприемлема по многим причинам. Как гласит
поговорка, "чтобы повеситься, надо набросить себе на шею петлю". А между тем
именно этого герцог сделать никак не мог.
Сломанная ключица не позволила бы ему поднять левую руку; к тому же после битвы
при Беристене в 1795 году, где он
потерял три пальца, ему нелегко было пользоваться правой рукой. Таким образом,
трудно представить, как он мог сам
сделать из платков достаточно замысловатый узел?
И, наконец, герцог Бурбонский считал самоубийство не только грехом, но и
преступлением. За две недели до своей смерти
он сказал своему дантисту, г-ну Остену:
- Только трус может наложить на себя руки!
Но тогда кто?
Пока доктор Бони размышлял, г-жа д
...Закладка в соц.сетях
